Александр Петров

Джихангир-Император

Прошедшее продолженное время

Над синим заревом воды пылает небосклон,

Из пустоты небытия к тебе придет Дракон.

Он сложит крылья за спиной, в глаза твои войдет,

И ты узнаешь мир иной, ступив на острый лед…

Автор неизвестен

Пролог

Островок материи, поднятый над спиралью Млечного Пути, терялся во мраке межгалактической ночи, выдавая себя лишь поглощением света далеких галактик угольно-черными облаками пыли. Этот уголок пространства несчетные тысячелетия оставался пустым, темным и заброшенным.

В давние времена здесь сияло скопление горячих и ярких звезд, окруженных пышной свитой спутников. Жизнь обильно распространилась в мирах, где темноту разгонял блеск ночного неба, а путь между звездами занимал считаные месяцы. Разумные существа плотно заселяли тысячи планет, объединённые в громадные конфедерации и могучие империи. В государствах процветали искусства и науки, а развитая промышленность давала жителям необходимое.

Все кончилось, когда в жестокой битве столкнулись армады тяжело вооруженных звездных кораблей. Противники до отказа использовали доступный разрушительный потенциал, не думая ни о чем, кроме победы. Оружие звездолетов-гигантов и космических крепостей обладало чудовищной мощью. Неистовая огненная буря пронеслась по мирам. Взрывы в триллионы йотаджоулей искрошили планеты и сорвали оболочки звезд.

Соперники стали позитронным газом, остальные также не пережили буйства рукотворной стихии.

Сражались ли обитатели скопления с захватчиками или причина крылась во внутренних распрях? Да и так ли все было? Спросить не у кого. Лишь разбегающиеся по космосу невесомые нейтрино знали правду о давнем выбросе громадного количества энергии при искусственно инициированном распаде материи.

Облака туманности многие тысячи лет сияли в небесах раскаленными рубинами, испуская убийственный ливень гамма-квантов. Без подпитки буйство потоков радиации и раскаленных газов закономерно прекратилось. Темнота и холод сковали гигантское кладбище древних цивилизаций.

Чужой звездолет бесплотным призраком возник из гиперпространства. Корабль стал ускоряться, двигаясь через газ и пыль мертвого мира.

Вскоре разгон пришлось прекратить – на скорости больше четверти световой разреженная материя стала с силой врезаться в энергощиты корабля. Разбитые на кварки атомы оставались светящимся следом за кормой, крича о том, что в пространстве крадется неизвестный враг, призывая могучие летающие крепости давних хозяев этого места.

Корабль медленно поплыл в пространстве туманности. Изредка в экранированном режиме включались двигатели, корректируя скорость и выравнивая курс.

Целью полета осторожного визитера была безымянная звезда, скрытая парсеками глобулярных туманностей. Там, у взорванного дотлевающего светила сиротливо ютилась одинокая планета, согреваясь остатками тепла красного карлика.

Корабль принадлежал группе повстанцев. Гиперпространственный крейсер прибыл сюда во исполнение решения трибунала о бессрочном заключении бывшего командира первой эскадрильи – майора Эндфилда по прозвищу Капитан Электронная Отмычка.

Этот человек не раз спасал полк от уничтожения. Он обучил пилотов тактике скоростного маневренного боя, сделав бойцов сильней инопланетных кораблей-роботов и карателей из Белого Патруля.

Но однажды Капитан заставил повстанцев совершить страшное предательство и нисколько в том не раскаивался. Оттого бывшего командира и сослали в место, из которого ему никогда не выбраться, несмотря на все умения.

Тем, кто отправил сюда патрульный крейсер, было безразлично, что кораблю после выхода из нуль-пространства придется неделями дрейфовать в газопылевых облаках туманности. Новые лидеры повстанцев опасались только того, что запертый в спасательной капсуле пленник выберется на свободу.

Маленький кораблик лишили источников энергии, а стартовую шахту намертво заблокировали. Подходы к ячейкам охранялись внутренними оружейными установками с программой уничтожить любого, кто попытается приблизиться.

Дни тянулись мучительно долго. К неудобствам жизни узника добавлялась темнота обесточенного железного гроба и вынужденная неподвижность.

Но стиснутому слоями полевой брони и ненавистью бывших товарищей это было безразлично. Восприятие Эндфилда спокойно парило в просторах космоса.

Он с интересом обследовал землю, которая станет местом заточения на несчетные тягучие годы.

Когда это надоедало, арестант возвращался на корабль. Здесь незримо слушал разговоры пилотов, сканируя их мысли и чувства. Экс-командир наблюдал внутреннее смятение тюремщиков, досадуя на то, что пришлось выполнить эту позорную миссию.

При желании заключенный импровизированной тюрьмы мог освободиться, взяв под контроль электронные мозги робостражей. Но такое развитие ситуации не входило в его планы.

Джек Эндфилд постепенно восстанавливался после болезни, много спал. А когда выздоровел – размышлял и медитировал. У него давно не было столько свободного времени.

Через месяц полета крейсер вышел на орбиту безымянной планеты. Неизвестная земля лежала внизу, заснеженная, ощетинившаяся острыми черными пиками гор. Резкие ветра гнали нескончаемые волны снежных зарядов по равнинам, скованным стоградусным морозом. Однако планета имела нормальную гравитацию, в атмосфере присутствовал кислород, а на поверхности – залежи водяного льда. В этом мире человек способен прожить десятки лет. Жизнь будет полна трудностей и лишений, но все же это лучше, чем расстрел.

Первый пилот с облегчением дал команду на сброс спасательной капсулы. Кораблик закувыркался, теряя высоту. Скоро капсула превратилась в мигающую точку, окуталась огнем, войдя в разреженную атмосферу. Аппарат то занимал почти правильное положение, принимая напор газовой струи на обтекатель, то разворачивался боком, отчего зонтик пламени становился шире и ярче. Со стороны казалось, будто в бурном потоке беспомощно бьется и тонет маленькая пичужка.

– Смотри, он не стабилизируется… – заметил второй пилот.

– Да рано, – отозвался командир крейсера.

Второй пилот с нарастающей тревогой наблюдал за неуправляемым падением аппарата. Даже на сильно поврежденной спасательной капсуле оставался блок аварийной посадки. Секунда-другая – и сработают терморакеты, гася скорость. Аппарат перейдет на планирующий полет, на столбе огня мягко опустится на поверхность.

Но капсула продолжала падать.

– Двигатели не включаются! – испуганно крикнул второй пилот. – Давай за ним.

– Мы ничем ему не поможем, – возразил командир корабля, но все же направил машину круто вниз. На мгновение экраны задернуло огненной завесой горящей плазмы.

Когда видимость восстановилась, было поздно. Спасательная капсула, оставляя дымный след, скрылась в расщелине каньона, а через мгновение оттуда взметнулся огненный шар взрыва. По склонам пошли лавины.

Крейсер до заката кружил над местом падения в поисках обломков. Ветер по-прежнему равнодушно сдувал снег в бездонные пропасти. Тускло-красное светило неумолимо двигалось к горизонту. Острые тени вершин удлинялись, наступая на склоны. Горный край погружался в ночь.

Пилоты с тоской смотрели на нагромождение заснеженных скал внизу, испытывая сложные и противоречивые чувства: от печали и растерянности до удовлетворения. Слишком много непонятного, не вписывающегося в привычные рамки оказалось вдруг в бывшем командире.

Космолетчики видели сотни смертей, но эта получилась отчаянно нелепой. И все же, несмотря на очевидное, оставалась надежда, что человек, который невредимым прошел через огненные круговерти кровопролитных боев, уцелел. Возможно, он просто спрятался, наевшись черной неблагодарности товарищей.

– Будем искать? – спросил командир, заранее зная ответ.

– Нет, – ответил второй пилот. – Сбрось маяк… Да заодно и контейнеры, которые приготовили. Не везти же обратно.

– Авось пригодятся ему.

– Если жив…

– Полетели, – сказал второй пилот. – Дорога неблизкая, будет время подумать, что нашим расскажем.

– Может, и не разбился Капитан. Движки аварийные активировал и сбросил. Вот и взрыв. А сам на штатных моторах ушел.

– Может, и так… Хотелось бы верить… – согласился второй пилот.

Глава 1

Жизнь после смерти

Негреющее красное солнце неторопливо поднялось над горизонтом. В болезненно-призрачном свете проявились горные пики с шапками замороженного газа. Вдали блеснуло зеркало древнего, до основания замерзшего моря, с которого злые ветра Беты сорвали снежный покров.

Лучи красного карлика проникли в занесенный снегом кратер, залив наст нежно-розовым сиянием. Свет скользнул по прозрачному обзорному блистеру, лег на лицо спящего. Веки мужчины затрепетали. В мозгу зазвучали голоса, стремительно понеслись картинки…

Инопланетные боевые корабли неторопливо проламывали пространство, один за другим выходя из маскировочного поля. Уверенная медлительность врага никого не вводила в заблуждение. Реликты давней войны умели мгновенно растворяться в пространстве, чтобы вынырнуть за много световых лет на прежнем курсе, двигаясь с прежней, черепашьей, скоростью. Траектория врагов вела к системе Зорана, где в лучах ярко-лимонной звезды грелась до предела заселенная планета Хоэфора.

У пилотов не было никаких сомнений в том, что случится, когда строй чужих звездолетов подойдет на расстояние удара. Бывшие бойцы Черного Патруля знали повадки старинных монстров, беспощадную точность вражеских орудий и нечеловеческое упорство атак.

Врагов было слишком много. С армадой из двухсот крепостей «берсерков» столкнулись сто восемь потрепанных крейсеров повстанцев… Верная смерть для горстки изгоев, у которых осталось по три ракеты на корабль. Бой станет самоубийством, которое ничем не поможет жителям обреченной Хоэфоры. Бывшие бойцы 511-го полка не раз пожалели, что откликнулись на сигнал патрульной группы «ангелов».

Приговоренные за чужие ошибки космолетчики давно были сами по себе и могли спокойно пропустить врагов для расправы над планетой…

Но горы древнего металла, изъеденные радиацией и битые метеоритами, воплощали для бывших бойцов Черного Патруля уродство и безжалостную жестокость. Десятки тысяч «драконов» погибли от пушек и ракет врага или нашли смерть на броне монстров. Сотни поколений бойцов смотрели на эти корабли в прицелы. Ненависть к «берсеркам» жила в сознании пилотов на уровне подкорки. А оттого вопрос «бить или не бить?» перед ними не стоял.

Полупанов, самозваный генерал повстанцев, сидя на далеком КП, повторял:

– Я приказываю… Я в последний раз приказываю атаковать противника.

Передача на частоте общих переговоров адресовалась Эндфилду, но Полупапика, так за глаза называли Полупанова, слышали в группе. Слова номинального командира усиливали желание поступить привычным способом.

Взгляд Капитана упал на экран, где плыли инопланетные корабли. Джек вдруг усомнился, правильно ли поняты картинки в пространстве вариантов. Там, где события заканчивались последним боем, сражались другие корабли. Нет, это не конец – всего лишь дешевая подначка судьбы.

Решение само сложилось в голове. Главное – не дать уничтожить «драконов». Однако Эндфилд не сомневался, что благодарность сослуживцев будет сокрушительной. На мгновение захотелось дернуть на полном газу с места боя. Но все же он решился.

– Катран, – отозвался Джек, называя номинального командира давним прозвищем. – Группа не будет этого делать. Это бессмысленно.

– Джек, прошу, атакуй. Ты ведь можешь это сделать. Система Зорана блокирована нуль-циклоном. Там старики, женщины, дети… Миллионы людей умрут… Никто не перехватит «берсерков»! Только полк «Свободных драконов» в состоянии помочь…

– Это подстава Службы Безопасности. Особисты сами «берсерков» позвали. Я не буду класть наших парней за ординарное быдло… В этой свалке все лягут…

– Какого черта, Капитан! Можно ли думать о своей шкуре и СБ, когда от вас зависит жизнь ни в чем не повинных людей!

– Пошел сам к черту, Полупапик. Хорошо петь о долге, когда сам ничем не рискуешь. Моя эскадрилья не будет атаковать. И никому в полку не дам этого сделать.

– Не сметь! – в отчаянии взвыл Катран. – Джек, опомнись… Нас проклинать станут…

Ответом было молчание.

– Майор Эндфилд, приказываю связать корабли вторжения встречным боем! Не выполнишь, под трибунал отдам и расстреляю к ебаной матери, – голос Полупанова срывался от гнева и отчаяния.

– Заебешься расстреливать, педрила гнойный, – ответил Эндфилд. – Расслабься и получай удовольствие!

Крепости перестроились для обстрела противника. Искусственные интеллекты придирчиво сканировали каждый миллиметр поверхности чужих крейсеров. «Берсерки» отметили многочисленные заплаты на корпусах, неважное состояние эмиттеров поля, а главное – отсутствие на внешнем подвесе гигатонных «молотов».

Холодный разум врага оценил тип кораблей и исправность агрегатов. По нюансам пилотирования искусственные интеллекты узнали тех, кто управлял крейсерами. Оценив шансы на победу, «берсерки» решили размяться, сойдясь в бою с давним противником. Из-под древней брони ринулись перехватчики…

Реагируя на угрозу, Эндфилд перешел на скоростное восприятие.

Катран продолжал орать, но для Джека голос номинального командира превратился в бессмысленные растянутые колебания.

Мир обрел дивные, яркие краски: невидимые для человеческого глаза потоки гамма-квантов, нити струн гравитации, мерцающее марево векторных градиентов, радугу электромагнитных волн.

Громады кораблей-крепостей сияли активированными энергополями. На броне наливались вишневым цветом приведенные в рабочий режим пушки и ракетопускатели. Из нестерпимо ярких полевых створов, как икры, сыпались янтарные горошины. В темных сердцевинах кораблей переливались острые, колючие искорки – перехватчики готовили к бою оружие.

Эндфилд уловил импульс подчиненных – ринуться наперерез и, прорвавшись сквозь плотный заградительный огонь, войти в ближний бой с кораблями-крепостями. Ничем хорошим это не кончилось бы.

Он понял, что «драконы» будут уничтожены, если он позволит пилотам ввязаться в драку, четко увидел, как сильно побитые крейсера повстанцев один за одним идут на таран. Это было закономерным концом. Для того и задумывалась провокация.

Капитан подключил все психоэнергетические ресурсы, подавляя волю подчиненных по каналам боевого телепатического контакта.

Затем взял под жесткий контроль объединенное сознание своих пилотов, не позволяя атаковать противника. Крейсера, двигаясь по спирали, замкнули в круг боевые корабли «берсерков». Когда лавина перехватчиков дошла до машин повстанцев, «драконы» открыли плотный заградительный огонь. Капитан едва пересилил желание подчиненных бить на поражение.

Продолговатые капли вражеских машин не стали соваться под сконцентрированные убойные лучи полного распада и вышли из зоны обстрела, группируясь для нового захода. Спираль крейсеров мгновенно расширилась, разрывая дистанцию и перестраиваясь для защиты от нападения.

Инопланетные корабли снова двинулись в атаку. «Драконы» действовали по-прежнему: короткий, чувствительный удар по противнику и молниеносный набор прежней дистанции.

Сбитые с толку «берсерки» стали обстреливать крейсера группы издалека, опасаясь хитроумной ловушки.

«Драконы» не отвечали, уворачиваясь от лучей и сбивая ракеты, пущенные кораблями-роботами. Строй летающих крепостей, продолжая движение, опасно оторвался от перехватчиков.

Тогда малые корабли «берсерков» прекратили пальбу и начали стягиваться к носителям. Прикрывая отступление, пушки бронированных гигантов до предела увеличили плотность огня. Казалось, батареи инопланетных звездолетов ткут сеть из смертоносных лучей, в которой ничто уцелеть не может.

Но крейсера по-прежнему не реагировали на ураганный обстрел.

Капитан демонстративно прошел над строем кораблей-роботов, выключив защитные поля и оружие. Боевой звездолет спикировал над лидером противника, затем сделал горку и ушел в пространство по направлению к Зорану, приглашающе качнув крыльями. Крейсер выключил глушители выхлопа, и за кораблем потянулись длинные фиолетовые полосы возбужденного вакуума.

Искусственные интеллекты кораблей поняли предложение. Огонь прекратился. Малые боевые единицы «берсерков» спешно погрузились на носители. Древняя армада растворилась в межзвездном пространстве…

Джек Эндфилд, бывший майор ВКС и комэск повстанческого отряда, а теперь осужденный поселенец на мертвой планете, вынырнул из тревожного сна. На панели мигал огонек будильника. В такт вспышкам надрывался зуммер. Джек мысленным приказом выключил блок оповещения, едва преодолев желание спалить микросхемы. Он ненавидел этот звук, который возвещал о том, что пришел очередной тяжелый день.

Спросонья он подумал, что ничего не изменится, если не подниматься сегодня с постели.

Взбаламученная сном память никак не хотела успокоиться…

Парализатор в руках второго пилота выплюнул молнию разряда. Лейтенант выстрелил в него в тот момент, когда Капитан отпустил волю подчиненных. Сознание померкло.

Когда Джек пришел в себя, он уже был в кандалах. Вторым пилотом в экипаже ходил Гена Свиридов, молодой парень не без способностей, но основательно подсаженный на проповеди Катрана о долге и чести. Гена плакал, кричал и пытался ткнуть Капитана в лицо раструбом оружия. В голове шумело от энергоудара, и разобрать, о чем тот кричит, Капитан не мог.

До Джека вдруг дошло, что лейтенант – уроженец Хоэфоры, там у него остались мать и сестра. Вдруг стало смешно. Он, Капитан Электронная Отмычка, мог и предугадать такой несложный поворот событий. Потом в голову пришли более прагматичные выводы о сочетании засланного казачка в экипаже и похода «берсерков». «Воистину тот, кто жизнью движет, – большой шутник», – решил Капитан.

В стекла кабины смотрело другое солнце. Корабль входил в мешанину каменных глыб протопланетного роя. Крейсера повстанцев возвращались на базу.

Решение было общим – Эндфилда судить. Судить судом военного трибунала.

Пилоты собрались в ремонтном доке, выдолбленном у поверхности астероида. «Для мебели» подогнали десяток штурмовиков и пару «техничек».

Бойцы отряда повстанцев облепили аппараты, разместясь, где только возможно удержаться, – на стрелах манипуляторов, антеннах и выпуклых индукторах гравизахватов.

Конвой протолкался сквозь толпу. Капитана, закованного в наручники и ножные кандалы, поставили в центр круга.

Джек молча разглядывал товарищей, подбирая слова, которые собирался сказать. Он знал, чем все это закончится.

Как с ним обойдутся, было ясно заранее. «Драконы» Черного Патруля оставались людьми, а значит, нуждались в козле отпущения для оправдания себя. Не погибнуть за компанию с жителями атакованной Хоэфоры казалось бывшим бойцам 511-го полка страшным предательством, которое будет отравлять существование до конца дней.

Оставалась слабая надежда. Капитан искал области в подсознании, чтобы войти в мозг коллег. Но Эндфилд видел, насколько привычные понятия заплели и запутали глубинные, чистые слои личности этих людей. Понятия-паразиты вились в их подсознании, как гудящий рой плотоядных насекомых, отнимая силу и ясность мысли. Гнус тянулся из прошлых эпох, пронизывая зараженных отцов и дедов и уходя корнями в седую древность.

Эндфилд обращался к рассудочным структурам и сканировал точки некритического подчинения, пытался пробиться в каналы боевых телепатических сетей. Но все было забито этой вязкой, будто патока, и черной, как смола, нечистью.

Чем дольше пытался Капитан отодрать паразитарные смыслы, тем крепче те липли к разуму «драконов». Джек слишком устал, чтобы волевым усилием снова подчинить себе сопротивляющихся людей.

Бойцы никак не хотели признать, что «драконы» и люди давно стали разными эволюционными видами. Даже практичная мысль о том, что повстанцам глупо защищать ненавидящую «драконов» биомассу, находящуюся в собственности государства, которое приказывает их убивать, тонула в выплесках эмоций.

– Эндфилд, ты понимаешь, что наделал? – спросил капитан Алексеев, назначенный обвинителем трибунала.

– Конечно, – ответил Капитан. – Не дал атаковать. Группа не смогла бы остановить «берсерков» в этих условиях. Наша гибель не имела смысла.

– Ты говоришь об этом так спокойно? – поразился обвинитель.

– Да. За три года «Свободные Драконы» сменили восемь точек дислокации. Техническая группа трудолюбиво копала штреки, тоннели, ангары. Я лично собирал, юстировал и настраивал установки для субатомного конфигурирования. Каждый раз создавались базы, на которых было все необходимое для жизни экипажей и восстановления кораблей.

И с каждой уходили с боем, бросая построенные доки, конфигураторы и склады оружия. Не удивительно, что к встрече с «берсерками» в полку не осталось не то что «молотов», но и средних ракет.

– На войне и не такое случается, – заметил Алексеев.

– Это не война, это дурь, – парировал Эндфилд. – Стоило отряду сделать пару вылазок, как притаскивались «ангелы» или «кабаны». Или того хуже, били аннигиляторы. Был сакральный смысл играть в повстанцев?

– Мы боролись! За товарищей мстили, – раздались выкрики с галерки.

– Думаю, все понимают, что за годы бездействия Адские Вепри потеряли бы больше расстрелянными за дисциплинарные преступления, списанными за пьянство и наркоманию.

– Так мы тоже не могли сидеть на месте! – донеслось из толпы.

– Вы себя с уголовным отребьем сравниваете? – поинтересовался Капитан. – А вы ведь элита военно-космических сил…

– Эндфилд, мы сильно отклонились, – вмешался в перепалку обвинитель. – Признаешь, что не выполнил приказ командующего?

– Наш генерал Дима и раньше отдавал приказы один смешней другого. Я знаю, что раньше каждый пилот неоднократно забивал на Димины нелепые распоряжения. Командир 511-го полка и тот прилюдно обзывал Полупапика академическим тупицей за верность устаревшей тактике и певцом за любовь к риторике. Только то, что Катран оказался старшим по званию, и определило, что его назначили командиром.

Трибунал превращался в фарс.

– Нет, Эндфилд, – вмешался в разговор сам Дмитрий Полупанов, выходя в круг. – Не потому… Ты называешь меня некомпетентным. Да, я слабоват в новомодных построениях… Оттого ты и предложил назначить меня.

– Занятно, – вставил Капитан. – Понимаю как запоздалую самокритику и признание правильности моих действий?

«Началось, – подумал он. – Не к добру это «искреннее» признание напыщенного осла. Сам додумался или подучил кто?».

– Нет… Просто хочу обьяснить всем. Ты назначил меня командиром, чтобы прятаться за моей спиной. До сей поры считалось, что в нашем бездействии виноват я, генерал Полупанов. А это был ты! Ты, бравируя знанием тактики и стратегии, разбивал планы штаба…

– Они никуда не годились, – ответил Джек. – Все ваши «гениальные» планы сводились к тому, чтобы налететь кучей и победить несмотря на потери.

– Но ты не предлагал ничего взамен. Над штабными смеялись… Но выходило так, что вместо борьбы мы прятались по норам и щелям.

– Целая жопа – это совсем неплохо, – заметил Эндфилд.

И тут включили голографический проектор. Изображение упало на Капитана, и он вынужденно остался стоять в призрачном огне голограммы, где шли кадры, надерганные из горячего репортажа о трагедии Хоэфоры. Страшные картины разрушений и скорби ударили по глазам людей, заставив остро ощутить свою вину – вину не пришедших на помощь.

Эндфилд оценил режиссерскую задумку Катрана: «Предатель и невинные жертвы»… Собственно, «берсерки» только снесли орбитальные крепости, разбили дивизии Планетной Охраны и «голубых кабанов» – спецподразделения для охоты на «драконов». Но обломки и шальные лучи орудий наделали немало бед внизу.

Электронику проектора заклинило, и машинка никак не хотела выключаться.

«Всё, – тоскливо подумал Джек, – «сделал» меня Полупапик».

– А совесть?! – вдруг бабахнул Полупанов. – Может, я и плохой командир… Но даже самый подлый человек не поступил бы так, как Эндфилд… Мне стало известно, чем занимался наш непогрешимый Капитан Электронная Отмычка в промежутке между увольнением со службы и моментом, когда явился в лавровом венке спасителя родного полка в системе «Победы».

Катрана понесло, не зря к нему приклеилось прозвище Певец. Эхо визгливого голоса «повстанческого генерала» металось под низкими сводами. Люди сверлили бывшего комэска-1 гневными взглядами.

По мере декламации обвинителя в глазах окружающих всё ярче разгоралась ненависть к тому, кого считали другом и своим настоящим командиром.

Бойцы не просто осуждали, они судили… И над всем этим царил Певец. Как пригодилось штабисту умение заплетать слова в красиво звучащие фразы, за которыми не стояло ничего, кроме желания любой ценой задавить оппонента.

– Мы доверяли ему… – пел Катран, расхаживая взад и вперед перед полком «Свободных Драконов» – так пафосно-глупо назвал он свою шайку дезертиров. – А Эндфилд выбрал момент, и… Нет слов, чтобы описать всю низость того, что мы совершили. На Хоэфоре погибли миллионы… И только он один виноват в случившемся. Можно честно проиграть бой, но просто так отпустить заклятых врагов – подлость. Крыльями помахал…

Он предал не только нас, тень позора несмываемым пятном ляжет на все части Черного Патруля. Эндфилд козырял данными, будто бы извлеченными из блоков памяти разбитого корабля. Он уговорил нас пойти против государства и наших товарищей по оружию. Да, возможно, тогда это было выходом. Но что мы получили взамен?! – И что мы получили? – поинтересовался Капитан. – Мы живы. Мы не оплачиваем своими смертями побрякушки патрицианок. Когда придет время, начнем действовать. Но не прямо сейчас, когда враг нуждается в этом.

– Джек, ты не прав! – возразил комэск-2. – Мы прячемся на задворках галактики. С нами воюют не только «голубые свиньи». На нас охотятся «драконы». Бывшие друзья преследуют нас и стреляют нам в спину.

– Всё так. Мы больше не Черный Патруль, а они выполняют приказ. Будь ты на их месте, – делал бы точно так же. Я объяснял всем вам расклад. Как только правители почувствуют себя в силе, хорошие времена для «драконов» закончатся. И тогда те, кто выслеживают нас в астероидных роях и пылевых скоплениях, задумаются, все ли правильно они делают.

– Эндфилд, ты сам понимаешь, что говоришь? – не выдержал Олег Татищев. – Все у тебя вычислено и распланировано. Ты рассуждаешь как Управитель Жизни. Для тебя люди – пешки, а чужая боль и смерть – лишь обстоятельства игры.

– Давайте посмотрим, так ли уж плохи были мои решения, – предложил Капитан. – Если помните, мы все были назначены виноватыми за прегрешения неумех из Планетной Охраны. Когда на «Победе» случился мятеж и горе-вояки разнесли планету, вызвали вас, чтобы свалить вину за это. А заодно организовать травлю «драконов» во всем Обитаемом Пространстве.

Все помнят записи, где пилотов Черного Патруля пытают и убивают слегка отмытые урки в синих мундирах?! Что, мы сегодня должны были умереть за этих гадов, которые наших товарищей резали и в очко трахали?

По толпе прошел гул.

– Я продолжу, с вашего разрешения, – сказал он. – Все читали об Оскаре Старе. Все знают подноготную Большого Вторжения. Но в сходных обстоятельствах вы повели себя как тупые бараны. Поймите, власть имущим не жаль своих подданных, плевать на «ангелов» или «кабанов». Быдло наплодится, а разрушенное восстановят. Будет чем заняться народу. Любое мероприятие по укреплению власти не обходится без крови. Только так они могут тянуть энергию с триллионных толп.

– Вы как хотите, но я ему не верю, – майор Татищев, соскочив с места, пробирался в центр круга. Там, обведя глазами собравшихся, продолжил: – Не верю. Примитивный и трехкопеечный мир получается по Эндфилду. «Оболванивают», «душат», «отнимают энергию» – врет, чтобы очернить власть. Он и нас обьявляет обманутыми, глупыми лишь за то, что мы, следуя нормальному человеческому порыву, если хотите, своему нравственному зову, мы сегодня пытались спасти ни в чем не повинных людей.

– Не там спасать надо было, – иронически заметил Джек. – Если перестрелять организаторов, то было бы больше толка.

– А если бы и так! – взвился голос майора. – Пусть даже существуют подлые Управители Жизни. Предположим даже, что все это устроили они. Но мы ведь клятву давали людей защищать.

– Было дело, – согласился он. – Клялись и тряпку целовали. Но теперь мы как «берсерки». Сами по себе и за себя. И делить нам с ними нечего. Наше дело сторона.

Татищев рванул из-за спины катану.

– Убью, сволочь! – заорал он вне себя от ярости.

Проявив показную смелость, Катран пошел ему навстречу, остановил и слегка надавил на руки, побуждая опустить меч.

– Не пачкай благородное оружие кровью подонка. Если трибунал решит, мы его по нашему закону осудим и расстреляем.

– Замучаетесь расстреливать, – небрежно бросил Джек. – Когда конфигураторы у вас встанут, кто вам их наладит?

Толпа загудела снова.

– Тихо! – останавливая выкрики с мест, приказал Катран. – Мы его не убьем… Будь Эндфилд одним из нас, я бы первый потребовал его смерти. Но Капитан Электронная Отмычка – не человек. Я расскажу вам, каким образом он появился на свет и на что был запрограммирован… – точно вбивая гвоздь в крышку гроба, подытожил Полупанов. – Он был экспериментом Службы Безопасности, искусственно созданным человеком, плодом усилий волновых психотехников и генетических манипуляторов. А создали его для того, чтобы он делал то, что он и делал… Чем гордится и что постоянно сует в нос в качестве доказательства лидерства…

Пока пилоты кричали, требуя немедленного ответа, Катран стоял молча. Джек понимал, как Полупанов любуется собой. Действительно, партия была коронной.

Это был его звездный час. Случай дал генералу Диме возможность свалить ненавистного противника, который раз за разом выставлял его на посмешище, вертел, как заблагорассудится, и прикрывался, будто щитом…

Певец поднял и резко опустил руки.

– Тихо! – крикнул он решительно и взволнованно. – У меня есть доказательства тщательной подготовки этой акции. Укрепрайоны Тау, «Победы», Касии, Целесты и сотен других планетных систем не имели ни малейшего шанса уцелеть. Служба Безопасности давно подписала им смертный приговор. Чудовищная провокация дала возможность СБ продлить свою абсолютную и бесконтрольную власть на века. В огне инициированного распада вместе с боевыми частями, готовыми навсегда покончить с врагом, сгорели гражданские свободы людей и надежды на завершение самой страшной войны в истории человечества.

– Но зачем?! – Этот вопрос выкрикнули сразу десятки людей, пораженные услышанным.

– Все было сделано, чтобы люди снова и уже по доброй воле влезли в ярмо. Без диктатуры в тяжелые времена не выжить.

– Отлично, – заметил Эндфилд. – Мою книгу одолел даже наш Катраша. Однако вы шумно возражаете против действий у Хоэфоры…

– Вдруг оказалось, – продолжил он, – что в провокации СБ я выполнил роль марионетки. Но ведь все были счастливы, когда я спас ваши задницы от «голубых кабанов». Причем в буквальном смысле. Я думаю, все помнят, как ненавидят эти урки Черный Патруль и что они с ним проделают. Когда унижение и бесчестье вдруг оказались от вас в половине шага, гибель укрепленных районов и жаждущих ваших анусов военнослужащих не казалась вдруг такой уж большой потерей. Верно, Певец?..

Теперь что касается провокации… Верно, имела место быть. Только не так, как это наш «великий вождь и учитель» подает. Я не позволил пустить личный состав четырехсот полков Черного Патруля под елдаки вонючих урок. Для того слегка уменьшил силы Союза, чтобы нельзя было противостоять инопланетникам без «драконов».

– Неправда! Зачем Службе Безопасности уничтожать лучшие подразделения? – понеслись выкрики с мест.

– Но СБ, вернее, ее хозяева, Управители Жизни, задумали игру тоньше и хитрей, с дальним прицелом. «Берсерки» как противник сильно выдохлись, и требовался новый враг. На эту роль назначили «драконов»…

Наш полк обвинили бы в военном преступлении. Тяжесть содеянного предусматривала только одно наказание – уничтожение без суда и следствия. Орбитальные крепости с аннигиляторами и натасканные на убийство «драконов» «кабаны» справились бы с не ожидающими подставы кораблями 511-го полка. Ну а мертвые не оправдываются…

Под эту дуду загнобили и репрессировали бы Черный Патруль, пока остатки «драконов» не подались бы в бега. А там дело техники. Сработала бы логика противостояния.

– Оттого по норам прячемся и заклятых врагов пропускаем? – выкрикнул Татищев.

– Если хотите, да. Часто бездействие больней бьет, чем самая яростная активность, – ответил Капитан. – Без внешнего врага укрепление обороны с распилом бюджетных денег, постановочные акции СБ, истерия по поводу «Родины в опасности» теряют всякий смысл. И выглядят в глазах толпы тем, чем являются на самом деле: воровством, закручиванием гаек и словоблудием.

– Мы люди, а не роботы! – вдруг закричал Полупанов. – Мы могли бы открыть людям глаза на обман, агитировать перейти на свою сторону. В конце концов, просто помогать нашим, спасая от «берсерков». Действовать, а не гнить! Мы бы доказали, что мы не враги, что нас подставили. У нас был шанс у Хоэфоры сделать это…

– Быть посмертно зачисленными в «хорошие» – напрасный труд, – иронически заметил Эндфилд.

– Даже если бы так, после этого никто не смел бы трогать «драконов». Клевета, грязь, которой твои создатели мажут Черный Патруль, была бы смыта.

– Смыта нашей кровью, – парировал Эндфилд.

– Пусть нашей… Зато бойцы в тех четырехстах полках «драконов», о которых ты так волнуешься, были бы надежно защищены от лжи интриганов из СБ.

«Нокаут, – как-то отстраненно подумал Капитан. – После того как Певец намекнул, что у него есть план действий, ребята пойдут за ним».

– При теперешних раскладах наших долго трогать не будут. Что касается остального… Поймите, глупо умирать за существ чужого биологического вида и их правителей.

– Для тебя, может, и да, ты ведь не человек, а марионетка СБ, – торжественно произнес Катран. – А для нас это наши браться и сестры.

«Ай молодца, – подумал Джек. – Сам придумал или подсказали? Три – ноль, однако. И не в мою пользу».

По толпе прокатились выкрики одобрения.

Капитан почувствовал, как в груди растут и ширятся обида и злость. Он проиграл. Тонкие сплетения политики, решения, принятые в неоднозначных обстоятельствах, логику изощренных интриг нельзя объяснить на судилище типа базарной сходки. Еще сложней рассказывать о видениях несветлого будущего, где вооруженные аннигиляторами гигантские корабли раскатывают флот «драконов» на прон-апронные дублеты.

– Что касается тебя, то с этим все ясно, – перебил его Капитан, чувствуя, что здесь и сейчас сила на стороне врага. – Ты обыкновенная помесь обезьяны и попугая для произнесения услышанных где-то глупостей. А бесишься оттого, что считаешь, будто наша смерть купит тебе и твоим штабным задолизам полное прощение.

Я как-то не горю желанием расставаться с жизнью ради благополучия шестерки пидоров из барбосни. А думал ли ты, что люди, которые тобой крутят, все равно тебя не помилуют? Слишком много знаешь. Сам ты и есть марионетка. И тогда нас на смерть вел, и сейчас. Наивный глупец! Провокатор! Тупой подонок!

– Как твой липкий язык повернулся сказать такое, – завизжал новый комэск-1, друг и однокашник Полупанова по Академии майор Задротов. – Да я тебе морду набью, тварь.

Он выскочил из толпы, однако, помня о тяжелой руке Эндфилда, остановился в отдалении.

– Ну, попробуй… – предупредил Джек. – Челюсть сломаю, – долго потом сосать не сможешь. А вы все если мозгом думали, а не сракой, то не вязали бы меня Катрашке на радость. Вы уже тысячу два раза издохли бы, не вытирай я вам сопли. А теперь Полупапик вас елдой попользует неоднократно, во славу собственной беспросветной глупости.

Реакция на слова оказалась острой. Люди кинулись к нему – размахивали кулаками, порываясь устроить телесную расправу.

Но конвоиры вскинули бластеры, не давая толпе приблизиться к арестованному.

Джека незамедлительно вывели, что избавило его наконец от нарциссических разглагольствований самозваного генерала.

Дальнейшее развитие событий было предельно ясно. Катран подтверждал свое право на командирское кресло. Ведь только он, «с понятиями о чести и долге», в состоянии возглавить «обманутых Эндфилдом» людей.

Та же логика, по которой он удерживал пилотов полка от бессмысленных стычек с «драконами» и «берсерками», подсказала Джеку, что лучшее средство от глупости – собственный опыт. До тех пор, пока бывшие военнослужащие из 511-го полка не наберутся ума, под чутким руководством Катрана неоднократно разбив себе лбы, говорить с ними бесполезно. Свою голову каждому не приставишь. Красиво уйти – наполовину победить.

Однако «эффектный уход» дорогого обошелся Эндфилду. Низвержение с Олимпа и перенесенное напряжение вылились в пару недель горячки. В бредовых видениях он без конца куда-то бежал и отбивался от зубастых теней. Затем Капитану пришлось лечить жуткий дерматит, словно взгляды бывших сослуживцев порвали кожу, как острые зубы пираний. Но еще дороже «активность» и «борьба за человечество» обходится теперь самим «Свободным Драконам»…

Капитан решил, что определенно пора вставать. А то сейчас начнется обыкновенное самоедство про погибающих по его вине ребят. Джек приказал вниманию остановиться на текущем моменте.

Прошлое растворилось в боли онемевших мускулов. Тело за шесть-семь часов сна в неудобной позе затекло и требовало активности. Капитан поднялся. Мозг набрал обороты, и лишние, неправильные мысли ушли за грань восприятия.

Джек бросил взгляд на пульт. На панелях помаргивали огоньки индикаторов, сигнализируя, что параметры системы в норме.

Руки Капитана пробежали по сенсорам. На экране возникли символы – процессор наблюдательного комплекса дал отчет о прослушивании пространства. Сегодня, впрочем, как и в другие дни, чувствительные антенны не обнаружили ничего, что заслуживало внимания.

Гиперрадары не нашли в окрестностях планетной системы новых объектов.

Электромагнитный диапазон также не баловал разнообразием: вой и треск привычных помех от движения вихрей ионизированных газов и излучений магнитных полюсов звезды.

Вещание, как всегда, кляло инопланетных агрессоров, призывало хранить бдительность, терпеть и работать.

Было время, когда Джек внимательно прослушивал видео- и аудиопрограммы, анализировал интерактивные бюллетени Суперсети, ожидая сообщений, что к событиям у «Победы» причастны «драконы». Но СМИ молчали – Управительница Жизни держала слово.

Время шло, и репортажи о разрушениях, жертвах, экономических трудностях и ударных вахтах прискучили Капитану. Даже совершенно новое веяние в виде массовой колонизации планет перестало напрягать Эндфилда. Что Ника хочет, то пусть и делает. Игра в умножение «насекомоподданых» вещь крайне опасная. Однажды горстка Живых Богов утратит контроль и захлебнется.

Раньше бессмертная ведьма понимала это ясней других Управителей. Оттого резкий поворот выглядел нелогично и странно. Однако оспорить, опротестовать или просто спросить: «Что ты делаешь, дура глупая? – Капитан не мог. Чтобы не расстраиваться по поводу того, чего не может изменить, он поручил копаться в потоке логическому анализатору. Теперь Джеку достаточно было бросить беглый взгляд на экран с рапортом автомата, чтобы понимать – новые хозяева продолжают опасно раскачивать лодку жизни.

Тут, на Бете, все было как обычно. В давно умершем мире ничего не менялось. Миллионы лет назад сверхмощное оружие древних цивилизаций сорвало оболочку светила. Взрыв перемолол в пыль одиннадцать из двенадцати ее спутников. Бывшая массивная звезда спектрального класса «А» осталась дотлевать угольком красного карлика. Когда затих грохот тектонических катастроф и прекратились удары от падения обломков, на умершей планете наступил покой.

– Славненько ребята развлекались, – произнес Эндфилд.

И тут же вспомнил, как сам однажды чуть было не распылил десяток обитаемых миров. В день, когда победно звучали колокола церквей, возвещая о свадьбе княжны Громовой и генерала Лазарева.

– Боже, как давно это было, – добавил он. – Будто в другой жизни.

Звуки человеческой речи нелепо и ненужно прозвучали в тишине. Бывали дни, когда он не произносил ни слова. Разговаривать было не с кем, а болтать сам с собой Капитан не имел привычки.

Не сбрасывая взятого темпа, он затолкнул в себя стандартный завтрак из концентратов и запил все это дрянью, гордо называемой какао, заваренной на воде из регенераторной установки.

Бросил пустую упаковку в контейнер, скатал спальный мешок, который служил ему и матрасом и одеялом. Затолкал его в отделение для постельных принадлежностей. Привел кресло в горизонтальное положение. Вынул громоздкий вакуум-костюм из ячейки хранения и перевел ее в режим душевой кабины. Разделся, влез в узкое пространство, наполненное вихрями водяного тумана с отчетливым привкусом горечи антисептика.

После этой не слишком приятной процедуры Капитан вылез в холод своего жалкого жилища. Джек усмехнулся, вспомнив, что когда-то считал тесным свой трехэтажный особняк на планете «Победа».

Но тут же, опомнясь, нырнул в холодное нутро скафандра, энергично клацнул гермозамками сапог и перчаток. Потом пришел черед навесного оборудования и дополнительных броневых пластин. Капитан давно научился попадать с первого раза кронштейнами цилиндра левитатора в пазы креплений. Также, ориентируясь только на темное мышечное чувство, он устроил на спине дополнительный генератор и эмиттер. Потом сноровисто соединил блоки кабелями с процессором и силовой системой вакуум-костюма. Навьюченный всем этим добром, Эндфилд едва поместился в ячейке хранения, которая кроме душевой была еще и шлюзом.

Внешнее пространство встретило Капитана резким ветром и хлопьями снегоподобной массы из углекислого газа и аммиака. 150 градусов ниже нуля чувствовались даже сквозь термоизоляцию. Но не потому, что телу было холодно. Мертвая пустота замороженного мира угадывалась скорее на уровне тонкого восприятия. Как граница между жизнью и смертью, которая проходила по внешним броневым пластинам защитного костюма.

Он обошел свое хозяйство, придирчиво оглядев обшивку маленького кораблика, грузовые платформы, контейнеры с провизией и инструментом, тросы и анкеры.

В первом контейнере хранились пустые упаковки из-под пайков. Выбрасывать металлополевой композит было непозволительной роскошью. У створки сиротливо валялись оба конфигуратора и специализированный пищевой синтезатор. Оборудование было весьма полезным на какой-нибудь другой планете, но не здесь. После того как Эндфилд убедился в невозможности их правильной работы, ненужные девайсы были убраны с глаз долой.

Джек еще раз на всякий случай проверил кодовые замки повышенной надежности на емкостях с провизией. Собрался было уходить, но передумал. Достал из-за спины лопату, незаменимый инструмент в краю буранов и снегопадов, расчистил створки и открыл изрядно облегченный контейнер № 2.

Джек зачем-то внимательно пересчитал герметичные упаковки со стандартными порциями аварийного рациона. «Какая ирония судьбы – научиться создавать в синтезаторе все – от гвоздя до космолета и умереть голодной смертью», – подумал он.

И тут же удивился сам себе. Рядом стоят два нетронутых контейнера с едой… Плакаться, имея запас продуктов на сорок месяцев, – глупо. К тому времени он успеет закончить резонатор, и ему будут глубоко безразличны причуды локальной физики пространства мертвой туманности.

Его взгляд упал на собственную тень на розовом снегу, похожую на насекомое с толстым брюшком – цилиндром левитатора. Тень заметно укоротилась, – светило неуклонно двигалось по небу, поднимаясь к точке полудня. «Много текста», – подумал Джек, отцепляя широкое корыто грузовой платформы и вытаскивая стойку с рукоятками управления из ниши в полу аппарата. – «Жалеть себя стал».

Летательный аппарат поднялся над горным краем. Внизу проплывали плато и пропасти, стены хребтов и острые, как иглы, пики. В неярком свете кровавого солнца снег казался густо-красным, а тени более глубокими.

Безотрадный красно-черный пейзаж действовал на нервы, и Эндфилд приказал себе не пялиться по сторонам. Он бы присел, если бы сзади не мешала труба левитатора.

Пока автопилот вел аппарат через горные пики к Простреленной горе, Джек вспомнил тот день, когда впервые на этой планете попробовал сделать зарядные стержни для тяжелого бластера – изделие простое, но деликатное, требующее соблюдения целого ряда специфических параметров.

Каково было его изумление, когда на экране излучателя выскочило сообщение о том, что сделанные по всем правилам боеприпасы не подходят. Капитан сначала решил, что бластер неисправен. Он готов был винить «проклятую память» и электронику бластера. Капитан испытал оружие на стандартных зарядах, проверил синтезатор, даже уточнил алгоритм работы по своим давним записям с программами.

Потерпев неудачу, он попытался сделать нечто предельно простое – обычную воду, два атома водорода и один атом кислорода.

Тщательно промоделировал все межмолекулярные связи, учел минерализацию и растворенный газ.

Но вместо чистейшей родниковой воды получил нечто со слабым кисловатым запахом. Ему хватило ума не пробовать жидкость на вкус, а сунуть эту субстанцию в анализатор.

Результат оказался ошеломляющим. Эта вода превосходила печально знаменитую aqua tofana, нервно-паралитические и бинарные яды вместе взятые. Ее вредоносное действие сохранялось при разбавлении один к миллиону. В этой жидкости погибали золотистые стафилококки, она вызывала некроз тканей, нарушала проводимость синапсов и проницаемость митохондриальных мембран. Если отбросить подробности, в больших дозах эта вода вызывала смерть от гипоксии тканей, а в малых приводила к параличу нервных центров.

Удивленный таким результатом, Джек попробовал синтезировать еду и питье по готовым программам, удивляясь, как мог он растерять навыки работы с субатомным конфигуратором. Но встроенный блок проверки, который отключался при использовании нестандартных алгоритмов, при работе с обычными для него субстанциями реагировал миганием красных индикаторов, как только первые миллиграммы вещества появлялись в рабочей камере…

Он попробовал делать более простые материалы. Всё без толку. Что-то в пространстве вокруг не позволяло складывать атомно-полевые композиции.

Неудача с субатомным синтезом не означала полного крушения планов Эндфилда. Через пару лет повстанцы вернутся. Вряд ли кто-то из пилотов на самом деле поверил в смерть своего бывшего командира. Вернутся не все. От четверти до двух третей бойцов закономерно погибнут. Но тем, что вернутся, измотанные войной на два фронта и досыта наевшиеся тупости Катрана, снова потребуется Капитан Электронная Отмычка, чтобы восстановить предельно изношенные корабли. Тут их можно будет брать голыми руками. Оттого Джек хотел встретить их как победитель, словно щедрый отец своих блудных детей, а не как брошенный на необитаемом острове бунтарь, за которым бывшие друзья вернулись из милости.

От не слишком приятных воспоминаний Капитана отвлек сигнал автопилота о приближении к цели. Джек перехватил управление и посадил транспортер на занесенной снегом площадке, рядом с темным отверстием тоннеля.

В эту дыру он вложил два года своей жизни, два года каторжного труда и отчаянной надежды.

Место для строительства Джек выбрал из-за крайнего удобства. С одной стороны туннель выходил на пологий склон, куда удобно сбрасывать отколотый камень. С другой стена базальтового монолита оканчивалась огромной пропастью. Именно с той стороны должен был выйти созданный в конфигураторе корабль.

Когда Капитан выяснил невозможность атомной суперпозиции по причине действия неизвестного фактора, он тут же изменил проект, превратив тоннель в объемный резонатор для блокировки мешающего излучения.

Каждый день он приходил сюда, чтобы вырезать новые метры штрека. После грубой обработки приходилось равнять поверхности по лучам юстировочных лазеров. Облизывание стен огненной струей занимало не меньше времени, чем сама проходка.

Он вздохнул и поднял плазменный резак. Инструмент весил сорок килограммов и походил на ручную пушку. Эндфилд подцепил силовой и управляющий кабели к инструменту, взял его наперевес и, как в атаку, кинулся в туннель. У Джека сложился такой ритуал – разогревая себя, добегать до первого резонатора. Там пол круто уходил вниз, и иначе как по воздуху преодолеть это препятствие было невозможно.

Капитан включил антиграв и полетел в пространстве туннеля, придирчиво разглядывая полости резонаторов и гасителей. Комплекс был почти готов: входная резонансная камера со всеми необходимыми прибамбасами закончена, туннель конфигуратора доделан. Оставалось пройти метров сто пятьдесят, чтобы набрать полную длину, а после выскрести в базальте все необходимые для второго резонатора обьемы. Полированные стены закончились, пошла грубо накромсанная, горелая порода. Камень преградил путь.

Капитан активировал фильтры на шлеме, включил плазменную горелку. В инструменте завыли градиентные турбины, загоняя воздух в камеры нагрева.

Ослепительно белое пламя стало голубоватым, потом приобрело глубокий сиреневый оттенок – резак вышел на расчетную температуру. Отдача от реактивной тяги ощутимо потянула назад. Движки резака включились на противоток, компенсируя усилие. Сработала система сведения, сжав огненный выхлоп в тонкий язык пламени.

Джек вонзил огненное копье в базальт. Пространство заполнилось дымом и свистом. Полетели искры, посыпались раскаленные куски породы. Хоть струя плазмы резала камень, как горячий нож масло, работать было трудно. Отдача инструмента все время менялась. Она возрастала при вхождении в материал и уменьшалась, когда пламя горелки не встречало препятствий. Джеку приходилось приклалывать всю силу, чтобы удержать инструмент в правильном положении.

Эндфилд вспоминал при этом самые неприятные моменты своей жизни, заводя себя, чтобы дать телу адреналиновую подпитку. Чаще других при этом он вспоминал Катрана.

Свою вторую кличку Дмитрий Полупанов заработал после того, как однажды вспомнил про времена, когда майоры звучно назывались капитанами третьего ранга. Это тут же было сокращено присутствующими до Катрана. Но народ смеялся зря.

Капитан Полупанов с большим трудом, но все же пробился в Академию. И даже умудрился окончить ее с отличием.

Обычно это удавалось очень хитрому человеку, который заучивал маразматические бредни кабинетных стратегов, имитируя восхищение дебилами-преподавателями.

Или очень глупому, вправду считающему откровением знания, которые устарели тысячи лет назад. Полупанов был скорее из вторых, однако практической сметки и хитрости ему было не занимать. Так он получил те самые майорские погоны, о которых мечтал во время службы по контракту.

Возвратясь в полк, Катран был назначен командиром 3-й эскадрильи. И уже никто не звал его Катраном или Певцом, а все больше Миротворцем и Полупапиком.

Дима летал хуже, чем плохо. А вдобавок у него напрочь отсутствовали навыки стратега и тактика. Но в одном Катран был силен: он умел слушать и обладал удивительно точной памятью, что позволяло ему, зарубив на корню чужие идеи, выдвигать их при сходных обстоятельствах уже как свои.

В отряде «Свободных Драконов» он пел те же песни, поменяв слова «Черный Патруль» на «повстанческая армия».

Именно эту ненавистную морду мелкотравчатого демагога представлял себе Эндфилд в самых трудных местах, когда визжащее железо горелки отчаянно рвалось из рук.

Но все равно дело продвигалось исключительно медленно. Отколотые куски породы приходилось грузить вручную и вывозить на воздушной тележке. Через четыре часа по стандартному времени Капитан почувствовал, что проголодался. Он вернулся в свое крошечное жилище, проглотил дежурный обед. Потом полежал, чувствуя, как отходит мелкая дрожь мышц, а по спине, рукам и ногам разливается ноющая тяжесть.

Таймер дал сигнал об окончании перерыва. Джек выругался, приободряя себя, и снова влез в засыпанный мелкой каменной пылью вакуум-костюм, направляясь на свою добровольную каторгу.

Новые три часа издевательств над собой выбили из него всякое желание двигаться. Датчики показали, что сегодня он выполнил две нормы дневной проходки. Капитан сбросил со спины тяжеленный левитатор и лег на платформу транспортера. В голове мелькнуло что-то о загнанных лошадях, пристрелить которых – акт гуманизма. Он позволял себе в конце успешного дня такие мысли.

В средней части туннеля – там, где должна была разместиться рабочая камера, – Джек остановил воздушную тележку и запустил самодельный индикатор суперпозиции.

Зеленый огонек не гас целых пятнадцать секунд. Эндфилду даже показалось, что он не погаснет никогда. Конец трудов был близок. По мере завершения обьемного резонатора условия для работы конфигураторов приходили в норму.

Капитана всегда мучил вопрос, правильно ли он рассчитал параметры этого излучения. Значки на экране показывали длину волны и частоту, продольные, магнитные и электрические компоненты. На мониторе все было просто и гладко. Однако красивые термины: «волновой демпфер», «резонансная камера», «объемный конденсатор» плохо соотносились с кубометрами твердой, тяжелой породы, которую нужно было вырубить своими руками…

Но теперь все стало предельно ясно. Немного усилий – и он перестанет быть заключенным, считающим каждую банку рациона.

Капитан, конечно же, был доволен, что не умрет теперь голодной смертью. Он даже почувствовал радость от скорой возможности снова подняться в небо. Вместе с удовлетворением Джек выделил в потоке чувств сильное беспокойство. Освобождение из ледяной тюрьмы возвращало к жизни старые проблемы. Что он скажет своим однополчанам? Куда поведет? Пилоты не позволят ему снова прятать их по щелям и укрытиям.

Тогда они все вместе пойдут под темно-фиолетовыми знаменами навстречу неминуемой гибели. К бою, в котором «живые и чувствующие» эмоционалы одолеют «Свободных Драконов». Но тут же Капитан приказал себе не думать об этом. Для начала нужно было закончить работу.

Вечером, вконец усталый и грязный, кое-как отряхнув базальтовую крошку и снег с защитного костюма, Капитан возвратился домой и устроился на не слишком удобном кресле. Вентиляция кабины работала в полную силу, но неистребимый запах аммиака, летящий с поверхности скафандра, долго витал в воздухе, вызывая мысли о грязном зверинце.

Пока тело отдыхало, Капитан, как всегда, решал задачу, ради которой покинул Управительницу Жизни, отказавшись играть на ее условиях, и бросил друзей, заставив набираться ума через кровь и смерть.

Первоначально Джек использовал компьютерные расчеты по своей системе, но они были медленными и делали прогностику по нескольким параметрам, когда требовались сотни и тысячи вычислений. Им на смену пришли его внутренние возможности, с которых он и скопировал когда-то эти уравнения. Скоро интуитивные озарения сменились четким и ясным видением будущего, в котором он мог менять исходные условия, наблюдая результат.

Капитан двигался в пространстве вариантов, наблюдая, как расцветает, крепнет и ширится его империя до того самого дня, когда в последней битве сходились корабли-крепости Союза Планет и крейсера «драконов». Перевес сил врага исчислялся тысячами против одного, поэтому раз за разом все кончалось плохо. Сначала Джек пробовал расширить флот империи, но ничего хорошего из этого не выходило. Противник бил его снова и снова, легко пресекая попытки усиления. Расположенные в скоплении молодых звезд гигантские конфигураторы выплевывали столько кораблей, сколько было нужно, а лишних людей в Обитаемом Пространстве всегда плодилось с избытком.

«Драконам» же, с их двумя десятками тысяч на триллионы ординарных эмоционалей, тягаться с противником было невозможно.

Эндфилд оттягивал войну, чтобы дать размножиться обыкновенным людям на захваченных планетах, но империя увязала во внутренних проблемах, превращаясь в отвратительное подобие Обитаемого Пространства. Благодарные подданные заставляли устраивать форменный концлагерь. Тотальная слежка и массовые расстрелы становились страшной реальностью, а рационализм служил оправданием для самых отвратительных зверств.

Другим вариантом всеобщей несвободы была электронно-фармакологическая нирвана полупридушенных хомячков. Все заканчивалось одинаково: изнутри или снаружи приходили «живые и чувствующие», снося холодных рационалов-»драконов».

Джеку опять не удалось найти подходящую реальность. Он провел тысячелетия в пространстве вариантов, но так не решил задачи.

В некотором смысле это было спасением от безысходности мертвой планеты, от ноющего после тяжелой работы тела. Иначе сверхчувственное восприятие напоминало ему о новых потерях, а беспощадный внутренний голос шептал, что решение бросить товарищей на произвол судьбы идет не от мудрости и даже не от циничного расчета.

Он не стал ужинать, лег и сам не заметил, как соскользнул в беспамятство сна…

В этом сне густой туман окружал Джека со всех сторон. Туман был холодным и влажным, наполненным запахами мокрого леса.

Капитан стоял на крутом обрыве, перед ним был узенький, в две доски мостик без перил. Внизу, невидимая, шумела река. Этот звук он слышал отчетливо. Вдруг с противоположного берега раздался тихий скрип, точно кто-то шел по шаткому мостику. Скрип стал отчетливым, а затем и неестественно громким, раздирающим барабанные перепонки.

Из молочно-белого ничто выступила одетая в синий мундир СБ фигура. Капитан с ужасом увидел: лицо человека, если это действительно был человек, сожжено, обуглено так, что в трещинах кожи явственно видны кости. Существо остановилось на середине мостика и повернуло к Эндфилду пустые глазницы:

– Здравствуй, Даниил, сын архивариуса, – голос был одновременно слабым и невнятным, но при этом отдавался громовыми раскатами в пространстве.

– Ты кто? – с испугом произнес Капитан, понимая, что вроде бы не должен бояться.

– Ты не узнал меня? – в голосе существа скользнула насмешка. – Разве твоя нечистая совесть ничего тебе не подсказывает?

– Кто бы ты ни был, ни шагу вперед! – выкрикнул Капитан. – Сожгу на хрен!

– Разве можно сжечь то, что уже сгорело, – с иронией и укором произнес человек. – Есть люди, дважды рожденные, как ты, а есть дважды умершие. Абсолютно мертвые.

Последние слова отдались в тумане неприятной вибрацией.

– Что с того, паленое пугало? – зло спросил Джек.

– А я тебе подарочек принес… Драгоценный… Обидел ты меня… Все простил бы, но не это… – доски заскрипели, и тот, кто был когда-то женихом Ники, стал удаляться. – Бери… Пригодится, когда жрачка кончится…

Чувствуя, что не должен этого делать, Капитан зашагал по шаткому мостику. Что-то лежало на его пути. Капитан увидел открытую серебристую упаковку стандартного аварийного пайка. В блестящем контейнере был аккуратно разложен ровно отрезанный половой член.

– Лазарев! Грязная скотина! – прокричал Джек в туман. – Засунь себе это в…

– В очко, – произнес Капитан, просыпаясь. Через мгновение тесное пространство кабины наполнилось заунывно-мерзким звуком будильника.

Глава 2

Черная метка судьбы

Джека изрядно напрягло появление Лазарева во сне. За много лет покойник ни разу не напоминал о себе. И вдруг он явился показать свою обугленную морду и упрекнуть за отсеченные части тела. Юрик был таким, каким Эндфилд видел его в последний раз. Тогда генерал шипел и пузырился, исходя шашлычной вонью, – после выстрела в него из усовершенствованного аннигилятора. В древности это оружие грозно именовалось Пожирателем Душ.

Генерал Лазарев был не просто мертв. Его сущность очистило от содержимого и выбросило за пределы этой Вселенной. Капитан знал, что когда-то Лазарев исполнил тот же номер с ним, так что все было по-честному.

После биополевой вивисекции бывший жених княжны Громовой вряд ли смог бы предъявить претензии своему убийце. По крайней мере в ближайшие махакальпы вселенского цикла.

Для Капитана появление во сне такого персонажа означало, что он, Джек, начинает потихоньку сходить с ума от тоски, сваливаясь в злобное самоедство. Или что его собственное подсознание предупреждает о грядущих неприятностях.

Впрочем, по личному дерьмометру сон был не самым плохим. То, что снилось ему во время болезни: тени, щупальца, трехсоставные пасти, высовывающиеся из темноты, чувство страха, бешенства и глубочайшей потери – было гораздо хуже.

Так что пусть лучше про Лазарева.

Вдруг Капитан почувствовал, что нечто неясное, ускользающее, зыбкое, но доступное восприятию как угроза – на полном ходу несется к нему. Секунду спустя ЭТО приняло конкретные очертания. Маленький кораблик задрожал, сначала незаметно, а потом так, что стали прыгать откидные панели консоли, полетели с полок незакрепленные предметы. Заорали сигналы тревоги, на пульте замигали огни, предупреждая об опасности. Джек моментально вывел реактор на максимум, активировал энергополя.

Под впечатлением сна он хотел было отстрелить опоры и стартовать в аварийном режиме, но сверхчувственное восприятие подсказало ему реальную картину процесса.

По горному склону в сторону станции катилась обыкновенная лавина. В том нет ничего мистического и запредельного. Весеннее тепло понемногу разрушает ассоциаты легкоплавких газов и вызывает подвижки снегоподобной массы. А он, разумеется, готовился к сезону лавин и предусмотрел способы противодействия.

Поняв, что на самом деле происходит, Капитан решил ничего не предпринимать.

Капсула, созданная для противодействия силам космических катастроф, вздрогнула под напором грязно-белой массы, но выстояла. Снег завалил смотровые блистеры, закрывая небо. Глубинные радары вошли в режим сканирования, определяя, насколько глубоко завалило модуль. Эндфилд выругался.

«Все шутки шутишь», – добавил он, поглядев на экран. Массы снегового заряда едва хватило, чтобы взлететь волной через гребень и расплескаться по пологому склону внутри кратера. Автоматика включила особый режим тяги посадочных моторов. Закрученный в крепкие жгуты вихрей, воздух утробно заревел вокруг спасательного модуля.

Молочно-белая воронка искусственного смерча высоко взметнулась в черное небо, разбрасывая снег. Скоро с последствиями происшествия было покончено.

Эндфилд продолжил свою подготовку к трудовому дню. Обычно процесс был рассчитан до мелочей, скор и не оставлял пространства посторонним мыслям, чтобы не лезла в голову всякая дрянь.

Но сегодня Капитан решил уделить себе лишних полчаса, и это не было связано с утренним происшествием. Маленькую расслабушку он запланировал еще вчера, по поводу успехов в проходке. Он прихватил из контейнера бутылку чистой воды и праздничный завтрак. Лед в емкости за ночь растаял, и Эндфилд получал удовольствие от вкуса хорошо заваренного чая. Набор был дополнен сладким пирожным и плиткой шоколада. Капитан считал армейскую снедь, мягко говоря, убогой, с той поры как пристрастился к патрицианской кухне. Поглощая плохо пропеченное тесто, покрытое дешевой сорбитовой глазурью, он вспоминал меню дорогих ресторанов Баалграда. Но Джек умел радоваться тому, что есть.

Вдруг внимание Капитана привлек отрывок передачи на втором навигационном канале боевых частей ВКС, подхваченный сканером из потока. Качество сигнала было отвратительным, запись тонула в шумах. Эндфилд без труда опознал в импульсах помех наводки от близких взрывов на резонаторах гиперпередатчика.

Объект, с которого шла трансляция, скорее всего «четверка», крейсер-истребитель, вел бой. Джек долго вслушивался в призрачный голос, прерываемый харкающими звуками взрывов и воем станций глушения, пока не осознал, что в эфире звучат отрывки из его собственной, Джека Эндфилда, книги. Передача была прервана парой мощных разрядов и возобновилась после переключения на запасной комплект антенн.

– Вы прослушали отрывки из обзора реальной истории Обитаемого Пространства, составленного Дмитрием Полупановым на основании подлинных документов Службы Безопасности, найденных разведывательными подразделениями Повстанческого Флота.

Джек ошалело посмотрел на индикатор воспроизведения, словно компьютер мог самопроизвольно изменить порядок дешифровки сигнала, выдавая жуткую околесицу вместо правильных слов.

«Лихо гнет Катран, – с раздражением подумал Джек. – А завтра они скажут, что повстанцы, имен которых не сохранилось, искали документы по приказу своего вождя, генерала Полупанова. Именно он мудро и прозорливо понял необходимость освободиться от лжи, которыми опутали народ борзописцы историко-идеологического отдела СБ».

«Катранчик скотина! Барбосина! Гад! Подлый ворюга! – Джек в ярости ударил кулаком по столу. – Хоть бы слова кое-где переставил. Мало дяде Диме поста командующего! А главное, у него всегда найдется объяснение: ведь скажет, что никто не стал бы слушать Эндфилда, злобного психа, кровавого палача, убийцу десятков и сотен миллионов людей. И добавит, что именно так представит Джека официальная пропаганда. А он, Дмитрий Полупанов, ради общего дела, для того, чтобы восторжествовала правда… Тьфу… И добавит, что лично, рискуя жизнью, отражая атаки врага, передавал в эфир… Тот, кто не знает Катрана, пьяницу и демагога, пожалуй, поверит…»

Затем радио начало выдавать нечто неописуемое, дурное по стилю и убойное по глупости.

– Офицеры Черного Патруля! Не давайте дурачить себя Службе Безопасности. Присоединяйтесь к повстанцам! Ждем вас на орбите Легенды-2. Вливайтесь в ряды борцов с кровавым режимом! Далее шли координаты.

Легенда-2 – была одним из самых неудачных для подобных встреч мест. Огромная, больше Юпитера планета, окруженная плотной газовой оболочкой, с высоким коэффициентом отражения, в лучах горячей белой звезды являлась прекрасным ориентиром.

Но яркая громада подходила скорее для учебных рандеву курсантов-первогодков и совсем не могла быть точкой сбора мятежников, преследуемых превосходящими силами регулярных войск. А все оттого, что пространство вокруг, на редкость пустое для таких звездных систем, лишенное метеоритных полей и кометного мусора, позволяло гиперрадарным установкам обнаруживать новые объекты на расстояниях в десятки парсеков.

Последствия этого в эпоху нуль-катапульт и обьемных аннигиляторов представить не сложно… «Да уж, – подумал Эндфилд, – везет «драконам» на командиров-кретинов. Идиот, боже мой, какой идиот! На своих передачах он всех парней положит… Ведь есть же пакетные посылки… Если раньше СБ делала вид, что не знает, кто разрушил оборону Обитаемого Пространства, то теперь Полупанов расставил все по своим местам. Это означает, что кампания против Черного Патруля открыта.

Но, пока на вновь отстроенных конфигураторах не будет сделано достаточное количество ГОПР-установок и космических крепостей, чтобы противостоять инопланетникам без помощи «драконов», «черных» будут дергать проверками, поливать грязью, травить поодиночке. И только потом соберутся с духом, чтобы уничтожить тех, кто долгие века спасал от выпущенной извечными человеческими играми напасти в виде кораблей-роботов давно погибшей цивилизации…»

«А может, он решил, что «драконы» слетятся по первому зову, – продолжал размышлять Джек, – стоит лишь прочесть несколько строчек правды. Соберутся под прицел аннигиляторных установок… Дела повстанцев идут неважно, и для набора личного состава своей шайки Катран использовал самый ожидаемый и тупой способ. Если бы он дал себе труд подумать, то понял бы, к чему это все приведет». Джеку было ясно и другое: Полупанов боялся повторить ошибку Эндфилда и предпринимал эффектные, но, увы, бесполезные действия… «А может, тут дело в ином? Но в чем?» – спрашивал себя Джек.

Он недолго строил разнообразные предположения. Картинка сложилась быстро. Стала понятна подозрительная осведомленность Полупанова в обстоятельствах его, Джека Эндфилда, жизни, о которых знали только Управители и немногие избранные в девятом отделе СБ.

К этому добавлялась провокация на Хоэфоре и появление в экипаже «засланного казачка». Стиль был узнаваемым. Бессмертная дала Джеку тридцать семь месяцев, чтобы бывший любовник одумался, потом ей надоело ждать, и она перешла к активным действиям. А он ее выпад проморгал.

У Живой Богини с Певцом все получилось, пожалуй, гораздо лучше, чем с ним, Джеком. Теперь «драконы» исправно станут выполнять роль внешнего врага, не требуя за это ничего взамен…

Если для Эндфилда Ника готова была безвозмездно отдать планеты и технику, то дурачок Катран плясал под дуду бессмертной ведьмы совершенно бесплатно. Лишь за удовлетворение собственной значимости.

Банда дефективного Полупапика окончательно оформилась как место перехода с этого света на тот для недовольных.

Несколько бессмысленных операций и, – добро пожаловать в обитель мертвых.

При отсутствии альтернатив и постоянном давлении такой путь плодил новых мучеников, служил оправданием репрессиям и вел по нисходящей до самого дна. Незатейливая, простая механика по способу положительной обратной связи.

Империя «драконов», которой все же опасалась бессмертная, на глазах сменялась картонным жупелом для обмана лохов.

Джек размышлял о том, что изводить под корень повстанцев, пожалуй, перебор. Противнику надо дать проявиться и разрастись, чтобы дать почувствовать его силу. Только тогда испуганные стада человеков приползут, чтобы вручить свои жизни хозяевам, умоляя о спасении, по простоте душевной не подозревая, что лютый враг любовно вынянчен их же властителями.

Однако власть будто забыла азбуку интриги, продолжая рьяно «мочить» всех противников, до кого могла дотянуться.

Капитан с неудовольствием подумал, что в этой конструкции «драконы» были ничем не лучше ординарного плебса, такими же безголовыми марионетками.

Под эти мысли Джек добрался до забоя. Там его злость синим пламенем горелки вонзилась в базальт. Он дырявил и кромсал ни в чем не повинный камень, а перед глазами стояла пидорская рожа «повстанческого генерала» Димы. Капитан представлял себе, что с каждым куском породы он отнимает часть жизни удачливого демагога. Но раздражение и гнев никогда не помогают делу. И очень скоро Джек в этом убедился.

Капитан успел поработать пару часов плазменным резаком, когда из раскаленной докрасна породы с ревом ударила струя оранжевого пара.

Сила удара была такой, что Эндфилда отшвырнуло метров на пятнадцать. А через мгновение вся каменная стена зазмеилась трещинами и с чудовищным грохотом полетела ему вслед.

Капитан, подталкиваемый потоком извержения, вылетел на поверхность в рое раскаленных базальтовых обломков. Включилось скоростное восприятие. Время замедлилось. Джек искренне порадовался, что позаботился о дополнительных броневых пластинах вакуум-костюма. Вслед за этим с отрешенным спокойствием отметил: штрек не дошел ста тридцати семи метров до противоположной стороны горы.

«Пифагоровское число судьбы, – подумал Эндфилд. – Как сыграла, подлая цифи#рька».

Блистер моментально затянуло желтой пленкой, и какое-то время развитие событий Джек наблюдал в виде картинки от инфракрасной камеры на внутренней поверхности стекла.

Из штрека летели камни, там что-то грохотало, трескалось, вспыхивало. Включенный нагрев вакуум-костюма очистил обзор, и Капитан смог увидеть окончание извержения своими глазами.

Облако перегретого пара вырвалось из чрева горы, застывая во внешней среде, охлажденной до минус 120 градусов Цельсия. Оранжево-красный дым густо валил из жерла тоннеля, обрамленного коричневыми потеками. Он плотной, густой массой садился на снег, окрашивая его во все оттенки розового и желтого. Картина была почти красивой. Джек поневоле залюбовался буйством солнечных красок в этом почти черно-белом мире.

Дистанционные анализаторы показали присутствие в воздухе огромного количества серы: атомарной, полимеризованной в длинные цепочки, связанной в смолоподобные органические соединения с азотом и углеродом. Эндфилд понял, что произошло.

На пути проходки попался пласт самородной серы. Силы древних катаклизмов спрессовали его до плотности основной породы, отчего он стал невидимым для глубинного радара. Струи мощной плазменной горелки испарили легкоплавкий неметалл, заставили кипеть, что и вызвало целую серию взрывов, когда базальт не смог больше удерживать напор раскаленных газов.

Даже беглый осмотр видеодатчиками малого летающего робота дал неутешительные результаты. В месте, где волновод-концентратор должен был иметь форму идеально ровной трубы, зиял широкий разлом. Его протяженность не определялась из-за непрозрачных для инфракрасных лучей потоков серных паров.

Разведчик лишь смог констатировать тот факт, что верхний свод обрушился на протяжении десятка метров. От разлома по стенам шли трещины, обозначенные рядами желто-коричневых сосулек, с которых продолжала капать расплавленная сера.

Эндфилд лишь устало выругался, принял летающую камеру на борт и направился домой – продолжать работы в шахте теперь бессмысленно. По крайней мере сегодня…

В лагере он с особой тщательностью проверил съестные запасы и обнаружил, что стенка контейнера № 4 дала трещину после схода лавины. Это было так же невозможно, как если бы толстенная стальная балка рухнула под тяжестью севшей на нее мухи. Полный недобрых предчувствий, Капитан вынес портативный анализатор и определил, что злополучный металлополевой гроб и все содержимое, вопреки маркировке, было изготовлено конфигураторами трофейного «Вепря» во время движения в туманности. Естественно, со всеми вытекающими из этого последствиями. Контейнер, стоявший рядом, хоть и остался цел, но был такой же фальшивкой.

Несколько минут Джек испытывал чувство кристально чистого, ничем не замутненного ужаса. Эндфилд вспомнил всех матерей, кроме божьей, пиная ни в чем не повинную железяку.

Капитан бесился минут пять, пока не осознал очевидную вещь – рукоприкладством тут вряд ли что исправишь. А следом пришло понимание того, что Катран неспроста выбрал именно это место. Скорее всего сам он не понимал, в чем тут дело, – кто-то подсказал ему, где запереть опального Капитана Электронную Отмычку.

Он вернулся в модуль, где к запахам нечищенного хлева добавилась вонь серосодержащей органики.

Комплект неприятностей был полным. Судьба сказала твердое «нет» его попытке взять верх над заблуждениями коллег-драконов.

Тут Капитан стал уверять себя, что на самом деле он зря прибедняется. Все кончится, стоит вызвать бывших товарищей, обьяснить ситуацию… Парни, конечно, засунули его на Бету, но морить голодом и травить наверняка не хотели. Разве что Катран, новый вождь и учитель повстанцев со своими шестерками.

Джек представил себе, как все может обернуться. Сигнал с просьбой о помощи получат в штабе «Свободных Драконов». Втихую отправят корабль с кем-нибудь из барбосни. Майор Задротов, наверное, с удовольствием выполнит эту миссию…

А после, для публики, с большой помпой проведут приготовления к спасательной экспедиции: отберут лучших, любовно подготовят технику, с бору по сосенке наберут полные боекомплекты для исправных крейсеров. А когда горящие желанием помочь спасатели прибудут на Бету, то не найдут ничего… Ну, может быть, давно остывшую яму… Отправив сигнал, он наверняка подпишет себе смертный приговор, – Катрану не нужны соперники.

Капитан досадливо покачал головой. «Ладно, – решил он. – Если не помогут сослуживцы, остается только Ника. Обращение к ней мучительно для его, Джека, гордости. Однако надо выжить».

Тут он вдруг подумал, что Джек Эндфилд по прозвищу Электронная Отмычка, строптивый и не слишком удачный клон, Живой Богине теперь не нужен. Зачем Нике чистить ему память, когда она сможет это сделать гораздо проще? Стоит немного подождать, когда к голодающему возлюбленному придет старушка с косой. И без помех забрать сущность, чтобы возродить в новом теле, проведя необходимую корректировку. Так можно экспериментировать до бесконечности, убирая одни качества и добавляя другие. «До каких пор?» – задал себе вопрос Эндфилд.

Ему стало страшно. Он представил, сколько, возможно, было воплощений, о которых он не мог помнить. И сколько еще будет?

Когда же она наконец поверит, что это существо – прежний Князь Князей? Только лучше, мудрее, безопасней.

Как долго бессмертная ведьма будет добиваться оптимального соотношения внутренней абсолютной управляемости и видимой брутальной мужественности?

«Да пока не надоест», – ответил Капитан сам себе. А потом добавил: – А не надоест теперь очень долго».

Перспектива опять и снова воплощаться в придуманных Управительницей Жизни телах и обстоятельствах заставила сердце бешено заколотиться от гнева, страха и отвращения. Приступ соматики продолжался слишком долго для человека, который считал, что умеет управлять своими эмоциями. Наконец Джек успокоился и стал уговаривать себя нырнуть в безмысленную глубину сна, обещая, что завтра он во всем разберется, придумает, как починить тоннель или вовсе обойтись без него.

Но Капитан не мог заснуть. Ночь заглядывала редкими светлячками звезд сквозь прозрачные блистеры верхнего обзора в пространство кабины. Временами далекие огоньки затмевались и снова вспыхивали, это означало, что над головой несутся рваные жгуты невидимых в темноте снежных зарядов. Эндфилд включил поляризационные ставни, убрал все огоньки на пульте и остался в абсолютной темноте.

Сознание, лишенное всех внешних раздражителей, не пришло в состояние покоя. Наоборот, долго сдерживаемые, хлынули воспоминания, относя его к началу того пути, который привел сюда. В сухом остатке его жизненный путь выглядел до неприличия просто: ради бабской юбки отставной майор Джек Эндфилд променял спокойное, размеренное существование заслуженного защитника отечества на жизнь опасного выскочки-авантюриста. Итогом было: предательство друзей, хамская жизнь богатого плейбоя и выскочки, разворовывание денег фонда коллег-ветеранов.

Апофеозом стал массовый расстрел укрепленных районов, который отбросил на тысячи лет экономику и до предела снизил обороноспособность Обитаемого Пространства.

Поступая в каждый момент наилучшим образом, тщательно обдумывая свои решения, он тем не менее оказался в морковкиной заднице, перед тем воплотив в жизнь все задумки создательницы. Особенно стыдно Эндфилду было за роль в любительском спектакле, когда он с мечом наголо явился спасать «возлюбленную» от «торжествующего соперника». И пусть подоплека и мотивация была совсем другой, со стороны это выглядело именно таким образом, на радость бессмертной ведьме.

– Теперь посмотри, дурак, куда ты заехал, – произнес Эндфилд, вспомнив старинный анекдот.

Он вернулся к самому началу, пытаясь найти, когда сломал свою судьбу.

Память быстро пробежала детские годы. Рев гуляк в соседней комнате и перебранки матери с бабкой по поводу того, кто должен сажать его на горшок и кормить. Когда Джек подрос, мать вспомнила, что она ученый и ударилась в долгие экспедиции. Старая бабка к тому времен умерла. Но это никого особо не волновало.

Порядки на Дельте-2 были достаточно либеральными. Лишить мать родительских прав никто не собирался, а устроить ребенка в интернат при здравствующей родительнице было невозможно. Так он научился быть себе папой, мамой и нянькой, обслуживать, ставить себе задачи, отвечать за себя по взрослым законам реальной жизни. Социальная служба изредка проверяла дом. Видя, что дите прекрасно справляется, чиновники не вмешивались. Педагоги и поселковые клуши умилялись серьезному мальчику, который не озорничал, не орал, не лоботрясничал. Чадо безо всякого принуждения набирало полезные умения в школе, в секции боевых искусств и на специальных факультативах по психологии, праву, вычислительной технике и сетям.

Джек не сходился ни со сверстниками, ни со взрослыми, живя один среди книг и учебных программ. Он так привык быть один, что плохо уживался даже с ненадолго приезжавшей матерью, сбегая от домашнего содома и пьяных сцен, которые она устраивала. Немногословный мастер Ли, инструктор рукопашного боя, в такие дни разрешал ему ночевать в подсобке секции единоборств.

Жизнь неторопливо расставляла декорации, готовя его для выполнения задуманного: увлечение психологией, смерть матери, переход на факультет планетологии. А там подоспела история с гибелью курсантов от излучения живых кристаллов. И как следствие – сын офицера Черного Патруля вполне закономерно оказался там, где ему и место, – в командной рубке боевого звездолета «Дракон-4».

Хотя он никогда не видел своего отца, но на генетическом, подсознательном, уровне унаследовал все навыки рода бойцов и космолетчиков, накопленные за тысячелетия войны между звезд.

«Драконы» твердо знали, что новое рождение приведет их в боевые рубки кораблей Патруля. Оттого смерть в бою не казалась им чем-то ужасным. Они мирились с тем, что их бросают в самое пекло, за ними подсматривают, их подслушивают и периодически прореживают по малейшему подозрению. Главным для них было поддержание и развитие искусства войны. Эти умения органично легли на способности самого Джека Эндфилда, которого уже тогда стали звать Капитаном.

Он никогда не задумывался о том, откуда у него сверхчувственное восприятие. Считал, что оно возникло из-за воздействия неизвестного планетарного фактора после аварии на Кроне-4. Долгие годы он беззаботно пользовался им, изобретая новейшие системы боя и шаря в закромах спецхранилищ, пока жизнь не потребовала плату за данное ему умение.

Это случилось после двух сроков службы, когда его больше не могли оставить в полку даже завхозом. Служба Безопасности следила за тем, чтобы пилоты не задерживались дольше положенного. Иначе у лучших бойцов, именуемых мастерами, становились заметны явные отличия от остальных людей.

Иначе и быть не могло. Энергополевая сущность мастеров была другой, более плотной, развитой, позволяющей обгонять в скорости реакции компьютерные системы управления инопланетных кораблей-крепостей.

На уровне боя это приводило к тому, что управляемые «драконами» «четверки» были самым мощным оружием в известной части Вселенной.

На уровне психики и экзистенции – к тотальному неприятию государственной системы, превращающей людей в баранов.

Побочным эффектом на уровне тела оказалось практическое бессмертие боевых пилотов, пока они имели возможность сопрягать свое сознание с компьютерными системами их кораблей.

Оттого списание и ссылка в гражданскую жизнь были сродни отправке в концлагерь уничтожения. Этого мастера боялись больше всего.

Бессмертная возникла в жизни Эндфилда на этом страшном рубеже как наследница древнего, но обедневшего рода. Он спас ее и себя в подстроенной СБ катастрофе челнока. А дальше все завертелось… Сначала соперничество с бывшим любовником, потом романтическое сближение.

Помимо его желания вспомнилось лето на Деметре, когда жизнь улыбалась ему улыбкой молодой и красивой дочери большого начальника Службы Безопасности. Вспомнились их разговоры, когда они долгими вечерами гуляли в обнимку по княжескому парку, наслаждаясь темнотой и обществом друг друга.

Над головой звезды горели как сочные россыпи бриллиантов, давая мягкий, колдовской свет. А на земле его притягивали другие светила. Джек утопал в изумрудных омутах ее глаз. Они тогда не могли оторваться друг от друга, беседуя обо всем и ни о чем, без утайки рассказывая друг другу о своей жизни, мечтах, надеждах. Все было свежо и остро, будто в первый раз.

Ведьме не было нужды использовать дешевую приворотную магию. Ее задумка была шире. Она создала условия игры, сформировала обстоятельства жизни и психику обьекта. Результат был гарантирован без легко вычисляемых трюков.

Управителям и Службе Безопасности требовался простак, который снова вытащил бы для них из огня тысячу-другую лет безраздельного господства. Но Ника и вправду любила… И использовала свою любовь как оружие, чтобы добиться своего. Очень скоро бывший «дракон» имел иную жизненную программу, стремясь встать вровень с дочкой генерала.

Так он принял решение нажиться на разгроме флота. Его товарищи просили помочь, но он в здравом уме и твердой памяти выбрал другое. Прочих вариантов действия для Капитана тогда не существовало. Альтернативой был разгон Черного Патруля после победы с массовым уничтожением ненужных и нелояльных. Кроме того, Эндфилд нуждался в деньгах на системную революцию.

Он планировал подчинить себе все Обитаемое Пространство, пользуясь предвидением финансовой ситуации и заработанным капиталом. На помощь ему пришли технологии, гарантирующие реальное изобилие, долгую, практически вечную жизнь для всех и социальные решения, которые обеспечивали стабильность общества. Революция, маскируясь под технический прогресс, изменила бы сознание людей. Тут работал древний закон о соответствии производительных сил и общественных отношений.

Тогда установился бы новый порядок, при котором пилотам Патруля не нужно умирать в 25 лет.

Это был бы мир чистый, простой, рационально устроенный, в котором не было бы места ординарным эмоционалам с их мелкими проблемками неутоленной собственной значимости. То есть нынешнему большинству из бесчисленных миллиардов населяющих планеты Обитаемого Пространства.

Именно для удержания власти над этими неразвитыми, полуразумными существами, условно считаемыми людьми, и разворачивался спектакль с горениями и борениями.

Жестоким врагам на дальних рубежах героически противостояли военные, а мудрые государственные мужи из госбезопасности денно и нощно боролись с отребьем, в грозный час думающим не о борьбе с «коварным и безжалостным», но об удовлетворении своих «подлых страстишек».

Драматурги прошлого могли позавидовать аналитикам спецотделов, писавшим сценарии, полные высокого трагизма, создававшим грандиозные пьесы, захватывающие все чувства и помыслы ординарных людей.

Это делалось не только для присвоения бюджетных денег и возможности чувствовать свое божественное превосходство, обрекая на прозябание и смерть толпы людей. Страдания одурманенных и замкнутых в безысходные житейские проблемы людей Управители Жизни перерабатывали в собственное бессмертие, удовольствие и могущество.

В системе был неустранимый изъян. Подавляющее большинство получало удовольствие со знаком «минус», играя роль красиво страдающих и гибнущих статистов. Их превозносили как героев, их именем, словно кнутом, гнали в мясорубку новые порции свежей человечины.

Однако мазохизму коллективного бессознательного все сильнее противились зачатки разума и здоровый эгоизм индивидов. И лишь сила государственной карательной системы сохраняла этот конвейер смерти. Все ненасильственные механизмы, удерживающие ублюдочные порядки, ослабли настолько, что любой толчок заставил бы сложиться эту конструкцию.

Капитан не очень понимал, зачем кто-то будет держаться за старое, искренне надеясь, что, увидев хорошее, чистое, светлое, люди перестанут удовлетворять потребности в дешевой драматургии, замешанной на малых возможностях человека и краткости жизни. Но Эндфилд предусмотрел и это.

Недовольные были бы нейтрализованы, перемолоты компьютерной гиперсетью. А следом пришел бы черед тех, кто сосал энергию из людей.

Однако дальнейшие события показали, что все это осталось дерзкой мечтой самоуверенного отставника.

Живой Богине пришлось разоблачить себя, но и у Капитана ничего не вышло. В игру вмешались другие хозяева человеческого рода, у которых были свои планы на разработанную им программу, на него самого и Живую Богиню.

Ника прошла по самому краю, рискуя собой и им. Бессмертную ведьму снова пугали и били, обвиняли и судили. Но бывшая императрица отразила атаки своих врагов. Обвинения обернулись против них самих.

Так Ника снова развернула его в заранее вычисленном направлении, заставив вести жизнь богатого плейбоя и биржевого игрока, накапливать чувство вины и раздражение, которое однажды вылилось в грандиозную бойню. Бессмертной стоило только подтолкнуть и нажать на определенные точки, чтобы Капитан кинулся выполнять ее планы, как бык на красную тряпку.

Его задачей было защитить любой ценой тех, кого он считал новой ветвью эволюции. Поскольку Джек не мог отменить кампанию по уничтожению Патруля, единственное, что он смог сделать, – обрушить град ракет на узловые точки обороны Обитаемого Пространства.

После этого всю систему общественных отношений надежно, с гарантией отбросило в темные времена. Шквал огня, сжегший конфигураторы и телепорты планетных систем, сломал спину экономике Союза Планет, избавив от необходимости обьяснять простым людям, зачем в государстве при наличии могучих производительных сил культивируется беспросветная бедность.

Появился повод обречь подданных на столетия нищеты и разрухи, по сравнению с которыми прежняя жизнь казалась настоящим раем. Стесненные обстоятельства, отсутствие жилья, еды и медикаментов, грызня за необходимые блага надолго, если не навсегда, лишили возможности задумываться, нужны ли пастыри всех сортов и живые боги-управители.

Вдобавок Капитан перебил большую часть Совета Управителей, обеспечив бессмертной ведьме главенство в верхушке Живых Богов.

Собственно говоря, она ничего не стала скрывать, когда пришло время. Получив задуманное, Ника попыталась быть с ним честной. А может, бывшая императрица на короткий миг сама поверила, что он не вещь, не копия, не подделка. И его героизм – не пляска Петрушки на веревочках.

Ника рассказала, отчего бессмертные не могли сделать этого сами. Некогда сильные Управители попали в ту же ловушку, что и все. Мертвый логический порядок созданной ими системы задушил непредсказуемое и переменчивое течение настоящей жизни.

Она убедила Живых Богов, что только их заклятый враг может справиться с ситуацией. Лишь у того, что некогда был императором, Избранником и настоящим Живым Богом, хватит силы провести изменение, как бывало не раз. Только тогда он делал это для утверждения собственной воли, а теперь выполнит черную работу для благородных господ-Управителей.

Это и было их самой главной ошибкой. Выпущенный в мир дух справился не только с задачей, поставленной ему самозваными хозяевами, но и с самими хозяевами.

Живая Богиня была чертовски убедительна. Он чувствовал ее боль и радость, понимал, сколько тысячелетий безнадежной борьбы пришлось ей вынести, чтобы вернуть своего любимого и защитника.

Бессмертная ничего плохого не видела в том, чтобы возрожденный император немного послужил ей. А поскольку тот по доброй воле никогда не согласился бы на такое, ведьма пустила в ход отточенное веками тонкое искусство манипуляции, заложив основы мыслей и поступков обьекта воздействием на обстоятельства жизни его предков.

У Джека ничего не осталось от былых чувств к девушке. Он даже не обижался, что его сотни лет пытали в иллюзорном мире, а в реальности он был убит и чудом вернулся из страны счастливой охоты. Джека больше всего возмущало, что он оказался вещью, у которой не спрашивают ее желания, глупой и недалекой марионеткой.

…Глаза Ники были печальными. Она вышла на крыльцо вслед за ним, словно не веря, что это происходит на самом деле. На улице было холодно и сыро. Плыл туман, вызывая дрожь своими влажными прикосновениями. Деревья парка едва угадывались в предрассветном сумраке. Где-то там, в этом сером ничто, сквозь равные промежутки времени протяжно гудели сирены звездолета, словно могучему бронированному кораблю было скучно и страшно без хозяина в мокром неуюте раннего утра.

– Побудь со мной немного, – попросила девушка.

– Мы вроде все сказали и решили.

– Пять минут ничего не изменят. Я не буду лезть к тебе со своей дурацкой любовью… Постой, пока я курю. Мы долго теперь не увидимся.

Ника перестала притворяться и снова обернулась собой, циничной Управительницей Жизни, безжалостной бессмертной ведьмой. Она вынула из кармана пачку курева, зажгла длинную сигарету. Она держала ее твердо и спокойно, по-мужски, с видимым удовольствием втягивая дым. Огонек сигареты освещал ее лицо, красной искоркой отражался в глазах.

Он глядел на нее, подмечая самые тонкие оттенки мыслей и желаний. Джек проникал во все более глубокие слои ее сущности, обходя заранее заготовленные шаблоны и приемчики, пока не уперся в прозрачную сердцевину. Там все было выверено и расставлено с нечеловеческой точностью для достижения задуманного. Отголоском прежней бури страстей пролетели неприязнь и сожаление. «Как все просто… Насколько нужно быть незрячим, чтобы принимать это за человека?» – пронеслось в его сознании.

Он чувствовал себя пустым. Внутри нечему больше было негодовать или обижаться.

И вот он должен был лететь в опасную неизвестность, чтобы спасти дорогих ему людей. И все это из-за рыжеволосой зеленоглазой гадины, для которой весь мир был огромной шахматной доской, а двуногие смертные – пешками в игре.

– Теперь никогда, – сказал он. – Не буду повторять о палаче и надзирателе, который принуждает своей любовью.

Ника сделала вид, что не услышала этих слов.

– Никогда – слишком долгий срок, – сказала она. – Это слово придает прощанию оттенок дешевой мелодрамы. Скажи лучше, ты в самом деле хочешь улететь без меня?

– Да, – угрюмо ответил он.

– А чем думаешь заняться? – поинтересовалась девушка, словно не замечая его тона.

– Всяким и разным.

– Это элементарно… – со вздохом ответила она. – Отправишься своих «драконов» выручать.

– Ну, хоть бы и так.

– Это значит, что ты собираешься выполнить то, о чем мы говорили…

– В смысле? – сыграл в непонимание он.

– Захвата Обитаемого Пространства я не жду. А вот империя Черных Драконов появится сама собой, – сказала Ника.

Она снова выдохнула горький дым, продолжая высматривать что-то в тумане.

– А чего ради я буду добровольно выполнять твой план? – удивился он.

– Потому что есть вещи, связанные друг с другом, – с улыбкой ответила девушка. – Берешься руководить – осваивай ремесло Управителя. Скоро ты узнаешь, что такое одиночество властелина, и поймешь, как важен человек, на которого можно положиться. А я буду помогать тебе возвыситься – помогать со всей своей силой и страстью, так, будто от этого зависит, жить мне или умереть.

– Мои ребята не такие… – возразил он. – Для «драконов»-мастеров не нужны те подлые штучки, которыми вы правите быдлом.

– Неужели? – иронически поинтересовалась девушка.

– Мы рациональны, мы видим взаимосвязи, мы способны понимать мир не искаженным собственным ложным эго.

– Так было, пока вы летали «для хозяина» и выполняли чужие приказы. Как только вам будет что делить, вся ваша правильность улетучится, как дым. Неужели ты думаешь, что, научившись управлять бронированными калошами, твои «драконы» стали настоящими людьми?

– А разве нет? – зло сказал он. – Что ты, гадина, можешь знать об этом?!

– Джек, пожалуйста, остановись. Говори что хочешь, но поступай как должно. Милый мой, ты сейчас немного не в себе. Я дам подумать без эмоций. Поразмышляй о моем предложении, когда успокоишься. Иначе ты скоро окажешься по уши в дерьме.

– Благодарю за заботу, – сказал он, пряча тревогу от ее слов под иронией. И жестко продолжил: – Прощай, мы больше не увидимся.

Он шагнул в туман, направляясь к кораблю.

– До свидания, милый, – произнесла Ника ему вслед. – Когда станет плохо, просто подумай обо мне.

Он уходил все дальше и дальше. С каждым шагом он все ясней осознавал, что вел себя с Управительницей не как зрелый мужчина, он был подобен подростку, бунтующему против матери или учительницы. Теперь он испытывал стыд и жалел Нику. Не ту, которой она оказалась, а веселую, озорную, притягательную, которую когда-то увидел на стоянке челноков орбитальной крепости Деметры.

Но при этом он понимал, что уйти от нее – самое правильное решение. Где-то на задворках сознания вертелась мысль о том, что если дерешь бабу всю ночь, то утром следует хотя бы поцеловать ее напоследок. Или пристрелить.

Иначе все выглядит крайне нелогично и глупо. Хотел уничтожить Управительницу за все ее подлости, а вместо этого отымел со всей пролетарской ненавистью до полного удовлетворения. А потом расстроился, надулся, как ребенок, и убежал.

Эти мысли заставляли его ускорять шаги, идя на трубные звуки сирен. Скоро ему будет все равно. Тело станет одной из систем боевого корабля, и разум, опираясь на силу электронных чипов, погасит в сознании ненужные участки возбуждения. Он бросился бежать и за секунды одолел последние метры дистанции.

В пилотской кабине на дисплеях тревожно перемигивались огни. На мониторах горели таблички оповещения о ненормальных параметрах пространства вокруг. Он нырнул в кресло и через мгновение стал восьмидесятипушечным двухсотметровым бронированным крейсером, глядящим на мир через камеры обзора и прицелы излучателей. Он, словно встряхиваясь после сна, поиграл тягой моторов, сдвинул наводку орудий. В поле зрения комбинированных прицелов попал дом княжны.

Холодное удовлетворение промелькнуло в сознании. Вот решение проблемы. Она смогла заблокировать пистолет, но с крейсерскими пушками ей не справиться. Одна микросекунда – и бессмертная ведьма пеплом взлетит в небо вместе со своим жилищем. Но в тот же момент резиденция князей Громовых исчезла вместе с планетой. Его качнуло, он ощутил почти физическую боль от смены пространственных метрик.

Он оказался над мертвым, давно покинутым Тригоном. Как такое возможно, не мог ответить ни он сам, ни анализатор. Разбираться с этой загадкой было некогда.

Непонятная физика явления, позволившая исчезнуть целой планете, не показалась Джеку Эндфилду чем-то из ряда вон выходящим.

Когда-то один из его сослуживцев, отправленный впоследствии СБ в мир без горя и слез, математически обосновал многомерность континуума. И даже наметил способы смещения материальных обьектов по пятой координате.

Это было понятно. «Наука умеет много гитик». Проведя сложнейшие расчеты, задействовав исполинское оборудование, истратив целый океан энергии можно добиться и не таких результатов…

Но чтобы одной лишь силой мысли выкинуть из пространства готовый к залпу крейсер в девяносто тысяч тонн весом… Определенно, в прямом противостоянии с бессмертной ведьмой он потерпел бы сокрушительное и быстрое поражение. Ему повезло, что Ника-Рогнеда не ответила ударом на удар.

Механизм процесса был неясен. Однако легко можно догадаться, что использованная бессмертной сила, как в батарейках, вырабатывается одурманенными иллюзией душами, скрытыми в могиле плоти триллионов ординарных эмоционалей.

Джек снова и снова прокручивал момент их расставания и все больше убеждался, что никакой любовью тут и не пахло. Все упиралось в контроль чужой энергии, ради обладания которой Живая Богиня отказалась от своего первоначального замысла по полному воскрешению и превратила бывшего любовника в примитивное орудие, жалкое подобие прежнего воплощения.

Ради этого она заточила его на промороженной планете, где невозможна реакция суперпозиции. А оттого он будет гнить на задворках галактики, в морковкиной жопе, пока не придумает, как лишить жадную свору самозваных богов возможности пользоваться энергией человеческого океана. Это было нужно ему не только как правильная, жесткая мера по отношению к врагам-Управителям, но и как подтверждение того, что бессмертная ведьма над ним больше не властна.

Глава 3

Лучше, чем бесконечный ужас

Сигнал пробуждения был почти приятен. Он освободил Эндфилда от тягостного забытья. Джек поднялся, чувствуя каждой клеточкой тела, насколько он вымотался. Достало все: тесная кабина спасательной капсулы, неудобное кресло-кровать, духота и леденящий пейзаж за окнами.

Холодный рассвет Беты освещал горные вершины, пряча в темноте основания каменных гигантов. Казалось, верхушки гор с ледовыми шапками свободно парят над мертвой планетой. Капитан задержал взгляд на пылающих скалах, отметив, что нужно ждать новых сходов лавин, – наступала весна, понемногу расплавляя углекислотные ледники на высоченных пиках.

Вид окрестностей станции сегодня казался Джеку особенно отвратительным. Он активировал кроссполяризаторы до полной непрозрачности.

Ему не пришлось долго размышлять, чем заняться. Нужно было убедиться в невозможности восстановления тоннеля.

Джек занялся отработанной до мелочей подготовкой к выходу. Тело действовало само, с наработанным годами автоматизмом: уборка со стола, душ, надевание вакуум-костюма и снаряжения.

Он старался не торопиться, пробуя спокойно поразмыслить о скором конце нынешнего воплощения. Капитан старался примирить себя с мыслью о смерти, представляя ее как незначительную, почти незаметную неприятность. Скорее даже как большой бонус, когда не нужно будет кормить и мыть свое тело, страдать от неудач и отсутствия признания.

Потом Джек задумался: заметит ли он переход? Вдруг иная реальность окажется такой же мерзкой, наполненной иллюзорными страстишками и безысходными проблемами? Промелькнула мысль, что он на самом деле уже умер и все происходящее – его посмертные видения, персональный ад.

Капитан в очередной раз заглянул в контейнер с припасами, отметив, что все сходится. Убыль соответствовала времени, проведенному на планете.

Вдобавок он зацепился за скрытый в снегу трос и чуть было не упал. Сомнения относительно происходящего развеялись. Если это и иллюзия, то она чертовски реальна. Значит, ничего не изменилось. Однако жив он или мертв – нужно действовать по правилам, чтобы не набивать себе шишек.

Пролетев над инфернальными пропастями скалистого края, Эндфилд добрался до своей шахты. Там он приземлился на грузовой площадке и решительно вошел в тоннель.

Летучие пары превратили выход из забоя в логово доисторического монстра, обросшее на морозе бело-желтым инеем от его смрадного дыхания. Кристаллы заскрипели под ногами Капитана.

Вся внутренняя поверхность туннеля выглядела как коралловая губка, пронизанная миллиардами отверстий. Толщина серных наплывов на полу была такой, что иной раз Эндфилду нужно было нагибаться, чтобы идти вперед. Положение усугубляли сталактиты, напоминающие красно-коричневые сосульки, которые местами совсем загораживали путь, словно решетки. Приходилось плавить их горелкой и идти по мягкому дерьмоподобному слою, с трудом отдирая ноги от клейкой массы.

Сканер легко обнаружил разлом, который уходил на полкилометра вверх. Часть его содержимого стекла под действием термического удара плазменной струи, образовав громадную каверну на потолке. Ни о какой добротности резонансного контура говорить не приходилось.

Капитан подогнал грузовую тележку и уселся передохнуть, разглядывая безобразие вокруг. В глубине души он все же надеялся что-то исправить.

Стало предельно ясно, что нужно копать новый тоннель. В сочетании с нехваткой продуктов это означало, что без помощи со стороны не обойтись.

Подать сигнал – дело технически несложное. Однако имеется вероятность того, что на сигнал бедствия притащится барбосня или того хуже, каратели Службы Безопасности.

Это означало, что ему придется прятаться. Он наскоро оценил свои возможности. У него есть два пустых контейнера, аварийно-спасательная капсула, изрядно попользованный набор ЗИП для текущего ремонта и практически бесполезные конфигураторы. Причем он должен предусмотреть возможность не только удара издалека, но и тщательного обыска модуля.

У дознавателей не должно быть сомнений, что постоялец просто ушел и не вернулся. Значит, полный демонтаж исключается. Придется пожертвовать системами наблюдения и компьютерами. Сверхчувственное восприятие на какое-то время сможет их заменить.

Зато пустые контейнеры он использовать сможет. Команда поиска вряд ли осведомлена, сколько их должно быть. Да и те, кто в курсе, не могут быть до конца уверенными в том, что узник на планете нашел их все.

Капитан решил, что один контейнер он все же оставит на первой базе, а из другого сделает гермокорпус тайного убежища. По сравнению с тесным нутром спасательного модуля оно покажется настоящими хоромами. На оснащение уйдет весь запас деталей. Впрочем, если бы можно было тронуть саму спасательную ячейку… Но нет. Капитан решил поступить по-другому, чтобы направить ищеек по ложному следу.

Он слегка переделает систему жизнеобеспечения капсулы, будто пытаясь охватить ей весь обьем пространства. Это должно выглядеть неудачной попыткой, полностью испортившей аппаратуру, после которой Капитан просто погиб, не сумев перезарядить автономную систему вакуум-костюма на лютом морозе Беты.

Отсутствие тела будет вполне объяснимо: свой последний час узник предпочел встретить далеко от своей тюрьмы, где-нибудь на высоком горном пике, любуясь закатным солнцем. Часть необходимых деталей он заменит на имитацию, изготовленную в конфигураторе.

Сразу наметился обьем работ: освободить контейнер, подвести нагреватели, запустить конфигуратор, сделать состав для теплоизоляции изнутри и снаружи.

Потом надо будет что-то придумать со шлюзом. Но, может быть, для этого придется использовать аварийный люк капсулы. Решение было достаточно логичным, однако не слишком нравилось Капитану, поскольку уменьшало возможность маневра. Намертво пристыкованная к стационарному контейнеру капсула не могла взлететь в случае необходимости. Отдельный шлюз был бы предпочтительней. На этом Джек и остановился. Потом он прикинул, где разместить бункер. После некоторых колебаний он решил, что тайное место, где бывший командир первой эскадрильи спрячется, будет здесь.

По большому счету делать здесь ему было уже нечего, а возвращаться домой он привык позже. И Джек стал разглядывать погубленное творение.

Капитан понимал, что пласт серы в камне – закономерное звено в цепи фатальных совпадений: присутствие лейтенанта с Хоэфоры в экипаже, внезапная осведомленность Катрана и планета, на которой невозможна суперпозиция.

Стало тоскливо. «Какой я, к черту, аналитик, прогност и предсказатель, раз не вижу дальше своего носа», – пронеслось в голове.

Но поняв, что так нельзя, он мысленно довел ситуацию до абсурда. С юмором висельника Джек занес в список ошибок все события своей жизни, включая встречу с Никой и само рождение.

Стало легче. Ушло раздражение и неприятие. Известно, если что-то долго идет не так, то надо отыскать момент, когда все это началось. Джек стал копаться в воспоминаниях, пытаясь обнаружить, где и когда он допустил ошибку…

…Он долго искал место, где выйдут из гиперпространства крейсера 511-го полка. Вихри нуль-циклона и взбаламученная энергетика окрестности планеты «Победа» сильно затрудняли эту задачу. Системы наблюдения корабля работали на полную мощность, сканируя космос. Серая пелена плыла по экрану гиперрадара – наводки вихревого апронного поля мешали принимать отраженные импульсы. Но грависканер определил, что в 5,5 астрономических единицах за внешним кометным поясом образуется область, свободная от нуль-циклона. Сила притяжения центральной звезды системы «Победа» и гигантской черной дыры в Стрельце А делала свою работу, структурируя пространство. Условия не вполне соответствовали нормальным, оттого выход из гиперпространства обещал быть весьма жестким, на пределе выносливости человека.

Капитан понял, что именно туда, в луковицу объемом 140 миллионов кубических километров и направят «драконы» звездолеты, стремясь как можно скорее выполнить приказ.

Трофейный «Вепрь» понес Джека навстречу судьбе. В соревновании «кто быстрей» счет шел на минуты. Первый, кто появится в точке выхода раньше, сможет контролировать пришедших позже. Звездолет Эндфилда опередил корабли 511-го полка буквально на два десятка секунд. Этого времени хватило на подготовку капсулы-пустышки – модифицированного боевого имитатора.

Гравитационный детектор обиженно пискнул. Раз, другой, третий, потом сигналы слились в один долгий, пронзительный звук. Группа крейсеров вышла из гиперпространства.

Эндфилд, не теряя времени, стал сканировать мысли пилотов. Ему нужно было знать, какую вводную получили бывшие однополчане, сколько кораблей задействовано, кто командует группой.

Результат Капитана в общем устроил. В зону чрезвычайного происшествия направили 112 экипажей на штатных боевых звездолетах – все мастера Базы, ремонтный док. И еще десять кораблей-носителей, в них затолкали полковую барбосню. Транспортов с боеприпасами не было. Предполагалось, что полк 511-й окажет поддержку гарнизонам планеты в космосе и на поверхности, а при необходимости пополнит боекомплект на одной из орбитальных крепостей.

Вел «драконов» Катран – майор Полупанов. Эндфилд подумал, что лучше бы это был кто-нибудь другой, не такой любитель поговорить о мужестве и долге перед Родиной.

В общем-то, они верно выбрали старшего для заранее проваленной миссии, командира обреченных на смерть, который будет отдавать приказы один глупей другого, и последним поймет, что их просто подставили.

Бестолковый Катран сведет корабли в парадное построение, заставив мчаться на околосветовой скорости через насыщенное метеоритами пространство. Ему совершенно безразлично, что десяток часов такой гонки до предела вымотает экипажи. И когда крейсера вступят в бой на том конце трассы, полк Черного Патруля ждет сокрушительное поражение.

Капитан успокоился: их оппоненты наверняка просчитали это и будут ждать «драконов» у планеты «Победа», чтобы разбить их наверняка, не слишком рискуя своими драгоценными жизнями.

Появление значительной массы на границах системы не осталось незамеченным для станций наблюдения. Гравитационный импульс заставил вздрогнуть огромные цилиндры приемников. Тензодатчики превратили вибрацию в электрический сигнал, явственно различимый на фоне помех нуль-циклона. В казармах подземных гарнизонов завыли сигналы тревоги, призывая пилотов подразделения «Адский Вепрь», занять места в боевых звездолетах.

С многокилометровой глубины, по стволам шахт аварийного взлета – телепортаторы по-прежнему бездействовали из-за нуль-циклона – на высокую орбиту стали подниматься боевые «Вепри».

Не зная об этом, «драконы» продолжили выполнение задания. Не теряя времени даром, крейсера и транспорты 511-го полка развернулись в походную колонну. Вперед, с максимальным ускорением, ушли корабли разведчиков. Именно они должны были идти в режиме скоростного восприятия, разрывая свое сознание предельной нагрузкой. Крейсера авангарда набирали дистанцию в 36 000 мегаметров, чтобы у основной группы было время на адекватную реакцию.

Звездолеты ударной группы шли «паутинкой», разреженным построением, которое защищало от концентрированных ракетных ударов и сосредоточенного огня орудий. Крейсера двигались звеньями, отдельно друг от друга, непрерывно меняя курс и скорость. В видимом хаосе была строгая закономерность, многократно отрабатываемая на тренировках. В любое мгновение боевые корабли могли сойтись в назначенной точке построения для сокрушительного удара по противнику. Катран, который требовал двигаться в предписанном уставом строю, был матерно послан и заткнулся, не напоминая о себе.

«Молодцы ребята», – подумал Джек.

Он включил глушилку, став невидимкой для бортовых компьютеров «драконов». «Вепрь» осторожно двинулся вслед крейсерам полка.

Для Капитана маневры бывших коллег были легко предсказуемы. Он сам учил их делать так. Эффективный и выверенный способ ведения боя накрепко въедался в плоть и кровь пилотов. Стараясь особо не светиться, Джек зашел в хвост намеченному кораблю. Восприятие подсказало, что это машина Валентина Воронина, одного из тех, кому доводилось летать вторым пилотом в экипаже Эндфилда.

Капитан аккуратно приблизился, с любопытством наблюдая, как быстро «драконы» спохватятся. Но искусственные интеллекты кораблей, откорректированные внешними командами, не замечали опасной близости чужака. Наконец навигатор на «Злой пуме – 5» увидел неладное сквозь блистеры кабины.

– «Первый»! «Первый»! «Злая пума –1»! Проснись, – вызвал он командира звена.

– «Первый» на связи.

– Ворона, тебе сзади нигде не жмет? – поинтересовался он.

– Нет. А к чему ты это спросил?! – в голосе командира звена завибрировало раздражение.

– Ворона, там к твоему заду пристроились. С кем это ты культурно развлекаешься?

– Никто не пристроился! – сердито ответил Воронин. – Что-то я не вижу! Заканчиваем травить, второй лейтенант.

– И я не вижу на мониторах, – ответил «Пятый». – Но вот глазами…

Капитан моментально среагировал на радиообмен. Перейдя на скоростное восприятие, активировал силовые поля, охватывая корабль ведущего жгутами векторных градиентов. Пилот, который не ожидал подобного, не успел среагировать. Но уже через мгновение сориентировался и попытался освободиться. Он резко бросал свой крейсер влево и вправо, крутился волчком, разгонялся и резко тормозил, пытаясь сбросить прилипнувший к нему звездолет.

Боевые корабли стали замедляться, затем поворотом «все вдруг» ринулись на помощь.

Капитан на это и рассчитывал. Дав ясновидцам из «Адского Вепря» отметить странные перестроения, он активировал рабочие блоки имитатора и хорошенько встряхнул доморощенных сенситивов «голубых свиней». Те потеряли сигнал от группы. Когда они вновь его обнаружили, то увидели, что эскадрильи полка продолжают свое движение к планете, немного изменив курс и скорость.

Командиры «Вепрей» занервничали. Заминка в движении противника дала повод атаковать. К машинам 511-го полка устремились боевые крейсера пятого поколения. Самоуверенные и наглые охотники на «драконов» не сомневались в успехе. Им не раз приходилось уничтожать корабли Черного Патруля.

«Драконы» не церемонились с чужаком. Сначала пара звеньев прошла в непосредственной близости, развернулась и ударила полями по корпусу. Джек гордился способностью своих учеников выбирать те сотые доли секунды, когда эмиттеры поля выключены, но энергощит пока держится. Теперь это было использовано против него. Сначала они только предупредили, лишь обозначив удар, а потом пару раз врезали не стесняясь, в полную силу. Джек почувствовал, как перегреваются генераторы защитного поля.

Ему не осталось ничего другого… «Вепрь» начал стравливать активную массу, из-за чего парочка слипшихся звездолетов окуталась туманом. Водород наполнил пространство под энергощитами и остановился, дойдя до силового периметра, удерживаемый непреодолимым градиентом прон-апронных потенциалов.

– Не стрелять, – обьявил по общему каналу Эндфилд. – Один разряд, и нам всем крышка. За щитами тонны водорода. Хватит и мне и вам, чтобы размолоть в говно. Закрыть полевые каналы оружия, сбавить ход, остановиться, обесточить реакторы.

«Драконы» оценили всю серьезность ситуации. Им осталось только попробовать договориться.

– Внимание, неизвестные! – донеслось по радио. – Вы что, с ума сошли?!

– Выполнять! – рявкнул Эндфилд. – У меня пушки есть. Взорву на хрен!

Звездолеты Патруля выполнили команду. Дикие, явно безумные действия странного корабля не оставляли им другого выбора, если они хотели спасти своего товарища.

На экране появился Катран.

– Итак, господин неизвестный, – начал он, – мы выполнили ваше требование. Назовите себя и скажите, что вам нужно. Полк выполняет ответственное задание командования, и всякая попытка помешать…

– Полупанов, ты на самом деле не узнал меня? – оборвал его Джек, включая обратный видеоканал.

– Эндфилд?! – удивленно выдохнул майор.

– Да, собственной персоной.

– Ты с ума сошел. Выключи поле. Не дай бог, какой-нибудь излучатель выстрелит. Сам ведь погибнешь и экипаж угробишь. Там Васильев, Гладышев и Воронин. Что плохого они тебе сделали?

– Я хочу, чтобы меня выслушали. Всем принимать канал-15.

– Хорошо… Внимание, полк, всем переключиться на канал-15 «короткой» связи.

Направленные антенны кораблей повернулись в сторону звездолета-пришельца.

– Господа, говорит майор Эндфилд, бывший командир первого звена первой эскадрильи. На планете «Победа» случилось восстание. Оно было подавлено с особой жестокостью частями Планетной Охраны. Для сокрытия действий сил правопорядка был вызван полк 511-й Черного Патруля. Одновременно приведены в готовность аннигиляторы орбитальных крепостей и секретные подразделения для противодействия крейсерам-истребителям «Дракон».

На орбите «Победы» вас ждет полное уничтожение. После вина за разрушения на планете и гибель гражданского населения будет списана на «драконов». Инцидент запланирован Службой Безопасности как повод для роспуска частей Патруля и репрессий среди личного состава.

Для предотвращения провокации мною были захвачены аннигиляторы орбитальной станции «Победа-6» и материальная часть подразделений «Адский Вепрь». Аннигиляторы уничтожили основные силы звездного флота Обитаемого Пространства. Военный потенциал снижен до уровня, при котором стратеги не смогут обойтись без частей Черного Патруля для обороны от инопланетных кораблей.

Капитан замолк.

– Это все, что вы хотели сказать, господин Эндфилд? – осторожно поинтересовался Катран.

– Да, мне больше нечего добавить. Если вам нужны доказательства, вы найдете их на моем корабле.

– Вы приглашаете нас к себе на борт? – озадаченно поинтересовался Полупанов. – Тогда уберите поле и сбросьте в вакуум топливо из подщитового пространства.

– Пожалуйста… – глухо ответил Эндфилд. – Но не раньше, чем экипаж 141 перейдет ко мне.

Катран, не веря своим ушам, долго глядел на него, словно оценивая, действительно ли его бывший сослуживец окончательно рехнулся, потом сказал, пряча улыбку:

– Вторым лейтенантам Гладышеву и Воронину перейти на корабль майора Эндфилда для осмотра доказательств заговора Службы Безопасности против частей Черного Патруля.

– Я снимаю поля между крейсерами и открываю люк, – произнес Капитан. – Арестовывайте.

«Хорошо, что ко мне пойдут нормальные парни, а не истерики, которые станут сначала стрелять, а потом разбираться», – подумал он.

Очень скоро Эндфилд оказался в наручниках. Шурик Гладышев, мучительно кривясь от необходимости делать это, повел арестованного из рубки.

– Приступаю к осмотру задержанного летательного аппарата, – начал Воронин. – Корабль – крейсер-истребитель «Дракон-4».

«Ну, чайни-ик», – иронически протянул Эндфилд.

Отличия крейсера пятого поколения от предыдущих моделей бросались в глаза даже при беглом осмотре.

– Нет, стоп, – тут же поправился Воронин, – на пульте ручного управления наблюдаю группу сенсоров, отсутствующих на наших кораблях. Это не «Дракон» и не «Ангел»… Это вообще неизвестно что!

«Допер наконец», – подумал Эндфилд со смешанным чувством облегчения и досады. Второй лейтенант Гладышев отконвоировал Джека в жилой сектор, открыл люк одной из аварийно-спасательных ячеек.

Капитан повернулся, почувствовав нечто чужеродное.

– Глянь-ка, – сказал он своему конвоиру.

– На что? – спросил тот.

– На стену за тобой…

– Капитан, давай без фокусов, – произнес тот. – Поверь, мне не слишком приятно тыкать в тебя стволом, но будешь шутки шутить, разрежу лучом без сантиментов.

– Ты не поворачивайся, наведи камеру обзора. Ты боишься, что я твой скафандр бронированный кулаком пробью?

– Джек, ты нас чуть не взорвал… У «Победы» сотворил черт знает что. На тебя ориентировка пришла… Ни хрена себе, – произнес он, – ты, что ли, тут развлекался?

От удивления Гладышев повернулся всем корпусом, не забывая, однако, держать Капитана на мушке.

Джек поднял скованные браслетами руки. Сделал аккуратный и плавный разворот, старательно показывая конвоиру, что в ладонях не возникло сверхмалого бластера или какой-нибудь другой подлой штучки из арсенала спецслужб.

То, что предстало перед глазами офицеров, не могло появиться на кораблях Черного Патруля. На глухой стене в торце узкого и короткого ответвления центрального прохода красовалось недурно исполненное граффити, которое изображало посаженного на кол дракона.

Зверь бился в агонии, из глаз текли слезы, зубы в бессильной злобе грызли цепи, которые притягивали его к земле.

Под картиной стояла пепельница, сделанная из банки стандартного армейского рациона. Емкость переполняли бычки. Окурки валялась на полу, не найдя места в урне.

От уничтожения этот гадюшник спасала магнитная полоса – сигнал остановки для автоматических роботов-уборщиков. Даже издалека было видно, что сигареты выкурены до фильтра – так обычно высаживают косяки шалалы.

Гладышев посмотрел на Джека, хотел что-то сказать, но передумал.

В каюте второй лейтенант пошарил в укладке инструментов, изъял большой и малый бластеры, взрывные заряды, горелку, куттер, дезактивировал стартовые системы и забрал ключ с кодом доступа. В спешке лейтенант бросил все это добро рядом с дверью в коридоре. Вполне удовлетворенный результатом, он сделал движение рукой, предлагая Капитану войти внутрь.

– Возьми и это, – сказал Джек, освобождаясь от наручников.

– Мастер, – заметил Гладышев. – Как?

– Замок наручников электронный, Саша… И схемы в бластерах…

– А… Это значит, ты мог…

– Ну, типа того…

– А зачем нас взорвать хотел?

– Хотел бы – взорвал.

– Зря ты так. Встал бы на параллельный курс, вышел на связь… – сказал Гладышев и вдруг замолк, поражаясь нелепости своих слов.

– Вы ведь сначала стрельнули, а потом разбираться бы стали. Верно ведь?

– Ну… в общем-то, да, – согласился второй лейтенант.

– Когда на меня ориентировка пришла? – спросил Джек.

– Перед Сфероидом. А мы ждали тебя… Думали, прилетит Капитан и что-нибудь придумает… А ты… У нас в том бою шестьдесят машин выбили. Какие ребята погибли…

– Победи вы тогда, все вы по каторжным планетам расселились бы. На Ламию, Эриду и Персефону.

Гладышев долго смотрел на него, не говоря ни слова, потом закрыл дверь, оставив Джека в одиночестве.

«Как дети», – пронеслось в голове Джека.

Потом уселся поудобнее в кресле, рассматривая внутренности тесной каюты. Аварийно-спасательная капсула «Вепря» ничем не отличалась от стандартных, используемых на крейсерах Космофлота. Набор панелей управления, экран связи, электромагнитный локатор, глубинный радар, биодетекторы, сканеры, гравиметрические датчики. Сейчас все это было мертво и заблокировано, за исключением системы жизнеобеспечения. На ее крохотной панельке горели зеленые индикаторы включенных термо- и газорегуляторов.

Через некоторое время, когда концентрация углекислого газа от дыхания Эндфилда повысилась, цвет глазка кислородной системы сменился на красный. Сердито прозвучал сигнал, а на экранчике размером с половину кредитки появились цифры, показывающие, как нарастает содержание углекислоты.

Зуммер гудел секунд двадцать, потом включились поглотители. На мониторе осталась лишь мощность термохимических преобразователей, которые превращали углекислоту в кислород. Капитан усмехнулся: термоэлементы в эпоху атомного синтеза были анахронизмом. В капсулах «Драконов»-»четверок» стояли компактные суперпозиционные ячейки, практически не занимающие места, которого и так не хватало на борту крошечного кораблика.

Капитану, в общем, не было дела до устройства спасательного аппарата, который был по совместительству жильем одного из членов экипажа.

Сверхчувственное восприятие, скользнув по обстоятельствам коротенькой и никчемной жизни бывшего жильца каюты, отправилось далеко, за мегаметры отсюда к прошивающим космос на субсветовой скорости боевым звездолетам «вепрей».

Джек проверил качество энергетических фантомов, которые создавали иллюзию движения у неприятельских сенситивов. Заново проанализировал сигналы от перенастроенного имитатора цели. По-прежнему тонкий модулированный луч попадал на приемные антенны подземной станции наблюдения, подтверждая снятые экстрасенсами мыслеобразы. Восприятие Джека получило сигнал, что «драконы» нашли блок видеоданных, относящихся к личным записям членов экипажа. Именно из-за них он и выбрал этот корабль. Непроизвольно Капитан снова пробежался восприятием по этим отвратительным картинкам.

Нечеловеческая сущность Электронной Отмычки не имела эмоций, но Джек Эндфилд был человеком. Всплеск ярости пронесся в сознании, грозя вывести из привычного состояния внутренней пустоты.

На мгновение расплылись и чуть было не погасли фантомы созданных им миражей. Капитан усилием воли успокоился. Лишь где-то в уголке осталась злобная радость от мысли, что случилось с бывшим командиром корабля и его сослуживцами.

Вскоре дверь каюты открылась и вошел его тюремщик, второй лейтенант Гладышев. Он был сильно разозлен, изрядно напуган, смущен.

Он коротко предложил ему пройти в рубку. Капитан, не говоря ни слова, последовал за ним. Эндфилд почувствовал присутствующих. Там собралось все начальство. Джек вошел внутрь и тихонько встал у дверей. Его не заметили, и Капитан имел возможность понаблюдать за реакцией собравшихся. Командир второй эскадрильи майор Татищев морщился.

Исполняющий обязанности комэска-1, первый лейтенант Алексеев, смотрел на экран не отрываясь, зверея с каждой минутой. Капитаны Говоров и Михайлов, командиры третьей и четвертой эскадрильи, сохраняли внешнее спокойствие, и только Эндфилд понимал, чего им невозмутимый вид стоил.

Катран, без которого не обошлось, испугался больше всех. На него было жалко смотреть. Он ежился, стискивал в волнении пальцы, голову все глубже затягивало в плечи.

На экране, к которому было приковано внимание присутствующих, шел нескончаемый гомомазохистский и садосексуальный сюжет.

«Драконы» к тому времени разобрались, что крейсер, вопреки сходству, чужой. Были просмотрены полетные листы, карты с местами дислокации баз, изучены инструкции и директивы. Но все равно не верилось, что это не имитация, не фальщивка.

Однако записи первого пилота, который имел слабость к сохранению «для истории» приятных моментов, быстро убедили «драконов», что представленное им – не подделка.

Экран показывал темную и грязную комнату с импровизированным пыточным станком, в котором было зажато человеческое тело. В этот раз «кабаны» не использовали изыски фармакологии и волновой психотехники. Все было в лучших традициях «зэка», с использованием подручных средств.

То, что глумились над офицером Черного Патруля, можно было узнать лишь по обрывкам формы. Тело несчастного было превращено в сплошной синяк, иссечено шомполами. Были видны воспалившиеся колотые и резаные раны, ожоги от горелки и окурков сигарет. Лицо от побоев чудовищно опухло и было неузнаваемым.

Его мучитель, притомившись, устроился рядом, поставил камеру так, чтобы захватить в кадр обоих. Закурил сигарету с шалалой и начал разговор с «драконом», пьянея от ядовитого дыма и тыкая жертву тлеющей сигаретой.

– Ты кто есть? Ты думаешь, что ты командир корабля, пилот, первый лейтенант. Как тебя там звали? – палач со смаком почесал затылок и шею. – А! Спиридонов, блядь. Так вот ты, блядь, лейтенант Спиридонов, вкусно ел, сладко спал, а мы, блядь, баланду трескали и парашу нюхали. А все из-за таких, как ты, блядь! Попробуй, блядь, как это приятно.

С этими словами «кабан» поднялся, расстегнул ширинку и помочился на темя беспомощного человека. Тот с трудом поднял голову, неимоверным усилием разомкнул опухшие веки. В глазах «дракона» блеснула стылая, холодная ненависть.

– Я тебе уже отрезал язык за слова неправильные. Хочешь без моргал остаться, сучонок?!

«Кабан» ударил его ногой по уху и исчез из поля зрения камеры.

– Это тебе так не сойдет, гондон штопаный, – прошипел мучитель. – А ну расслабься. Я сказал, жопу не сжимай, блядь.

– Не хочешь по-хорошему, пидарюга раздолбанный?! На, получи! На! На!

На затылок «дракона» обрушилась металлическая дубинка. Кровь и кусочки мозга забрызгали обьектив камеры.

Эндфилд мысленно приказал процессору корабля убрать воспроизведение.

– Я очень, конечно, извиняюсь, – произнес он так, что в голосе прозвучали издевка и угроза. – Вынужден прервать зрелище, чтобы напомнить о делах насущных.

Капитан невольно перестарался и выключил не только воспроизведение видео, но и аппаратуру полного обзора. Автоматически пришли в движение броневые плиты на иллюминаторах.

В глаза собравшихся ударил свет далекого солнца. В открытом для обзора секторе неба находились почти все машины 511-го полка.

«Драконы» замерли, таким резким был переход от иллюзорного марева проекции к четкой, режущей глаза реальности. Ближайший крейсер двигался в каких-то четырехстах метрах.

«Дракон-4» был виден во всех деталях: гладкий обтекаемый корпус из несокрушимой полевой брони, площадки пушечных батарей и гроздья тяжелых ракет на внешнем подвесе. Боевой звездолет сразу напомнил людям, что в их власти не допустить повторения кошмара, который они только что видели.

– Эндфилд!.. Откуда у тебя это?! – услышал Капитан сзади.

Это самовыражался майор Задротов, набирая очки, а заодно пытаясь приписать Капитану участие в только что увиденном процессе.

Джек его вопрос проигнорировал. Тогда осмелевший «барбос», матерясь для храбрости, подлетел к нему и попытался повернуть к себе.

Эндфилд встретил его ударом в скулу. Джек просто врезал ему от души, без обманчивой мягкости смертельного проникающего удара.

Не успел майор с лязгом и грохотом повалиться на пол, как Эндфилд оказался на прицеле четырех излучателей.

– Спокойно, господа, – произнес он. – Больше я никого бить не собираюсь.

– Джек, – произнес Михаил Говоров, комэск-3, – у нас к тебе много вопросов.

– Пожалуйста, спрашивайте, – ответил Капитан.

– Сначала пусть скажет, где он эту кассету записал, – прохрипел сбитый с ног Задротов.

– Может, я и корабль сделал? В единственном экземпляре? Мне неловко было прерывать просмотр увлекательнейшего видео, но… Скоро этих «Вепрей» будет здесь очень много… На «Победе» осталось тринадцать полков. Теперь эти любители анального секса летят по наши души.

– Ты, Капитан, не отклоняйся, – подал голос Полупанов. – Ответь, откуда у тебя эти записи?

– Катраша, они, так же, как корабль и все на нем, – трофей, взятый на «Победе-6».

– И что, просто так отдали? – недоверчиво поинтересовался Полупанов.

– Три тысячи человек из летного состава поджарились при включении систем безопасности. Я установил излучатели на минимальную мощность и заблокировал двери. Получились жареные «поросята» в мундире. Пропеклись до хрустящей корочки. Автор этих записей, я полагаю, был среди них… – Капитан задумался. – Может, кто-то и спасся, но очень немногие.

– Наш полк выбрали в качестве козла отпущения, – продолжал Эндфилд. – Если вы решили поначалу, что это какая-то ошибка, недоразумение, то я думаю, что сейчас всем ясно, – это система. Черный Патруль должен был умереть. После расстрела целой планеты легко разогнать проштрафившиеся подразделения, а офицеров поделить на чистых и нечистых. «Барбосов», напоказ, устроить в Белый Патруль. А уж с мастерами, я думаю, что… – Капитан мотнул головой в сторону проекторов.

«Драконы» потрясенно молчали.

– Что ты там про группу перехвата сказал? – Говоров опомнился первый.

– Примерно две тысячи машин, таких, как этот корабль. Снабжены подавителями бортовых компьютеров, поэтому очень важно, чтобы электронные мозги наших крейсеров были немедленно перепрошиты.

– Мы их одолеем, ведь правда? – произнес Полупапик с тревогой в голосе, вглядываясь в лица командиров в поисках поддержки. – Джек, придумай что-нибудь…

– Мне пришлось уже столкнуться в бою на имитаторе с этой швалью. Несмотря на свой кретинизм, они подбили ведущего пары и изрядно попортили мне корпус. Тут не действует правило «50 к 1».

– А что ты делал у этих? – с большим подозрением поинтересовался комэск-3.

– Оказалось, что Академия напрямую соединена монорельсом с подземным тренировочным центром «Адских Вепрей». А некий господин Кислый, из приемной комиссии, поставлял абитуриентов на заклание «голубым свиньям». Со мной пришли еще трое «драконов». На следующий день они были убиты спецкомандой Девятого Управления. Что касается меня, то вежливый майор предложил поработать инструктором центра. Дал посмотреть записи тренировок, во всех деталях объяснил назначение подразделения…

– Выходит… – начал было Говоров.

– Короче, мне повезло.

– Я имею в виду, что ты свой счет открыл, – продолжил комэск-3.

– Да, – подтвердил Капитан. – Я их изучил немного, поэтому призываю к осторожности. Если мы не хотим до срока отправиться к Создателю, то должны отработать эффективную тактику противодействия.

– А с этими, которые летят к нам, что делать? – поинтересовался и.о. комэска-1, первый лейтенант Алексеев.

– Они движутся прямиком в расставленную ловушку. Цель, которую они видят, всего лишь имитация. «Кабаны» запустили тяжелые ракеты, а сами обходят обманку с трех сторон. У них будет примерно тридцать секунд, чтобы понять, что управление группой «Молотов» перехвачено, и их оружие летит им на головы.

«Драконы» переглянулись. Говоров наклонился к Татищеву и что-то шепнул ему на ухо. Тот направился к пульту связи. В этом не было надобности, поскольку трансляция по 15 каналу не была выключена, и то, что происходило в рубке, слышали все.

– Я «Быстрый клинок – 1», – на экране появился первый лейтенант Науменко, командир звена авангарда. – Обнаружена удаленная скоростная групповая малоразмерная цель. Идет под прикрытием маскировочного поля прямо на нас. Также наблюдаю крупное подразделение боевых кораблей, совершающее маневр обхода. Точка пересечения с нашим курсом лежит в 30–33 мегаметрах впереди.

– Науменко! Время подхода первой цели? – спросил Татищев.

– Относительно второй – минус 30–40 секунд. – Все ясно, – зло произнес Михайлов, – атака ракетами, а тех, кто уцелел, домолачивают подкравшиеся перехватчики.

– Парни, мы этот сценарий немного откорректируем, – безо всякой рисовки вставил Джек. – Нужно лишь не дать себя обнаружить. Готовьте компы к перезапуску.

Трудно описать, что творилось в головах «драконов». Непроизвольная ненависть к системе вдруг обрела право на жизнь. Расстрел укрепрайонов Обитаемого Пространства из страшного злодейства стал доблестью. Дальние сполохи гибнущих кораблей – залогом новых побед. А ренегат и преступник Эндфилд в один момент стал героем, вождем, который поведет к новым битвам и новым победам.

«Неужели нужно было поступить, как предлагала Ника?» – мучительно крутилось в голове у Эндфилда. Это ведь было бы так просто сделать на фоне огненных комков плазмы взрывающихся «Вепрей».

Идти к планете, добивать убийц «драконов»… Захватывать их корабли и мобильные ремонтные базы… Воевать вместо «берсерков» в роли врага.

И опять своей жизнью оплачивать незатейливый смысл существования быдла и оправдывать наличие лживого государства?

А заодно питать Управителей, выкармливая их силу и продлевая бессмертие. Нет, весь здравый смысл его восставал против этого. Глупо кормить врагов своих, нельзя давать управлять собой, не следует жертвовать собой во исполнение враждебной воли…

Тогда это казалось почти очевидным. Однако сейчас, среди потеков и наплывов цвета детской неожиданности, Капитан жалел, что не повел «драконов» громить Обитаемое Пространство, как хотела бессмертная ведьма.

Эндфилд попытался уверить себя, что сделал одолжение своим товарищам, не ведя их по пути смерти. Но в то же время Джек понимал – им и так не выжить. Под началом Катрана грозных бойцов легко перестреляют или хуже того – отловят и удавят на показательных казнях. Умереть ярко и яростно под развернутыми знаменами в этой ситуации было почти победой.

Вдруг Эндфилду пришло в голову, что дерьмоподобная пакость вокруг наверняка имеет сильный, неприятный запах. А вся нынешняя топология резонансной камеры имеет сходство с кишками диковинного зверя.

«Что ж, поздравляю, – сказал он. – Сам себя в жопу загнал».

Сейчас, после многих лет виртуальных расчетов и тотального анализа вариантов оказалось, что выиграть нельзя. А оттого все жертвы, на которые он обрек «драконов», напрасны. Кучка изгоев не выстоит против триллионных толп. Борьба не имела смысла, но ведь с его подачи «драконы» в нее ввязались. Дай бог, ему удастся уговорить их уйти очень далеко, чтобы начать все заново.

Капитан приказал себе не вспоминать о прошлом. Что было, не исправишь. Надо осуществлять задуманное, пока не поздно.

Эндфилд нарубил плавленой серы по самые борта грузовой тележки и вернулся в лагерь. К тому времени включенные на прогрев конфигураторы встали в рабочий режим.

Джек мельком взглянул на табло и стал заполнять камеры кусками привезенного неметалла. Это было лучше, чем использовать метановый снег, который почти ничего не весил и слишком быстро испарялся в теплом нутре конфигуратора. Зарядив аппараты, Капитан едва преодолел искушение снова попробовать сделать модели линейного привода. Но, вспомнив, что получалось раньше, дал команду изготавливать таблетки вспениваемого керамита. С полной загрузкой конфигураторам пришлось повозиться, и у Джека опять образовалось немного свободного времени для размышлений.

Он зашел в контейнер, где валялось его прошлогоднее творчество. Тогда он еще верил в возможность сделать что-то путное при помощи субатомного синтеза. Но не получалась не только пища.

Невозможно было создать металлополевые суперпозиты, устройства интерференции волн протон-антипротонного вакуума, линейные приводы, антигравитаторы, генераторы ВЧВ-энергии – все, что делало человека царем Вселенной, позволяло ему строить могучие машины для утверждения своей власти над пространством и материей.

А значит, попытки Джека создать устройство для скорой проходки штрека закономерно потерпели неудачу.

В местных условиях не получалось даже древней сотовой керамики – первого материала, который позволил перейти порог термостойкости в 4216 °C. Более того, вырожденные, ущербные металлы и сплавы, полученные в конфигураторе, лишь приблизительно соответствовали по свойствам оригиналам. Самые тугоплавкие из них имели температуру плавления в две с половиной тысячи градусов и неважную механическую прочность. А для работы даже простеньких устройств требовались характеристики по меньшей мере на порядок выше.

Самое обидное, что Джек понятия не имел, как приспособить эти материалы для своих нужд. А ведь когда-то из такого люди умели строить циклопические машины и даже межзвездные корабли.

Эндфилд знал, что в давние времена техника довольствовалась сталью и медными сплавами. Он вспомнил, что широко использовались фрикционные катки с опорой на поверхность, называемые колесом. Схожий принцип использовался в передаче момента вращения между зубчатыми шестеренками.

Все это ему представлялось в виде схематичных моделек из учебников по истории техники, где доисторическим механизмам обычно посвящалась маленькая глава с самыми общим сведениями. Эволюция машин ушла так далеко, что не имело смысла задерживаться на древнем примитиве. По смутным, недостоверным сведениям, большая часть таких устройств не могла работать без склизкой экзотики типа «бараньего жира» или таинственного «твердого масла». Сам Джек в этом сомневался, но проверить слухи было невозможно. Сведения о старинных механизмах удалили даже из секретных архивов.

Техника давно не использовала катки и гусеницы, подшипники качения, фрезы и буры. В вентиляторах и насосах вместо вращающейся крыльчатки ставили линейные приводы, двигая нереактивной тягой жидкости и газы. Когерентные энерголучи заменяли режущий инструмент.

Даже наземный транспорт, хоть и именовался по традиции колесным, скользил над поверхностью благодаря действию сил отталкивания, используя вместо катков комбинацию энграва и короткоходного нереактивного движителя.

Собственно говоря, не использовалась и электродвижущая сила, в старину называемая электричеством. Теперь ее место с тем же названием занимали высокочастотные векторные волны.

Они хоть и могли без конвертера питать процессы преобразования и интерференции прон-апрон дублетов, давая гравитацию и энергополя, но вот вертеть рамочный магнитный двигатель, в старину называемый электромотором, были не в состоянии.

Капитан долго разглядывал мертвых механических уродцев – результат своих попыток совместить высокие технологии и реальность доступных архаических материалов. Кое-что не работало изначально, что-то разлетелось сразу после запуска, особо неудачное рассыпалось, едва выйдя из конфигуратора.

Долго предаваться печали не пришлось. Сверхчувственное восприятие дало сигнал об окончании процесса, и Джек отправился заниматься «чрезвычайно интеллектуальным» делом по наполнению и обжигу будущих элементов теплоизоляции. Требовалось тупо бросить таблетку из конфигуратора в емкость с остатками еды и, сунув в струю горелки, ждать, когда пакет начнет распирать от вспенивающегося керамита.

Дело шло долго и нудно. При падении раскаленного брикета снег вспыхивал коптящим зеленоватым пламенем. Это напоминало какое-то мрачное магическое действо, и злой внутренний голос Эндфилда подсказывал ему, что он делает облицовку своей могилы. Почему-то Джек от этой простой работы устал так, как не уставал в забое.

Все задуманное получилось, и теперь было ясно – через пару дней можно выходить на связь. Хорошо или плохо, но его ссылка заканчивалась. Если прилетят враги, это даже лучше. С ними можно не церемониться. Пусть только они покажутся на прямой видимости.

Очень скоро их собственный корабль раскатает, размажет и выплюнет останки незадачливых горе-охотников, которые решили, что смогут тягаться с Капитаном Электронная Отмычка.

«Но что делать дальше? – подумал Джек. – Пока я тут, легко изображать из себя несправедливо обиженного сироту-инвалида и калеку. А дальше-то что?»

Джек прервал себя, произнеся вслух: «Делом займись». И тут же вспомнил, к своему неудовольствию, старинный анекдот о прапорщике, который пытался что-то достать с верхотуры со словами: «Хули думать, прыгать надо».

В следующие несколько дней Капитан развил бурную деятельность. Пустой контейнер перекочевал в разрушенный тоннель. Потребовались героические усилия оператора и согласованная работа сразу трех транспортных тележек, на одной из которых был установлен резак для расчистки пути от выплавленной из пласта серы.

Эндфилд теперь почти был рад крайне малому содержанию кислорода в атмосфере, иначе вся его выработка горела бы много недель подряд. И тогда ему пришлось бы искать другое место для тайного убежища.

Контейнер, оклеенный пакетами из-под пайков, выглядел как допотопный танк, обвешанный блоками активной брони. Однако неряшливая, самодельная теплоизоляция делала свое дело, позволяя надолго выключать все источники энергии. Кроме того, она в значительной степени экранировала приборы и генераторы. Теперь его не найдут, даже если будут искать долго и с пристрастием.

Подготовив все, Джек, не теряя времени, запустил гиперпередатчик. С вершины самой высокой горы планеты антенны контрольного комплекса послали в пространство сигнал. Капитан физически чувствовал, как вибрируют вложенные одна в другую луковицы резонаторов, заставляя колебаться виртуальные дублеты пространства.

«Еще немного, сейчас, – пронеслось в голове Эндфилда. – Миг, и всплеск поляризованного вакуума, двигаясь на двадцать два порядка быстрее скорости света, достигнет контуров приемников. Канал и позывные выставлены правильно. А значит, примерно через пятнадцать секунд ответит дежурный». Капитан даже представил себе, как это будет.

Но ничего не произошло. Секунды складывались в минуты, а ответный сигнал не поступал. Снова и снова трансиверы на заснеженном пике продолжали взбалтывать пустоту энерговолнами, но ответа не было. Никакого вообще.

Джек был озадачен и ошарашен. Он мог принимать передачи ясно и отчетливо, получше чем в иных местах внутри родной галактики. Но его не слышали. Или не хотели слышать.

Быть может, «Свободные Драконы» поменяли канал и шифрокод? Капитан недолго ломал голову над проблемой. Вызов продолжился на закрытой навигационной частоте. Ответа не последовало. А ведь ребята вряд ли были в состоянии поменять выставленные им настройки.

Полный дурных предчувствий, Эндфилд поднял мощность передатчика до верхнего предела, так что дрожь пространственных волн стала чувствоваться телом как маленькое землетрясение. В теории даже самые грубые тензодатчики приемных антенн могли принять сигнал такой интенсивности в недоступной для современных звездолетов дали других галактик.

Однако в центральные области Млечного Пути, которые по меркам большого космоса располагались буквально на расстоянии вытянутой руки, этот сигнал не доходил.

Капитан попробовал успокоить себя. Его бывшие коллеги не отвечают оттого, что их просто нет. Корабли уничтожены, пилоты убиты или пленены. Это, конечно, было ужасно, однако война с правительственными войсками предполагала и такой исход. «Нужно найти хоть кого-то», – решил он.

Джек долго экспериментировал с модуляцией и частотами, использовав даже каналы передачи сигнала о помощи. Он вынужден был закончить, когда генератор трансивера перегрелся и аварийно выключился.

Эндфилд выматерился, собрал манатки и отправился обратно в капсулу. Ждать гостей было не нужно. Капитан понял, что физика туманности меняла не только свойства пространства, не давая производить субатомную суперпозицию. Она произвольным и непредсказуемым образом искажала параметры мчащихся в протон-антипротонном вакууме энергопосылок.

Оставалась Ника. Но обратиться к бывшей возлюбленной означало признать свое поражение. Да и уверенности в благополучном исходе не было. Оттого он решил немного подождать, в надежде, что ему удастся найти менее позорное решение. Эндфилд не спеша поужинал, потом долго смотрел, как красный глаз светила медленно сползал за скалы. Некоторое время были видны высокие вершины далеких гор, потом пропали и они, оставив Джека в непроглядной тьме.

Должно быть, он задремал, потому, что снаружи, за стеклами кабины появился Дима Полупанов собственной персоной.

«А чего еще можно ждать от нечеловека, ошибки эксперимента Живых Богов», – повторил Полупапик фразу из своей коронной речи. С этими словами он плюнул себе под ноги и развеялся по ветру смрадными клубами.

Эндфилд очнулся. «Смерти мало для этого Катрана, – подумал он. – Как бы я его мучил… Тысячи лет в Мирах Возмездия, по самой полной и изощренной программе…».

Тут Капитан одернул себя. Дело не в Певце, не в «драконах». Он почти смирился с тем, что жизнь развеяла последние иллюзии относительно бывших коллег. Пилотам-мастерам Черного Патруля, которых он считал новой расой, хотелось, как последним рефлексоидам, делать только одну эмоционально значимую для себя вещь – сшибаться на скоростном восприятии с противником.

Те, кого он называл своей семьей, элитой Космофлота, оказались слегка улучшенным вариантом ординарного эмоционального быдла. А ведь на самом деле он всегда это знал, только врал самому себе.

Его любимый рационализм также оказался нежизнеспособным фейком. Сотни тысяч проработанных вариантов столкновения «живых и чувствующих» с «драконами» подтверждали это.

«Дело во мне», – решил Джек. Эта мысль стала заполнять все его сознание, обрастая пугающей ясностью. Он был пешкой в игре и бараном, с которого помимо основного задания драли четыре шкуры.

Сильная и уверенная рука создательницы водила его на поводке, последовательно заставляя верить и поступать так, как ей было нужно. До тех пор, пока он не разберется, где он сам, а где дописки Управителей, он так и останется ведомым и управляемым. Создавая заново его личность, Ника имела возможность натолкать ему в голову что угодно. И воспользовалась этим с максимальной выгодой для себя.

«Боже мой, – вздохнул Капитан, – как просто потерять себя, не зная, что свое, исконное, а что искусная подтасовка могущественных и недобрых сил». Джек уже не сомневался: ему не будет жизни, пока он не найдет себя самого и не освободится от оков бессмертной ведьмы.

С этой мыслью он отключился. Эндфилд упал в неглубокий, болезненный сон без сновидений, наполненный болью в усталых мускулах и особенным, неприятным ощущением, которое бывает лишь после сильнейших нервных потрясений, когда нерешенная проблема продолжает грызть мозг. Опять где-то на дне сна шевелилась огромная зубастая масса, мелькали тени. Это была очередная вариация его самого страшного кошмара, который он почти не помнил, но всегда после просыпался разбитым, с чувством глубочайшей потери.

За ночь в его голове созрела некая, пока неоформленная в слова мысль, которая завладела им целиком. После размышлений во время поглощения стандартного, приевшегося завтрака Эндфилд решился.

Запас автономности у него был, а значит, можно рассматривать оставшееся время как подарок судьбы для проведения самого главного мероприятия. Он должен узнать, что же он такое на самом деле, пусть даже ценой мгновенной гибели. – Все равно это лучше, чем загнуться от голода или остаток жизни прятаться по норам.

Эндфилд решил пройти по своим прежним инкарнациям, используя резервные записи сущности. Он понимал, насколько велика душа каждого человека. Это не просто жалкий сгусток протоплазмы, а явление вселенского масштаба, вечное и неуничтожимое, выходящее за рамки этого мира.

Именно туда, за грань доступного восприятия должен отправиться Капитан, чтобы найти то, что когда-то было выжжено струей М-плазмы. Перезапустившись в точке, гарантированно свободной от влияния Управителей, он сможет освободиться от их власти. Информация извне достроит и исправит его покалеченную сущность.

Тут Джек вспомнил, как погибали операторы психосканеров при попытке войти в темные области его сознания. Все эти люди покончили с собой, причем некоторые даже весьма изощренными способами, что говорило о крайнем желании это сделать. А это были всего лишь зоны, закрытые Управителями для считывания. О том, что может случиться с ним при его безумном эксперименте, Капитан старался не думать.

Все усилия Джек сосредоточил на технической стороне проблемы. Отсутствие сканера его не останавливало. В конце концов любой интерфейс мыслеуправления в состоянии сделать это, имея в процессоре грамотно написанную программу.

Оставалась трудность иного рода – он должен был не только выступать в роли испытуемого, но и испытателя, быть не только источником информации, но и ее преемником. Эндфилд обошел и эту сложность. Платой была невозможность активно путешествовать по затемненным областям памяти, по своему выбору определяя, какие события он должен увидеть.

Капитан немного смягчил неудобство, вставив в программу блок, который автоматически выделял наиболее эмоционально насыщенные моменты, анализировал и расшифровывал их.

Еще он добавил туда несколько автоматических ограничителей, которые не давали записаться в сознание и подсознание деструктивным командам. Оставалось надеяться, что эти подпрограммные фильтры несколько увеличат его шансы остаться в живых.

Капитану удивительно везло. Оказалось, что необходимые кабели, которые он числил пропавшими, валялись в снегу у самых дверей контейнера. Компьютер, словно заразившись от хозяина желанием создать качественный программный продукт, легко и быстро обнаруживал ошибки в коде при тестовых прогонах.

Впервые за много лет Эндфилда захватила интересная и нужная работа. Казалось, вернулись те времена, когда он работал над уравнениями, мечтая завоевать весь мир процессорами своей персоналки.

На десятый день он впервые попробовал уйти в свое прошлое.

Джек не стал писать жалостливых прощальных записок и устраивать накануне поминок по самому себе.

И ему не хотелось, чтобы в случае провала тело со спаленным мозгом продолжало существование в виде пускающего слюни овоща, оттого он установил таймер системы самоуничтожения на трое суток.

Дальше все было просто, деловито, буднично. Контакты, команды, подключения медицинского автомата. Загрузка приложения в основной и запасной процессоры капсулы. Перед глазами поплыл обратный отсчет.

В какой-то момент внутри сознания шевельнулся страх смерти, но с продолжением опасного эксперимента согласились все его части: и Электронная Отмычка, и взрослый, уверенный в себе мужчина, каким его видели окружающие, и даже спрятанный глубоко внутри слезливый ребенок, нелюбимый и жалкий, который устал терпеть удары судьбы и жаждал покоя.

С появлением на экране цифры «0» все вокруг померкло.

Сознание вернулось к Капитану. Он оказался в некоем странном и пугающем месте. Тело словно бы плыло в тоже время оставалось в абсолютной неподвижности. Кругом плескалась чернота, более непроглядная, чем самая густая тьма. В то же время он понимал: все выглядит так не оттого, что вокруг темно или он ослеп. Капитан остро чувствовал рядом присутствие чего-то живого. Оно двигалось, и это движение, быстрое, вьющееся вокруг, приводило в неописуемый ужас. Джек понимал, что его сознание не может отобразить происходящего, настолько новая реальность отличается от привычной.

Вдруг в этом чужом пространстве появилась изогнутая, словно серпик, полоска света. Она виделась будто далекий, залитый солнцем берег из холодной глубины речного омута. Капитан потянулся к ней словно измученный и жаждущий воздуха пловец. Повинуясь желанию, его тело пришло в движение. Сначала оно перемещалось невероятно медленно, потом ускорилось и наконец полетело пугающе стремительно. Капитан захотел притормозить полет, но было поздно. Тоненький серпик стал диском, а потом выпуклой равниной. Мгновение спустя Джек увидел, что это целый океан серебристой жидкости. Джек бесконечно долго падал туда, пока не врезался в его зеркально блестящую поверхность. Перед глазами полыхнул ослепительный белый свет…

Глава 4

Свет в бездне

Пробуждение оказалось болезненным. Капитан с сожалением оглядел свою конуру, вдохнул спертый воздух аварийно-спасательной ячейки, потянулся затекшим за много часов сидения в неудобной позе телом.

Все произошедшее казалось сном. И, как сон, увиденное таяло, теряя контуры реальности, объем, плотность, детали. Он решил, что увиденное в собственном прошлом должно быть немедленно записано.

Джек активировал прибор для фиксации мыслеобразов, но после нескольких беспомощных попыток убедился, что так у него не получается. Не принадлежащие его нынешней личности образы упорно не перекладывались в видеоряды на приборе. Чувствуя, как ускользает увиденное, он в отчаянии перезапустил мыслерекордер на переложение информации в звуковом виде. Прибор начал биться над расшифровкой, время от времени кидая сообщения о невозможности обработки.

Эндфилд менял режимы до тех пор, пока не убедился, что и аудиовывод тоже невозможен.

Капитан переключил программу на текстовый режим. Вопреки ожиданиям компьютер долго пытался составить что-то связное. Но в конце концов аварийно вышел из обработки, выбросив сообщение о глобальной ошибке.

К этому времени увиденное практически полностью изгладилось из памяти. Делать рескан было поздно. Осталось последнее средство. Открыв кеш программы, Джек вывалил невразумительную кучу слов и букв в текстовой процессор. А там отчасти по наитию, отчасти пользуясь программами автоматического структурирования, стал собирать буквы в правильную последовательность, превращая словесное месиво в связный текст.

На экране начали появляться строки:

«…Пространство понемногу заполнилось светом, звуками, ощущениями. Я сидел в тесном нутре старинного транспортного средства, наполненного душным воздухом с запахом дешевого пластика и резины. На стекло наползала мутная пелена. Поставленный на максимум обдув давал только косые полосы видимости в местах, где струи теплого воздуха касались холодной прозрачной поверхности.

Тело принадлежало мужчине лет сорока. На голове была какая-то маска с тонированными стеклами, из-за чего пространство вокруг казалось гораздо темнее, чем на самом деле. Он дергал за какой-то рычаг в полу и давил на педали, заставляя колесный механизм ползти в горку по раскисшей, скользкой дороге. Некоторое время я пытался анализировать, однако энергичный поток впечатлений превратил меня из зрителя в непосредственного участника действия.

Все было ясно: тяжелый для такого двигателя заднеприводный сарай не имел сил взобраться по мокрой грунтовке. Струи грязи били из-под колес, но машине никак не удавалось преодолеть этот злосчастный подъем. Более того, автомобиль неумолимо сползал туда, где разгорался и потухал огонек светодиода на металлическом цилиндре.

Я с ужасом подумал, что вот-вот радиовзрыватель сработает из-за шального электромагнитного импульса. Тогда крошечная искорка разрастется в ослепительный, горячий шар вспышки полного распада.

Бомба, казалось, люто ненавидела меня, словно та, чью психограмму я вложил в инициирующие блоки заряда. Сочетание грозы, испорченного взрывателя и крутого склона создало смертельную ловушку. Я проклинал свою жадность, заставившую бросить внедорожник дома и использовать старенькую легковушку, – решил поберечь хорошую машину. И вот накаркал…

Отчаяние заставило меня отпустить сцепление и дать жигуленку съехать вниз, набирая скорость. Я вырулил на траву и дал по газам.

– Не возьмешь, чертова Зажигалка! – кричал я, насилуя движок.

Надсадно ревя и кромсая колесами дерн, машина медленно поползла вверх. Когда я перемахнул через горб холма и считал, что все неприятности позади, почти над самой головой сверкнула ослепительная ветвистая молния. В ответ с места, где располагалась бомба, в небо взлетел ярчайший столб пламени…

Я срывал с себя одеяло, давая реальному миру прогнать кошмар, а в ушах продолжал звучать раскатистый грохот взрыва.

Ужас был так силен, что я, даже проснувшись, метался головой по подушке и вскрикивал: «Нет! Нет!» Когда я успокоился, то увидел отца, который стоял возле кровати, держа в руках кружку с водой.

– Папа… – простонал я. – Мне опять это приснилось.

– Сейчас… – Он уже открывал пузырек.

Остро запахло мятно-валериановыми каплями. Папа протянул мне кружку, и я отхлебнул несколько глотков невкусной жидкости.

В проеме двери появилась баба Маня в исподней рубахе, с копной седых всклокоченных волос.

– Ну что это вам, иродам, не спится ни в ночь, ни в полночь, – сердито сказала она громким и хриплым со сна голосом. – Сереженьку вон разбудили.

– Даниилу стало плохо, – со сдержанным бешенством в голосе произнес отец. – Шли бы вы спать, мама.

– Опять бредит? – переменив тон, спросила она.

– Нет, просто приснилось что-то страшное. Идите спать, Марья Ивановна.

Появился Сережка. Сонно жмурясь от пламени свечей на отцовском столе, он сказал, скорее утверждая, чем спрашивая:

– Опять Данилка с ума сошел…

Я метнул быстрый взгляд на брата и показал ему кулак. Сережка мигом спрятался за старуху. Бабка только рукой махнула, развернулась и отправилась обратно в постель.

В соседней комнате заскрипели пружины продавленной кровати, заглушая ее обычную воркотню в мой адрес. Она долго бубнила про маленького бандита, по которому тюрьма плачет. Досталось и отцу, не от мира сего недотепе, который в гроб загнал ее дочь, кровиночку единственную, любимую.

Отец поправил одеяло на моей постели, сказал, чтобы я спал. Подошел к столу, задул свечи. Улегся в свою кровать. Застонали пружины, и все затихло.

Я остался наедине со своими мыслями, взбудораженными ночным кошмаром и тяжким духом лекарств. Точно так же пахло в тот день. Хоть я и был совсем маленьким, но прекрасно помнил этот кисловатый, пряный запах. И еще ночной переполох, невнятные оправдания придворного медика, сдавленные стоны матери, встревоженные голоса отца и бабки.

Холодный, призрачный свет раннего утра проникал сквозь маленькое окошко темной комнатки. Перед киотом с изображением Спасителя горела лампадка, разгоняя темноту, очерчивая кругом живого огня островок нерушимого спокойствия. Несмотря на то, что по примеру отца я несколько иронично относился к вере, откровенно скучал на службах в церкви и даже, бывало, передразнивал батюшку Никодима, сейчас я птичкой слетел с кровати к иконе и несколько раз сотворил молитву, перекрестился, наблюдая за выражением лица грозного Бога, такого изменчивого в бликах пламени.

– Избави меня, недостойного раба твоего, от ночных видений диавольских, – с чувством произнес я, сам не понимая, хочу ли я этого.

Отец заворочался на кровати, сел со скрипом.

– Данилка, что тебе не спится? – недовольно произнес он.

– Мне опять снилось это.

– Что, горюшко мое? – спросил он сердито, хотя чувствовалось, что отец скорее даже не обеспокоен, а просто заинтересован.

– Я сидел в автомобиле, жал на педали, тянул какой-то рычаг. Машина дергалась и выла, но не могла подняться по склону…

– Но что же тебя так напугало? – поинтересовался отец.

– Батюшка Никодим говорил, что это видения диавольские…

– И ты как истый православный пришел в ужас от того, что видел нечто непонятное? – в голосе отца мелькнула ирония.

– Нет, – я вдруг почувствовал, что разозлился и выпалил: – Там внизу горел и погасал огонь, и если бы я спустился до самого дна, то он бы стал большим, горячим, поглотил бы меня целиком.

– Вот как… – произнес папа неопределенным тоном. – Опиши, как выглядел этот огонь…

Я ринулся в дебри памяти, пытаясь вспомнить, но картинки, такие четкие во сне, в реальности расплывались, создавая кашу из образов.

– Он был маленький, – неуверенно начал я, – он разгорался и гас, словно уголек на кончике тоненькой веточки, когда машут из стороны в сторону.

– Что же в этом плохого?

– Не знаю… – произнес я. – Мне было страшно. Я думал, что какая-то зажигалка мне мстит.

– Данилка, ты прямо барышня кисейная. Зажигалка – это такое огниво, на газе или бензине, – с досадой произнес отец. – Из-за этого поднял меня ни свет ни заря. А мне ведь утром в поход отправляться…

– Мне казалось, что вот-вот случится взрыв!

– Из-за мерцающей маленькой лампочки? – отец усмехнулся.

– Нет, наверное, опасность шла от цилиндра, на котором эта штука была… Может, он зажигалкой называется?

– Большой ты, Данилка, фантазер, – произнес отец в раздумье. – Собирайся, пойдем.

– К батюшке?! – с ужасом спросил я. – Чтобы посадил на хлеб и воду, заставил читать молитвы покаянные?

– Сын… – укоризненно протянул папа.

Он зажег свечку от лампадки, а от нее масляную плошку, четко и быстро стал собираться.

Я счел за благо не продолжать эту тему и скорее кинулся одеваться. Надел штаны, намотал портянки, сунул ноги в сапоги. Мне всегда нравилось носить их, ладные, звонкие, со скрипом. Особенно после деревни, где все бегали в вонючих лаптях, которые размокали через десяток минут ходьбы по траве. Сверху накинул серую куртку, похожую на те, что носили служащие дворцовой канцелярии.

Пока я копался, отец успел не только одеться, но и собрать бумаги. Он стоял и ждал меня – подтянутый, высокий, красивый и представительный. Отец резким движением открыл дверь.

– Будем надеяться, что Сергей не проснется без нас.

– Сережка соня, он проспит до обеда, если его не будить.

– В отличие от некоторых ранних пташек, – заметил отец.

Я подумал, что папа недоволен, поэтому побрел за ним с кислой миной на лице, строя рожи и показывая язык отцовской спине.

Дворец спал. Темные узкие коридоры его «черной» половины, где жила челядь, размещались кухни, мастерские, склады, сейчас были безлюдны. Но в обманчивом покое сонных коридоров, озаренных неверным призрачным светом папиной лампы и редкими фонарями, угадывались отголоски той жизни, которая царила здесь днем.

Обычно я любил гулять в этих местах ночью, наслаждаясь тишиной и чувствуя себя властелином. Но сейчас мне было как-то не по себе, несмотря на то, что с отцом меня не остановил бы ни один патруль ночной стражи, ни один постовой не шикнул бы: дескать, дергай, малец, домой.

Мы подошли к дверям специального книжного хранилища. Там стоял Василий – один из самых противных гвардейцев княжеской дружины. Это был дядька с красной квадратной мордой, косящим левым глазом и намечающейся лысиной. Говорил он отрывисто, глухо. В основном его разговоры сводились к «отставить» и «не положено».

– Доброе утро, – поприветствовал его отец.

– Здравия желаю, господин архивариус, – по-уставному четко ответил Василий.

– Откройте, – попросил отец.

– Не положено, – с осознанием своей правоты и значимости ответил охранник.

Папе нужно было решительно подойти к нему и рявкнуть, чтобы поджилки у этой козявки затряслись.

– Понимаете ли, постовой, мне нужно поработать перед походом, уточнить некоторые особо важные сведения для князя Ивана Васильевича, – беспомощно промямлил отец.

– Пропуск для входа в спецхранилище в ночное время есть? – тем же дебильным тоном поинтересовался охранник.

– Нет, – ответил папа.

– Значит, не положено, – торжествующе произнес Василий. – Приходите утром, а то шляются тут всякие по ночам.

– Постовой, я вас очень прошу… Важная научная работа…

– Не положено.

На отца было жалко смотреть. Он вдруг в одну секунду сдулся и полинял: черный плащ-накидка повис на его плечах, как тряпка, очки, которыми он так гордился, превратились в жалкие стекляшки, стянутые нитками и проволокой.

Его желваки заходили от обиды, но я знал, что он никогда не будет спорить, кричать, отвешивать плюхи, хотя в принципе имел на это право.

– Данилка, сын, сбегай в караул и приведи дядю Виктора. Он разберется… Хотя постой, – отец извлек из папки тонкую свинцовую палочку с заостренным концом и кусочек желтой самодельной бумаги, – я ему напишу.

Он сунул плошку мне и что-то долго выводил на листке.

Хотя иной раз с меня там и слезешь, сейчас меня не нужно было упрашивать. Я с громким топотом пронесся по сонным коридорам, показывая охранникам, которые пытались меня остановить, записку для «самого начальника караула».

Как я и предполагал, лейтенант Кротов не стал утруждаться чтением каракулей на бумажке, а предпочел расспросить меня. Конечно же, я обрисовал ситуацию: дескать, «срочно надо решить вопрос», «проработка старинных планов», «успех или неудача завтрашнего похода», «долдон, который слушать не хочет» и на все доводы отвечает, что «в инструкции сказано четко про время, и никто, даже начкар, мне не указ».

Дядя Виктор хитро посмотрел на меня и спросил:

– Твой отец так и написал?

– Да, – сверля лейтенанта кристально честными глазами, ответил я.

– А вот я прочту, – пригрозил начальник караула, наблюдая за моей реакцией.

Я продолжал прожигать его взглядом.

Лейтенант с довольным видом подмигнул мне:

– Ишь ты, какой бойкий. Молодец. Возьми, – он потянул мне записку. – Сам я не пойду, от великих трудов подустал малость, а вот разводящего пошлю. Силантьев! Силантьев, мать твою!

Дядька Виктор поднялся, на заплетающихся ногах дошел до двухъярусной койки.

– Вован, хули спишь, б…! – он постучал сапогом по железной ножке.

– Ты чего, Палыч? – сонным, хриплым и испуганным голосом отозвался разводящий.

– И не «Палыч», а старший лейтенант Кротов, бля. Пиздуй с мальцом до спецуры и вправь мозги Ваське Репкину. Совсем парняга охуел, архивариуса не пускает.

По дороге я, пользуясь тем, что у разводящего была лампа, прочел записку отца.

А там было написано следующее:

«Начальнику дворцового караула

старшему лейтенанту

княжеской дружины

господину Кротову В.П.

Уважаемый Виктор Павлович!

Убедительно прошу, в порядке исключения, разрешить разовый проход в ночное время на территорию спецхранилища мне и моему сыну Даниилу для проведения исследовательских работ по информационному обеспечению мероприятия «Вояж».

С уважением,

архивариус А.С. Концепольский.

Владимир.

Сентября 15, лета 2638 от Рождества Христова.

4 часа утра».

«Ну что вот с таким делать?» – с досадой подумал я.

Еще за три поворота Силантьев начал поливать Репкина отборным матом. А когда несчастный служака оказался в пределах досягаемости его кулаков, сперва навесил крюком «в душу», не прекращая ругани.

– Смирно, урод долбаный! – проорал Вован, огромный, страшный, разъяренный. – Как стоишь, сучок задроченный?!

Когда Репкин разогнулся, разводящий треснул ему в ухо.

– Ты какого хуя не открываешь, конь с яйцами, деревня мокрожопая? – проорал он поверженному постовому. – Встать! Замки открыть! Бегом!!!

А далее снова последовали забористые трехэтажные конструкции. Я отметил, что темы и выражения ни разу не повторились.

Мат вылетал из горла разводящего подобно песне или декламации искусного оратора. Я подумал, что неплохо было бы кое-что запомнить, чтобы при случае уметь поставить на место шпанцов из посадов и нижнего города.

Васька дрожащими руками стал открывать многочисленные замки двери спецхранилища, получая тычки в спину и пендели под зад.

– Пожалуйста, ок, – произнес разводящий. – Если что, у нас не забалуешь… Смирно стоять, урод, – приказал Вован, поднося сложенную в кулак руку в кольчужной перчатке к носу Репкина.

Мой отец не нашелся, что сказать, лишь понуро кивнул, точно это ему досталось на орехи. Я хоть и пытался сдержаться, но пару раз все же хихикнул, до того глупый и жалкий был у Васьки вид.

Вован пошагал обратно, довольно напевая что-то типа «Утомленное солнце нежно с морем прощалось».

Мы вошли внутрь. Громады стеллажей едва угадывались во мраке. Отец на ощупь пробрался в свою каморку, взял со стола канделябр, зажег все свечки от лампы, которую принес с собой.

– Что ты сказал в караулке? – хмуро спросил папа.

– Только то, что Васька Репкин нас не пускает, и дал прочесть записку.

– Виктор Павлович трезвый был? Бумагу читал?

– Не знаю, вроде да.

– Врун ты бессовестный, Данила. И в кого ты такой? И еще я замечаю, что ты этим пользоваться начинаешь вполне сознательно… – Отец указал мне на стул, а сам отправился в глубину, забрав сияющий огнем пяти восковых, некоптящих свечей шандал. – Так и врал бы, чтоб на правду походило.

Последние слова донеслись до меня издалека, сквозь шорох бумаги. Я и не понял, ругает ли папа меня за ложь или досадует, что она так неискусна.

Отец принес стопку старых пыльных книг, по большей части в выцветших бумажных переплетах.

– Это очень редкие, старые книги, большинство из них сохранились в единственном экземпляре. Смотреть будешь из моих рук.

– Хорошо, – произнес я, сильно волнуясь.

Мелькнула обложка. Я успел прочесть лишь одно слово – «Каталог».

– Как выглядел автомобиль? Так? – спрашивал отец, осторожно переворачивая желтые листы с почерневшими трухлявыми краями.

– Я не видел его снаружи! Помню, салон был длинный. Спереди два сиденья со спинками, а сзади диван, вроде тех, что у князя в курительной комнате стоят, а дальше в нем было пусто, там этот цилиндр лежал.

– Ты же говорил, что уезжал от бомбы.

– Да, но до этого я там ее вез. И задняя дверца была со стеклом, там резинка на железяке по нему бегала.

– Это интересно, – отец отложил одну книгу и взялся за другую. – Посмотри, так это выглядело?

Я стал внимательно изучать темный рисунок, похожий и не похожий на видение из моего сна.

– Нет, не совсем так, – произнес я. – С моей стороны была панель. На ней две больших шкалы было и несколько маленьких со смешными значками. Когда я нажимал ногой, на левой стрелка уходила вверх. Двигатель тогда начинал реветь. Посередине был прибор, который тихо пощелкивал. Он держался на круглой железной скобочке. У него три стрелки: две медленные – белые, одна быстрая – красная.

Отец аж переменился в лице:

– Как они располагались?

Я нарисовал, добавив, что белые стрелки были разные, одна толстая, короткая, другая подлиннее и потоньше.

– Даниил, – строго произнес отец, – признайся, что раньше видел часы со стрелками.

– Как это? – удивился я.

В моем представлении часы, так глупо назывался прибор для измерения времени, должны были выглядеть как маленькая коробочка. Они подсоединялись проводками к замысловатому сооружению из керамики и металла – батарее. Часы были редкостью, и их берегли больше чем запасные части автомобилей или бронежилеты. Время они показывали в виде цифр, составленных в две или три колонки.

– Раньше часы были стрелочные, но постепенно все поломались, осталась только электроника, – пояснил отец. – Итак, – произнес он в раздумье, – ночь. 2 часа 35 минут. Ранняя весна или поздняя осень.

– Папа, еще была черная доска с кнопками, вроде шахматной, если ее положить углом. Кнопки на одной стороне, а с другой светящаяся картинка вроде витража. Там заяц морковку ел.

– Данилка, – отец нахмурился, – опять ерунду сочиняешь.

– Нет, – обиделся я. – Ел и слюни разбрасывал. Там еще были цифры и значки. – Я изобразил их на бумаге: «2», «0», «*», «*».

Отец уронил книги и тяжело сел на табурет.

– Никому про это не говори. Ради твоего же блага. Это не сонная греза, ни наущение диавольское… Это редкий дар – видеть все точно в деталях. Короче, если что-то будет приходить в голову или сниться, рассказывай только мне, – попросил отец. – Ты почти вырос. Пора тебе попробовать жизни летописателя и хранителя древней истории… А теперь марш собираться.

– Куда? – поразился я.

– В поход. Если, конечно, не боишься…

– Я не боюсь! – с этими словами я бросился бежать, пока отец не успел передумать.

– Бабе Мане скажи, пусть на неделю нам соберет! И за Сережкой присмотрит, пока нас не будет! – крикнул вслед папа.

Я мчался что есть силы. Многое из сказанного отцом осталось непонятным, однако то, что меня возьмут в Мертвый город, было ясней ясного. Жуткий, полный старинных тайн, смертельно опасный… Я представил себе, как смогу небрежно уронить в разговоре с двоюродным братом Мишкой из деревни: «А я в Москве был». И как в ответ он лишь вздохнет от ужаса и восхищения.

Я вбежал в нашу квартирку, которую отец называл хрущобой, нырнул в маленькую комнату, где спал Сережка. Пнул его кровать и заорал:

– Проснись, ты серешь!

– Данила, ты прямо разбойник какой-то, нехристь, – подала голос бабушка Маня. – Чего орешь, оглашенный?

Я с грохотом ворвался к ней на кухню:

– Бабушка! Папа берет меня с собой в поход!

– Вот страсть-то! – всплеснула бабка руками. – И так чумовой, а посля совсем с ума спрыгнешь. Ополоумел твой батька на старости лет!

– Бабуль, ты не вопи, лучше собери харч на неделю, мне и папке.

Из коридора донеслось хныканье. Появился брат. Он приложил ладони к глазам, скроил гримасу жутко и несправедливо обиженного ангелочка, выдавливая из себя слезку:

– Ба-абушка, – плаксиво растянул он. – А вот Данилка по кровати пинается.

– Сколько можно спать, хорек вонючий! И вообще, двенадцать лет, а все жаловаться бегаешь. Сюси-пуси, девчонка.

– Данилка, – сказала бабушка, укоризненно глядя на меня. – Хоть бы тебя, окаянного, в солдаты забрали.

– Все вы спите и видите, как бы от меня избавиться…

Телега выехала на Ерофеевский мостик из «черных» ворот княжеской цитадели. Через них в крепость из города возили дрова и припасы. Внизу, в тени стен, маняще поблескивало черное зеркало воды. В доисторические времена тут был спуск к реке и выход на Муромский тракт. Но когда старый мост через Клязьму рухнул, дорогу решили перегородить земляным валом. За много лет дожди наполнили глубокий «карман», создав глубокую непролазую топь, любимое место самоубийц и чернокнижников. По примеру возницы мы осенили себя крестным знамением, гоня прочь нечистого. Перекрестился даже папа, который в тепле и безопасности покоев любил вставить что-нибудь ироническое о суевериях невежд.

Миновав частокол городской ограды, мы выехали на Московскую – маленькую грязную улочку неподалеку от крепостной стены. Сама Москва давно звалась Мертвым городом, а название улицы осталось прежним.

Маруська дяди Федора рывками тянула пустую телегу, ее копыта гулко тюкали в утоптанную колею с остатками торцовой мостовой. Я, пользуясь тем, что меня везут, вертел головой по сторонам, разглядывая дома «справных хозяев», лабазы купцов и бояр. Тут, в самой высокой точке Владимира, добро местных богатеев было в полной безопасности. Слева за постройками виднелась высокая насыпь городской стены. Со стороны города она была пологой, а над спуском к реке отвесно обрывалась. Я знал, что с той стороны ее подпирают доски и бревна, кирпичные и бетонные блоки доисторических домов старого города, практически полностью разобранного на постройку крепостного вала и княжеской цитадели.

Новому Владимиру приходилось несладко. С Клязьмы били по городу пушками ладьи речных пиратов – ушкуйников. Взять стену речные бандиты не могли, зато вдоволь грабили склады у пристани и жгли нижний город. Его жители набивались тогда за крепостную стену и становились горластым табором в полосе отчуждения.

Бедолаги христарадничали, воровали, пьянствовали, пока князю это не надоедало и он не выгонял погорельцев обратно к реке. Не обходилось при этом без вразумления непокорных, и тогда к убитым при штурме добавлялся десяток-другой посаженных на кол.

Это были рядовые, ничем не примечательные будни. Гораздо хуже было, когда с севера наведывались ратники суздальского князя Иннокентия. Пологие валы и низкие частоколы посадов не были надежной защитой. Тогда по Стрелецкому, Северному и Почаевскому посадам гулял красный петух, там раздавались крики и стоны раненых и насилуемых.

Посадские набивались в город так, что яблоку упасть было некуда. Через стену летел огненный дождь ракет, ухали мортиры, а озверелые штурмовые команды лезли на стены по приставным лестницам. Убитые исчислялись многими сотнями, а в городе горели даже центральные кварталы с добротными двухэтажными домами знати…

За этими мыслями я не заметил, как мы въехали в каменные ворота, которые удивительно нелепо торчали в трехметровом деревянном частоколе. Отец рассказывал, что когда-то они назывались Золотыми и были крайне древними. За ними опять был ров, откровенно смердящий дерьмом.

Тут начинались кривые домики Вороньей слободки, или гопрайона, которые отец обзывал фавелами и самостроем. Они были действительно очень причудливыми, сляпанными из подручного материала и порой держались на честном слове.

Местные пацаны тупо таращились на меня, завидуя новой одежде, яловым сапогам, а главное, колесному ходу, которым я передвигался по их территории. Кое-кто строил мне рожи и втихаря грозил кулаком. Подойти ближе они боялись, опасаясь кнута дяди Федора.

Отец рассказывал, что двадцать лет назад это было вполне приличное место, в котором можно было даже гулять ночами с девушкой. Но потом нескончаемая война и постепенное ветшание Арсенальной башни сделали свое дело.

Территория стала сборищем воров, дебилов и отъявленных подонков. Когда нормальные люди сталкивались с выбором – жить в гопрайоне на Ленинке или в посадах, то без колебаний выбирали второе.

Ехать пришлось недолго. Скоро мы добрались до арсенала. Огромное, в пять этажей, здание было похоже на детский рисунок елки. Отец же называл его пагодой.

На территории воняло жженой серой и оксидами азота – непередаваемо мерзким запахом капсюльного производства. Из труб подземных мастерских тянулся бурый дымок. Перелетев через стену, он окутывал рыжей кисеей лачуги за оградой.

Возле арсенала ютились совсем пропащие. Тут даже плату за жизнь в городе взимали в половинном размере, и то не со всех. Дядя Федор был родом из этого грустного, придавленного угла.

По мере приближения я начал чувствовать, как улетучивается мой боевой настрой. Отец тоже сник, один дядя Федор, как самый привычный, держался молодцом. Мы проехали через две стены, одна выше другой, и оказались на территории оружейного склада.

Отец ушел по делам, оставив меня на попечении дяди Федора. Возница занялся своей трубкой, которая никак не хотела разгораться, потом, прочистив горло крепчайшим табаком, он стал что-то бубнить, по-родственному уча меня жизни.

Мне хотелось послать его к чертям, но Федор был двоюродным братом моей матери. Да и, в общем, человек он невредный. Оттого я кивал и делал вид, что слушаю.

На самом деле я обратил внимание на другое, разглядывая зловещую «мертвяцкую башню». Она была старой, серой, удручающе тоскливой. На семи ее покатых крышах лепились какие-то нелепые шары и конусы, а кроме того, скрюченные от времени дурацкие плоские фигурки. Я вдруг почувствовал себя древним разбитым старцем.

– Не смотри, паря, тудой, – посоветовал дядя Федор. – Голова болеть будеть.

– Почему? – заинтересовался я.

– А батя что ж? Не рассказывал? – подивился возница.

– Нет, – соврал я.

– Ну так и послушай, малец, – сказал он, снова доставая кисет. – То не простая башня, не церква, не водокачка.

– А что?

– Что-что, – передразнил меня дядя Федор. – Аццкая игла, что воткнута в нашу землю отродьем бесовским!

Сказав это, возница огляделся, не слушает ли кто.

Я изобразил полную заинтересованность.

– Каким таким отродьем? – спросил я вполголоса.

Федор долго смотрел на меня.

– Скажу я тебе, Данилка. Скажу… Как старшай и сродственник. Но ежли ты про то кому передашь, самолично тебя в Ерофеевской запруде утоплю.

– Никому не скажу. Вот те крест святой! – с этими словами я размашисто перекрестился.

– Отродье диавольское, – начал возница, – это Бориска Громов, муж княгинюшки первой, пресветлой Юлии, дочери Самого…

– Как?! – воскликнул я, действительно удивленный такими речами обыкновенного с виду, невзрачного мужичка.

– Сотона аццкий он в образе человеческом, а дети яго – антихристы окаянные… Но день близок… – с упрямой убежденностью продолжил дядя Федор, – восстанет Избранник Господень! Как сказано предтечей, «будет он до двадцати лет жить, не зная ни себя, ни предназначения своего. Но на двадцать первое лето будут даны ему знаки грозные, и отворится бездна времени».

И спросит он тогда у гниды цитадельной, князька нашего Ивашки Васильева, чей род бесовский Громовским прозывается: «Росскажи-ко, сукин ты сын, как народ гладом морил да работой без меры сушил, как воевать рати водил да клал их не за понюшку табаку. Как людев в кабалу брал в голодные годы да на кол сажал за провинность малу».

– Вот прикажу я тебя разложить и кнутов двадцать для ума выписать, – раздалось сзади. – А потом в канцелярию отвесть.

На спину возницы упал пудовый кулак лейтенанта Кротова.

– Виноват, вашбродь, – затараторил дядька. – Виноват. Про птичек вот рассказывал, да голос возвысил… А со стороны оно завсегда по-другому слышится…

Он соскочил с телеги, упал офицеру в ноги.

– Не погуби, благодетель… Не дай смертью лютой умереть.

Кротов некоторое время разглядывал, как старательно, со знанием дела унижается мужик.

– Да полно тебе по земле ползать, – наконец сказал он. – Живи покуда. А увижу, что людей в прелесть речами вводишь, иль шепнет кто – считай, в канцелярию пытошную полетишь белым лебедем… Кстати о птичках… Загоняй свой рыдван в ворота второго склада. Господин архивариус приказал. А потом марш газовые бомбы грузить.

В эти слова лейтенант вложил все презрение, на которое был способен. Он открыл рот и выразительно постучал себя по черепушке, звук получился гулкий и протяжный.

– Ну не может бомба быть из дубовых опилок и луковой шелухи, – сказал он, поглядев на меня. – Одне «изобретают», играются, а потом тащись с говном за триста верст. И не дай бог, погибнет кто, на игрушку понадеявшись.

Я молчал. Но Виктор Павлович, похоже, и не ждал ответа. Он перестал обращать на нас с дядей Федором внимание, организуя очередь на погрузку.

Мы заехали на склад. Я надеялся увидеть ящики с новенькими автоматами, зеленые цинки с патронами, трубы гранатометов и другое оружие. Но тут валялись какие-то тюки и тряпки. Стазисное поле, нагнетаемое специфической конструкцией башни, было очень сильно. В висках застучало, ноги стали ватными. Потянуло в сон. Мир посерел. Перед открытыми глазами поплыли какие-то траурные пятна, явно не имеющие отношения к этой реальности.

Откуда-то появился папа. Он что-то говорил, но его слова не долетали до меня через круг той черной мерзости, которая лилась на голову сверху и стекала по телу, плескаясь в телеге как жирная жидкая грязь. Возница тоже что-то спрашивал, обращаясь к отцу. На меня что-то примеряли. Я не сильно понимал, зачем.

Потом мы поехали вдоль склада, направляясь к открытым воротам. Каждый шаг лошади дурнотой отдавался в теле и подталкивал содержимое желудка вверх. Я думал, что мне конец, но старался не показывать виду. Зная любовь своего отца к Платону и стремление научить сыновей преодолению трудностей, я молчал, как партизан. Телега отьехала метров на пятнадцать от склада.

На улице с меня спал последний душный обруч, наклепаный на грудную клетку. Череп перестал быть барабаном, на котором выбивает дробь сумасшедший барабанщик.

Мир снова стал ярким. По контрасту со стылым холодом прибитого полем места нежаркий осенний денек показался знойным июлем, а простые запахи земли и воздуха дивными благовониями.

– Пришел в себя? – спросил отец, усаживаясь рядом и беря меня за руку.

– Да, – ответил я.

– Что чувствовал?

– Немного слабость, – попытался схитрить я.

– И все? – поинтересовался папа, нахмурясь.

Пришлось признаться:

– Сверху жижа какая-то лилась. Меня от нее тошнило.

Отец покивал головой.

– Вот теперь правду говоришь. Не поздно отказаться.

– Как это?

– В Москве ты будешь себя чувствовать так все время. Одно слово, и ты останешься дома. Избавишь себя от муки.

– Я пойду! – крикнул я.

Предложение отца меня разозлило и испугало.

– Не струсишь? Ныть не будешь?

– Нет, папа, обещаю, – поклялся я, не думая в ту минуту ни о чем, кроме желания оказаться в безумно интересном и смертельно опасном месте.

– Хорошо, – согласился отец. – А теперь вернемся на склад.

Я хотел было взобраться на телегу, но отец не дал.

– Федор Иванович на загрузку поедет. А мы пешочком…

– Ну пешком так пешком, – обреченно сказал я и, не оглядываясь, пошел к воротам.

На этот раз ощущения были не такими острыми, но так же тянуло блевать и голова почти ничего не соображала.

Я почти смирился, что мне придется проковылять всю дорогу, борясь со своим желудком и мозговой дисфункцией. Вдруг отец накинул на меня плащ-накидку, такую же, как была на работниках склада и на нем. Сознание прояснилось.

– Ты молодец, – сказал папа. – Выдержал двадцать две единицы. На улицах Мертвого города не больше пяти, даже рядом с выходами со станций.

Я хотел спросить: какого лысого он заставил меня почувствовать все прелести концентрированного биоактивного излучения, но не стал его злить. В конце концов, что еще мог предложить ярый последователь мертвого грека, любитель жизненных трудностей?»

Поправив последние строки, Капитан усмехнулся. «Отчего настроенный на поиск самых важных моментов анализатор перенес меня в теплый сентябрьский день 2638 года, проигнорировав другие события? – пролетело у него в голове. – Неужели путь джихангира-императора начался с болтовни юродствующего мужика, который люто ненавидел своего князя?!»

Капитан исследовал свое состояние и понял, что процесс однозначно здоровья ему не прибавил, перегрузив нервную систему. Однако это не было фатальным: несколько дней отдыха – и организм восстановится.

Он решил сделать передышку.

Глава 5

Дороги прошлых лет

Пока он не занялся делом, время тянулось для Джека отвратительно медленно. Он снова пробовал выйти на связь со всеми подряд, включая наблюдательные посты Космофлота. Сначала Эндфилд прятался в тайник, а после, видя неуспешность попыток, никуда не двигался со старой базы. Стало окончательно ясно, что никто не придет на его сигнал.

Капитан вдруг понял, что это конец. Теперь ничего не остается, как понемногу уменьшать рацион и тихо загибаться от голода. Чтобы отвлечься от мыслей о скорой смерти, Джек затеял стройку. Тесниться на трех квадратных метрах аварийно-спасательной капсулы давно надоело, и он наконец разрешил себе исполнить давнюю задумку с жилым отсеком. Теперь для этого было самое время.

Джеку хотелось встретить смерть, глядя на звезды, но не в тесном гробу модуля или среди вечной ночи черного подземелья.

У него оставался контейнер из полноценного материала. Выгрузив остатки провизии, Капитан занялся переделкой конструкции под жилье по образу и подобию тайного убежища.

Джек снова действовал, рубя породу и доставляя ее к конфигураторам. Энергичный труд гнал мысли, усталость не давала хандрить по вечерам. Вскоре была готова изоляция. Неожиданно для себя он решил пристыковать оборудованный отсек к капсуле. Вернуть его обратно не составит труда, а удобство такого расположения несомненно. Джек предусмотрел возможность открывания контейнера изнутри, также поставил генераторы полей воздушной отсечки, чтобы не тратить воздух при таких выходах.

Осталось сварганить переходник из подручных материалов. Капитан сообразил, что вовсе не обязательно рубить серные пласты, когда в отвале под тоннелем лежат тысячи тонн каменной крошки. А материал незачем возить на базу, если можно переработать на месте.

Проанализировав промашку, Джек понял, до какой степени отчаяния дошел. Возможно, верное решение у него под носом, а он изображает героя-эмоционала. Досада остудила истерику.

Перебрав вещества, которые мог сложить аппарат субатомного синтеза, Эндфилд определил, что наименее вырожденным и токсичным у конфигуратора получается банальное золото.

Джек начал делать его в виде брусков, разливая расплавленный металл по пустым упаковкам из-под рационов. Подсмотренным в видении способом Капитан сложил стенки камеры переходника. Для верности он «облизал» кладку плазменной горелкой снаружи, пролил поверхности и стыки расплавленным золотом.

Эндфилд увлекся и наделал его слишком много. После работ по пайке и герметизации лишние пару десятков тонн Джек расплавил горелкой на крыше контейнера.

Благородный металл стек по прогретым горелкой блокам теплоизоляции, образовав прочную облицовку толщиной до сантиметра.

Теперь наполненным керамической пеной пакетам не грозили ураганы Беты, однако конструкция получилась крайне неэстетичной. Несмотря на функциональность, уродство было столь сильно, что Джек позволил снегу замести новый модуль, чтобы блестевшее золотом безобразие не мозолило глаза.

Капитану было понятно, что это все, на что он способен. Джек досадовал об утраченных цивилизацией навыках работы с древними материалами.

Он сдерживал нетерпение, наблюдая за собой и исследуя тело, мозг и сознание всеми возможными способами. Наконец он признал, что готов снова совершить путешествие в глубины времен.

И Эндфилд повторил свой эксперимент, перенеся ужас падения и мучительное возвращение в реальность. В этот раз правка после рекордера практически не требовалась.

Капитан не спеша прошелся по тексту, подолгу останавливаясь и возвращаясь к событиям немыслимой древности…

«… За Владимиром начинался болотистый край. Маленькие ручейки и речушки, изрядно попетляв по равнине, за многие века оставили озера и старицы, которые заросли тиной и ряской, наполнились вонючей жижей. Обоз прошел по краю страшных Юрьевских топей по наспех сооруженным гатям.

Это было весело. Телега Федора поминутно соскальзывала колесами в грязь, и возница орал на нас: «Подмогнеть, чего расселись!» Когда лошадь с нашей помощью вытягивала дядькин рыдван, он, словно опомнясь, замечал, что княжескому архивариусу не к лицу пачкаться. За эти пару часов я вволю напрыгался, весь перемазался и набрал полные сапоги мерзкой болотной водицы.

Потом были долгие переправы через Колокшу и Воршу по импровизированному понтонному мосту из свежесрубленных бревен. Колонна выбралась к бывшему Лакинску.

Путь пошел сквозь светлый березняк. Больше не нужно было сигать с телеги в болото и, утопая по колено в грязи, толкать ее под забористый мат возницы.

Скорость движения увеличилась. Мы ехали легко и непринужденно. Дорога не успела зарасти после прошлого похода. Князь Иван Васильевич частенько губил подданных в набегах на Мертвый город.

Папа объяснял, что недостаток огнеприпасов для прожорливых автоматов Калашникова и запасных частей для ремонта машин вынуждал князя ходить в бывшую столицу. Война с Суздалем требовала снова и снова беспокоить обитель немертвых.

Слегка разочарованный тем, что приключения ограничились переменой портянок, я привалился к теплому боку газовой бомбы и задремал. Последнее, что я услышал, были слова дяди Федора: «Намаялся парнишка с непривычки».

Снились мне дороги с горелыми грузовиками и БТР, каменистые горные тропы, по которым я карабкался, весь обвешанный патронными лентами, с пулеметом на горбу.

В лицо вдруг ударил густой оранжево-красный свет. Я вынырнул из неглубокого, тяжелого сна. Низкое солнце заглядывало в прямую, как стрела, просеку. Тело было усталым, точно я и вправду таскал пудовую железяку. Маруська так же размеренно топала по дороге. Отец вполголоса разговаривал с возницей, пользуясь тем, что их никто не слышит.

– Федор, ну ей-богу, ты как маленький, – сказал он. – Заладил «диавольский», «диавольский»… Ты же знаешь, как я не люблю князя. Но тут он не виноват. Он бы давно бы снес Арсенальную башню.

– А что так? Чтой яму мешаеть?

– Ты ведь знаешь, что боеприпасы не хранятся долго. Без башни и ее поля все протухло бы за пятьдесят лет. А благодаря ей мы до сих пор пользуемся запасами, собранными Иваном Волковым, которым идет седьмой век. А без огнеприпаса побьют нас суздальцы.

– А вот почему, Сергеич, он яё не чинить? – так же непримиримо яростно возразил дядя Федор. – Ты ведь помнишь, что раньше все не так было. Завод патроннай у нас в Вербовском был. Развалили, просрали. Один курень химическай осталси, где патроны снаряжают. Но от него толку чуть, вонища одна. Вся надежа на говно старое. А я тоже грамотнай, слыхал про сатанинскую постройку…

– И что же такое ты узнал? – поинтересовался папа.

– Башня гниеть, осыпается. Оттого, что каки-то там хвильтры работать перестали. Сам ведь видел, хвигурки на башне прогнулись и поскособочились. А чего яму? Сидить в своей крепости. На нас ему наплювать. Что живем, что дохнем…

– Нет, Федор. Ты не знаешь… Все элементы отсечки расположены внутри. А в стазисном поле ничего разрушаться не может.

– А чего мы тогда болеем у нас на Ленинке да мрем до времени?! – возразил дядька.

Но все же я отметил, что голос возницы стал не таким уверенным.

– Арсенальная башня ловит стазисное поле, что идет из Мертвого города. Если поле усилилось, то это означает одно – под землей заработал более мощный генератор. Вспомни, все случилось восемь лет назад, буквально в один день… Мы с тобой знаем, как было раньше и как потом стало…

– Иди ты, Андрюшка… – поразился Федор.

Он надолго замолчал.

Я чувствовал, как в дядьке борются противоречивые чувства. Скрытая в тоннелях под развалинами бывшей столицы нечисть регулярно облагала данью живых. В каждом набеге на Москву гибли десятки людей.

Этим не ограничивалось. Несколько раз в год «метрополитеновские» добирались до передовых застав в Покрове. Они захватывали пленников столько, сколько могли увести, остальных убивали на месте. Потом волокли драгоценную живую добычу в потьма глубоких чертогов. Об участи тех, кто оказывался в метро, рассказывали полубыли-полусказки, после которых боязно было днем выйти на улицу.

Но к этому привыкли. Куда больше владимирцы теряли от немирного соседа на севере. А подземные жители Мертвого города были где-то далеко, за непроезжими лесами, речками и болотами.

Но тут дяде Федору доходчиво обьяснили, что костлявая рука немертвых давно и крепко держит его за горло, отнимая здоровье, силу, радость. Может быть, возница вспомнил, как умирали его дети, как истаивала и сохла жена, как всё вокруг опошлялось и изгаживалось.

– Вот как, – сказал папа и тут же прервался, обратясь ко мне: – Данилка, ты не спишь?

– Нет, – отозвался я.

Я перестал следить за дыханием, и оно меня выдало.

– Предупреждать надо, – с досадой сказал отец. – Про то, что слышал, не болтай.

– Я что, глупый? – с досадой ответил я.

Я подумал, что если у меня хватает ума молчать про тайную летопись, в которой папа порицает князя за недальновидность и трусость, то о таких разговорах можно не предупреждать. Хотя он не знает, что я регулярно читаю ту летопись, пробираясь через нервный частокол его почерка. И конечно же, я ему об этом не скажу.

Возница пошарил в торбе и выволок невообразимо древнюю, пеструю из-за царапин и вмятин металлическую флягу. Он встряхнул ее, слушая, как булькает жидкость внутри, воровато оглянулся по сторонам, открутил крышку и сделал пару глотков. Потом Федор протянул емкость отцу:

– Хлебни за кумпанию. Помянем, кого с нами нет.

Отец принял фляжку и тоже приложился. Мой нос уловил запах ядреного деревенского самогона.

– Данилка, – позвал меня отец. – Ты не болтай. Узнают, кнутов дяде Федору дадут.

– Хорошо, – с досадой сказал я.

Раздражение возникло оттого, что в какой-то момент мне показалось, что папа предложит выпить вместе с ним.

– Между первой и второй… – намекнул возница.

– Оставь, – отказался отец. – Может, оно жизнь тебе спасет.

– И то верно, – заметил дядя Федор. А потом добавил, ни к кому не обращаясь: – И все равно антихристы наши виноваты. Людям горе, а им забава.

Папа на это ничего не ответил. Разговор прервался.

Телега покатила дальше.

Вечером, только мы встали на привал перед бескрайними Пекшинскими болотами, от князя прискакал нарочный. Он передал приказ немедленно прибыть в ставку.

Мы с отцом поднялись и пошли. Возница проводил нас взглядом, в котором легко читалось про «ирода, который отдохнуть людям не даст».

Князь со своим штабом находился в голове колонны. Прикрытый мощным заслоном ратников, владыка чувствовал себя в безопасности. Окруженный свитой прихлебателей и подпевал, князь расслаблялся от тягот похода крепким хлебным вином.

Шалман расположился на поляне вокруг огромного костра. Языки пламени вздымались выше человеческого роста, заставляя раскачиваться ветви деревьев.

Компания гудела. Раздавались нестройные выкрики и пьяный хохот. Сновали князевы слуги, подтаскивая снедь. Пирующие хватали куски с блюд, пачкаясь капающим мясным соком, лили в себя крепкую отраву, запивая водку медовухой. Пламя делало лица еще более красными, они лоснились от пота и жира.

Тут были самые родовитые люди Владимира, лучшие бойцы, одетые в дорогие доспехи и увешанные мощным оружием. Но, несмотря на это, выглядели они как дрессированные медведи, на потеху публике ходящие на задних лапах за кусок сахара.

Издали это сборище показалось мне клубком сросшихся человеческих тел, назначение которого – неутомимо лизать зад владыке.

Когда мы с отцом подошли к огню, князь сделал знак своей свите. Шум смолк. Владимирский князь не спеша встал и подошел, пробивая нас насквозь сосредоточенным и недобрым взглядом.

Князь Иван Васильевич был высоким и сухощавым мужчиной с длинным лицом и густой, пронзительно-рыжей шевелюрой. Он делано улыбался, изображая радушного хозяина, но его зеленые глаза были полны скучающего презрения к ученому холопу. – Что же ты, Андрей Сергеевич, нашим обществом брезговать стал? – поинтересовался князь у папы.

– Вы же сами, ваше высочество, приказали мне ехать в обозе, – серьезно и строго ответил отец.

– Когда это? – притворно удивился князь.

– Когда изволили обругать меня за самоуправство и прогнать с глаз долой. А напоследок заметить, чтобы я не появлялся, – в голосе папы засквозила обида.

– Ты, Сергеич, пьян, что ли? – князь Иван почти натурально изобразил недоумение. – Ну пожурил, что без спросу взял телегу и пятерых землекопов… Ну сказал про луковые и чесночные остатки из овощного подвала…

– Землекопы мне нужны были, чтобы на старом химзаводе выкопать бочки с реактивами. А телега, чтобы привезти. Зато теперь у нас газовые бомбы есть. А вы меня за них…

– Вот будешь теперь вспоминать… – ворчливо перебил отца Иван Васильевич. – Чашу меда сюда.

Хозяин Владимира не любил признавать свои ошибки.

Услужливо подскочивший холоп подал медовухи, влив туда стакан водки. Получился шмурдяк отменной мерзости.

– Пей, Сергеич, веселись. Нынче мы все в веселии перед трудами великими.

Отец с трудом выцедил эту пакость.

– Премного благодарен, – сказал он.

Я разочарованно подумал, что прав дядя Федор – из моего папы веревки вьют все, кому не лень. Я бы непременно сказал что-нибудь едкое.

Князь кивнул, сделал неопределенный жест, приглашая располагаться, и оставил отца в покое.

Мы расположились в стороне от праздника жизни, где сидели такие же, как мы, серые мышки. Зато из темноты было очень хорошо видно все действо.

Я стал исподволь разглядывать участников вечеринки.

Как всегда на таких мероприятиях, тут были амазонки. Они развлекали гостей, смеялись и строили им глазки. При дворе они сильно оголяли грудь и обтягивали тело тонкими, яркими тканями, на радость боярам и служивому люду. Но тут тетки были в черной полевой форме, с оружием.

Амазонки выглядели во мраке ночи смертельно опасными призраками. Мне вдруг пришло в голову, что телохранительницы княжны далеко не так безобидны, как это может показаться. Они и сами называют себя дикими кошками.

А кошки только прикидываются ручными и до поры прячут острые когти в мягких подушечках лап. Однажды может настать день, когда амазонки порежут пьяных гостей, повинуясь приказу своей богини, которой тайно поклоняются.

Среди прочих я узнал тетю Веру, начальницу караула женской половины. У них с отцом был роман, который никак не мог завершиться законным браком.

Она была молодой, светловолосой, ладной, красивой женщиной, и я не понимал, чего папа тянет, – Веру многие звали замуж.

А дело было в бабке, которая всячески отговаривала и препятствовала этому, очень боясь, что «шалава» «окрутит» моего отца, а ее, бабку, выгонит из дому, отправит к родственникам в деревню.

Тетя Вера смеялась и шутила с гостями, не отходя ни на шаг от высокой амазонки, которой все оказывали знаки особого внимания и уважения. К сожалению, мне ни разу не удалось увидеть ее лица.

Мне пришло в голову, что это, должно быть, дочь князя, недавно выпущенная из монастыря, где она училась грамоте, искусству управления и дипломатии, постигала рукопашный бой и тайны женской привлекательности.

Особенно активно вокруг нее терся младший Дуболомов. Как и все в роду Дуболомовых, Роман был крепким и кряжистым, удивительно ладным парнем.

Три года назад он с прочими недорослями гонял голубей по крышам и лазил подглядывать в окна женской половины дворца, но боярин Гаврила Никитич, выхлопотал своему сынку должность ординарца при княжеском штабе.

Отпрыск древнего рода разъезжал на огромном, под стать седоку, черном жеребце и был чрезвычайно важен и неприступен, выполняя копеечные поручения.

Сейчас, по моде наших вояк, чтобы показать себя во всей красе, Роман навьючил броник поверх кольчуги, напялил шлем с шишем, повесил на пояс меч – длинный, широкий и неподьемный.

Довершали его вооружение автомат с подствольным гранатометом, кинжал и кобура с огромным револьвером, к которому не было патронов. Все это добро на пиру было нужно как рыбе зонтик и служило созданию образа брутального мачо.

За Романом тянулась слава завзятого сердцееда, который не пропускает ни одной юбки. Молодой боярин с большой охотой вносил свой вклад в дело прибавления подданных князя Ивана Васильевича.

Вот и сейчас он как мог красовался перед амазонками, живописуя свои подвиги на поле брани и турнирах за шапку «первого поединщика».

Девушки с интересом слушали его были-небылицы, которые он рассказывал не очень складно, зато живописно и артистично, искренне веря в свои слова. Княжеская дочь улыбалась молодому ловеласу и с удовольствием принимала его ухаживания.

Тетя Вера, «приклеенная» к девушке, бросала на моего отца быстрые озабоченные взгляды, проверяя, как там ее ненаглядный. А тот выглядел потерянным и сидел с пустым кубком, печально глядя в огонь.

Может быть, он думал о том же, о чем и я, коря себя за интеллигентскую мягкотелость. Папе пару раз поднесли от имени князя крепенького, и он безропотно выпил.

Князь безошибочно рассчитал момент, когда спиртное подействовало. Он подошел к папе, положил ему руку на спину.

– Сергеич, тут некоторые мои бояре боятся в город идти. Они говорят, что с нечистью сражаться бесполезно, да и грех это. Просвети нас, архивариус, откуда нечисть пошла и почему ее бояться не надо.

– Это можно, – ответил отец. – Мне бы к свету поближе.

Папа явно достиг той стадии опьянения, когда все окружающие кажутся милыми и симпатичными. Ему очень захотелось поведать своим новым друзьям и всему миру нечто особенное. Он поднялся и, покачиваясь, двинулся к огню. Его с почетом разместили у костра.

Мне пришлось перебраться вместе с ним и, поскольку место было только одно, встать за его спиной. Народ сгрудился вокруг, лязгая металлом доспехов.

– Я вам прочту то, что наш Избранник Господень написал об этом, – торжественно изрек отец.

– А… – разочарованно протянул кто-то сзади. – Мы книгу Преподобной с первого класса наизусть заучивали.

– Кто сказал? – грозно поинтересовался князь. – Вывести вон!

Кого-то вытолкали из круга. Отчетливо раздался звук поджопника. «Иди-иди, недоросль, – напутствовали изгнанного. – С тобой, Ромка, в люди ходить – сраму не оберешься».

По голосу это был Дуболомов-средний – жаробойщик, первый боярин в свите князя. Он был обучен обращению с оружием инициированного распада и владел одним из антикварных джаггернаутов.

– Это написано Иваном Волковым, – с деланой скромностью сказал папа. Он явно наслаждался вниманием такого числа людей. Потом, выждав, пока шум утихнет, продолжил: – Написано им самим, для самого себя. И, соответственно, безо всякого религиозного дурмана Преподобной.

Мне вдруг стало страшно. Не хватало, чтобы папу прокляли в церкви. Но пьяному море по колено. Папа достал из сумки расползшуюся пластиковую папку, в которой оказались листы бумаги, заполненные рядами четких букв. Должно быть, текст был напечатан в те времена, когда еще работали компьютеры.

Отец перелистнул изрядное количество страниц и начал читать заплетающимся языком:

«– Весна того года была на удивление дружной и скоротечной. В апреле стало по-летнему жарко. Воскресным днем я валялся в ванной, наслаждаясь прохладой воды, как вдруг позвонил Василий. Я вылез из воды и, оставляя мокрые следы на линолеуме, подошел к телефону.

– Привет, Волчара, – приветствовал он меня. – Как жизнь?

– Плавлюсь, – ответил я. – Хотел в этом году кондиционер поставить, но вот не успел. Жара опередила.

– Можешь не тратиться, – сказал он мрачно.

– А что так? – поинтересовался я. – Завтра конец света?

– Типа того, – ответил он. – Вот, послушай.

В трубке что-то зашипело, и на фоне помех вдруг раздался сигнал, похожий на незатейливую и печальную мелодию отбоя, исполняемую на горне.

Мне почему-то вдруг стало безумно жаль себя. Вдруг отчетливо прорезались звуки, на которые не обращал внимания: шелест шин по асфальту, чирикание птиц, детские голоса. Сквозняк, который весело раскачивал занавески, показался ледяным арктическим вихрем.

– Что, учишься играть на трубе? – попытался пошутить я.

– Этот сигнал неделю назад поймали в Павлово, а вчера у нас в Троицке. Сегодня он опять повторился. Я прокрутил его тебе ускоренным в десять тысяч раз. Биологи в шоке от падения активности митохондрий. Шеф приказал убрать с сайта данные по геомагнитному фону. А что по твоей части?

– Мы же надомники-лохотронщики, лженаукой занимаемся, – не удержался я, напомнив кандидату наук его наезды. Но затем ответил по существу: – Второй день мои датчики поля ловят скачок потенциала. Происходит это примерно в одно и то же время, примерно в 12 часов дня. Что-то около 11 часов 55 минут вчера и 11 часов 57 минут сегодня.

– И ты… – выдохнул в трубку Громов. – Судный день пришел…»

– Андрей Сергеевич, – прервал папу князь, кое-как оправясь от шока. – Людям такое не интересно. Ты своими словами, попроще. Иначе мы тебя до утра слушать будем.

Папа и сам, похоже, понял, что наделал. Он публично читал сверхсекретный документ, взятый им из спецхрана для проработки деталей экспедиции в Мертвый город. Документ, в котором черным по белому написано, что никакой Иван Волков не Избранник и не Рука Божия. И все было совсем не так, как пишет Преподобная. Отец даже протрезвел от испуга.

Но он сообразил, что показать страх и досаду – верная дорога к церковной анафеме. Князь, вопреки обыкновению, дал ему дельный совет.

Папа не спеша поднялся, сунул рукопись в сумку и продолжил, импровизируя на ходу и подделываясь под церковного проповедника:

– Божии мельницы мелют медленно. Оттого после неслышного людям трубного гласа прошло еще четыре месяца, прежде чем беда предстала во всем своем безобразии. В один день, 13 августа, плоды земные, скотина и птица налились ядом, от которого вымерли целые сельские регионы.

Бедствие почти не коснулось Москвы. После случаев отравления продуктами с рынка город перешел на свои складские запасы. В городе исчезли бродячие кошки и собаки, звери в зоопарке впали в спячку. К началу октября синдром «Х» перекинулся на людей.

Улицы понемногу опустели, движение на дорогах почти прекратилось. Из общественного транспорта осталось только метро, да и то поезда ходили с большими перерывами.

Правительство разбежалось и сгинуло. Власть перешла к военным и милицейским, которые жестоко подавляли малейшие проявления недовольства, грабили, насиловали и убивали жителей. Деньги были отменены. Люди работали за паек, убирая трупы с улиц и очищая от мертвых дома.

С каждым днем становилось яснее, что город вымрет до последнего человека. На выездах появились блокпосты, которые не давали уйти из столицы. Волков и его люди не хотели погибать посреди холодного бетона и асфальта. Они стали готовить побег: собрали оружие, инструменты, транспорт.

За Волковым следила группа тайного сыска, а один из агентов был внедрен как его ученик и последователь. Дальше вы все знаете. После предательства и попытки убийства гнев Избранного был ужасен.

Ночь Огня уничтожила многих причастных. Но некоторые из них выжили. Им в руки попали запасы микропористого стекла, джаггернауты и заряды к ним, переносные и стационарные биогенераторы.

Враги укрылись в подземке, где больше не ходили поезда, и пережили то самое страшное время, когда землю окутала смерть…

– Это мы знаем, – недовольно заметил Юрий Дуболомов, который протолкался к самому огню. – Ты, архивариус, нам обьясни, отчего мы остались нормальными, а они в метре своей в вампиров превратились.

– Они не вампиры в научном смысле этого слова. Они не пьют кровь, – возразил отец.

– А чего же они такие, эти метрополитеновские? – нетерпеливо напомнил Дуболомов-средний.

– Чтобы выжить под землей, они использовали «светлячки», мобильные генераторы, которые давали энергию, близкую к той, что была на поверхности Земли раньше. А наши предки наверху усиливали генераторами собственный потенциал и приспосабливались к изменениям.

Когда изменения стабилизировались, новая энергетика Земли стала губительной для тех, кто пережил катастрофу внизу. Но излучение с поверхности все равно медленно проникает туда, в тоннели и на станции, превращая жителей метро в осклизлые мешки с дерьмом.

Оттого они делают свои эмиттеры биополя все более мощными и высасывают жизнь из пленников. Их генераторы хоть и дают возможность существования, все равно это подделка. Чтобы жить, вампир должен подпитываться от живой плоти.

Ответом отцу был тяжелый вздох.

– Насосавшийся энергии немертвый похож на человека. Вы можете не почувствовать разницы. Но, стоит ему взглянуть вам в глаза, вы не сможете сопротивляться и позволите выкачать из вас энергию жизни до последней капли. Жертвы вампиров умирают медленно и мучительно при симптомах общего обескровливания. Без жизненной энергии кровь густеет и не может двигаться в капиллярах и мелких сосудах.

– Как же убить гадов, наука? – спросили сразу несколько голосов. – Светом? Чесноком? Серебром?

– Я вас уверяю, что, вопреки суевериям, вампиры не боятся солнечного света. Под прикрытием сильного стазисного поля вампир прекрасно чувствует себя при любой освещенности.

– Мы лет семь тому мартвяка метростроевского споймали. Так он на рассвете за пять минут в жижу превратился. Как же так? – спросил немолодой военный.

– Я помню, – ответил отец. – Мы его ночью взяли в плен и несли до утра, чтобы целым доставить для опытов. С него капала разлагающаяся плоть, он выл от боли, но все же оставался живым. Но с восходом солнца энергетика местности из почти нейтральной стала активной, яньской. И бедолага растекся, несмотря на то, что мы его изо всех сил накрывали от света.

– Так оне енергии ентой боятся?

– Верно, – сказал отец. – А энергию эту накапливает дерево, лук, чеснок. Боятся вампиры и самогона, особенно если настоять его на ядреном чесноке. Если немертвый подойдет, лучше всего облиться из фляжки, которая должна быть у каждого под рукой…»

Эндфилд остановился, собираясь с мыслями, и вернулся к тексту.

«…Тут все пропало. Какое-то время меня преследовали чудовищные глюки, когда, оставаясь мальчиком Данькой, я вдруг то оказывался перед пультом управления капсулой, то нырял в темно-красную глубину женской утробы, слушая стук материнского сердца. Через мгновение, а может, минуту или час все успокоилось. Я отметил, что это сработала контрольная программа, которая давала возможность просматривать только значимые участки воспоминаний…»

Джек пропустил красочное, но совершенно бесполезное описание видений и перешел к воспоминаниям мальчика.

«…Сентябрьское солнце миновало точку кульминации и клонилось к закату. Его лучи утратили летнюю жгучесть, но давали тепло, хотя в тени было прохладно. Скрипели колеса, и мерно тюкала копытами Маруська. После Покрова местность изменилась. Лес поредел, отодвинулся от дороги, появились обширные луга. Бесконечная дорога, поросшая травой, стала видна до горизонта. Впереди двигались конные разведчики, следом за ними тяжело шагала пехота. Князева дружина в броне двигалась впереди нас.

Я сидел рядом с отцом и через его плечо наблюдал, как тот старательно выводит в большой черной тетради с желтыми от времени страницами «в лето 2638».

– Ты не устал? – спросил он, виновато посмотрев на меня. – Третий день. И зачем я тебя с собой взял?

– Мне интересно, папа.

– Интересно, – ворчливо говорит отец. – В старых книгах написано, что до Мертвого города можно было доехать за четыре часа.

– Иди ты, – удивился дядя Федор. – Это как же надо ехать. У моей кобылы ноги бы отвалились так бежать.

– Автомобили тогда легко делали по сто километров за час.

– Амтомобиль – это тебе не хрен собачий, – назидательно заметил возница. – Ох, не верю я в эти байки, однако. У нас гробы на колесах тоже амтомобилями кличут. Дыма много, вонищи, а толку чуть. Нешто он сто километров за час проедет? Рассыплется.

– Этот, наверное, рассыплется, – согласился отец.

– То ли дело моя Маруська: напоил, корму задал и обратно везет себе потихонечку. А нет овсу, пустил на лужок, пусть пасется. Но, милая, – Федор легонько шлепнул лошадь вожжами. Ее копыта чаще застучали по земле.

– Не «обратно», а «опять», – вяло возразил отец.

– Грамотнай. Эх, паря. Совсем дошел ты со своей наукой. И Надежду свою в гроб загнал. Ну на кого ты похож? В чем душа держится? У князя жопой угли из милости разогреваешь, объедки ешь княжеские. Бедняк ты. Нет у тебя ни угла своего, ни капиталу, да и руки уже, наверное, из другого места растут. Разве это занятие для мужика – бумажку чернилом пачкать да пылищу книжну нюхать. Был бы ты крепкий хозяин, коровку имел, свинок, лошадок, пасеку. В лес хаживал, зверя, птицу бил. Не мытарил бы тебя ирод наш тогда. И женка твоя жива была бы. От молока парного и меда – все хвори проходят.

Отец промолчал. Он такой. На его месте я бы сказал, что, когда у Федора хотели отнять лошадь за недоимку, дядька бегал занимать деньги у него, архивариуса. Возчик валялся у отца в ногах, порывался целовать руки.

– То-то я гляжу, ты раздобрел, дядя Федор, – сказал я, глядя на тощего возчика. – Мясо каждый день кушаешь да пряники медовые, водочкой запиваешь. И не едешь ты сейчас к городу, где упыри на каждом углу, а на своем дворе в баньке с молодухой паришься.

– Сынок твой и то побойчей тебя будет, – после долгого молчания сказал возница. – Только язык у него больно язвенный.

Эта перепалка немного развеяла меня. В дороге все воспринимается по-другому. Чувствуешь, что соскучился по дому. По его беленым стенам, которые пачкаются при малейшем прикосновении, тесноте комнат, скрипучим половицам со щелями, из которых тянет холодом.

По бабке с ее бесконечными причитаниями, воркотней. Обедам на скорую руку за крошечным столиком на тесной, чадной кухоньке, с закопченными окнами, под треск дров в печи.

Даже Сережка, с его девчоночьими привычками, издалека не выглядел таким отвратительным. Ссоры из-за того, кто должен сегодня идти за дровами, выносить помои сейчас казались милыми и смешными.

Солнце коснулось верхушек деревьев. Длинные тени от далекого леса протянулись через все поле. Мы понемногу вьезжали в сумерки. Тут я увидел, что дорогу наискось пересекла широкая канава метровой глубины, точно отделяя нашу землю от края мертвецов. Канава была кое-как засыпана кусками асфальта, щебнем и песком. Ее стенки изнутри были покрыты стекловидной пленкой, через которую местами пробивалась трава. На дне стояли цветущие лужи с мутной зеленоватой водой.

– Что это? – спросил я отца.

– То самое место, – сказал он, и лицо его изменилось. – Место, где Избранник скрыл наших предков от гнева земного и защищал от сил тьмы своими жаркими молниями.

Внезапно по обозу прошло какое-то движение. Вскоре раздался топот копыт, свист плети и приглушенный из-за расстояния крик: «Архивариуса к светлейшему князю, спешно!»

Посыльный, молодой дружинник в полном боевом снаряжении пробирался сквозь запруженную телегами дорогу. В поводу он вел оседланного коня для отца.

– Архивариуса к светлейшему князю! Спешно! – проорал куда-то в пространство вояка, лихо осаживая своего жеребца. – Быстрее!

Княжеский хронограф и архивариус должен быть при господине, записывая его славные деяния. Громогласный молодец швырнул поводья чуть ли не в лицо папе. Я с огорчением отметил, что отец опять ничего не сделал, чтобы поставить на место молодого нахала. А ведь при князе дружинники называли папу на «вы», Андреем Сергеевичем.

Отец неловко, с третьей попытки, при помощи дяди Федора под непрерывные понукания гонца и смех других возниц взгромоздился на лошадь.

– Держись Федора Ивановича, от телеги не отходи! – прокричал он на прощанье. – Я скоро вернусь…

Это «скоро» длилось очень долго. Предоставленный самому себе, я стал разглядывать клячу, которая тащила телегу позади: раздувающиеся ноздри, обреченно кивающую, в такт движению, голову, большие глаза, слезящиеся и печальные. Очень скоро это мне прискучило. Я улегся на дно телеги, улетев мыслями в высокое, пронзительно-синее, холодное сентябрьское небо над нами.

– Вот етитская сила, – выдохнул дядя Федор. – Тпру, Маруська, стой. Слышь, малец, – обратился он ко мне, – приехали.

Эти слова донеслись откуда-то издалека из другого, грязного и холодного мира, где несчастные лошади ползут по дорогам, волоча повозки с несмазанными колесами.

– Что случилось? – поинтересовался я, поднимаясь.

Стало почти темно. Должно быть, я действительно ненадолго отключился.

– А ничего… Приплыли, – с досадой ответил дядя Федор.

Впереди было целое скопище телег. Особо нетерпеливые извозчики, пытаясь пробиться вперед, еще больше увеличивали хаос. Лошади ржали, люди ругались. Вокруг только и было слышно: «Куды прешь! Глаза разуй!»

– Там мосток узкий впереди, – произнес возница, доставая кисет и коротенькую кривую трубку. – Таперича долго простоим.

– Речка, что ли?

– Речка… – ворчливо сказал возница. – Канаву, котору проезжали, видел?

– Да.

– Так та канава противу ентой, котора впереди, как блоха против лошади.

– Да ну?

– Вот те и ну… Мост даже пришлось строить. Когда мы тут в прошлый раз хаживали, в ей трое таких, как я, могли друг на друга встать, и все равно макушки не было бы видать у верхнего.

– Ну а засыпать?

– Засыплешь, как же, стенки твердые, ровные, что твой желоб. Засыплешь, а через малое время глядь – снова дыра. Вода сносит. А бока никак не размоет. Они навроде стекла будут.

– А откуда это? – поинтересовался я, крайне заинтересованный.

– Оттеда, – ответил дядька Федор, и лицо у него стало торжественным и серьезным. – Сказано в писании: «И сходили молнии с неба по слову его, и жгли они мертвую плоть предавшихся нечистому».

– Дядя Федя, – вырвалось у меня. – Мне отец другое…

Но я тут же спохватился и замолчал.

– Нашел кого слушать, ентого антилихента задрипанного. Ты сам посмотри и устыдись, паренек, своего маловерия.

Возница наконец закончил манипуляции с трубкой и, ловко выдернув уголек из пузатого закопченного горшка заскорузлыми пальцами, раскурил ядреный самосад.

– Только одним глазком взгляну, и назад, – сказал я.

– Валяй, паря, – благодушно разрешил возница. – Только не задерживайся, мало ли чаво.

Я, пользуясь разрешением, соскользнул с телеги, углубился в лес, чтобы миновать скопище беспокойно переминающихся с ноги на ногу лошадей и их ругающихся возниц.

Повернул. Очень скоро деревья перед глазами разредились, открыв вид на просеку шириной метров десять – пятнадцать. Слева от меня была переправа. По предательски потрескивающим бревнам возницы под уздцы переводили нервничающих лошадей. Издали это выглядело даже забавно. Страх животных, напряжение людей – крики, шум. А также брань, звуки плети и зуботычин – это пара конных и несколько спешившихся солдат наводили порядок, осаживая нетерпеливых, которым хотелось перейти через мостик без очереди.

Я внимательно смотрел на то, что дядя Федор называл следом Избранника. Я усмехнулся наивности необразованного мужика. Ведь все знали, что это был след от выстрела джаггернаута – или, как иначе его называли, жаробоя. Это оружие носили как автомат или винтовку и стреляли безо всякой Божьей Матери, просто нажимая на спусковой крючок.

Или Федор пудрил мне мозги, или действительно не мог поверить, что те невзрачные, похожие на большие ружья железки, которые болтались на плечах жаробойщиков, могли произвести столь чудовищные разрушения.

Я рассматривал следы от оружия Пророка до тех пор, пока пласт земли не поехал у меня под ногами. Чтобы не упасть, я сбежал вниз, чувствуя, как подошвы сапог скользят по чему-то твердому, похожему на лед по своей гладкости. В голове вертелась только одна мысль, что тем же путем, без помощи веревки, я подняться не смогу. Мне удалось удержать равновесие и не рухнуть в грязь.

Первое, что бросилось в глаза внизу, – это математическая правильность исполинского рва. Он тянулся на многие сотни метров и выходил на открытое место. В его узкой прорези, точно мушка в прицеле на фоне неба, виднелись остатки высокого здания. Я знал, что там когда-то был поселок Киржач. Теперь от него остались только фундаменты домов в траве и укороченная неумолимой силой времени башня.

Я попытался представить силы, которые проделали эту борозду почти шестиметровой глубины. По дну пробегал ручеек, и мне удалось прикоснуться к основанию, скользкому, как лед, и прочному, как камень, похожему на темное, непрозрачное стекло.

Я сделал несколько безрезультатных попыток отбить хоть немного этого вещества, постучав рукоятью и острием ножа.

Эти геологические изыскания привлекли внимание людей. Возницы стали показывать на меня пальцами и звать дружинников. Я замахал им руками и подошел поближе.

Солдаты прекратили наводить порядок и обратились ко мне, наставив автомат:

– Ты хто есть? А ну-кось, подмайся сюды.

Все это перемежалось поминаниями детородных органов нехороших женщин.

Я закричал в ответ, что я сын архивариуса, отец взял меня в поход, я нечаянно оступился и упал в овраг, вылезти сам не могу. Также сообщил: если они меня не вытащат, то я пожалуюсь отцу, а он – князю. А кроме того, скажу лейтенанту Кротову, как меня тут обругали.

– Мы тебя вытащим! – прокричал старший и добавил: – А потом выясним, чей ты есть шпиёнт. Разложим и шомполами отходим. Целая ночь впереди, сам во всем признаешься. А ну лезь сюда, блядь, не то стрельну.

Делать было нечего. От князевых ратников «горячих» действительно можно было получить.

Я нырнул под мостик и дал деру, моля Пресвятую Богородицу, чтобы эти уроды не кинулись в погоню.

Но не пронесло. Сзади зачавкала грязь под сапогами, донеслось: – «Стой! Стой!», потом пару раз бабахнули выстрелы, где-то далеко и нестрашно провыли пули. Стражники не пожалели даже патронов, которые выдавали им по десятку на ствол… Мой план был таким: подняться к началу оврага, потом идти к дороге, через лес и поле, взяв примерное упреждение, чтобы попасть в середину обоза к дяде Федору. Честное слово, это была большая глупость…

Все недостатки такого плана я почувствовал в полней мере, когда выбрался на поверхность.

Башня Пророка оказалась прямо передо мной. Она была когда-то огромной, а нынче стала старой, ветхой, лишившейся двух третей высоты. Кирпичи лежали грудой у ее основания.

Когда-то Пророк, которого папа именовал просто Иваном Волковым, держал тут оборону от вампиров и вурдалаков.

Я посмотрел на заметно потемневшее небо, на темноту рва за моей спиной, и страх крепко схватил меня своими холодными липкими руками.

Вампиры не нападают в лесу даже ночью, а вот открытое поле, в котором одинокий путник виден издалека – лучшее место для их охоты на живого человека. Они схватят, уволокут в свои темные туннели, чтобы подвергать изощренным пыткам и медленно высасывать жизнь.

Я взял в руки ножик, который был раньше предметом моей гордости, – остро заточенный, с двенадцатисантиметровым прямым клинком и небольшой гардой. Но в холодном, продуваемом всеми ветрами поле он показался таким хлипким и ненадежным. Я сунул его обратно.

«Вот если бы мне меч, – подумал я, – а лучше калаш и патронов без счета». Но тут же вспомнил, что против немертвых огнестрельное оружие бессильно.

Мне пришла мысль сконструировать автомат для метания заговоренных дубовых колышков, которыми только и можно убить немертвых. Развлекая себя подобным образом, я резво пересек поле и углубился в лес, примерно прикинув, насколько должен был уйти обоз от моста.

По лесу было идти относительно безопасно, зато очень неудобно. Ветви и сучья драли одежду и хлестали по лицу, кустарник нещадно цеплялся за ноги. Мне подумалось, что вампиры совсем не дураки, чтобы соваться в лес.

На самом деле, как объяснял мой отец, бывшие люди, мутировавшие во времена Большого голода, совершенно не переносят энергетики живых деревьев. Кромешная тьма вдруг просветлела – глаза привыкли к отсутствию света.

Я обнаружил, что бреду по заросшему крапивой мрачному еловому бору. До Киржача на нашем пути попадались только лиственные леса, как меня угораздило попасть в чащобу, заросшую мрачными, траурными елками?

В голове опять зашевелился страх, на этот раз оттого, что я заблудился. Мне казалось, стоит войти в лес, и я буду в полной безопасности. Но вышло все не так.

Я вспомнил, что в этих местах должны водиться кабаны и волки, а я не имею даже огнива. И одежонка у меня хлипкая – телогрейка осталась в телеге дяди Федора.

Осенняя ночь все сильнее выстужала мокрый лес, заставляя ежиться и стучать зубами от холода. «Где я?» – крутилось в голове.

Громадность заросших лесом пространств, отделяющих меня от тепла и уюта нашей малогабаритной квартиры на «черной» стороне княжеского дворца, стала пониматься особенно остро в переходах на пустой желудок и ночевках без огня, наедине с опасностями ночи и подступающими холодами. За этими размышлениями я не заметил, что губы сами собой стали шептать: «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй мя».

– А ну стой, – раздался страшный в своем спокойствии женский голос, сопровождаемый характерным щелчком курка.

Я остановился, по инерции продолжая просить Господа проявить снисходительность к малолетнему грешнику.

– Ты кто? – спросила женщина откуда-то сзади.

– А ты?

Спрашивать такое в моем положении, будучи взятым на прицел невидимым противником, было по меньшей мере глупо. Но я так замерз и устал, что выдавал первое, что приходило мне в голову.

Но собеседница, похоже, восприняла это как крайнюю форму смелости, перемешанную с отчаянным юмором висельника.

Она коротко хихикнула, из чего я заключил, что это почти девчонка. Потом в спину мне уперся твердый предмет.

– Дернешься – получишь пулю, – на всякий случай предупредила меня девушка.

– У меня и стоять-то не сильно хорошо получается, – ответил я.

– Не остри, – оборвала она.

Восхитительно теплая женская рука провела по рукам, туловищу, залезла в карманы и сапоги, провела по ногам, беспардонно обследовала паховую область. Член отреагировал спонтанной эрекцией, что нисколько не смутило девушку.

Показалось, что ей даже было приятно касаться его своими пальцами. Чтобы я не дергался, она сильней вдавила ствол пистолета мне в спину.

– Сеньорита, – вдруг брякнул я, вспомнив один из многочисленных романов из княжеской библиотеки. – Меня тронула ваша страстность, но мое сердце отдано другой, и я не могу ответить вам взаимностью.

Девица негодующе хрюкнула, что, однако, не помешало ей вытащить мой нож из ножен.

– Иди, хохмач, – сказала она нарочито хмурым и серьезным тоном.

Очень скоро я оказался на поляне, где горел костер. Вокруг него сидели девушки в черной униформе, вооруженные мечами и короткими автоматами.

Мне сразу стало понятно, что я попал к своим: ни у суздальцев, ни у тамбовцев, ни у лесного гулящего люда не было женщин-ратников. Их называли «дикими кошками» или амазонками, как воительниц незапамятной древности.

– Эй, девки! – закричала моя спутница. – Я шпиёнта поймала.

– Деревня, – вполголоса произнес я, обернувшись к ней. – Нет такого слова «шпиёнт».

Бросив взгляд на девицу, я понял – точно свои: кольчужный подшлемник, каска-«вейдеровка», наплечная броня черненого металла, кевларовый противопульный жилет, на талии – широкий кожаный пояс со стальными вставками.

Мне показалось, что я даже узнал девушку, но в маске, которая скрывала большую половину лица, эта амазонка была похожа на всех своих сестер из «ударного батальона», как называл отец корпус охраны ее высочества, созданный первой княгиней, дочерью Пророка.

– Иди-иди, умник, – вдруг окрысилась она. – Сейчас старшая из тебя все хохмочки повыбьет.

– Хорошо, веди его сюда, – отозвались от костра. – А откуда он? Не наш ли, случаем?

– Не, какой-то странный! Говорит чудно. Может, суздальский? – предположила моя конвоирша.

– Девочки, давайте веревку, колышек. Чья очередь яйца резать?

У костра прошло какое-то движение. Поднялись двое, на ходу надевая маски. Они что-то держали в руках.

Вспомнились страшилки о том, что «дикие кошки» кастрировали пленников во имя своей тайной богини – перед тем как убить. Не сильно соображая, что делаю, я сбил с ног амазонку и кинулся бежать.

Но она умудрилась подсечь меня в падении и через секунду сидела на мне верхом, тыча ствол в лицо. Вскоре подоспели остальные, выдергивая из ножен ножи и мечи.

Воительницы предпочитали холодное оружие, хоть амазонок и снабжали патронами по высшему разряду – лучше, чем княжеских гвардейцев.

– Посмотрим, Катерина, кого ты нам привела, – произнесла «старшая», вглядываясь в мое лицо. – О Господи, тебя-то как сюда занесло, Даниил?

Я вдруг понял, что это тетя Вера.

– С твоим папой все в порядке? – тревожно поинтересовалась амазонка, помогая мне подняться.

Она сделала знак своим, и те убрали веревку и деревяшку.

– Да, наверное, – ответил я. – Его вызвали к князю.

Язык не слишком хорошо слушался меня, зубы непроизвольно выбивали дробь.

– А что ж ты, горюшко? Искать его, что ли, пошел, на ночь глядя? – ласково спросила она.

– Я это… – тут в моей речи случилась непроизвольная заминка, потому что я никак не мог придумать, что же со мной произошло, – отстал.

Амазонки дружно рассмеялись.

– Хорошо отстал, – произнесла тетя Вера. – Еще немного бы – и до Мертвого города добежал. Обоз и войско стоят лагерем верстах в пяти за нами. Мы головной дозор.

– Ни фига себе, – только и сказал я.

– Раз пришел, милости просим к костру. Не бросать же ребенка одного в лесу. Ганя, – обратилась она ко второй «дикой кошке», – приглашай гостя.

– Пожалуйста, мальчик, присаживайся, – произнесла амазонка.

Я понял, что под маской скрывается совсем молодая девушка, не намного старше меня. Это слово «мальчик» задело за живое, но я счел за лучшее промолчать, тем более что мой язык сегодня уже чуть было не довел меня до беды.

Я внимательно оглядел эту ратницу. Она была высокой, почти вровень со мной, но казалась выше из-за каблуков. Боевая амуниция не могла скрыть красоты ее тела: длинных ног, умопомрачительно тонкой талии, широких бедер и развитой упругой груди. Мой бесцеремонный взгляд заставил ее смутиться.

– Садись, не бойся, – сказала она с усмешкой. – Чувствуй себя как дома, но не забывай, что в гостях.

– А я и не боюсь, – я подсел к костру.

«Дикие кошки» сняли маски и шлемы. Они оказались совсем не страшными, несмотря на то, что глядели на меня изучающими, пристальными и недобрыми взглядами. Кое-кто из воительниц недовольно заворчал, обращаясь к старшей амазонке, но тетя Вера грозно цыкнула на них и уселась рядом со мной.

Мне дали обжигающую руки кружку с взваром трав, сдобренных хорошей порцией меда.

– Пей, а то простудишься, – сказала молодая амазонка, которую называли Ганя, снимая маску и устраиваясь напротив. – Если хочешь перекусить, у нас есть хлеб, сыр и колбаса.

Какая колбаса, какой сыр… Я был сражен наповал красотой Гани.

Амазонки были привлекательны, в личную гвардию княжны отбирали лучших из лучших. Но эта девушка была самой красивой из всех, кого я видел раньше: сияющие светом молодой радости жизни и силы зеленые глаза, грива забранных в конский хвост волос цвета меди, высокий лоб, соболиные брови, слегка вздернутый нос, твердый маленький подбородок.

Я не мог оторвать от нее взгляда, забыв обо всем на свете. Для меня не существовало ни темного леса, ни жарко горящего пламени костра, ни черных воительниц с их автоматами и мечами. Ничего кроме сияющей зелени глаз этой девушки, ее лица с правильными, словно точеными чертами и матовой нежной кожи.

– Данилка, очнись, ты чай мне на ноги проливаешь, – тетя Вера тронула меня за плечо. – А на Ганю успеешь наглядеться, вся ночь впереди.

Ганя отвернулась, пряча смущение. Я опустил глаза и, борясь с жарким румянцем и внезапно подступившей немотой, произнес:

– Руки замерзли, не слушаются. Извините.

Вместо ответа тетя Вера накинула мне на плечи бушлат.

Кто-то из амазонок вполголоса произнес: – «Ишь ты, как ему наша Ганька понравилась».

– Где же тебя носило, Данилка? – с легкой иронией поинтересовалась тетя Вера.

– Да вот было дело, – произнес я, отхлебывая из кружки. – Захотел посмотреть на ров, который остался от оружия Пророка, да и съехал туда.

Потом я долго, с огоньком рассказывал о своих мытарствах: бег наперегонки с княжескими ратниками по раскисшей грязи, переход по голому полю и плутании в холодном, ночном лесу.

– А как на нас вышел? – поинтересовалась тетя Вера.

– Не знаю. Если бы не ваш пикет, наверное, прошел бы мимо, не заметил.

– Ой, и вправду, девки, – вставила Катерина, та самая, которая взяла меня в плен. – Идет, ничего не видит, замерз весь, зуб на зуб не попадает. Бормочет что-то… Прислушалась – «Святый Боже».

А когда я его обыскивала, вы знаете, что он мне сказал?! «Извини, – говорит, – не могу ответить тебе взаимностью, мое сердце отдано другой».

Ратницы рассмеялись.

– Это кому же? – поинтересовалась одна из молодых амазонок. – Уж не Ганьке ли?..

В ответ грохнул ядреный, заливистый смех. Бедная рыжеволосая девушка смутилась и обиделась.

– Ну ладно вам, кобылы, ржать, – осадила их тетя Вера. – Совсем девочку задразнили. Небось досадно, что на вас самих так никто не смотрит. Сами знаете, что раньше он ее не видел никогда.

– И слов каких понабрался. Где слышал-то? – поинтересовалась одна из амазонок.

– Нигде, – не моргнув глазом, ответил я, – в книге прочел.

– Так ты грамотнай? – удивилась она.

– Грамотный.

– Ишь ты. Ну и чего в книжках пишут?

Лучше бы она этого не спрашивала! Все прочитанное намертво откладывалось у меня в памяти, и я мог воспроизвести это в любой момент.

Очень скоро амазонки раскрыв рты слушали печальную историю, которая случилась тысячу лет назад, о любви виконта де Бражелона к Луизе де Лавальер.

Я позволил воображению раскрасить несколько схематичные образы, созданные Дюма. У меня они приобрели цвет, плотность и протяженность, наполнились четкими, узнаваемыми деталями. Я попытался передать слушательницам то, как я это представлял себе: прозрачность южных ночей, мерцание атласа, парчи и драгоценностей на костюмах придворных, танцы под церемонную и тягучую музыку в зале, освещенном тысячами плошек и восковых свечей, шелест одежд, аромат духов, чувственную и порочную атмосферу двора французского самодержца.

Воительницы слушали, открыв рты от изумления. Они ахали и охали, на лицах девушек восхищение сменялось сочувствием, жалость – гордостью. Глаза амазонок жадно следили за мной, ловя каждое слово.

Особенно приятно было, что Ганя смотрела на меня не отрываясь, в ее колдовских зеленых глазах, как мне показалось, сияли восхищение и любовь.

Конечно, девушка наравне с другими просто восторгалась реалиями иной, красивой жизни, в которой мужчины галантны, находчивы, остроумны и мужественны, а дамы пленительно женственны и обворожительно прекрасны.

Но что понятно взрослому, еще не знает мальчишка, который должен убедиться в этом, разбив свой лоб. Я продолжал рассказ, пьянея от внимания воительниц и в первую очередь рыжеволосой амазонки. Вдруг поблизости раздалось конское ржание и кто-то прокричал:

– Здорово, девоньки, здорово, красавицы, – раздался нетрезвый голос.

Это был младший сын боярина Дуболомова, Роман.

Амазонки молчали. Тогда он сделал круг около костра, шпорами и поводьями заставляя своего коня оглушительно ржать и подниматься на дыбы.

Резкий переход от проблем романтичного и страстного Рауля, роскошных нарядов Оры де Монтале, от действий подлого де Варда к мерзостям нашей российской действительности показался мне особенно неприятным.

– Ну, здорово, коли не шутишь, – хмуро отозвалась тетя Вера. – С чем пожаловал, боярин?

– А чего? – подбоченясь в седле и пуская в ход ослепительную белозубую улыбку, спросил Роман. – Или не рады мне, девчонки?

– Рады-то рады, но ехал бы ты, князев посланник, своей дорогой, – сказала высокая грустная амазонка, которая за последний час не произнесла и двух слов.

– Аль не люб я вам боле? – осторожно поинтересовался боярин, пряча улыбку.

– Езжай мимо, добрый человек, – с угрозой произнесла тетя Вера.

– И что так? – удивился младший Дуболомов и тут увидел меня. – Ага, нового кобеля нашли? Ну-ка покажись, герой, голова с дырой.

– Надо-то чего? – спросил я, поднимаясь и поворачиваясь к нему.

– Ты че тут делаешь? – тихо, но с угрозой в голосе произнес Роман, направляя на меня своего коня. – Дома сиди или при отце… Неча тебе с девками отираться, мал еще.

– А куда я пойду, ночь на дворе, – стараясь не выдать своего страха, ответил я.

– Как пришел, так и уматывай, – боярин потянулся за плетью.

Он пустил своего чертова жеребца на меня. Конь пошел мелкими шажками, играя мускулами на широкой груди, что есть силы бухая подкованными копытами и издавая пронзительное ржание.

Побежать или отскочить мне не позволила гордость, которая совершенно не к месту разыгралась после того, как я был центром внимания и восхищения десятка молодых и весьма привлекательных женщин.

Романовский конь толкнул меня. Я не удержался на ногах и свалился на Клавдию, ту самую амазонку, которая поинтересовалась, что же пишут в книгах. Клавдия пихнула соседку, та завалилась на амазонку, которая была от нее справа. Воительницы вскочили:

– Ты охренел?! – закричала Клавдия боярину, оттолкнув меня так, что я окончательно свалился.

Амазонки шумно выражали свое возмущение Роману, многие схватились за автоматы.

– Дуй по холодку, красивый, – сказала тетя Вера, – от греха. А то ведь так проучим, что не то что на бабу, на козу в сарае не встанет.

– Ладно-ладно, чертовы куклы, – боярин развернул своего жеребца и помчался во тьму. – Попомните ночь эту у меня. И пащенку вашему все равно бошку разобью.

– Извини, паренек, – сказала Клавдия, помогая мне подняться.

– Да ладно, – произнес я.

– Кобель поганый, – сказала грустная амазонка, глядя вслед всаднику.

– Сама хороша, кобыла… Что, заметила только? – зло бросила ей тетя Вера.

Грустная девушка тихо заплакала. Вера, увидев это, подошла к ней, прижала ее к себе.

Амазонка зарыдала во весь голос, уткнувшись ей в плечо.

– Учу я вас, учу, дурочки, – произнесла начальница амазонок, гладя девушку по голове. – Не ты первая, не ты последняя. К бабке сходишь, и всего делов…

Поймав мой взгляд, она резко сменила тему:

– А не попить ли нам еще чайку, красавицы?

Женщины долго сидели молча, прихлебывая взвар из трав.

Наконец одна из амазонок не выдержала:

– И чего таким гнилым Бог красоту дает?

– Кожа белая, волосы русые, кудрявые. Плечи широкие, бедра узкие, руки сильные, ласковые. Снаружи ангел, а внутри пень трухлявый.

– Сами мы его, девки, избаловали. Все звали: «Роман, красавчик, приди, побудь».

– Что он тебе сказал?

– Что негоже родовитому боярину в жены простолюдинку брать, – ответила грустная амазонка и снова заплакала.

Я догадался, о чем идет речь, и сидел, чувствуя, как кровь приливает к щекам, стараясь глядеть в свою чашку.

– Хорош, девки, – сказала тетя Вера, взглянув на меня. – Не одни…

– А чего, пусть знает, как в жизни бывает, – сказала одна из воительниц. – Ведь годика через три таким же кобелем поганым станет…

– Если завтра ему этот придурок голову не разобьет, как обещал, – с тревогой произнесла тетя Вера.

– Я ему сам голову разобью, – запальчиво возразил ей я.

– Да ладно, не горячись, – сказала тетя Вера. – В силу войди сначала.

– А я его… – тут до меня дошло, что против ражего молодого боярина мне ничего не сделать. – А я его это… А я его из автомата, – с облегчением выдохнул я и тут же сам испугался того, что сказал.

Амазонки переглянулись с усмешкой, но промолчали.

– Ты что, и вправду можешь? – поинтересовалась грустная.

– Я умею рожки патронами набивать, собирать автомат, разбирать, знаю, как целиться.

– Да ну? – немного ненатурально удивилась грустная амазонка. – Хочешь попробовать?

Всю ее печаль как ветром сдуло, глаза загорелись решительным и злым огнем, который она тут же пригасила приветливой улыбкой.

– Да, не откажусь, – ответил я.

– Подожди, Данилушка, я скоренько, – попросила она и, резко вскочив, исчезла в темноте.

– Совсем Ленка ополоумела, – пробурчала про себя Клавдия.

Очень скоро амазонка вернулась с завернутым в холстину «мужским» автоматом, который, как я знал, назывался калашниковым.

– Ну, Данилка, вот, – произнесла она. – Покажи, какой ты молодец.

Под пристальными взглядами амазонок я развернул материю и обнаружил там новенький, в масле «калаш» без рожка. Я взял его в руки, снял с предохранителя. Тетя Вера с тревогой взглянула на меня, боясь, что я кого-нибудь случайно застрелю, но я дважды передернул затвор и спустил курок, держа ствол направленным в землю, чтобы показать, что оружие не заряжено.

– Молодец, – сказала амазонка. – А что ты еще умеешь?

Я надавил на выступ на тыльной стороне ствольной коробки, снял ее, извлек пружину, затворную раму, отделил затвор. Немного подумав, снял газоотводную трубку и шомпол, потом моя рука вдруг, неожиданно для меня самого, нырнула к прикладу и извлекла металлический цилиндрик с инструментом, который я аккуратно положил на холстину, к остальным частям автомата.

– Ишь ты, – удивилась амазонка. – А я и не знала, что там что-то есть… А собрать обратно сможешь? – хитро спросила она.

Я повторил все в обратном порядке, несколько раз клацнул затвором, показывая, что оружие вполне работоспособно, снял с боевого взвода и поставил на предохранитель.

– Молодец, – сказала она. – Хочешь стрельнуть?

Она протянула мне рожок с патронами. Я был поражен – одно дело автомат, в разной степени сохранности их осталось много. Но заряды для АК подлежали строгому учету. За их утрату простого солдата могли удавить на ближайшем суку. И даже амазонке пришлось бы ответить за явно напрасную стрельбу.

– Попадешь в корягу на том конце поляны? – хитро, с мрачным торжеством поинтересовалась она.

– Я никогда не пробовал, – ответил я, вставляя магазин в «калаш».

– Эй, Ленка, хватит. Не надо поднимать ночью тревогу. – вмешалась тетя Вера. И добавила, отнимая автомат: – Дай сюда, это не игрушка.

– Тетя Вера, я смогу. Я правда попаду, – у меня в голосе прорезались просительные интонации.

И тут же получил от нее подзатыльник.

– Ишь чего удумала, – обратилась тетя Вера к амазонке. – Раньше нужно было мозгами работать…

Елена сникла, потом поднялась и ушла, забрав оружие.

Долгое время все сидели молча.

– Спой нам, что ли, Принцесса, – обратилась к рыжеволосой девушке Клавдия.

– Не хочется, – грустно ответила Ганя.

– Да ладно, брось, – произнесла Клавдия, усаживаясь рядом и подталкивая ее. – Я подпою.

Амазонка пошарила позади себя, извлекла гитару из мешка, протянула ее девушке.

Ганя поломалась для приличия, потом провела по струнам, проверяя настройку, подкрутила колки.

– Давай нашу, – сказала она Клавдии.

Девушки запели. Никогда раньше я не слышал такого. Чувственные, глубокие голоса амазонок и звон гитарных струн оттеснили на задний план, но не заглушили полностью звуки осенней ночи.

Шум ветра и шорох деревьев под порывами ветра наполнил песню особым, тревожным колоритом. Всех слов я не запомнил, только эти:

«Я лежала на ковре из васильков,

вспоминая свою первую любовь».

Лица девушек сделались торжественно-грустными, глаза, казалось, светились особым неуловимым светом. Я, открыв от удивления рот, смотрел на рыжеволосую Ганю. Мне даже и представиться не могло, что простая мелодия, извлеченная перебором проволочек из фанерного ящичка и два женских голоса могут перенести в совершенно особый мир, живущий по своим законам.

Тетя Вера с тревогой посмотрела на меня, потом на девушку, вздохнула и ничего не сказала. Ганя поймала мой взгляд, сначала смутилась, а потом улыбнулась особенной, торжествующей улыбкой.

– Клава, – предложила она, – а давай ту самую.

– Ганя, ну тебя.

– Нет, давай, – продолжала настаивать Ганя.

Голоса поющих изменились под стать песне. Они стали резкими, высокими, разудалыми. Невозможными, не укладывающимися в голове стали слова, особенно припев: «Милый мой, твоя улыбка манит, ранит, обжигает. И туманит, и дурманит, в дрожь меня бросает!»

В дрожь бросило и меня, в голове поплыли картинки, которых я не мог видеть в своей жизни: улицы, наполненные самодвижущимися экипажами и запруженные народом, движущиеся цветные тени в стеклянных окошечках больших ящиков, которые встречались в большинстве помещений. В довершение чужой голос у меня в голове произнес дурацкое слово «пошлягер».

– Что? – переспросила тетя Вера.

– Пошлягер, – ответил я. – Пошлый шлягер.

– А? – рот у начальницы отряда долгое время не мог закрыться. Наконец, когда удивление прошло, она поинтересовалась: – Это что значит?

– Не знаю, – ответил я. – Само в голову пришло.

– Ума лишился парень… – качая головой, сказала тетя Вера. – Всё вы, кобылы, со своими песнями.

– Сейчас мы его поправим, – задорно произнесла Клавдия. – Давай про цыганскую звезду, – почти приказала она Гане.

Рыжеволосая амазонка стала играть совсем другую мелодию.

Девушки запели:

– Мохнатый шмель – на душистый хмель,

Цапля серая – в камыши,

А цыганская дочь – за любимым в ночь

По родству бродяжьей души.

Амазонки оживились, заулыбались. Многие стали подпевать. Высоко над поляной взлетело:

– Так вперед за цыганской звездой кочевой,

На закат, где дрожат паруса…

– Тихо, тихо, – стала урезонивать разгулявшихся воительниц тетя Вера. – Не дай бог, услышит кто…

Я не отрываясь глядел в устремленные вдаль глаза рыжеволосой девушки. Мне казалось, она глядела на меня. В ее глазах была мечтательная нежность. Будь я немного опытней, то понял бы, кому адресована эта нежность, по чьему следу в темном лесу мчалось воображение амазонки.

Наши глаза встретились, Ганя смутилась, заморгала, прекратила играть.

Воительницы недовольно зашумели, а тетя Вера, бросив свой взгляд на меня, стала совсем мрачной.

– Ганя, спой еще, – раздались голоса.

Девушка вздохнула и ударила по струнам.

Они с Клавдией продолжили петь. В моей голове и так была каша. Когда ко всему, что случилось со мной сегодня, добавилось явное, обращенное ко мне внимание девушки, мозги совсем отказали. Я не помнил, что пела девушка. Лишь отдельные слова: «Все пройдет, и печаль и радость, все пройдет, так устроен свет» и «Милая моя, солнышко лесное». Сознание, вытесняя все прочее, наполнял чудесный тембр ее голоса и сияние глаз.

Сердце взлетало и падало, сладко сжималось от понимания того, что для меня, только для меня поет о любви девушка, лучше которой я не видел никогда раньше и не увижу».

Поправив эти строки, Джек подумал, что мальчик Данилка, которым он когда-то, видимо, был, чертовски прав. Вспоминая лицо девушки, лицо Ники Громовой, он понял, с каких давно прошедших времен связаны они неразрывной связью взаимного влечения. Он вздохнул и продолжил чтение.

«…Пустынный, каменистый пейзаж, редкие пятна зелени, цепочка гор вдали. Я, как и мои товарищи, одет в зеленую форму.

На плече – автомат с теплым от стрельбы стволом, на ногах – кроссовки.

На обочине дороги рычал на малых оборотах странный гусеничный экипаж, который показался мне чуть ли не родным. Мне было непонятно теплое чувство к железному монстру, пока память не подсказала, из каких передряг вытаскивала отделение разведроты эта неказистая с виду, вооруженная скорострельной пушкой и пулеметом боевая десантная машина.

Двое, память напомнила, что их зовут Федот и Маркиз, приволокли сильно избитого местного в длинной рубахе и съехавшей набок чалме.

Он был загорелым, черноусым, обритым наголо немолодым человеком, непрерывно, отчаянно повторявшим: «Не нада, не нада» и пытавшимся при этом вырваться из рук солдат, которые периодически поддавали ему ногами по ребрам за его дрыганье.

От южанина несло резкой хлорпикриновой вонью, которая, впрочем, не могла перебить запаха дерьма.

– Выкурили духа! – сказал молодой парень рядом со мной. – Там еще двое были. Не вылезли, задохнулись.

– А с этим что? – спросил я. – В расход?

– А хули с ним делать? – ответил он. – Правды все равно не скажет, а везти этого засранца в часть – на хуй надо. Тут Васька-сержант придумал кой-чего…

«Духа» связали, поставили на ноги, надели веревку на шею. Башня БМД повернулась, ствол пушки опустился. Веревку привязали так, чтобы душман стоял приподнявшись на цыпочках.

По знаку сержанта оператор-наводчик начал поднимать пушку. По мере того как затягивалась петля на шее, лицо «духа» начинало наливаться кровью. Он, извиваясь, пытался достать до земли ногами.

Периодически ствол опускали, чтобы дать духу вдохнуть воздуха. И я слышал, как несчастный хрипел: «Тойота дам, золот дам, жена дам, жопа дам». Затем сержант, такой же, как и я, молодой парень, жестом показывал наводчику в башне – «вира», затягивая врагу веревку на шее…

– Данилка, просыпайся, пора, – тетя Вера толкнула меня в бок.

– А? Что?! «Духи»? – я вскочил, шаря руками по сторонам в поисках автомата, но нашел лишь ложбинку меж теплых, упругих бедер начальницы амазонок.

– Данила, ты что, одурел? – зашипела тетя Вера, ударив меня по руке.

Женщины засмеялись. Они уже были готовы, затянуты в свою черную форму, словно и не ложились спать вовсе.

– Просыпайся, горе мое, – сказала Вера Ивановна, протягивая мне кружку. – Лунатик.

– А что случилось? – осторожно поинтересовался я, пытаясь вспомнить, чего еще я натворил.

– Лунатик, точно, – непонятно чему радуясь, сказала Клавдия. – Ганя пела песню про «черный тюльпан», и Лена спросила, что это такое. Так ты сказал, что это самолет, который гробы возил. Ну откуда ты все это знаешь?..

– И сказал это таким басом, будто не мальчик вовсе, а мужик лет тридцати, – добавила тетя Вера.

– Чего не ляпнешь спросонья, – ответил я.

– Ладно, – сказала тетя Вера. – Мы выступаем через десять минут. А ты марш в обоз… И чтобы духу твоего тут не было.

Ганю мне удалось увидеть лишь под вечер, когда князь со своим штабом проскакал мимо телеги дяди Федора, согнав на обочину его и сотни других возниц.

Рыжая амазонка ехала рядом с Иваном Васильевичем, по левую от него сторону. Она пронеслась совсем рядом со мной на белом жеребце, и мне показалось, что она улыбнулась мне.

Я, забыв об осторожности, поднялся на телеге, чтобы как можно дольше видеть ее точеную, затянутую в черную кожу парадной формы фигурку.

Как на грех, в арьергард свиты затесался молодой боярин Дуболомов. Роман потянулся было за плетью, но понял, что не успеет и лишь буркнул нечто неразборчивое.

– Не суйсь, если кнута попробовать не хочешь, – хмуро сказал дядя Федор, дергая меня за рукав.

– Отстань, старый, – грубо ответил я ему, пытаясь разглядеть в кавалькаде всадников девушку.

– Да хрен с тобой, паря. Ктой из стражников протянет поперек спины, сразу ума прибавится.

Я опустился, тем более что Гани уже не было видно. Я сидел уставясь в точку, улыбаясь неизвестно чему, мурлыкая под нос: «Моей надежды яркий свет, я шел к вам столько долгих лет. Но вы вдвоем, вы не со мной».

Этих слов я никогда не знал раньше, они были явно не моими. Но сейчас они пришли на ум вместе с никогда раньше не слышанной мелодией.

– Эх, Данилка, – вздохнул возница. – Все ребята как ребята, один ты чокнутый. Не для тебя она, дочка князева.

– Чего ты болтаешь, дядя Федор, – возразил я. – Никакая она не княжеская дочь, раз в лесу с амазонками ночует.

– Энто они ее к воинскому делу сызмальства приучили…

– Но ее не Рогнеда звать, а Ганя.

– Что Ганя, что Рогнеда, – возница усмехнулся. – Тебя Данькой ведь зовут и Данилой. А вырастешь, Бог даст, кликать будут Даниилом Андреичем. Я точно знаю, нашего ирода она дочь. Вон и башка такая же ржавая. Подрастет чуток, и отдадут ее за князя Суздальского, Григория.

– На кой ей эта дубина? – вырвалось у меня.

– Не твово ума дело, – рассудительно сказал дядя Федор. – Как ейный папаша решил, так и будет. А через то польза великая.

– Какая, к ебене – фене, польза? – в сердцах сказал я.

– Вот тебя, паря, спросить забыли, – назидательно сказал дядя Федор. – Вот поженят наш князь и суздальский детей, конец войне придет проклятой.

– А по мне – да хрен с этой войной, лишь бы… – тут я понял, что говорю глупость и раскрываюсь перед ехидным мужичком, который с удовольствием раззвонит всем. – Да хуй с ней, пусть хоть козлу ее отдадут.

Глава 6

Дни живых мертвецов

Джек с большим неудовольствием воспринял необходимость убить пару суток в никчемных занятиях. Явь забытой богом планеты в сравнении с миром, который открывался ему в навеянных прибором грезах, казалась ужасным кошмаром. Только вот проснуться было нельзя.

Впрочем, классические размышления о бабочке и мудреце недолго мучили Эндфилда. Джек был рационалом и практиком, а оттого не строил иллюзий о том, что первично.

Вечером он забрался в свой импровизированный глайдер и устроил гонку на предельной скорости, сваливаясь в глубины каньонов и поднимаясь к самым вершинам горных пиков.

Светило опустилось к горизонту, не давая ни тепла, ни света. Из разреженной атмосферы конденсировались газы, намерзая коркой на шлеме и сочленениях защитного костюма.

Обогрев стекла был отключен. Видимость приближалась к нулю. Близость каменных стен и безумная скорость грозили неминуемой гибелью. Но именно это нужно было Капитану, чтобы оторваться от видений и всеми мыслями, чувствами и сенсорным восприятием снова вернуться в печальную реальность. Ему это не вполне удалось.

Древние видения немного подсадили потенциал синапсов, украв свежесть восприятия узника холодной планеты.

Но в назначенный час он снова оказался в Старом Владимире, преодолев тысячи парсеков и сотни веков. Закончив путешествие, Джек, как это у него повелось, сбросил в аппарат информацию, а потом принялся за чтение подсмотренного в далеком прошлом.

«… Меня тошнило, мучительно выворачивая наизнанку внутренности.

«Кто мог сделать такое?» – крутилось в голове. Мирон, тихий, невредный мужик, лежал на куче мусора во дворе со спущенными штанами и задранной рубашкой.

Из зада торчала арматурина, толстая, ребристая и ржавая. Руки и ноги возницы были переломаны во многих местах, пальцы расплющены. На теле – длинные порезы и глубокие колотые раны.

Было видно, что раны почти не кровоточили. Залитое слезами лицо было мертвенно-бледным. В рот натолкано грязное тряпье. Широко открытые глаза с побелевшими радужными оболочками смотрели с выражением запредельной, невыразимой муки.

– Посрать, наверное, пошел, – заметил один из ратников. – Тут они его и подхватили.

– Вампиры, – подтвердил другой. – Их работа. Я такого в Покрове насмотрелси. Мучают, и в глаза смотрят, жисть забирают. Доведуть до обмороку и давай ножом резать. А как от боли очнется, снова жисть из него тянуть.

– Вот страсть…

– Чего встали? – прикрикнул лейтенант Кротов. – Тело накройте холстиной. Да кол в сердце вбейте.

– Не встанет он, сказки это, – слабым и растерянным голосом сказал отец.

– Встанет – не встанет, – ворчливо заметил лейтенант. – Когда встанет – поздно будет. Ты, Андрей Сергеич, не встревай. Лучше мальцу своему помоги. Не надо ребенку на такое смотреть.

– Да, конечно, – с готовностью согласился папа.

Он поднял меня и повел к лагерю. Сзади раздался удар. С тихим хрустом деревяшка вошла в остывшую плоть.

Тем временем другие поисковые группы нашли остальных. Сегодня в князевом войске и обозе недосчитались пяти человек.

Телеги с грохотом покатили по мостовой. Людей не надо было уговаривать быстрей убраться с места ночевки.

Дядя Федор, погоняя Маруську, бурчал себе под нос: – «Давай, милая, уноси нас отседа. Теперь начнется… Нащупали нас мертвяки окаянные. Таперича живыми не выпустять, гады подземные».

Какое-то время я мало что соображал после увиденного. Мне случалось видеть убитых и присутствовать при публичных казнях. Но то, что сделали с мужиком немертвые, не укладывалось в голове. Они просто выжали его, как тряпку, деловито, спокойно выдавив из тела жизнь.

Я смотрел по сторонам, ни на чем не задерживаясь взглядом. Ночь в Мертвом городе лишила меня всякой возможности удивляться. Я словно постарел лет на сто и чувствовал себя дряхлым дедом, который никак не дождется теплых дней. Я сказал об этом отцу, он помрачнел и ответил:

– Терпи, Данилка, не один ты страдаешь. Ты, я, дядя Федор, его Маруська, стражники, амазонки, князь – все… Излучение.

Я кивнул и отвернулся. Где-то в глубине шевельнулась легкая досада и тут же пропала. Мозг не нашел, за что зацепиться в настоящем, и мысли плавно вернулись на несколько дней назад.

Излучение… Я много раз слышал это дурацкое слово. Пытаясь представить его, я воображал его как густой, серый туман, который ползет в пространстве. Стоит попасть в его поле, как непременно умрешь, потому что под излучением жить нельзя.

На деле все оказалось гораздо обыденней, проще и страшнее. Мы не умерли. Стазисное поле увеличивалось постепенно, отбивая желание мыслить и чувствовать, смотреть и двигаться.

За Купавной пошел мертвый лес. Было видно, что огромные, толстые деревья долго сопротивлялись тому, что их убивало. Ели и сосны нагибало, уродливо раздувало и закручивало, перед тем как превратить в гниющие деревяшки. Потом лес кончился, начались поля, сплошь заросшие борщевиком и болиголовом.

Перед Балашихой всякая растительность пропала, начались рыжие глинистые пространства, полные сплошной, непролазной грязи. С неба моросил бесконечный мелкий дождик.

Колонну придавил густой туман. Возницы с трудом угадывали дорогу, где остатки щебенки не давали завязнуть телегам. Влажность и холод заставляли мечтать о крохотном костерке, чтобы согреться и высушить влажную одежду. Но в этом Богом проклятом краю не горели даже взятые с собой дрова.

Город внезапно появился из серого непроглядного ничто. Сначала дорога стала неровной. Возникли откосы, бугры и впадины. Скоро из грязи проступили куски кирпича, стекло, камни с торчащими ржавыми прутьями, железные балки, мятые листы металла, изъеденные коррозией в мелкую сеточку.

Дядя Федор негромко костерил князя, переживая за лошадь. Завалов стало меньше, они словно по волшебству подобрались к обочинам, образуя кучи много выше человеческого роста.

Вдруг в пыльном, грязном хламе отчетливо проявился кусок стены с окнами. Руин становилось все больше. Они делались все выше, образуя стены и коробки строений. На них появились крыши, двери и рамы. Развалины постепенно превращались в дома. Город, будто подводная лодка, всплывал посреди топкого глинистого моря.

По мостовой гулко стучали копыта и дробно грохотали деревянные колеса телег. Эти звуки метались в пространствах уличных лабиринтов, лишь подчеркивая тишину умершего мегаполиса.

Я с удивлением отмечал непривычную ширину проезжей части и тротуаров, удивительную сохранность строений и сухих деревьев, отсутствие птиц и животных.

Отец сказал, что излучение тормозит распад органики, останавливает рост бактерий и вирусов, ослабляет силу ветра и не дает замерзать воде. Без стазисного поля тут все давным-давно бы разрушилось, разорванное кристаллизующейся в трещинах и стыках влагой.

Холмики ржавого праха у обочин по мере движения всё больше походили на конструкции, в которых сначала с трудом, а потом все легче и легче угадывались автомобили из папиных книжек. Дождь прекратился, облака разошлись. Но солнце не смогло пробиться сквозь влажную серую дымку, которая витала в воздухе.

Она оставляла во рту мерзкий привкус. Садясь на предметы, она образовывала неприятную, скользкую пленку. Папа объяснил, что это просто вода, изменившая свои свойства под воздействием излучения. Она становилась вязкой при температуре ниже пятнадцати градусов, изолировала металл, пластик и камень от воздуха, но при этом не застывала в самые лютые холода. Папа добавил, что вода эта ядовита. Ни в коем случае нельзя допускать ее попадания в рот и нос.

Все повязали полотняные маски и надели похожие на саваны блестящие накидки. На лошадей натянули невообразимо уродливые самодельные респираторы и балахонистые попоны из металлизированной пленки, хрустящие при каждом движении.

Животные недовольно ржали, били копытами и мотали головами. Но потом привыкли и двинулись дальше. Караван, похожий на шествие призраков из преисподней, продолжил свой путь.

Вдруг по колонне прошло движение. Ратники передернули затворы автоматов, ополченцы зажгли фитили на самопалах, обозники схватились за фляги, готовясь обливаться противовампирским настоем.

Впереди у лестниц, ведущих под землю, появились зловещие буквы «М». «Мертвецкое логово», – понизив голоса, передавали друг другу люди.

Боязливо косясь на ступеньки за невысокими парапетами, которые, как казалось, вели прямо в ад, возницы по одному, галопом стали проезжать страшное место.

Я знал, что буква «М» означает совсем другое, и станции неглубокого залегания необитаемы, но общий страх захватил и меня.

Так мы двигались до сумерек, миновав пару мостов, – огромный над железными путями и маленький через неширокую речку.

Ее темная поверхность шла рябью от движения в глубине. Кто-то из ратников перегнулся через перила, чтобы посмотреть, какая рыба водится тут. Черная метровая туша, похожая на огромную пиявку, вылетела из воды и едва не вцепилась в незадачливого любителя рыбалки.

Река забурлила. Черные твари прыгали из маслянистой жижи и со свистящим скрипом вхолостую работающих жвал падали обратно.

Эта отвратительная картина до сих пор стояла у меня перед глазами. Труп замученного возницы произвел на меня гораздо меньшее впечатление, хоть меня и вывернуло с непривычки.

Вечером я, напрягая последние силы, в лихорадочно-болезненном возбуждении пытался открыть двери автомобилей, разглядывал строения и упрашивал папу сводить меня внутрь какого-нибудь дома.

Потом была ночь, полная тяжелых, страшных снов. В серой мари сна звучали неясные звуки и раздавались шаги. В тумане светило что-то вроде прожектора.

Яркий луч обрисовывал в тумане тени от невидимых фигур. Когда эти тени попадали на меня, я слышал голоса призраков. О чем они говорили мне, к пробуждению забылось, оставив лишь ощущение чего-то страшного, неприятного и грязного.

«Где нет опоры живому телу», – повторял я, лежа на пропитанном влагой сене на дне телеги, приходящие из ниоткуда, никогда не слышанные ранее слова…

Был день. Солнце почти разогнало дымку и просвечивало сквозь туман большим ярким пятном. Стали видны верхушки засохших деревьев и зияющие провалы выбитых окон. Поднимая голову, я видел покрытые коркой грязи автомобили и остовы рухнувших павильонов. Кое-где в зданиях сохранились стекла, в которых сквозь пыль тусклым, неживым блеском отражался больной свет осеннего дня.

То ли мы достаточно удалились от линий метрополитена, то ли я привык, но моя апатия внезапно исчезла. Я сел и стал бодро озирать окрестности, обдумывая, как бы добыть какие-нибудь трофеи для подтверждения своих рассказов об этом неимоверно опасном и страшно интересном месте.

Через пару минут мне стало ясно, отчего ушла усталость. Со стороны головы колонны двигалась процессия наподобие крестного хода. Над людской массой колыхались хоругви, золотые оклады икон огненно сияли. Их блеск был неуместен в пыльной обители смерти. Впереди шел князев попик, помахивая вместо кадила включенным «светлячком».

Мобильный генератор мерцал синеватым столбиком плазменного разряда в мутной от времени стеклянной трубке. Второй генератор располагался на бочонке.

Служки деловито черпали из него заряженную воду и поили обозников, давая по глотку каждому человеку. Свои манипуляции они сопровождали невнятным бубнежом, который обозначал молитву. Не миновали они и меня.

Стоило им отойти, как мне вдруг захотелось смеяться, точнее, дико ржать. Я давился хохотом, пытаясь сдержаться, потом не выдержал. На меня стали оборачиваться. Я смеялся долго, до слез и икоты. Помню, мне было до одури весело от понимания нелепости сочетания икон с генератором СГ-разряда и крестного хода в накидках из металлизированной пленки, под хоругвями.

Продолжая веселиться, я поднял кусок кирпича и метнул в ближайшую машину. Стекло водительской двери разлетелось от удара. Тишина лопнула грохотом удара и шелестом падения осколков.

Отец мне что-то кричал. Возница ему вторил. Я, не обращая внимания на их негодующие возгласы, опустил руку в салон и нащупал ручку, потянул. Дверь открылась с отвратительным скрежетом.

Я нырнул в салон и устроил форменный обыск, проверяя содержимое его самых потаенных уголков. Мои старания были вознаграждены. В процессе осмотра я дернул за рычаг.

Сзади что-то щелкнуло и с хрустом сломалось. Я вылез проверить и обнаружил, что крышку багажника можно поднять. Я дернул, обнаружив внутри прекрасно сохранившийся ящик с инструментом и биту – длинную деревянную дубинку.

Федор перестал орать и деловито принялся расколачивать стекла следующей машины. Вначале он запузырил камнем в лобовое. Но триплекс выдержал удар. Я показал ему, куда надо бить. Возница нашарил в салоне термос и, воровато оглядевшись, засунул его за пазуху.

Его примеру последовала вся колонна. Мужички не заходили в дома, боясь вампиров и призраков. Но на автомобилях отыгрались все, выдрав из доисторического металлолома все мало-мальски ценное, с их точки зрения.

Скоро мой порыв угас. Я смотрел по сторонам и точил слезку при виде разрушений на улицах Мертвого города. «Какую жизнь просрали», – вертелось у меня в голове.

Папа вполголоса выговаривал мне за варварство, вандализм и подачу дурного примера «людям, стоящим много ниже в умственном развитии». Не преминул он заметить, что за свои поступки надо уметь отвечать, а не лить слезы, как девчонка.

Закончив меня отчитывать, отец пошел к князю на совещание.

Возница сочувственно посмотрел на меня.

– От этой водички хитрой приход разный бывает, особенно по первости, – заметил он. – Не держи в себе. Хочешь – смейся, хочешь – плачь. Хошь – тачанки бей. Но главное – не держи…

Я кивал, продолжая плакать.

– Ты парень головастый, не то что твой батя-телепень. Сообразил вот… – продолжал утешать меня дядя Федор. – А мы эти жалезки и тронуть боялись, думали, налетять демоны.

Я меланхолически кивал ему в ответ, поражаясь тому, насколько толстокожий мужик этот Федор, раз его не трогает печальный хаос вокруг.

Солнце было еще высоко, когда мы достигли расчетной точки. Лейтенант Кротов распределил людей по разным обьектам. Нам достался самый важный – оружейный склад. Другим выпало пошарить в учебных корпусах, автопарке и хранилищах ГСМ.

– Давай, Федор, давай, – поторопил отец возницу. – Вечер близится. А нам оружие искать, замки пилить. Да и проверить не мешало бы то, что найдем.

Федор молчал, и отец продолжил:

– Это место военные до конца охраняли, оттого его не тронули ни грабители, ни новая власть. Метро рядом, подвал. Значит, мощность стазисного поля была достаточной. Все должно быть в порядке.

Поплутав по улочкам, застроенным 4-5-этажными домами, которые нависали над головой, точно скалы в ущелье, телега подъехала к складам.

Возница было заартачился, но сзади зашумели, и отец был непреклонен. Наша телега первой въехала через ржавые, развалившиеся ворота. Папа нетерпеливо спрыгнул и побежал искать нужный отсек. В этот момент он не думал ни о вампирах, ни о нас, ни даже о себе.

– Чтоб ироду поганому, князюшке нашему, ни дна ни покрышки не было, – зашептал дядя Федор, крестясь. Потом обратился ко мне: – Чтоб у твоего папашки елдак с мудями на лбу вырос – удружил, благодетель, впереди всех загнал.

– А чего тебе не нравится? – ответил я. – Раньше сядем, раньше выйдем.

– А ты не знаешь, малец, так пасть зазря не открывай, – оборвал меня возница. – Мертвецы… они обычно первых забирают.

Было видно, что мужик на самом деле испуган.

Другие люди, увидев, что кто-то уже пересек границу территории, гурьбой вломились и полезли проверять углы в надежде разжиться чем-то ценным. Но вскоре у закрытых дверей встали караулы, а дружинники вытеснили лишних обратно на улицу и сами занялись мелким мародерством.

Вернулся отец. Его глаза горели от нетерпения.

– Что ж ты, ирод, – стал выговаривать ему дядя Федор, – не жалко тебе себя, не жалко тебе меня. Но ты и родного сына не пожалел, гад ползучий.

– Ты что это, Федор Иванович? – поинтересовался папа. – В сказки веришь?

– И не сказки это вовсе, чудила ученая, – возмущенно ответил ему возница, – а правда заподлинная. Мертвяки, они первого, кто к кладу древнему пробрался, забирают.

– Ерунда, Федор Иванович, – ободрил отец. – Подай-ка мне лучше мой ящик с инструментом.

– Да на, подавись, – зло сказал дядя Федор, спихивая ему здоровенный, добротный, с металлическими уголками и заклепками ящик. – Занес бы, не переломился. Умнай… Пронести два шага было лень – погибай, Федор Иваныч, не жалко.

– Не ругайся, Федор, – оборвал его отец, едва успев подхватить ящик с одним из своих помощников. – Будешь зудеть, помни, что кнутов кругом сотня, а зад у тебя один. Раздражение, накладываясь на усталость и страх ошибки, заставили его говорить резко и почти грубо. Как не странно, таким отец мне нравился больше.

– Данилка, – папа помахал мне рукой от дальней двери. – Иди сюда.

Я подбежал к нему, хотя при иных обстоятельствах заставил бы себя долго упрашивать.

Из ящика достали инструмент для вскрытия дверей, прожекторные стойки, фонари, латаные-перелатаные провода, металлоискатель и особую гордость отца – большую микросотовую батарею, способную, по его уверению, обеспечить электричеством все дома во Владимире.

Я не сильно понимал, как она может это делать, да и папа тоже, хоть он и пытался сказать что-то умное, произнося мудреные слова типа «электродвижущая сила», «электрон – позитронный вакуум», «возбуждение энергии покоя».

Зато он может часами объяснять, как работали генераторы ГЭС и ТЭЦ, как были устроены паровые и водяные турбины, как энергия движения при пересечении силовых линий магнитного поля превращалась в электричество.

Силантьев, тот самый, что бил Репкина у спецхранилища, рисуясь, обратился к папе:

– Сергеич, тут?

– Да-да, пожалуйста, – ответил тот.

Здоровенный как лось дружинник с оттягом ударил по насквозь ржавому замку, да так, что не только сбил его вместе с клямками, но и по инерции пробил огромную дыру в двери, фактически сломав ее нижнюю часть.

– Глянь, – спросил он, – нормально?

– Сейчас посмотрим, – ответил отец, пытаясь распахнуть широкую, обитую ржавым железом дверь.

– Погодь, – сказал разводящий, отодвигая его.

Дружинник просунул руку в пролом и дернул так, что вырвал дверь с петлями.

– Вот как это у нас делается, – он выглядел очень довольным.

«Сила есть – ума не надо», – пронеслось у меня в голове.

Солдаты с оружием наперевес забежали внутрь, словно там мог быть противник. Через некоторое время оттуда донесся крик:

– Порядок! Заходи!

Пространство склада было заполнено пропыленными, серыми коробками. Были там железные ящики-сейфы с оплавленными прорезами на дверцах и просто развалившаяся старая мебель. У противоположной стены виднелись ступеньки в подвал.

Дружинники установили прожектора, которые залили помещение мертвенным, резким, бьющим по глазам светом. Но подвал все равно утопал в кромешной тьме. Стало только видно, что проход перегорожен толстой, хорошо сохранившейся решеткой.

Взрослые засуетились, сверяясь с планом помещений и готовя приспособления для вскрытия замка. Отец закричал на Силантьева, чтобы тот оставил в покое кувалду и действовал фомкой и ломом, предварительно полив водой место манипуляций.

Папа опасался, что в замкнутом пространстве мог находиться газ, который взорвется от малейшей искры.

Пользуясь тем, что на меня никто не обращает внимания, я отошел в сторонку, заинтересовавшись странным мешком в углу. Нога зацепила что-то в пыли. Я нагнулся и подобрал прямоугольную коробочку, на которой было написано: «Спички». Коробок был почти полный.

Я сунул его в карман, решив испытать на досуге старинное средство добывания огня, о котором так много слышал от отца и читал в книгах.

И тут я получше рассмотрел то, что пряталось в полумраке у стены. То, что я принял за мешок, было когда-то человеком, одетым в тулуп и валенки. За века тело высохло, кожа истончилась до толщины бумаги, потрескалась, обнажая засыпанные пылью кости. Пустые глазницы мертвеца вопрошающе-гневно взглянули на меня, словно негодуя из-за нарушения его покоя.

Труп был, конечно, неживым, словно никогда и не жившим, но при этом он имел отвратительное, тошнотворное сходство с человеком. В его высохших глазах, засыпанных пылью, стояло тоскливое злобное ожидание, а видимые сквозь растрескавшуюся кожу зубы, казалось, таили насмешку и угрозу.

– Ну, здравствуй, – произнес мертвец. – Долго же я ждал смены.

– А что, боец, уже дембелей-сержантов на пост ставят? – поинтересовался я, сплюнув сквозь зубы.

На мне почему-то была надета парадка, обшитая немыслимыми шевронами и аксельбантами. На погонах красовались блатные железные лычки и буквы «СА». На груди россыпью горели разнокалиберные значки: «гвардия», «ГТО», «1-й разряд» и тому подобное.

Я на мгновение задержал на них взгляд, пытаясь найти единственную сто#ящую вещь, которую привез из южной страны, но не нашел среди «металлолома» скромной пятиконечной звезды ордена. Но удивляться было некогда, мертвец продолжил разговор:

– Что тут эти слепошарые делают? – спросил он, извлекая из пыли карабин. – Щас пальну, мигом караул прибежит.

В его словах была явная убежденность в своих силах.

– Хрен этих поймешь, – ответил я. – Все лазят, все им надо покой тревожить. А что ж тебя за все время ни разу не сменили?

– Некому было, сержант. Ребята дембельнулись, заходили, с собой звали. А куда я денусь, тут в подвале оружие и патроны. Что пропадет – под трибунал пойду.

– И много? – поинтересовался я.

– На целый батальон! – ответил часовой. И тут же подозрительно спросил: – А ты с какой целью интересуешься? И чего на тебе такая форма странная?

– Ты это, не волнуйся, нормальная, советского образца. Лет за двадцать до тебя такие «шкуры» носили, – сказал я. – Столько веков прошло, что никакой разницы. Пока ты тут один сидел, и комбат дембельнулся, и начальник академии. Никто уже за эти автоматы с тебя не спросит… Вообще весь город кончился, – устало добавил я. – Да и мир тоже, судя по всему.

– А что же эти ханурики тут делают? – удивился солдат.

– Какие?

– Не знаешь? Они говорят, что снаружи все по-старому. Жизнь идет, машины ездят и солнце светит, – удовлетворенно сказал караульный. – Я сейчас стрельну, прибегут, прямо через стену пройдут. Слепошарым плохо придется, помаются немного – и каюк.

– Я по городу километров тридцать прошел. Машины ржавые в землю вросли, люди валяются кой-где высохшие, мертвые, прямо на улицах, солнце не светит, дымка кругом плотная, ядовитая. Да и как же ты стрельнешь? – спросил я. – Карабин весь грязью зарос и заржавел. Да и сам ты, мягко говоря, не слишком хорошо выглядишь.

Постовой с ужасом посмотрел на свое оружие, потом на руки и, наконец, провел ими по лицу. У меня в голове взорвался неслышный крик до смерти перепуганного ребенка.

Резкий запах нашатыря ударил мне в нос. Я инстинктивно отодвинул руку со склянкой.

– Выпей, Данилушка, – попросил отец, протягивая мне флягу с водой.

Я стал через силу заталкивать в себя воду. Зубы отбивали дробь по металлическому горлышку. Папа снова натянул мне на лицо респиратор.

Меня вывели на свежий воздух и усадили в телегу, отдав на попечение дяде Федору. Отец попросил посидеть и снова убежал в подвал. Там наконец перепилили решетку.

Из дверей вышел постовой. Он преобразился. На нем отделанная по лучшим образцам «выпускной» солдатской моды начесанная шинель с аксельбантами. Я с удивлением отметил, что парень совсем не такое страшилище.

– Я думал, что ты дембель, – с удивлением сказал он.

– Был…

– Ну, дай огонька, что ли, парень.

– На, – сказал я, доставая коробок и зажигая спичку.

– Что это ты делаешь? – поинтересовался возница. – Ты паря, осторожнее с огнем, в сено попадет, – пиши пропало. Маруська испугается, понесет, телега сгорит, сами покалечимся…

– Я аккуратненько… Не видишь, человеку закурить даю?

– Кому энто? – с подозрением поинтересовался мужик.

– Да так, дембелю одному, – ответил я, задувая спичку.

– Ты, паря, часом, не тронулся? – спросил дядя Федор. – Тута легше легкого.

– Сам ты тронулся, – всем видом показывая, что не намерен продолжать дискуссию, ответил я, укладываясь на дно телеги.

Солдат присел рядом.

– Как оно там? – спросил он, поднимая руку кверху.

– Узнаешь, – ответил я. – У каждого там по-своему.

– А куда меня?

– В смысле?

– Вниз или вверх?

– То, что ты, как дурак, седьмой век склад караулишь, это как для тебя? Плюс или минус?

– Так ведь оружие, патроны… – начал оправдываться мой собеседник. – И никто сменить не шел…

– А что ж сейчас пост бросил? – с некоторой ехидцей поинтересовался я.

– Пришла смена, – ответил солдат. – Деревня! Где право, где лево, не знает толком, да ладно… Сменил ведь.

Вдруг всё вокруг подернулось туманом, и появился отец. Он подошел ко мне, протянул руку, чтобы поправить тулупчик, которым я был накрыт. Я вскочил. Отец исчез, будто его и не было.

Дядя Федор все так же сидел, глядя, как суетится народ перед развороченной дверью. Он повернулся ко мне.

– Оклемался, паря?

– Чго было-то? – осторожно поинтересовался я.

– Ты, Данилка, в погребе мертвяка увидел – и завалился. Тебя сюда принесли, уложить хотели – ты говоришь: «Нет, посижу». Потом серник зажег, руку вытянул, смотрел, как горит. Бубнил чего-то, потом улегся. Я тебя тулупчиком накрыл. Помнишь?

– Не-а, – ответил я. – Отец выходил?

– Нет, не до тебя ему. Там, в подземелье, газ, кажись, обморочный какой-то. Как стали робяты падать… Тимка Рябой насмерть задохнулся, пока выволокли. Вишь, до сих пор воздуху туда качают.

Возница кивнул на людей у двери, которые изо всех сил растягивали и сжимали меха, подсоединенные к старинным брезентовым шлангам, уходящим в черноту подвала.

Хотя все увиденное мною в странном полусне-полуяви уже начало стираться из памяти, как забываются обычные сновидения, все внутри меня екнуло от ужаса: реальность сна была правдива, более того, она перекрывалась с обычным миром, где махала хвостом запряженная в телегу лошадь, пахло сыростью, дубленой кожей тулупа, дегтем и сеном.

«Кто я? – металось в голове. – Почему я вижу то, что происходило с другими? Почему я вижу мертвых? Почему я говорю с ними?»

Двор наполнился топотом копыт – это прискакал князь. Иван Васильевич как всегда был во главе своих придворных, советников, амазонок и отборных гвардейцев-телохранителей.

Сразу все забегали, засуетились. Молодой дружинник лихо соскочил с коня и с криком: «Архивариуса к светлейшему князю, спешно!» – нырнул в подвал. Через мгновение оттуда донесся мат и звук зуботычин, щедро раздаваемых князевым посланцем.

Как я понял, ему не сильно хотелось спускаться в подземелье, где уже погиб один человек, где было грязно, жутко, душно. Поэтому он требовал, чтобы мужики срочно привели требуемого господином ученого смерда.

Из двери вышел отец. Он, чтобы «показать товар лицом», захватил зеленую металлическую коробку с патронами и покрытый остатками засохшей смазки автомат.

Раздались восторженные крики, которые вскоре сменились возгласами разочарования.

– Калибр не тот, – загундосили дружинники. – Энти только на переделку в поджиги годятся. Пусть мужики из этих сковородок палят.

Особенно громко разорялся молодой боярин Роман.

– Да ладно вам, – перекрывая гвалт, громыхнул голос его отца, Гаврилы Никитича Дуболомова, княжеского воеводы.

– Ну как же, – возразил ему сын. – Автомат тяжелый, старого образца. Приклад не складной, отдача сильная. Очередью никуда не попадешь. Патроны к нему редко найдешь. И пули не убойные.

– Ты вообще куда-нибудь попадал?! – оборвал его старший Дуболомов. – А все туда же, умник!..

– Да, Андрей Сергеевич, – сказал князь, – немного не то нашел… Для охотников хорошо, чтобы зверя бить, да мужикам в ополчение. Ах, если бы калибр поменьше. Да пули, которые в ногу попадают, а из головы выходят. Ну да ладно, все равно молодец… Много там этого добра?

– Да, господин князь, – ответил несколько приунывший папа. – Роты три-четыре вооружить хватит. И патронов много, сотни тысяч.

– Была у меня одна мысль, недорослей к военному делу приобщить, чтобы добрые воины и командиры ко взрослым годам из них получались, – изрек князь. И продолжил: – Быть посему… Будет корпус кадетский, а эти пукалки им на вооружение пойдут. Молодец, Андрей Сергеевич. Жалую я тебя, – тут князь замялся, шаря глазами по сторонам, – жалую я тебя оружием именным за все твои заслуги.

С этими словами князь взял из рук дружинников злосчастный АКМ и протянул его архивариусу.

– Премного благодарен, – ответил отец, принимая найденный им же автомат.

– То-то, – довольно усмехнулся князь. – Пусть все видят, милость моя велика. Носи свободно, и пусть никто, слышите, никто, – Иван Васильевич обернулся по сторонам, – отнять не смеет.

– Слава, слава великому князю Владимирскому! – как-то кисло крикнули дружинники.

– Грузите всё на подводы, переночуем, и домой, – распорядился князь. – А ты, Андрей Сергеевич, за зиму – как хочешь, но найди, где нормальное оружие спрятано. Как хочешь, хоть в хранилище книжном ройся, хоть так ищи.

– Постараюсь, – ответил отец.

– Не стараться надо, а найти. Понял ли?

– Так точно, найду.

Я не видел папиного лица, но заметил, что плечи его заметно поникли. Князь лихо развернул своего жеребца и унесся в яростном цокоте подков. За ним устремилась его свита.

Мне горько и обидно было видеть, как обращается этот напыщенный и никчемный человек с моим отцом. Я подошел к нему. Отец продолжал держать АКМ на вытянутых руках, словно боясь испачкаться.

Я принял оружие из его рук, и отец почти с благодарностью посмотрел на меня. Как мне показалось, он не умеет с ним обращаться и боится этой стреляющей железки.

– Где я ему найду? – уныло сказал он. – Особенно патроны.

– Да найдем, папа, – приободрил его я. – Их ведь миллионами клепали.

– А что осталось? – уныло произнес отец. – Ничто не вечно. Или совсем не стреляют, или пули падают в двух метрах. Годятся только на переснарядку. Вот он тоже: «Корпус, корпус»… А не спросил, годные ли боеприпасы и стволы.

– Мы проверим, – предложил я. – Дай мне масло, спирт, протирку. А еще плоскогубцы.

Я отковырял крышку патронного цинка, с удовлетворением отметив, что закрыт он был герметично, разорвал пачку, взял патрон и вытащил пулю из дульца гильзы.

Отошел на пару шагов, высыпал, делая дорожку из шелковисто-блестящих, тонких частиц пороха. Поджег. Огонек быстро пробежал по всей ее длине. Поднялся дым, запах которого вызывал в памяти смутные образы.

– Порох нормальный, – сказал я. – А капсюли мы сейчас попробуем.

Посмотрев на отца, повернул гильзу донышком кверху и установил ее в трещине. Достал из кармана гвоздик, приставил к чашечке капсюля и ударил куском кирпича.

Раздался хлопок. Пронзительно заржала и шарахнулась Маруська, а дядя Федор разразился бранью по поводу того, что «пугают лошадь всякие, а потом на ней сто верст ехать, да еще с грузом».

– Что скажешь, эксперт? – поинтересовался папа.

Он уже немного оправился после общения с князем.

– Патроны хорошие, – отвечаю я. – Стрелять будут.

– А автоматы?

– Этот вроде бы не ржавый, – в раздумье произнес я. – Его нужно от старой смазки очистить, тогда видно будет.

– Сможешь?

– Да.

– Где научился? – поинтересовался отец.

– Амазонки показали, – сказал я правдоподобную ложь.

– Ну ладно, занимайся, Данилка. А я пока распоряжусь, чтобы грузили… Федор Иванович, – обратился он к вознице, – возьми у мальчика патроны и смотри, чтобы без меня он оружие не заряжал.

Отец отправился на склад, я показал вслед ему язык. «Нашел ребенка, – пронеслось у меня в голове, – как железку чистить – взрослый, а как патроны дать – так маленький».

Я устроился на телеге и под жадными взглядами мужиков, адресованных бутылке крепчайшего самогона, лежащей рядом со мной, стал отмывать оружие от старой смазки. Тяжелое и непонятное пропало как забытый сон, растворилось в волнующем удовольствии знакомства с потаенными местами настоящего автомата.

До сумерек все было погружено на подводы. Экспедиция выбрала открытое место и встала лагерем. Люди жались как можно ближе друг к другу. Лошадей привязали к телегам и стреножили, напоили и навесили на морды торбы с овсом. По периметру зажгли огни и поставили часовых.

Улов был знатным: автоматы, патроны, запчасти для машин, инструменты и даже несколько новеньких компьютеров. Князь на радостях пожаловал подданным по чарке крепкого первача и снова напоил заряженной водой.

Скоро совсем стемнело. Темень была особой. Казалось, что некая плотная субстанция заполняет пространство, вытесняя воздух.

У едва тлеющих, дымных костерков – сухие дрова просто отказывались гореть нормально – пьяные не сколько от алкоголя, сколько от облученной генератором воды, возницы и солдаты рассказывали жуткие, душераздирающие истории о призраках и оживающих мумиях. В эти байки мало кто верил, травили их скорей от нечего делать и от страха перед реальным врагом. Народ до дрожи боялся вампиров, проклятых тварей, которых невозможно убить пулей, а только заостренным деревянным колом.

Отец, слушая эти бредни, в сотый раз раздраженно объяснял, что это никакая не нечистая сила, а всего лишь простые смертные, которые под действием излучения мутировали до неузнаваемости, получив уродливые клыки, пергаментную, ветхую кожу, холодную, протухшую плоть и неодолимую потребность в жизненной энергии людей.

Подьем энергетики, тревожное ожидание и дурацкие, страшные рассказы сделали свое дело. Я решил не спать, чтобы не дать немертвым утащить себя. О том, как я буду чувствовать себя завтра, я, разумеется, не подумал. Я убеждал себя, что хотел бы увидеть чудовищ из подземки, выдержать их гипнотическое давление, противостоять и победить.

Я выпросил у отца маленькую дымовую шашку и положил ее рядом с колбочкой с чесночным настоем и битой.

Отец увидел мои приготовления и напомнил, что не нужно кидать емкость в вампира, а надо полить себя настоем. В крайнем случае тонкое стекло можно раздавить или разбить о себя.

Я не стал повторять наши с ним старые споры и кивнул в знак согласия. Папа, вполне довольный этим, поправил свой «намордник», накрылся рогожей и уснул. Я пытался не спать изо всех сил. Но темнота и усталость брали свое.

Не знаю, снилось мне или я видел это наяву, но во мраке блуждали какие-то серые фигуры. Они подходили и всматривались в лица спящих, аккуратно прикасались к их лицам и телам. Свечение вокруг людей не давало им этого сделать, но после прикосновений защитный слой немного терял свою яркость.

«Вампиры! Двоих убили!» – пронесся над лагерем испуганный крик. Он вырвал меня из царства дремы, прозвучав, словно удар колокола. Причем колоколом была моя голова. Какое-то время звук вибрировал под сводами черепа, вызывая мучительное и неприятное состояние раздвоения между миром сна и явью.

Вдруг ночь прорезала сухая строчка автоматной очереди. Я пихнул отца, чтобы тот проснулся, и свалился под телегу, не забыв прихватить свой арсенал. Кто-то кричал и ругался, кто-то умолял о пощаде. Лошади ржали и беспокойно переминались с ноги на ногу. В лагере царила паника. Народ с криками: «Держи! Лови!» – без толку носился с мечами наголо и деревянными кольями. В воздухе стоял ядреный смрад чесночно-луковой настойки на самогоне. Люди у костров безуспешно пытались раздуть огонь.

Кто-то влез на телегу и разместился рядом со мной. Я, будучи в полной уверенности, что это или отец, или дядька Федор, не сразу отреагировал на вторжение.

– Не правда ли, забавно? – обратился ко мне незнакомый голос. – Меня ловят там, а я тут, рядом с вами, молодой человек.

Я повернул голову и замер с открытым ртом, не в силах ни бежать, ни кричать. Рядом со мной была какая-то гнойная рожа, похожая на осклизлый кусок протухшего мяса. Я сразу понял, кто это.

Ужасное создание смотрело не отрываясь на меня, и мысли о сопротивлении и бегстве потихоньку растворялись в диком, неописуемом страхе.

– Пойдем со мной, мальчик, – предложило оно.

Голос был приятный, бархатистый. Он гладил и завораживал.

– Я не причиню тебе вреда.

– Не пойду, – ответил я.

– Ну и не ходи, раз тебе тут лучше, – согласился мой собеседник. – Проводи только до границы лагеря. Если боишься, возьми свое оружие.

– Это мысль, – согласился я.

– Гранату не бери. Под землей сам отравишься, прежде чем нас отравишь.

– Хорошо, – согласился я, но все же прихватил остальной свой арсенал.

Мы встали и пошли мимо суетящихся обозников.

– Они нас не видят? – вдруг спросил я.

– Отчего же, видят. Но немного не то. Я ненадолго позаимствовал лицо твоего папы.

– С папой все будет нормально? – обеспокоенно спросил я.

– Конечно, – ответил мой новый друг.

– Какой интересный фокус, – удивился я.

– Если не хочешь уходить насовсем, давай сходим ко мне в гости. У нас вволю еды. Ты многое не пробовал, – продолжил уговоры вампир. – Мороженое… Торты со взбитыми сливками…

– Наверное, это вкусно, – завороженно согласился я.

– У нас есть красивые девочки, которым будет интересно дружить с тобой. Они лучше Рогнеды. То, что они смогут тебе рассказать и показать, превосходит то, что знает и умеет дочь князя.

Я не ответил.

– У нас нет князя, – продолжил собеседник. – Если захочешь, ты станешь нашим князем.

– Правда? – вдруг спросил я, ощущая гордость и радость от сбывшейся мечты.

Но вдруг перед глазами встала картинка, где голодные, осклизлые твари жадно впитывали боль прибитого к стене человека со вспоротым животом.

– Да, никто ни до, ни после не будет так внимательно слушать тебя, о повелитель. Ты будешь нашим правителем, нашим богом, нашим всем. Мы все будем любить тебя и благословлять. Ты совершишь победу над своим эгоизмом ради близких тебе людей.

– Но ведь я же умру?!

– Смерти нет, есть цепочка перерождений. Когда-нибудь мы с улыбкой будем вспоминать эту встречу. Ведь главное, что человек не один, что он нужен кому-то.

Я вяло кивнул, соглашаясь. Но тут что-то случилось со мной. Нечто новое, сильное, приученное трезво оценивать и пристально наблюдать, поднялось откуда-то из глубин сознания, из царства страшных снов. Морок развеялся.

– Минуточку, – произнес я другим, решительным и твердым голосом. – А ты сам кто будешь?

– Тебе не понять умом нашу связь, – снова начал вампир. – Слушай свое сердце. А оно подсказывает тебе…

– Что ты гнида подземная. И песец тебе пришел, – со злобной радостью сказал я, выхватывая емкость с настоем. – Получи, фашист, гранату!

«Метрополитеновец», петляя, бросился бежать, но я неожиданно сильно метнул свой снаряд вслед немертвому, угадав упреждение для броска. Колба с чесночной смесью попала вампиру в голову. Дикий, рвущий барабанные перепонки крик перекрыл шум переполоха в лагере.

Когда я с битой на изготовке подошел к поверженному врагу, вокруг успели собраться люди. Они смотрели на страшную картину – настой, словно кислота, разъедал ночного вора с макушки. Он не мог двигаться от боли и бился в конвульсиях, разбрасывая кусочки вонючей слизи, в которую превращалась его плоть.

Вампир продолжал орать, пока половина черепа не стала жижей. Но и тогда тело продолжило биться в конвульсиях.

Народ со злорадством наблюдал за мучениями врага.

Подошел князь, в сопровождении свиты. В руках бояр холодно поблескивали готовые к бою джаггернауты. Из-под одежд пробивался синеватый свет плазменных разрядов СГ-генераторов.

Владимирский владыка был хмур и озабочен. Он едва скрывал страх.

Князь долго смотрел на агонизирующего вампира. Потом поднял голову и поинтересовался:

– Ну и кто отличился?

По его тону нельзя было понять, злится он или радуется и что будет убийце врага – награда или кол.

– Мальчик вот, Андрея Сергеевича сын, – сказал кто-то из толпы.

– Ребенок? – поразился князь Иван. – Врете.

– Верно, – подал голос я. – Он меня увести хотел.

– И как же ты? – поинтересовался князь.

– Да взял и кинул, – ответил я.

– Не испугался?

– Испугался, оттого и кинул, – ответил я.

– А понимаешь, герой, что ты наделал? – спросил князь. – И что теперь будет?

– Понимаю, что вампиров можно на раз класть чесночным настоем.

– Это повезло тебе, – с негодованием сказал Юрий, Дуболомов-средний. – Ну а промахнулся бы?

– Мы настой в насосы и опрыскиватели зальем и будем поливать нечисть.

– Складно, – почесав бороду, заметил боярин. – Чего ж мы раньше так не делали? Всех бы мертвяков извели.

– А насосы? – радостно-угрожающим тоном, торжествуя, что подловил меня, спросил другой боярин.

– Да вон их сколько, – я обвел рукой. – В каждом втором автомобиле насос лежит. Еще шприцы большие можно использовать…

Люди одобрительно загудели: «Голова! Пацан, а соображает!»

– Тихо! – крикнул князь. – Настой сделать надо. А мертвяки – рядом.

– Зачем же делать? – удивился Юрий. – Вот у каждого во фляге налито. И в твоем личном запасе бочонок литров на сто.

Владыка недобро взглянул на жаробойщика, однако удержался от дальнейших высказываний.

– У нас газовые бомбы есть, – вставил я. – Если их настой валит, то дым чесночный и подавно.

– Верно, – подтвердил князь. И, переменив тему, позвал: – Андрей Сергеевич, любезный, ну-ка подойди!

Он кричал снова и снова, пока не потерял терпение и не стал материться, обещая папе всех чертей.

– Не подойдет он, – вдруг сказал кто-то. – Мертвяк морок на него навел. Спит, проснуться не может. Только стонет во сне. Как бы не помер.

– Б…, не вовремя, – выругался князь Иван. И, обратясь ко мне, спросил: – Малец, умеешь с бомбами твоего отца обращаться?

– Да, мне папа показывал.

– Отлично. Беги, проверь, чтобы все было в порядке.

Я со всех ног кинулся к телеге дяди Федора. Возница потихоньку приходил в себя и лежал, кряхтя и постанывая, у копыт своей лошади. Я присел и тронул его за плечо.

– Как ты, дядя Федор? – поинтересовался я.

– Живой, – ответил он. – Что это было? Только он мне в глаза взглянул… И все.

– А папка мой где? – с тревогой спросил я.

– Да я почем знаю, – проворчал дядька.

Отец обнаружился с обратной стороны телеги. Он сидел, привалившись к тележному колесу, голова была запрокинута. Со стороны он производил впечатление сильно пьяного или очень усталого человека.

Все мои попытки его разбудить ничем не кончились. Тогда мы с Федором подняли его и уложили в телегу. Он вяло отбивался и что-то бормотал. Приняв горизонтальное положение, отец, как ребенок, повернулся на бок, подтянув колени к груди и подложив ладони под голову.

Федор покачал головой от досады. «Прыщ никчемный», – пробормотал он в усы.

– Дядь Федор, – спросил я. – Где у папы запалы были?

– А тебе зачем? – поинтересовался возница.

– Князь сказал, чтобы готовились.

– Блядь, – произнес короткое и емкое слово дядя Федор. – Во попали…

Тут мое внимание привлекли звуки, которые издавал отец. Сначала я принял их за всхрапывание или всхлипывание. Но сейчас понял, это что-то другое. Я подошел ближе и стал различать торопливые, сбивчивые, злые слова:

– Ты… Ты думаешь, что победил меня, – чужим, голосом, рыча и всхлипывая, бормотал он. – Нет, мальчик, нет, говнюк. Это я тебя победил. Скоро ты на своей шкуре почувствуешь… Ты думаешь, вы сами сюда ходите… Это мы вас сюда вызываем. А князь, он в курсе, он все знает. Он сам вас нам приводит… Он отомстит тебе, сучонок… Ты не понимаешь… Как обидно умирать… Столько мыслей, надежд, памяти. Я ведь четыре языка знаю, военным корреспондентом работал, мир посмотрел, пока все это не началось… В Париже был, в Лондоне, в Тель-Авиве… Ты, мальчишка, и представить себе не можешь, сколько я видел… Проклинаю тебя… Жизнь твоя будет долгой и ужасной… Ты пожалеешь, что на свет родился, Даниил, сын архивариуса…

Отец протяжно застонал и очнулся. В сером предутреннем свете было видно, как на коже блестят крупные капли пота.

– Что ты натворил, Данилка… – с ужасом произнес отец, скорей утверждая, чем спрашивая. – Нам всем конец. Вампиры нас не выпустят. Они до Владимира дойдут. Теперь у них будет страстное желание это сделать.

Едва восток окрасился кровавым светом восходящего солнца, собрался военный совет. Придворные советники, жаробойщики, офицеры, амазонки долго на повышенных тонах выясняли отношения. Потом князь, злой и пристыженный, не поддержанный даже своими ближайшими соратниками, убрался восвояси.

Высокая статная женщина в черном плаще, почтительно сопровождаемая воеводой Гаврилой Никитичем и лейтенантом Кротовым, подошла к нашей телеге. Ее лица не было видно из-за низко опущенного капюшона. В ней чувствовались непреклонная воля, привычка повелевать и нетерпимость к возражениям.

Уверенные и быстрые движения выдавали в ней амазонку, а то, как перед ней лебезили командиры, указывало на одну из старших жриц ордена Великой Матери. Она проделала путь до Москвы в закрытых носилках.

Мы поднялись, приветствуя гостей. Женщина, не говоря ни слова, провела рукой по бочонкам газовых бомб, выдернула пробку, запустила пальцы внутрь. Она брезгливо понюхала дымовую смесь и раздраженно отряхнула ладонь.

– Архивариус Концепольский, – обратилась она к моему отцу. – Ты уверен, что эта дрянь убьет подземных чудовищ?

Я узнал ее высокий, слегка дребезжащий голос. Это была Преподобная, хозяйка своры «диких кошек», самый страшный человек во Владимире, вздорная и дотошная старуха, везде сующая свой нос. По ее приказу назначенных виноватыми наказывали быстро и жестоко.

При одном виде этого высохшего черного пугала мелкота разбегалась по углам, роняя кал. Таких, как мы с папой, она могла съесть десяток.

– Да, – немного помедлив, ответил отец.

– И на чем основана твоя уверенность? – с иронией и легким оттенком презрения спросила женщина. – Ты проводил опыты? Испытывал свое оружие в боевых условиях?

– Нет, – ответил отец.

– Знаешь ли ты, какая кара ждет тебя в случае неудачи? – грозно спросила она, откинув капюшон и прожигая нас взглядом белесых глаз на пергаментно-сморщенном лице.

– Мудрость Пророка дает мне уверенность в успехе, – ответил папа.

– Много ли проку в старых текстах? Скорость мутаций в подземельях во много раз выше. Не удивлюсь, если через два-три поколения немертвые перестанут бояться дня.

– Я уверен, – вдруг вставил я. – Вампир уговаривал меня не брать с собой газовую гранату.

– И ты послушался? – поинтересовалась Преподобная.

– Да, – сознался я.

– Ну конечно… – иронически отметила она. – Любой человек слаб, когда спит его разум. Даже ты.

– Я всего лишь мальчик, – возразил я.

– Конечно, но уже достаточно взрослый, чтобы отвечать за свои слова, – ответила она. И, переменив тему, сказала, возвысив голос: – Довольно… Пора показать немертвым, кто хозяин на земле. Ты, архивариус, сбросишь на врага свои бомбы в подземелье. Твой сын пойдет с тобой. Лейтенант даст людей, сколько потребуется.

Мои амазонки окажут помощь. В подземелье они не полезут. Война – дело мужчин. Но вот если вы струсите и побежите, они заставят вас вспомнить воинский долг.

Отец хотел было возразить, но понял, что это себе дороже. Тогда он попытался просить, но интеллигентская гордость не позволила ему упасть в ноги Преподобной, умоляя избавить от опасной операции ребенка.

Старуха с удовольствием наблюдала, как раздирают подвластного ей человека сильные, взаимоисключающие чувства.

Насладившись, жрица повернулась, накинула капюшон и пошла прочь. За ней засеменил воевода. Кротов укоризненно взглянул на меня, постучал по лбу и вполголоса выругался.

Отец хотел дать мне подзатыльник, но лишь грустно вздохнул. Я подумал, что теперь знаю, отчего старших амазонок называют ведьмами…»

Глава 7

Победителю обещают всё

Эндфилд уснул у терминала, впав в муторное полубредовое состояние. Здесь уже не было воспоминаний – безвыходность его положения наконец дошла до предела, заставив шевелиться в душе самые темные страхи. Наконец он очнулся, будто его толкнули. Сон, в котором опять были трехметровые червяки и ужас бегства от упорных преследователей, постепенно выветривался из памяти. Капитан снова уперся глазами в текст, понимая, что сейчас лучше занять себя «старинными сказками».

«…Изредка меня выпускали подменить сигнальщика. Тогда я мог видеть широкую ленту Ленинградского проспекта справа и ржавые металлические конструкции над бывшим стадионом слева. В сотне метров передо мной был такой же выход из подземелья. Там распоряжался папа. По его сигналу должны начать и на нашей стороне. Поодаль стояли черные фигуры.

Силуэты воительниц казались вырезанными из картона. Но я знал, что оружие у них самое настоящее, включая пулеметы в огневых точках, поставленные с трех сторон здания станции. И оно готово было стрелять в нас.

Потом меня опять загоняли внутрь, давая подышать воздухом другому счастливцу. И снова время почти останавливалось, двигаясь невыносимо медленно.

В вестибюле было сумрачно. Неяркий свет затененного дымкой дня едва проходил сквозь пластик входных дверей. Когда-то прозрачный материал рассекла густая сеть трещин. Через него почти ничего не было видно.

Я то ходил из угла в угол, то сидел на бочонке запасной газовой бомбы, поминутно проверяя, на месте ли коробка с запалами и спичками, то смотрел по сторонам, словно пытаясь навсегда запомнить обстановку вокруг.

Бойцы залегли у эскалаторов, готовые сбросить зажженный заряд в гибельную тьму подземного провала. Бомба в полной готовности лежала на ступеньках. Достаточно толкнуть ее ногой, чтобы бочонок перемахнул через подложенные под него деревяшки и с грохотом покатился вниз.

Над ними располагался стеклянный купол. Света он почти не давал из-за того, что на стеклах лежал толстый слой пыли, но тусклый отблеск дня в нем заставлял меня содрогаться от ужаса при каждом взгляде вверх. Он словно бы нашептывал, что выход отсюда только один – к небу, оставив свое тело на расправу осклизлым демонам из подземелья или черным тварям с автоматами вокруг станции.

– Не маячь, – попросил лейтенант Кротов. – И так тошно…

Телесных мучений от излучения мы почти не испытывали, группе были даны целых два «светлячка», но напряжение из-за неопределенности было предельным.

– Хорошо, дядя Витя, – сказал я, опускаясь рядом.

– Страшно, Данилка? – спросил лейтенант.

– Да, – признался я. – Зато будет о чем рассказать.

Кротов усмехнулся.

– Молодец, парень, – одобрил он. – А если не сработает?

– Тогда рассказывать не придется. Дядя Витя, а с чего ты взял, что не сработает?

– Не знаю, – задумчиво сказал лейтенант. – Запал погаснет или отскочит.

– А я на что? – возмутился я. – У меня этих запалов полно.

Лейтенант вдруг поднялся и поманил меня.

Мы подошли к самому краю, туда, где начинались ребристые ступеньки. Держась за поручень, я посмотрел вниз.

Сумрачного света хватало для взгляда на три-четыре метра в глубину. А дальше шла густая, вязкая темнота, от которой холодело внутри.

– Бочонок ведь донизу укатится… Пойдешь зажигать, ежели что? – с ехидцей спросил Кротов.

Я глядел туда, и сквозь ужас, который разливался по телу, проступило предчувствие того, что когда-то мне придется спуститься в эту беспросветную тьму.

– Пойду, – ответил я.

– Давай, покажи, – усмехнулся лейтенант.

Я сделал шаг, держась одной рукой за поручень, а в другой сжимая спички и дымовушку.

Идти под горку было легко. Крутой спуск словно затягивал. В животе что-то тоскливо сжималось, сердце бухало, тело становилось то легким и ледяным, то наливалось неподъемной тяжестью. Я шагнул снова и снова, пересиливая свой страх. Могильная чернота окружила меня.

– Эй, парень, хорош, – обеспокоенно сказал лейтенант. – Возвращайся давай.

– Сказано ведь – донизу, – неожиданно тонким, чужим голосом проблеял я.

– Не дури, – подал голос Силантьев. – Сейчас вот тебя выволоку и всю морду разобью.

Вдруг я услышал какое-то шуршание, чьи-то ноги забухали по лестнице вниз.

– Данилка, вернись, – отчаянно заорал лейтенант. – Я приказываю.

Страх придал мне сил, и я взлетел наверх как птичка. Добежав до ровного пола, я упал. Ноги меня не держали.

– Я думал, ты вниз убежал… – с облегчением сказал Кротов.

– А кто там?! Мертвяки? – всколыхнулся Силантьев. – Объявляй, Палыч, тревогу!

Кротов долго и напряженно размышлял, колеблясь между опасностью ложной тревоги, за которую его точно не похвалят, и реальной угрозой из-под земли.

– К бою, – наконец приказал лейтенант с тяжелым вдохом. – Зажигай факелы…

Минуты полторы дружинники трясущимися руками, ломая спички, пытались добыть огня. Наконец пропитанная соляркой ветошь вспыхнула красным чадящим пламенем.

Словно отвечая, снизу пришел железный гул. Он стал тише и наконец затих, сменясь отвратительным скрежетом. Смутный топот и шорох донеслись снизу.

Я, преодолев страх, глянул вниз. Там было по-прежнему темно. Я выхватил факел у дружинника и, собравшись с силами, бросил его вниз, точно гранату на длинной ручке. Летящий огонь осветил всю лестницу. Множество людей в блестящих накидках и шлемах, с автоматами наперевес двигалось наверх.

– Идут, идут, – в ужасе закричал я.

У меня хватило ума упасть.

Снизу раздались выстрелы. Ратники залегли. Пули тяжело втыкались в стены, рикошетили, отбивали штукатурку. Гулкое эхо заметалось в наклонной трубе эскалатора.

– Толик, сигнал, – крикнул Кротов.

Молодой солдат выскочил на улицу и, размахивая факелом, дал очередь из автомата.

Здоровый как конь Силантьев ползком подобрался к лестнице, зажег фитиль и столкнул бомбу. Бочонок загрохотал по ступенькам, набирая скорость, тяжело врезался во что-то, вызвав внизу вой, крики и брань. Раздалось характерное шипение: загорелась дымовая смесь.

Вдруг все звуки перекрыл полный страдания и ужаса многоголосый вопль. Обстрел прекратился. Спасаясь от смертоносного облака, вампиры из последних сил, чихая и кашляя, побежали наверх.

– Назад, – крикнул лейтенант. – И мальца возьмите.

– Вставай, паря, не время разлеживаться, – произнес Силантьев, подхватывая меня.

Я увидел, как пугающе близко от меня, в подступающем облаке дыма, шатаясь и кашляя, движутся вампиры. Их было очень много.

– Автомат, дядя Вова!.. – в отчаянии закричал я. – Дай мне автомат!

Конечно, Силантьев не обратил внимания на мои завывания и поволок к выходу. Но все же я успел подхватить брошенный факел и ткнуть им в запал оставленной в резерве бомбы.

Селитрованная бумага фитиля от такого неделикатного обращения загорелась сразу вся, и огонь моментально ушел внутрь бочонка. Из отверстия со свистом выметнулась струя дыма. Облако накрыло добежавших до верха живых мертвецов.

Я, чихая и кашляя, смотрел, как чернота за прозрачными дверьми стала серым туманом. Вой погибающих «метрополитеновцев» был слышен даже в сотне метров от станции.

Внезапно двери распахнулись, и вместе с клубами дыма на улицу вывалился вампир. Он был без шлема и, похоже, ничего не видел. Сделав пару неуверенных шагов, он встал на четвереньки, и, захлебываясь, извергнул из себя мощный заряд кровавой слизи, точно выблевывая из себя внутренности. Потом упал и забился в конвульсиях. Его тело на глазах стало терять очертания.

Я печально смотрел на это, и в голове крутилась только одна мысль: живучий гад попался.

– Молодец, Данилка, – сказал мне Кротов. – Не растерялся. Только смесь у тебя больно едучая.

– Это папка мой придумал… Сера, уротропин, селитра. А кроме того – мука, дубовые опилки и лук с чесноком. В самый раз, – ответил я.

– От такой заразы и сам отравишься, – заметил лейтенант. – Ты придумай, как их по-другому класть.

Обратную дорогу я запомнил очень смутно. Отложилось только, что обоз останавливался у станций «Электрозаводская», «Авиамоторная» и «Шоссе Энтузиастов». И вместе с клубами дыма из-под земли доносились крики немертвых.

Только когда телега выехала за пределы Кольцевой дороги, с головы будто сняли железный обруч. Остальные тоже стали отходить от излучения.

В обозе начались смешки и веселье. Мужики пустили чесночный настой на выпивку и драли глотки под надрывы простуженных гармоней. Я терпеть не мог такого рода веселья и развлекался тем, что украдкой набивал патронами и снова разряжал магазины отцовского автомата.

Дядя Федор рассказал мне, что с другой стороны той станции никто не вылез. Судя по металлическому звуку от удара бочонка, другой выход из метро был перекрыт там, где кончалась платформа и начинались эскалаторы.

Колонна долго двигалась в сумрачном, неживом лесу. За своим занятием я не уловил момента, когда мертвые стволы сменились преждевременно облетевшими, но живыми деревьями. Я понял, что еще немного, и мы выйдем из владений вампиров.

День клонился к закату. Дядя Федор мурлыкал что-то себе под нос, Маруська резво тянула полупустую телегу, – возница все же уговорил отца, чтобы его нагрузили полегче, чем остальных.

Пьяные княжеские солдаты ехали по обеим сторонам обоза, ревностно следя, чтобы не один ствол, ни одна пачка патронов не были спрятаны, не были сгружены втихаря для собственного беззаконного пользования или на нужды лесных разбойных людей.

Я не мог отделаться от ощущения, что за нами наблюдают. Но не стражники, не разбойники, которые могли караулить обоз с богатой добычей.

Эти существа – не люди, так холодно-спокойно и терпеливо их внимание, так мало в нем эмоций. Так, наверное, смотрит удав, подползая к попавшему в капкан кролику.

Возница вдруг непроизвольно втянул голову в плечи:

– Страсть Господня, – сказал, крестясь. – Господи, пронеси.

– Ладно тебе, Федор Иванович, – произнес отец, напряженно разглядывая кромку леса. Проплешину эту проедем, и, считай, дома.

– Хорошо тебе говорить, – ворчливо ответил возница. – Гол как сокол. Один сын уже почти кавалер, другой при бабке. И помирать не страшно.

– А чего же ты, дядя Федор? Жениться, что ли, надумал? Или какое другое дело всей жизни неоконченное осталось… – с усмешкой поинтересовался я.

– Етить твою мать, Данилка. Помолчал бы. Прибьют тебя когда-нибудь за твой язык поганый.

Словно услышав эти слова, далеко в лесу раздался хлопок, а следом свистящий звук постоянно растущего тона. Отец сразу же сориентировался, закричал:

– Глаза прикрой!

Едва я успел приложить к лицу ладони, свист прервался гулким взрывом. По телу ударил обжигающе горячий поток лучистой энергии. Когда ощущение пронизывающего жара ушло, я опустил руки и успел увидеть волны медно-красной, раскаленной субстанции, которые плыли над лесом, зажигая деревья как лучинки.

– Ты понял?! – крикнул отец. – Отрезали… Умно придумано. Направленные взрывы мягкого распада. В огонь не войдешь, а на поле мы как на ладони.

Тут я увидел, как из замаскированных люков метрах в двухстах справа от дороги стали вылезать люди в блестящих костюмах со шлемами на голове. Сейчас я мог рассмотреть их во всех подробностях.

Именно так изображались в старинных журналах космонавты или пожарные. Отсветы пламени отражались в сгибах серебристой ткани, плясали в темных стеклах, прикрывающих лица. Упаковка в металл защитных костюмов позволила вампирам действовать днем. На поясах нападающих горели синеватые огоньки плазменных генераторов.

Существа вскинули оружие, в глаза ударили яркие тонкие лучики, исходящие от стволов, по земле заплясали красные пятна.

– Кровососы! Мертвяки! – заголосил один из дружинников, сразу протрезвев.

– Воины! – крикнул кто-то. – К оружию!

В тот же момент автоматы в руках нападающих брызнули огнем. Пули подняли фонтанчики пыли. Нападающие стреляли редко, короткими очередями и одиночными, скорее для острастки, нежели желая убить.

Я был достаточно наслышан о лазерных прицелах, чтобы понять, как это работает. Луч дает световое пятно в месте попадания пуль. Стрелку остается лишь наводить и нажимать на спусковой крючок. Точность стрельбы гарантирована.

Люди стали прыгать с подвод на землю. Заметались, издавая пронзительное, смертное ржание лошади, рвя упряжь и ломая оглобли.

Молодой боярин Дуболомов, тот самый красавчик Роман, вскинул свой АК и ударил из подствольника гранатой. Эти, в общем-то, правильные действия привели к тому, что его жеребец встал на дыбы и скинул всадника.

Небольшой отряд амазонок попытался атаковать, но охваченные ужасом кони отказались пойти на страшных тварей.

Как я понял, вся эта паника не была напрямую связана с реденьким, неприцельным обстрелом. Тут было что-то другое.

Я спрыгнул на землю. Отец лежал под телегой, вставляя трясущимися руками магазин в свой автомат. По его лицу текли слезы.

– Бесполезно, все бесполезно, – повторял он. – Лучше самому, чем эти замучают.

Он наконец вставил рожок в оружие, передернул затвор и повернул ствол к себе.

– Что ты делаешь? – закричал я.

– Бесполезно, все бесполезно, – как заклинание, снова повторил он. – Сынок, беги. Ты, может быть, спасешься. Может, они не станут тебя убивать. Я знаю, у них дети живут подолгу. У детей отнимают жизнь понемногу.

– Да что ты такое говоришь? – я подполз ближе, заглянул в глаза отца.

Меня поразил его чужой, остекленевший взгляд. Я дернул «калаш» к себе.

– Не отдам, – взвизгнул отец, – мое. Стрельну, пацан!

– Меня?! – с ожесточением крикнул я. – Стреляй, мудила хренов!

Отец осекся, в глазах появилось осмысленное выражение.

– Беги к лесу, сынок. Возьми брезент, полей водой, накройся… Проскочишь огонь. Главное – не бояться и не упасть.

– А ты? – спросил я.

– Я прикрою, – как-то глухо и обреченно ответил он. – Не думай обо мне, спасайся.

– А что с другими? – крикнул я. – Чего все с ума посходили?

– Это не простые вампиры. Это старые. Они морок наводят. Всех хотят живьем взять… Беги!

Я кивнул и побежал, но не туда, куда показывал мне папа.

Подхватив котомку с «дымовухами», я помчался сквозь ад беснующихся лошадей и сумасшедших двуногих, к передовой линии обороны.

– Эй, кто-нибудь! – в отчаянии кричал я, пробираясь сквозь хаос, толкая возниц и гвардейцев, офицеров и амазонок.

Мне показалось, что я пытался заставить что-то предпринять даже самого князя, но мое состояние – а на меня тоже стало действовать всеобщее помешательство – и испачканное грязью и блевотой лицо этого человека не позволили мне с уверенностью утверждать, что это был именно он.

В одном из импровизированных окопчиков – неглубокой ямке за крупом нашпигованного пулями жеребца я нашел плачущую Ганю, которая отчаянно кричала:

– Рома, спаси меня! Я ей что-то мимоходом ответил. Кажется, это было: «Сейчас, моя хорошая».

Почему-то внутри не было страха. Вернее, он был, смешанный с восторгом и яростью. Он пьянил, как медовуха, как заряженная князевыми «светлячками» вода.

Не успев удивиться своей наглости, я перемахнул через труп лошади и оказался на самом краю дороги, где в кювете праздновало вселенскую скорбь владимирское воинство.

Мне повезло наткнуться на ручной пулемет. Его хозяин лежал неподвижно, и по блаженной улыбке было ясно, что он отбоялся. Пуля попала ему в грудь и, изменив направление полета, вышла через левый бок, вырвав кусок плоти. Это меня не испугало. На мгновение показалось, что РПК сломан, однако внутренний голос, который вновь овладел мной, подсказал, что стоять на сошках и быть повернутым рукояткой затвора кверху для этого пулемета – нормально.

Я передвинул оружие от трупа, взвел и стал стрелять. Выстрелов я не услышал. Лишь лязг передергиваемого давлением газов затвора. Фигуры в сотне метров впереди не падали, хотя я готов был поклясться, что попадаю в их зеркальные балахоны. Внезапно щелкнул вхолостую курок, и пулемет смолк. «Патроны», – промелькнуло в голове. В подсумке убитого пулеметчика нашлась пара пузатых, до отказа наполненных магазинов.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – пули с бронебойными головками. «Может быть, бронебойные их возьмут?» – пронеслось в голове. «Трассер и молибденовая болванка, – согласился чужой голос во мне. – Поставь на одиночный».

Я понял, что должен был сделать.

Первый выстрел угодил вампиру в голову. Я готов был поклясться, что пуля пролетела сквозь шлем ночного кровососа, не изменив направления и не причинив немертвому никакого вреда.

Я немного изменил прицел, и вторая пуля прошла через грудь кровососа.

«Хана…» – подумал я.

«Стреляй!» – рявкнул внутренний голос.

Траектория третьего заряда пронзила живот существа.

«Ниже», – уже несколько озадаченно произнес голос во мне.

Четвертый выстрел угодил туда, где у нормального мужика уже есть волосы, но еще нет срама.

Дикий вой, чудовищный, закладывающий уши, полный ужаса и смертной тоски пронесся над полем, заглушая треск пожара, стрельбу, стенания обезумевших людей и ржание лошадей.

Я не раздумывая сделал пять выстрелов подряд по тем, кто шел впереди блестящей шеренги и пять раз попал.

Разглядывать, как корчатся и умирают исконные враги рода человеческого, у меня не было времени. По моей позиции дружно ударили десятки автоматов. Я сполз в канаву и отполз на несколько метров правее.

Понимая, что враги слишком близко и одному мне не отбиться, я схватил за шиворот ближайшего дружинника, встряхнул его:

– Мужик, они дохнут.

– Мы все умрем. Они ведь такие же люди, как мы, живут только дольше, знают больше.

– Ну и что? Пусть придут и сожрут?!

– Да, это наша судьба – питать их, носителей древнего знания, – говорилось это обреченно, покорно, без интонаций.

«Гипноз, – догадался я. – Но клин вышибают клином».

– Может, ты хочешь, чтобы они тебя в жопу трахнули?! А давай лучше я! Порты снимай, дядя.

Моя рука потянулась к его ремню. На мгновение в глазах человека мелькнуло выражение слезливой покорности: дескать, делай что хочешь.

Но тут я узнал его, а он узнал меня. Это был не кто иной, как лейтенант дворцовой стражи Кротов, к которому отец отправлял меня с запиской в ночь накануне выступления.

В мутных глазах дружинника стал разгораться огонь ненависти. Казалось, он сейчас разорвет меня на части или сделает со мной то же самое, что я предложил ему.

Я выпрыгнул из канавы, подхватив вдруг оказавшимся таким тяжелым РПК.

Ругаясь последними словами, грузный, огромный, страшный мужик двинулся на меня, поднимая автомат.

Я изловчился, ударил ногой по стволу, и пули лейтенанта ушли в землю. Ориентируясь скорее на чутье, на мышечную память, я несколько раз быстро выстрелил по нападающим. Пара жутких предсмертных воплей ответила моему пулемету.

– Туда, стреляй, олень! – крикнул я.

Лейтенант налетел, выбил из рук оружие, пихнул меня обратно в канаву и навалился сверху, занося руку для удара, дыша табачным перегаром и чесноком:

– Паря, сказывай, быстро сказывай, как мертвяков положил, а то ведь клянусь, отделаю, как Бог черепаху.

– А кто упырей стрелять будет, коли не сознаюсь? – с издевкой поинтересовался я.

– Данилушка, поведай мне это слово тайное, чтобы пулю заговорить. Век буду водкой поить, если живы останемся.

– Я покажу, дядька. Делай, как я.

Выбравшись из-под горообразного лейтенанта, я установил пулемет, скороговоркой повторяя: «Цель пониже пупка, повыше срама», стреляя после каждой фразы. Слева от меня раздалась очередь, закончившаяся воем погибающего кровососа, и я не сразу сообразил, что у Кротова тоже получилось.

Не сговариваясь, мы поползли в разные стороны, руганью и тычками приводя в чувство бойцов.

Мне показалось, что ожесточенный огонь противника, который поливал наши позиции не слишком прицельным, но частым и плотным огнем, несколько нарушил наведенный ужас. Не то грохот очередей и вой пуль действовали отрезвляюще, не то, занервничав, нелюди потеряли способность внушать страх другим.

Однако вампиры были слишком близко. Легко было сообразить, что, пока бойцы очухаются, нападающие подойдут метров на пятьдесят. А с пятидесяти метров, даже стреляя от бедра, при наличии лазерного прицела промахнуться невозможно. И люди, которые еще не вполне пришли в себя, начнут вставать прямо под кинжальные очереди ночных упырей.

Я подхватил автомат с убитого ополченца, поменял диск в пулемете и выскочил, крича дурняком – Вставайте, сукины дети! Побежал вдоль канавы, петляя, как заяц, прыгая и кувыркаясь, периодически ныряя под защиту земляного бруствера, со страху и отчаяния вопил нечто непотребное про «мокрожопых вояк», которые боятся «ходячих мешков с говном». Стучал прикладом и каблуками по головам дружинников, сваливал на них комья земли, заставлял их стрелять и орал, куда нужно целиться.

Пули завывали совсем рядом, жирно чмокались в землю. Но и моя «адская машинка» не молчала. Поставленный на огонь очередями, пулемет огрызался свинцом. Нежить, которая слишком долго целилась и неуклюже двигалась в своих тяжелых балахонах, валилась на землю по двое, а то и по трое. Но автоматы в цепи, сделав несколько очередей, безнадежно замолчали.

«В атаку, за мной!» – закричал я. Понимая, что делаю, возможно, последнюю глупость в жизни, я выскочил из придорожного кювета и побежал навстречу врагу, щедро угощая вампиров пулями.

РПК смолк. На мгновение меня охватил приступ паники. «Суки, бляди, падлы!» – заорал я, бросая пулемет и сдергивая «калаш» с плеча.

В этот момент откуда-то издалека, не из цепи, ударили очереди.

Вначале я не узнал его, без плаща и головного убора, с перемазанным пылью лицом.

Но это был мой отец. Левой рукой он поддерживал на переносице очки, а правой держал автомат, засевая пулями пространство перед собой. Как он еще не убил кого-нибудь из своих? Видимо, Бог иногда помогает безумцам.

На какое-то мгновение вампиры дрогнули. Они, видимо, решили, что в обозе люди оклемались в достаточной степени для того, чтобы пойти в контратаку. Даже я почувствовал, как сразу стало легко.

Сзади кто-то рявкнул: «Пригнись!» – и, оставляя дымный след, полетела граната. Я совсем забыл, что княжеские гвардейцы были вооружены настоящими, а не фитильными гранатами. И метали они их на пятьдесят метров. Я рухнул, дергая затвор автомата и беря на прицел ближайшие серебристые фигуры. Взрыв оглушительно ахнул, разгоняя остатки страха.

Ударили АК дружинников, люди поднялись, замахиваясь зажатыми в кулак РГД-5, которые три секунды спустя разлетелись вспышками пламени в цепи нападающих, нашпиговывая металлом немертвых.

Я повернул голову назад, ища отца. Он бежал совершенно обалделый, со счастливым выражением лица, губы его шевелились. Кажется, он кричал: «Я попал, я попал!» Перед отцом очередью ночного кровососа срезало ополченца, тот тяжело рухнул на землю, и я не услышал, почувствовал, как хлопнул капсюль запала выпавшей из руки гранаты.

Я закричал:

– Граната, ложись! Ложись, взорвешься!

А он в упоении от собственной смелости продолжал бестолково, неприцельно стрелять и бежать навстречу собственной смерти. Дым, грязь, пыль, комья поднятой взрывом земли закрыли отца от меня.

Что было дальше, я помнил смутно. Бой превратился в свалку. В руках у меня было два автомата. Я попеременно жарил короткими, не давая бойцам противника прикрывать отступление. Вампиры неуклюже бежали к люкам, сбивались в кучи и дрались у спасительных проемов, а гранатометчики ловко забрасывали их тяжелыми Ф-1, которые в клочья рвали упырей.

В голове была какая-то опустошенность. Я машинально переставлял ноги, бесцельно перемещаясь по полю, разглядывая поверженных немертвых, пытаясь понять, лицо или рыло скрыто под темным стеклом шлема.

Потом я, очевидно, решив, что нечего пропадать добру, подцепил вампирский автомат, дернул с убитого кровососа разгрузочный жилет. А поскольку тот не желал сниматься, со зла разрядил в голову вампира весь рожок его же оружия.

Пули сначала раскроили шлем, показав серую, мерзкую, оплывшую, но все же смутно узнаваемую женскую физиономию с седой шевелюрой. Потом голова разлетелась, как арбуз, забросав траву коричневыми кусками протухшего еще при жизни кровососа мозга.

Впрочем, это было лишним, от нервов. По мере того как гасли синие огоньки генераторов на поясах, тела теряли форму, это было видно даже сквозь их многослойное, балахонистое одеяние.

Почему-то мне подумалось, что вампирка наверняка огорчилась бы больше всего тому, как испачкались волосы, которые она мыла и сушила феном каждое утро, полагая, что с грязной головой на улицу не пустят.

Поймав себя на таких мыслях, я испугался, что могу сойти с ума, вспоминая то, что было не со мной. Я ушел в собирательство трофеев: поднимал всякие нужные железяки, даже скрутил лазерный прицел с одного из автоматов и разжился мечтой любого мальчишки – настоящим пистолетом.

Делалось это не из корысти, не из черствости. Мне очень не хотелось увидеть то, что сделали осколки гранаты с моим отцом. Но все же ноги привели меня к дороге.

Какой-то человек сидел в канаве, положив на колени автомат, наклонив голову, сжимая лоб и виски. Рядом что-то блестело – очки. Я отметил, что стекла целы.

– Папа? Папа, ты жив?! – закричал я.

– Живой, сынок, – ответил он, поднимая голову.

На лбу набухала устрашающих размеров шишка.

– Ты не ранен? – с тревогой спросил я.

– Если не считать «рога» на голове, то все в порядке.

– Повезло тебе, архивариус, – сквозь зубы бросил подошедший сзади человек. – Втулкой от взрывателя задело… По касательной.

Я повернулся и увидел лейтенанта Кротова, зажимающего простреленную руку.

– А я вот, похоже, все, – сказал княжеский офицер.

– Ничего, дядя Витя, мы еще повоюем, – подбодрил его я.

Лейтенант со стоном опустился рядом с отцом.

Я вылез из кювета на дорогу, замахал руками, закричал: «Санитары, сюда!»

– Геройский у тебя парень растет, – услышал я слова Кротова, обращенные к отцу, – на глазах взрослеет… Хороший из него вояка получится…

Через некоторое время порядок в обозе восстановили. Раненых перевязали, мертвых отнесли поближе к сгоревшему лесу, способные держать оружие бойцов заново приписали к ротам и отделениям.

Разбитые подводы чинили всю ночь, всю ночь отец освещал прожектором из поискового набора пространство вокруг лагеря, а десятки стволов целились в световое пятно.

Наутро стало ясно, что нового нападения не будет. Убитых спешно похоронили в общей яме, забив каждому в грудь осиновый кол, зловонные останки вампиров сгребли в кучу, забросали обугленными деревяшками из леса, обломками телег и подожгли.

Разведка амазонок нашла поодаль пару тентованых трехосных КамАЗов военного образца и командирский УАЗ-469. Оказалось, что немертвые имели свою, параллельную дорогу. И, судя по ее состоянию, активно ей пользовались. По ней они обошли колонну и устроили засаду.

На грузовиках был запас топлива, запасных частей и покрышек. Поговаривали, что на бортах машин располагался вампирский арсенал, включая гранатометы и заряды для джаггернаутов, переделанные в мины.

Но воительницы отдали князю только автомобили, поскольку сами не умели с ними обращаться. Механики владимирского войска быстро разобрались с подарками, и новые единицы техники гордо двинулись впереди колонны.

Плотники навели новый мост через Царь-овраг взамен сгоревшего, и вот уже к полудню следующего дня мы были на своей земле. Я клевал носом, отец, замотанный бинтами, спал. Лишь дядя Федор, донельзя довольный тем, что его лошаденка нашлась, называл Маруську и ласточкой, и кормилицей и королевишной.

– Стой, привал, – пронеслось по колонне.

Дядя Федор принялся набивать самосадом свою коротенькую глиняную трубку.

Издалека раздалось удалое «Геть с дороги!» и цокот копыт. Князев вестовой подлетел, спешился и почтительно обратился к отцу:

– Господин архивариус, великий князь Иван Васильевич требуют вас к себе.

– Хорошо, я буду.

– С сыном требуют…

– Приду с сыном.

– Сказано «на колесном ходу доставить».

– Пожалуйста, – удивленно пожал плечами отец.

– Но! Пошел, пошел! – заорал посланник, сгоняя телеги на обочину.

Его величество князь Владимирский расположился со своим штабом на поляне, рядом с дорогой, чтобы отпраздновать успешное окончание похода.

Иван Васильевич умел устраиваться со вкусом. Из свежих бревен были срублены столы и лавки, разложены дорогие скатерти, расставлены посуда и снедь. Весь двор владыки расположился там.

Увидел я и Ганю, на почетном месте по левую сторону от его высочества. Князь уже успел пропустить пару чаш медовухи и пребывал в благодушном настроении. Он лично вышел встречать отца, оглядел его с головы до ног, сгреб в охапку и облобызал – да так, что бинты съехали папе на лицо.

– Герой, герой, – гаркнул он. – А я думал, архивариус у меня – чернильная душа, только пером строчить умеет. Что ж ты раньше молчал, что средство против упырей знаешь?

– Это не я, – ответил отец, – пытаясь освободить глаза от повязок.

– Не ты?! – рявкнул князь. – А кто?!

– Мой сын, Даниил.

– Все равно герой, двоих кровососов завалил… Покажись, молодец, – громогласно объявил светлейший, обращаясь уже ко мне.

– Концепольский Даниил Андреев, – объявил я, выходя из-за спины отца.

– Даниил Андреевич, значит. Вот ты каков… – сказал князь, внимательно разглядывая меня. – Ну и кто тебя надоумил, отрок?

– Видение мне было, как надо эту мразь решить, – в который раз я произнес правдоподобную ложь.

В самом деле, не объяснять же пьяному царьку, мнящему себя владыкой своих подданных, про голоса, которые советуют, как надо правильно поступить, и про сны с картинками прошлых жизней других людей.

– Чего же ты хочешь, отрок? – изрек князь. – Любые три желания исполню! Слово князево!

– Можно я подумаю? – спросил я.

– Подумаешь? Каков, однако, – князь обернулся к штабным и громко заржал. – Основательный шельмец. Люблю таких!

– Ну давай, давай, – зашептал сзади дядя Федор, – а то ведь передумает. Денег проси, дом, скотину… А то ведь живете, прости господи, голытьба – голытьбой.

– Я хочу, – тут сердце у меня ушло в пятки от сознания собственной смелости, – хочу, чтобы я сам, отец мой, брат мой и все наше потомство были свободными до скончания веков.

Вздох ужаса пролетел над поляной.

– Еще хочу иметь право носить оружие, чтобы защищать свою свободу от любого, кто на нее посягнет, так же, как и отец мой, и брат мой, и все наше потомство.

Я увидел, как наливаются кровью глаза князя, как пальцы судорожно сжимают плеть.

– И еще хочу, – тут мой голос поднялся до крика. – Хочу дочь твою, княжну Рогнеду, в жены взять!

– Дурак ненормальный! – взвизгнула Ганя и опрометью бросилась из-за стола.

Князь попытался было вытащить плеть, но тут его сломал приступ дикого, необоримого хохота.

Смеялись все. Кто-то сел мимо скамьи и теперь валялся по земле, пачкая дорогую одежду, не в силах справиться с конвульсиями.

Дуболомов-старший опрокинул блюдо с поросенком и теперь дубасил пудовыми кулаками в подливку и кашу, забрызгивая себя и соседей. Позади тоненько хихикал дядя Федор и пофыркивал, стараясь остаться в рамках приличия, отец.

Вдоволь насмеявшись, князь поднял руку, призывая к тишине, обвел взглядом, туша смешки не в меру развеселившихся подданных. Обошел вокруг меня, приблизился. Посмотрел в глаза.

Я выдержал его взгляд. Я понял, что ведь это именно его я видел плачущим, с перемазанным бог знает чем лицом, прячущим голову в неглубокой ямке, закрывающим затылок и орущим от невыносимого ужаса.

Иван Васильевич опустил глаза, отвернулся. Сделал пару шагов взад и вперед, снова обошел меня кругом. На его лице явственно читались те кары, которым он хотел меня подвергнуть, страх за репутацию мудрого правителя и оценка той пользы, которую я мог бы ему принести.

– Писаря сюда, – негромко произнес князь.

Появился писарь.

– Пиши! – приказал князь и начал диктовать:

– За проявленное мужество и решительность отрока Даниила Андреевича… так и пиши, крючкотвор, «Андреевича»… Концепольского жалую я именным оружием, взятым им на поле боя.

Оного отрока зачисляю в благородный кадетский корпус, дабы стал он добрым офицером, защитником веры, князя и Отечества нашего Православного.

Оному отроку положить жалованье кормовое и амуничное в сумме ста рублей годовых на все время обучения.

Это были действительно большие деньги. Я посмотрел на князя. Он обратился ко мне, думая, что я буду его благодарить, но увидел в моих глазах лишь вопрос.

– Ты что-то спросить хочешь, Даниил? – с легкой угрозой поинтересовался он.

– А Рогнеда?

– Рогнеда не телка на базаре, чтобы за нее вот так торговаться, юноша, – устало и раздраженно ответил князь. – Коли будешь ты ей мил, так вернемся к разговору, авось тогда уже не так смешно это будет.

– Благодарю вас, великий князь, – произнес я, поясно кланяясь владыке.

– Иван Васильевич, как же это?! – вступил в разговор мой отец.

– Что-нибудь не так, Андрей Сергеевич? – подчеркнуто вежливо осведомился князь.

– Не дело это, светлейший князь. Мой сын грамоте обучен, истории, математике, физике, я его на свое место готовил.

– Вот и хорошо, – произнес князь, давая понять отцу, что спорить бесполезно. – Мне нужны грамотные офицеры. А у тебя другой сын есть, да и сам ты нестарый. Будет время подготовить себе замену.

– Не согласен я, князь. По отцовскому праву, данному мне Богом, выбрал я своему детищу судьбу и не хочу, чтобы его где-нибудь на границе с Суздалем подстрелили, когда ты очередную никчемную войну затеешь.

– Что?! – лицо князя задергалось. – Смерд, холоп забывшийся! Взять его! На кол, смутьяна! Прямо здесь, публично!

Отца скрутили и повязали. Команда лесорубов пошла выбирать подходящую тонкую осинку.

Князь немного остыл. Посмотрел на меня, посмотрел на отца. Видно было, как не хочется ему в один день лишиться хорошего летописца и архивариуса, при этом приобретя заклятого врага в лице его сына.

Он хлебнул вина и подошел к отцу:

– Ты понимаешь, что можешь сейчас умереть смертью лютой, позорной?

– Да, – ответил папа.

– И сын твой будет уже не князевым любимцем, за его счет обучаемым, а третьесортным кадетишкой, всеми шпыняемым, волчонком, который в лес смотрит. Хочешь ты ребенку своему такой судьбы?..

Какая баба около тебя вьется, ждет, когда позовешь! А ты за глупую пыху готов и смерть страшную принять, и жизнь близким испортить. Одумайся, Андрей Сергеевич, пока не поздно. У тебя ведь еще младший есть… Кто кормить его будет? Все ли ты понял?

– Понял… – глухо ответил отец.

– Развяжите его, – приказал князь, – он знает, что делать.

– Прости меня, великий князь, – сказал папа, становясь перед ним на колени.

Князь долго и внимательно смотрел в его глаза, потом изрек:

– Дайте-ка этому холопу для ума десяток горячих… Только отведите подальше, ни к чему публично архивариуса позорить. А потом просите к столу, пусть продекламирует что-нибудь пиитическое о нашем зело успешном походе.

Отца уволокли в лесок, где очень скоро розги характерно пропели положенное число раз. Тетя Вера сорвалась с места и побежала к месту экзекуции.

Я, пользуясь тем, что на меня никто не обращает внимания, двинулся за ней. Дружинники уже возвращались. Один из них растирал багровые полосы на руке – бить по-настоящему того, кто одним из первых встал в атаку на внушающих ужас кровососов, кто находил оружие, патроны и снаряжение, они постеснялись. Или на то было у них строжайшее распоряжение.

Отец сидел на пеньке со спущенными штанами, и по тому, как у него ходили плечи, было видно, что он плакал. Тетя Вера утешала его. Доносились обрывки слов:

– Ну, попугали немного… А сам…

– Я даже судьбой сына распорядиться не могу, смерд, раб бессильный, – всхлипывая, отвечал отец.

– А ты подумай, дослужится твой Данилка до майора, будет дворянином потомственным. Говорят, князь тебе дворянство пожалует. Перетерпи, все образуется…

Пьянка, как водится, затянулась до утра. Если бы у вампиров хватило бы мозгов подождать с нападением и ударить сейчас, то взяли бы всех тепленькими, без единого выстрела.

Раз уж они додумались выкопать подземные убежища на своей стороне границы и упаковаться в похожий на фольгу материал, чтобы напасть при свете дня, то кто им мешал повторить этот трюк сейчас?

И почему-то мне хотелось, чтобы эти ряженые пришли, чтобы разогнать нетрезвое сборище.

Отец с большим выражением прочитал стихи доисторического поэта Пушкина о древней битве под какой-то Полтавой, за что получил кошель с золотыми червонцами и снова удостоился чести сидеть вторым, после воеводы Дуболомова, по правую руку от его сиятельного величества.

Перебрав медовухи, князь стал по-черному ругать Тамбовского кагана и требовать уверений от отца, что тот непременно отыщет достаточное количество боеприпасов и оружия, чтобы сравнять стены неприступной Тамбовской цитадели с землей.

Потом он стал приставать к женщинам с вопросами, почему они так мало рожают, надо больше. Нужно много солдат, чтобы одерживать такие же великие победы, как царственный брат Петр из династии Романовых…»

Джек с неудовольствием оторвался от записей. Он занялся подготовкой ко сну. Развернул койку, кинул на нее хлипкий, продавленный матрац и тонкое казенное одеяло. «На сладкое» Эндфилд заставил себя умыться и почистить зубы.

Во время этих до смерти надоевших манипуляций сонное сознание пыталось решить, как же удавалось в далекие времена тем, кого называли вампирами, быть неуязвимыми для пуль.

В конце концов Капитан решил, что скорее всего кровососы изменяли пространственные метрики вокруг себя своей энергетикой, а поскольку точка сборки была, по всей видимости, на половой чакре, она и стала их ахиллесовой пятой. Размышления о технической стороне процесса помогли прийти в обычное невозмутимое состояние.

Он улегся и приказал себе уснуть, чтобы скорее наступило завтра. Времени оставалось немного, а Джек должен был успеть пройти по всей длинной и страшной жизни джихангира-императора.

Глава 8

Кино на дне болота

Эндфилд вдруг осознал, что запас еды, который раньше занимал почти четверть контейнера, сьежился до маленькой кучки в углу. От запасов провизии – жалкий остаток. Хотя Капитан ограничивал физические нагрузки и экономил провизию, конец был близок.

Через пару месяцев всемогущий Капитан Электронная Отмычка будет поставлен перед выбором – тихо умереть от голода или попытаться употребить в пищу запасы из контейнера № 3, синтезированные в окрестностях планеты. Что при этом должно случиться, Джек прекрасно понимал.

«По крайней мере не придется мучиться, – решил Капитан. – Наделать вина и деликатесов… Прощальный пир – и нет больше проблем».

Но тут же Капитан прервал себя. Такое решение было самым дерьмовым изо всех возможных. «Добрая» ведьма Ника-Рогнеда своего не упустит.

«Шутки шутками, но могут быть и дети. Так ведь и в самом деле помереть недолго, – забеспокоился Капитан. – Пора обратиться к «драконам» при помощи телепатии».

Джек помнил, каким ядом исходили бывшие друзья и коллеги, когда он пытался сделать это в прошлый раз. Как потом, словно следы от укусов тысяч мелких зубов, на коже образовывались язвы, а токсины поднимали температуру тела к сорока градусам.

Но тут же Эндфилд оборвал неприятные воспоминания. То был всего лишь дерматит на нервной почве, отходняк, обыкновенная психосоматика, пусть и в тяжелой форме. «Лучше две недели чесаться, чем всю жизнь быть покойником», – перефразировал он древнюю поговорку. Для страховки Джек подключил меддиагноста, разрешив автоматическому лекарю использовать антигистаминные препараты и сильные нейролептики.

Плавно, точно в мозгу повеяло свежим ветром, включилось сверхчувственное восприятие. Сознание переместилось на сотни парсеков, найдя остатки 511-го полка.

Полупанов, тупица и предатель, больше не командовал «Свободными Драконами». Они по привычке пытались продолжать «борьбу», но после смерти паршивой овцы даже немногие оставшиеся «барбосы» не горели желанием претворять в жизнь смешные и никуда не годные планы «гениального стратега».

Полк «Свободных Драконов» окончательно и закономерно превратился в шайку с большой дороги, которая грабила лайнеры и грузовозы ради припасов, которые нужны были дезертирам, чтобы выжить.

В ответ хорошо вооруженные и полностью укомплектованные группы правительственных войск больно били повстанцев, загоняя их корабли в ловушки и расстреливая без всякой жалости. В отсутствие ракет и запчастей противопоставить карателям было нечего.

Жесткие, без полумер, действия оставляли у Эндфилда чувство недоумения. Разве так обращаются с главной козырной картой? Хозяева Жизни забыли азы управления?

С другой стороны, «Свободных Драконов» прореживали «берсерки», которым повстанцы, действуя по полупановским приказам, успели изрядно насолить.

Капитан усилием воли переборол желание выяснить судьбу каждого. Того, что он успел уловить, хватит, чтобы снова и снова жевать чувство вины долгими, пустыми вечерами.

Он быстро нашел подходящее по параметрам сознание. Кажется, это был Воронин, но из немыслимой дали внегалактической туманности сложно было поймать такую малость, как пульсация мозга отдельного человека.

Скорее всего контакт произошел с коллективным сознанием группы пилотов. Но это не имело значения. Главное, чтобы они приняли его просьбу о помощи.

Эндфилд настроился войти и готов был получить ответный удар от охранных структур чужих сущностей. Но все оказалось гораздо страшнее. Хоть боевые телепатические каналы пилотов и были открыты, они его просто не слышали.

Джек долго пытался достучаться, получить отклик «драконов». Но все было безрезультатно. Он отключился, чувствуя, как много сил отняла эта попытка.

Несколько дней Капитан приходил в себя. Что бы он ни делал, его мысли снова и снова возвращались к осознанию своей неудачи. Большинство этих людей летало с ним в одном строю. Все они были обучены принимать даже отголоски мыслей других бойцов. Именно контакт сознаний обеспечивал невиданную согласованность действий Черного Патруля.

Чтобы его, человека, который, собственно, и придумал такой способ, ученики и сослуживцы не услышали на открытом канале… Значит, не услышит никто. Можно пугаться и кричать «мамочка!». Теперь можно. Теперь не стыдно.

Но Капитан продолжил поиск вариантов. Джек подумал, что, возможно, он смог бы передать простейшее послание через контакт с электронным мозгом одного из кораблей. У него неплохо получалось манипулировать с техникой, пользуясь своими умениями Электронной Отмычки. Это было удобно в быту и много раз спасало ему жизнь в серьезных ситуациях.

Эндфилд выбрал цель. В звене «мартовских котов» вторым ведомым ходил битый-перелатанный кораблик. Джек ремонтировал его много раз и оттого знал его как облупленного. Настроиться на него было совсем легко.

Через какое-то время он почувствовал, как пульсирует энергия в приемниках старого «Дракона». Частоты, прерывания, кодошифры – все было выставлено правильно. Однако корабль не реагировал. Он пробовал снова и снова с тем же результатом.

«Все, приехали, – подумал он. – Теперь только Ника». Но обращаться к бессмертной ведьме означало признать свое поражение. Это было обидно и противно, оттого Капитан решил повременить с капитуляцией. В глубине души теплилась надежда, что он сможет найти какую-то помощь в воспоминаниях того, кем был когда-то.

Эндфилд решил, что нужно незамедлительно стартовать в прошлое. Он перешел в капсулу. В близких зеркалах погашенных экранов отразился худой, заросший человек. Джек посмотрел на себя, сокрушенно покачал головой – комбинезон болтался, в глазах появился лихорадочный блеск давно голодающего человека.

Капитану стало жаль свое тело. «До чего дошел, – подумал он. – Однако какая убойная комбинация получилась… Путешествия в прошлое и вынужденный пост».

Но тут же с ожесточением решил, что хватит строить из себя рефлексирующего неженку.

Переход оказался трудным, возвращение было тяжким. После нескольких часов призрачной жизни руки дрожали, к горлу подкатывал комок от неосторожных движений головой.

Не ныряй он в прошлое джихана так часто, реакция не стала бы настолько тяжкой. Обследовав себя после сеанса, Джек обнаружил неприятные изменения в синапсах и устойчивое смещение мозговых волн к тета-диапазону. Выводы были однозначны. Следовало сделать перерыв.

Лишенный на неделю сеансов, он уже на второй день стал мучиться от вынужденного безделья. В голову лезли воспоминая об ошибках и неудачах. Джек чувствовал, как потихоньку соскальзывает в грязную яму самокопания и слезливой жалости к себе.

Наконец решил заняться делом, чтобы хоть как-то отвлечься. По экрану побежал текст… На этот раз автоматика занесла Джека на много месяцев позже того страшного вечера, когда над лесом встали облака темно-багрового пламени, а из земли полезли мертвые тела, облаченные в многослойную ткань биополяризатора. «Я сидел на губе в карцере, холодном помещении с зарешеченными оконными проемами без стекол. Окошко на двери было забрано мелкой решеткой, отчего сквозняки свободно циркулировали через камеру из коридора на улицу и обратно. Единственно теплым помещением в сарае гауптвахты была караульная комната, расположенная по соседству и отделенная тонкой перегородкой из кое-как сбитых между собой горбылей, – гуманная мера, заставляющая охранников круглые сутки поддерживать огонь в печи, чтобы арестанты совсем не околели.

– Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой, – орал я без слуха и голоса, равномерно ударяя в стену деревянной миской.

– Эй, орел, ты бы унялся, – крикнул наконец караульный инвалид Михеич. – Слушать сил никаких нет.

– А за что они меня? – в запальчивости возразил я. – Вещь мою украли, драться полезли все на одного. А я еще и виноват.

– Не вещь, Данилка, а боевой пистолет системы Макарова с патронами, который тебе как кадету иметь пока не положено.

– А им что, уже можно? Офицерами заделались?!

Инвалид промолчал.

– А что они всей гурьбой на меня драться полезли? Тут уж любой озвереет.

– Ты двум робятенкам головы табуреткой пробил. Слава богу, не насмерть. На кой черт ты на младшего Дуболомова, Кольку, порчу напустил?

– Да ничего я такого не делал! – возмущенно крикнул я. – Просто сказал: «Дуболомов – пащенок, сиделец Кащенок, будешь ссаться и тени бояться». Ну не заколдовывал я его, не заколдовывал! Нечего было пистолет красть. Я ведь знаю, это он.

– Ребенок теперь под себя ходит, стоит половице скрипнуть. А тень увидит – криком исходит. Ладно, хорош базарить. Тут к тебе брательник пришел.

За полкопейки охранник выпустил меня из холодного карцера в караулку, где восхитительно-жарко горела печка, а в окнах были целы подслеповатые, давно не мытые стекла. Сам же караульный, зная, что мимо него все равно никак не пройдешь, расположился за дверью.

– Здорово, братишка! – поприветствовал я Сергея с удовольствием опускаясь на табурет. – С чем пожаловал?

– Здравствуй, Данилка, – ответил брат, размазывая слезы и кидаясь обниматься.

– Ну, что такое, что за бабство, – недовольно сказал я, отодвигая мальчика. После стужи арестантской особенно приятны было тепло и запахи супа и чеснока, которыми тут баловался инвалид. Родными казались даже серые, насквозь пропитанные копотью стены и рассохшиеся, скрипучие, ободранные сапожными подковами половицы.

– Не увидимся мы больше никогда. Верка меня и бабулечку в деревню отправляет, в Судогду, чтобы волки нас там съели.

Сережка опять залился слезами.

– А чего, в новом доме уже тесно?

– Скоро будет, – губы Сережки опять задергались. – А нас с бабулечкой…

– Не томи, рассказывай, как дело было.

– Ну… это… ссориться они начали. Сначала Верка приветливая была да обходительная, а потом слово за слово скандалы начались.

– Из-за чего?

– Верка скотницу наняла, кухарку, домработницу, – сказал брат, старательно изображая ужас на лице. – Самой ручки пачкать лень. Представляешь, какие деньжищи на ветер выкидывает. Бабушка все думала, что, может, недопонимает молодуха чего, но все без толку. На все один ответ: «Отдыхайте, не мешайте, не лезьте, я сама». Вот мы и собрались…

– Что, прямо так сразу, в один день? – с подвохом поинтересовался я.

– Нет, конечно, – Сергей не понял иронии. – Бабулечка давно предупреждала. А вот на днях опять разговор зашел, так ведьма и говорит в ответ: «В Судогду? Скатертью дорога», типа катись колбаской. В один час вещи ее собрали, возницу нашли…

– А ты как же в ссылку попал?

– Кому я здесь нужен, кроме бабулечки? – не по-детски серьезно и рассудительно ответил младший брат.

Дверь распахнулась. Вошла тетя Вера. Она была одета в роскошную шубу из чернобурки с капюшоном. Светлые волосы были уложены как у замужней, однако не покрыты платком.

Бывшая амазонка похорошела. Было видно, что теперь она может уделять гораздо больше времени своей внешности, не изнуряя себя пробежками на полосе препятствий и тренировочными марш-бросками на двадцать километров в полной выкладке. Казалось, она принесла с собой свежесть морозного, солнечного дня.

– Здравствуй, Данилка, – сказала она. – Живой, вояка?

– Что со мной сделается? – ответил я.

– Не болит? – поинтересовалась тетя Вера, прикладывая ладонь к фингалу у меня под глазом.

– Им поболе досталось, – буркнул я.

– Сережа, иди в сани, да скажи Федору, чтобы подождал, подвезете меня по дороге.

– Хорошо, мама, – с ненавистью выдавил Сергей.

– Поговорить хочешь, тетя Вера? – поинтересовался я.

– Да, Данилушка, – ответила она, когда дверь за братцем захлопнулась. – Скажи, ты почему меня тетей называешь?

– Ты только об этом хотела спросить? – поинтересовался я.

– Нет, конечно. Это так, к слову. И все же, почему?

– Я к тебе неплохо отношусь, как и ты ко мне, делить нам нечего. Для моей мамы ты молода слишком. Да и мать у человека единственная бывает, а моя давно умерла. Ты солдат и я солдат, нам даже вместе воевать пришлось. Я бы тебя просто Верой звал, но не знаю, как ты на это отреагируешь.

– Нормально отнесусь, Данилка, – засмеялась тетя Вера. – Ты по крайней мере не шипишь, обращаясь ко мне, не то что твой брат.

– Это не он шипит, это бабка Манька. С ее голоса малец поет.

– И чего старухе не хватало? – вздохнула тетя Вера. – В новом доме по большой комнате ей и Сергею выделили… Так нет, полезла жизни учить.

– А это ее свойство, – усмехнулся я. – Испортил жизнь себе, испорть ближнему.

– Даниил, – тетя Вера положила мне на руку свою ладонь. – Данилушка… Очень я тебя прошу…

– О чем, Вера?

– Твоему папе весной князь обещал потомственное дворянство, ты уж посиди смирно, не петушись.

– Не я начал, – сердито бросил я.

– Не дело, когда у ребенка есть то, чего нет у других. Это зависть вызывает. Не дело табуреткой по головам лупешить. Не дело порчу напускать, – тетя Вера улыбнулась, – и на кого, на младшего сына воеводы, боярина Дуболомова.

– Да не… – Я замялся. – Оно само так вышло.

– Вышло, – мачеха вздохнула. – Тебе вчера в окно камень кинули, а могли и гранату. Боярин – человек серьезный. Сними. Сними, пожалуйста. – Бабка Лесовичка не справилась.

– Ты только не гордись особо, тут гордиться нечем. Ведь подкараулят кучей, и колами убьют. Всех не заколдуешь.

– Это правда, – после некоторого раздумья согласился я. – Ну ведь не заколдовывал я его. Малый он суеверный, думает, что я «слово» знаю. Они ведь все, перед тем как в упыря стрелять, кричат «повыше сраму, пониже пупка» и думают, что это и есть заклинание. А вот черт его знает, сам себя сын боярский сглазил со страху, а мне отдувайся. Пистолет пусть вернет…

Тетя Вера странно посмотрела на меня, залезла в сумочку. Вытащила сверток, аккуратно развернула:

– Вот она, твоя пукалка.

Я приблизился, разглядывая оружие. Сверил по памяти номер.

– Неужто сам отдал? – поинтересовался я.

– Да, – ответила тетя Вера.

– Тебе? – удивился я.

– У меня во взводе была девочка, Маша Егорова, так она сестры воеводы родная дочь. Она со мной встретилась… Ну в самом деле, не пускать же по дворам красного петуха или гранаты в окошко закидывать, если можно решить вопрос тихо, по-семейному.

– Ты знаешь, я «шпалер» не возьму. Что-то тут нечисто.

Во взгляде бывшей амазонки на мгновение появилось удивление и облегчение. Она быстро убрала оружие обратно, причем я успел заметить в сумке край серебристой экранирующей ткани.

– Не простой ты мальчик, Даниил. С пониманием.

– Ты тоже, Вера.

Мачеха кивнула.

– Я бы все равно не дала тебе к нему прикоснуться.

– А самой не страшно?

– Тут только на тебя было сделано, избирательно. Бабка Лесовичка на эти вещи большая мастерица.

– Изрядно, – только и сказал я.

– Сразу не сказала, почему?

– А может, я испытать тебя, мальчик, хотела, – неприятным, холодным голосом вдруг сказала тетя Вера. – И потом, это наше, жриц Великой Матери, дело.

– Не расслабляйся, верь только себе. Так, что ли? – хмуро спросил я.

– Да, Данилушка, – ответила она нормальным тоном. – Мать тебя этому научить не успела, а Андрея Сергеевича моего бесценного этому самого надо учить, да поздно уже.

Она вздохнула.

– Вера, ты Машке этой передай, пусть ее братец двоюродный в полночь на перекресток придет. На лоб крест поставит, ну, тем, чем под себя ходит, скажет раза три: «Век чужого не возьму, буду жить я по уму» – и освященной водой пять раз умоется. Отойдет тогда.

Вера долго смеялась, потом спросила:

– Поможет?

– Откуда я знаю, – честно признался я. – Хотелось бы. Устал из-за ссыклявого в узилище мерзнуть.

– Если поможет – я тебе по весне пистолет Стечкина подарю… Новый, с тремя магазинами… Без подклада…

– Вера, я решил тебя мамой звать на людях. Можно?

– Можно, сынок.

– Хотя, – я бросил на нее быстрый взгляд, – скоро будет кому еще.

Вера вспыхнула:

– Неужели уже заметно?

– Нет. Догадался. Не стала бы ты просто так бабку в Судогду спроваживать.

– Догадливый, сынок. – Вера долго молчала, потом поднялась. – Пойду я, Данилушка. Помни, о чем мы тут говорили…

Дверь за мачехой закрылась. Я подождал, пока каблуки ее сапожек процокали по коридору, хлопнула дверь. Вдали резкий, визгливый, полный ненависти старушечий голос произнес что-то жалобное и обиженное про то, как заморозили на улице бабку немощную и мальчика маленького.

На это Вера спокойно ответила, что старой лучше бы помолчать, иначе для «сугреву» будет бежать до Судогды на своих двоих, за санями, раз ей так холодно. Старуха заткнулась, а я мысленно произнес: «Молодец, мама Вера».

– Ты это, паря, можешь оставаться, – сказал караульный инвалид. – Неча тебе там мерзнуть.

«Не иначе пузырь самогона…» – пронеслось у меня в голове.

И действительно, на столе появился чугунок с вареной картошкой, немного сала, лук и восхитительно пахнущий домашний хлеб. Для меня Михеич разогрел травяной взвар и поставил чашку, а сам достал из ящика стола маленькую, кривенькую, пузатую, мутного на просвет стекла стопку.

– Ты не стесняйся, кушай, – предложил солдат. – Глядишь, завтра снова в казарму отпустят. Силенки-то потребуются. – Он беззлобно засмеялся, показывая себе под глаз.

Я не стал ерепениться и наворачивал за обе щеки. Потом с тепла и обильной еды меня разморило, и я начал задремывать на стуле, изредка кивая замечаниям Михеича.

– Да ты спишь, парень, – удивился инвалид. – Ложись и спи. А бежать вздумаешь – в жопу пальну…

– Ты себе-то в жопу не попадешь, – сказал я совсем сонным голосом, у тебя в твоей пукалке ствол ржавый и мушка сбита.

Что ответил на это старый солдат, я не услышал».

Далее Эндфилд отмечал в записях, что программа отсечки лишней информации не сработала, и он, пусть в ускоренном темпе, пролетел сквозь океаны тьмы и вспышки снов своего прежнего воплощения. Анализ увиденного Джек перемотал. Снова пошел рассказ от имени мальчика.

«…Наутро пришел один из кадетов и передал записку о моем освобождении. Он должен был сопровождать меня, но даже рядом не появился.

Я вернулся в казарму. Была суббота, банный день. Кадеты успели пройти процедуру помывки с неизбежным локальным мордобоем по поводу того, кто и кому обязан стирать исподнее.

«Уважаемые» члены стаи малолеток уже пришли – веселые, чисто помытые – трескать гостинцы из дому, в то время как «чуханы» вовсю трудились жесткими щетками и мылом, отстирывая вонючее нижнее белье своих более сильных и нахрапистых товарищей. Меня ждали.

Я не здороваясь прошел к своей койке, проверил, все ли на месте: зубной порошок, белье, тетради с конспектами, перья и чернильница.

– Ты не это ли ищешь? – поинтересовался Наум, один из заправил местной элиты, «мафии», так они называли себя.

В руке у него был мой ножик, который я прятал за кроватью под сгнившей половицей.

– На место положи, – спокойно сказал я.

– Тебя сразу запороть или объяснить, за что?

Я посмотрел в его лицо, отмеченное багровой ссадиной на щеке, которая появилась в тот день, когда я бегал с обломком табуретки по спальному помещению, колотя всех, кто попадался под руку.

– Хотели бы убить, давно бы убили, – с тем же невозмутимым спокойствием произнес я.

Я не боялся ни его, ни остальных, приготовившихся броситься на меня с разных сторон. Не знаю, действительно ли они были готовы прикончить меня или просто хотели заткнуть мне рот, чтобы я не успел произнести «заклинание».

– Ну вот слушай, Конец, – важно сказал Наум. – Мы с ребятами тебя не тронем, но тебе среди нас не место. Собирайся, и чтобы завтра тебя тут не было…

– Это почему же? – так же невозмутимо поинтересовался я.

– Потому что ты на людей порчу напускаешь…

– А что, больше никто этого не делает? Вот взять хотя б молодого Дуболомова…

– Ну и что Дуболомов? – поинтересовался Наум.

– Навел на всех порчу, да так, что никто и не заметил.

– Ну-ка говори, – раздалось сразу с нескольких сторон.

Остальные, до сих пор молчаливые участники конфликта, стали угрожающе придвигаться.

– Вот, смотрите сами… – начал я, нисколько не реагируя на приближение противников. – Началось все с того, что кто-то из «чуханов» сдуру полез ко мне под койку… Потом молодой боярин захотел иметь эту железячку, ну, в смысле, «макаров». Он втихую спер, а потом, когда я потребовал ствол назад, подбил всех за себя заступаться.

– Ну и что?

– Колька кричал, что нельзя оружие держать. Мы друг другу морды набили, по гауптвахтам отсидели по пять суток. А боярин сейчас при пистолете, как и хотел. Недельку отдохнет и обратно вернется, если захочет. Выходит, это только нам нельзя, а ему можно. Вот и думайте, отчего десяток умных парней вдруг так поглупели…

– А что, вроде так получается, – подал голос Аркадий Мамонтов, весьма уважаемый человек в казарменной «мафии». – Это у них, Дуболомовых, в роду. Все в дерьме, а они в белом.

– А хули он? – спросил Наум, показывая на меня.

– В смысле? – поинтересовался я.

– Держал вещицу запрещенную, дорогую – на здоровье. Сперли – законно. Такую каждый иметь хочет. Так хрена ли разборки устраивать, табуреткой драться, колдовать.

– Обидно, знаете ли, господа кадеты, – с усмешкой сказал я. – Эта «машинка» не в карты была выиграна, не куплена, не найдена. Я ее в бою с убитого кровососа снял. Трофей это. Даже князь признал мое право оружием владеть.

– Так бы и сказал, – протянул кто-то в толпе.

Все слышали эту историю, когда неведомо откуда пришедшие знания и навыки спасли обоз от атаки вампиров.

– А что, отдали бы тут же? – с иронией поинтересовался я.

– Кольке Дуболомову ты говорил? – не унимался Наум.

– Да. Он мне за ствол денег предлагал. Но ведь не все за деньги купить можно.

– Ты, Наум, не выступай сильно, – вставил Мамонтов. – Вспомни, как вы, Иноземцевы, право на жаробой просрали. За копейки отдали его Дуболомовым. Теперь кто по правую руку от князя за столом первым сидит?

Наум просверлил взглядом, в котором пылала ярость, меня, потом Мамонтова, выругался, в сердцах воткнул нож в подушку на верхней койке, повернулся и побежал из спального помещения.

– Эй, Иноземец, блядь! – крикнул я, вытаскивая нож и пряча его за брючный ремень под китель. – Убирать кто будет? И ножны верни!

– Короче, пацаны, – подытожил Аркадий. – Тут базарить не о чем. Конец – нормальный пацан. А Дуб хитрожопый сильно, кто его защищать будет – «чухан» в натуре.

Кадеты стали расходиться. Мамонт равнодушно взял распоротую подушку и кинул ее в проход, произнеся:

– «Чуханы» уберут, не заморачивайся.

– Взвод, смирно! – раздалось от входа. – Взвод, выходи строиться!

Это драл глотку дневальный, предупреждая всех, что пришло начальство.

Кроме командира притащился священник, который, сделав постную рожу, перекрестил пустой коридор и удалился в комнату отдыха готовиться к уроку.

Кадеты, малолетки на службе амбициозного и жестокого князя, готового загнать всех подданных в мясорубку нескончаемых войн, нехотя построились в коридоре.

Учебный взвод выглядел крайне разноперо. «Чуханы» утягивались по отметкам, прочерченным на ремнях, «уважаемые» демонстративно расстегивали воротники и ослабляли пояса.

Кротов, наш комвзвода, прошелся вдоль строя, критически разглядывая подчиненных.

После ранения его левая рука практически не действовала, и он носил ее на перевязи как нечто чужеродное.

Пожалованный нынче капитанским званием, он умел чрезвычайно ловко управляться со своими подопечными, несмотря на увечье. Его здоровая рука умело раздавала оплеухи и зуботычины, а из глотки то и дело вылетал забористый мат, как сетью опутывающий жертву, не давая ей возможности оказать сопротивление. Но при этом он был все же нормальным, справедливым, и даже добрым начальником «сопливой команды».

– Ну что, орелики, – сказал он в ответ на рапорт Мамонтова, – вы тут снова друг друга не поубивали? Слава богу. Не буду вас утомлять, господа будущие офицеры. Учебный взвод совсем распустился. В спальном помещении грязь и бардак, кадеты ходят как босяки, одеты хрен знает во что…

С этими словами он ухватил Иноземцева за душегрейку и почти вытряхнул парня из нее.

– Есть же форма одежды, – проворчал он, – ловко бросив отнятую вещь в дверь спальни. – Ремни на яйцах, подворотнички расстегнуты. Хорошо, что до пупа не оголились, как шлюхи амазонские. Но хрен бы с этим, но ведь не блещете вы и успехами в деле воинском. До сих пор половина взвода не знает, что такое ходить в ногу. Даже с какой ноги шагать, путаетесь. На стрельбах попадаете куда угодно, только не в мишень.

Короче, вы не кадеты, юноши, а стадо. И виноват в этом в первую очередь ваш бывший замкомвзвода Дуболомов. Слава богу, мы его больше не увидим. Но без командира вы совсем распуститесь, поэтому я решил назначить на эту, так сказать, должность кадета Концепольского. Драться он хорош, посмотрим, как у него командовать получится.

И еще. Через месяц великий князь устраивает войсковой смотр. Не покажете, чему научились, пойдете по заштатным княжеским гарнизонам простыми солдатами. Будете дерьмо из толчков ведрами черпать до конца службы. И поделом… Год в кадетах, а все ни бе ни ме ни кукареку…

Концепольский, два шага вперед! Кругом!

Я вышел из строя.

– Посмотри на своих вояк. Будут они через месяц как стадо баранов – выгоню на хрен всех, а тебя первого.

От нарядов и работ освобождаю. Двадцать часов в день строевой. Не организуешь сам, пришлю сержанта из части, будете, как в учебке, за 45 секунд вставать и ложиться, а на плацу ночевать будете.

– Вольно, разойдись, – скомандовал он.

Кадеты кинулись кто куда. Дежурный по взводу Мамонтов, делая страшные глаза, ухватил парочку «чуханов» и поволок их делать уборку в спальне. Смена дневальных побежала за водой для мытья полов.

Дежурный по взводу, под бдительным оком капитана, вызвал «залетчиков» и отправил их прибраться в сортире. Как назло, ими оказались приятели Мамонтова по «мафии».

Кротов распорядился, чтобы через час все было окончено, а сам уселся на крыльце напротив, проверяя журналы чистки оружия и передачи смен. Мамонт, с которого мигом сошла вся вальяжность, не находил себе места, птичкой летал по казарме, пытаясь найти кого-нибудь из «черного» сословия, чтобы загнать на помощь своим приятелям.

Но «чуханы» и прочая публика кисли в комнате отдыха, слушая разглагольстования отца Никодима – воскресный урок Закона Божьего.

Я, пользуясь тем, что могу избежать святоотеческой нуднятины, уселся в канцелярии взвода. Для придания видимости полезности, я взял лист грубой бумаги и ручку с чернильницей.

Написал крупными буквами: «План мероприятий» – и принялся смотреть в окно, позволив мыслям бродить по окрестностям, мчаться над заснеженной Клязьмой, взлетать на верхние этажи княжеского дворца, заглядывать в окна женской его половины, представлять, что делает рыжеволосая, зеленоглазая девчонка, которую мне хотелось снова увидеть.

– А что это ты тут? – громыхнул над ухом голос ротного. – Почему не на уроке?!

Я повернулся. Капитан Кротов стоял надо мной, готовый или схватить за ухо или отвесить подзатыльник.

– Составляю план мероприятий по обучению личного состава! – проорал я, вскакивая.

В этот крик я вложил весь свой испуг, однако сумев придать ему вид деловитой озабоченности.

– Молодец, – озадаченно произнес капитан, глядя на листок бумаги, на котором одиноко чернела надпись. – Закончишь, покажи.

Делать было нечего, и я принялся размышлять, как заставить оболтусов заниматься военной наукой настоящим образом.

Если бы процесс был организован правильно, проблем бы не возникало. Но князь, который был патологически жаден, решил, что будущие офицеры его войска достаточно сознательны и заинтересованы, чтобы самостоятельно получать знания.

Поэтому на тридцать пять недорослей было всего трое взрослых: вор-каптенармус, командир-калека и старшина, который бывал в роте по будням с шести утра до трех часов пополудни.

Был еще повар Агафон, который сидел на кухне и ни во что не вмешивался, потихоньку в течение дня «догоняясь» до нужной кондиции, чтобы потом «лакирнуть» напоследок со старшиной и отправиться восвояси, заперев на три амбарных замка кладовую и прихватив пакетик с мясом или иной вкусностью.

То, что я предлагал, было в этих условиях полным бредом. Однако на Алексея Павловича ровные ряды строчек произвели просто магическое впечатление. Он аккуратно сложил и сунул в карман кителя лист, объявив, что прочтет на досуге.

Вечером, когда командир, приняв с устатку сто пятьдесят грамм первача и занюхав его сухарем, отправился домой, в учебном взводе началась совсем другая жизнь.

«Мафия» вышла из подполья, отрываясь на угнетенных обитателях казармы за то, что днем не удалось сачкануть от обязательных работ по наведению порядка.

Чтобы не иметь отношения к этому безобразию, я отправился заниматься на гимнастических снарядах рядом с казармой и вернулся за пятнадцать минут до отбоя, размышляя, как заставить это болото хотя бы принять вид настоящих солдат.

Примерно через час после отбоя, когда я уже крепко спал, меня разбудило присутствие рядом человека – привычка, выработанная в период казарменных «разборок», чтобы меня нельзя было застать врасплох. Я открыл глаза и приготовился к драке. Но Мамонт пришел с добрыми намерениями.

– Не спишь? – спросил он.

– Теперь нет, – ответил я.

– Пойдем, отметим…

– Что? – ошалело спросил я.

– Ты чего, взводный, не проснулся? – усмехнулся Мамонтов.

– Ах да, – произнес я, встряхивая головой. – Пошли.

По правде говоря, мне не очень этого хотелось. Курить махру и хлебать самогон, как это делали наши «мафиози», доказывая свою взрослость и исключительность, мне казалось глупым. Но тут положение обязывало.

Очень скоро я набрался и перестал реагировать на окружающую действительность.

И снова оказался в южных горах, в вагончике блокпоста с побитыми пулями и осколками стенами, вспоминая тех, кого уже не будет со мной.

Наутро, часа за полтора до подъема, я проснулся оттого, что настоятельно нужно выйти. После того как я поблевал на свежем воздухе, мне полегчало. Через открытое окно раздачи я залез на кухню и напился рассола. На обратно пути мне встретился Мамонт, который курил на крыльце.

– Что, Конец, сушняк задавил? – поинтересовался он.

– Типа того.

– Ты помнишь, что было вчера? – спросил он.

– Ну, пили, – ответил я.

– Конец, ты пацан нормальный, – немного помявшись, сказал Мамонтов, – но после первого же стакана тебе крышу сносит. Такую пургу понес…

– А именно?

– Кого вы там вешали, а потом голову отрезали и зубы золотые плоскогубцами вытаскивали?

– Не знаю, – ответил я. – А что, я действительно об этом сказал?

– Да, духу какому-то голову отрезали. Как можно, дух ведь бесплотный.

– Ну, наверное, можно, – хмыкнул я. – Раз я такое говорил. Сам чего не спишь?

– Уснешь тут, – вздохнул замком. – Тебя послушаешь, кошмары душат.

– Первач на дурмане, вот и мерещится всякое.

– Бабка Галина нормальный самогон делает. Хотя, – Мамонт задумался, – кто эту торговку знает…

– Пойдем спать, – предложил я. – С подьемом такой дурдом начнется…

С утра я при помощи старшины устроил занятия по строевой. Мои кадеты недружно топали по плацу, шагая вразнобой и не попадая в такт счету.

– Левой, левой, – орал я, надрывая глотку на морозе. – Вы что, где лево, не знаете. Авдюхин, еб твою мать! Ты еще не проснулся, что ли, урод?

Славка Авдюхин, забитый «чухан», сын служивого дворянчика, лишь втягивал голову в плечи при моих окриках. Он один не роптал. Но по рядам курсантов проносились приглушенные ругательства.

Через два часа кадеты еле тянули ногу и уже готовы были послать меня подальше, но тут мне в голову пришла идея.

Я построил ребят, вызвал трех «уважаемых», филиал местной «мафии» во взводе, и назначил их командирами отделений. Потом предложил новоиспеченным командирам заняться строевой со своими подчиненными. Старшине, который заинтересовался, я пояснил, что выполняю распоряжение капитана. Связав разговором дядьку – старшину, я ненавязчиво отвел его в сторону и предложил не вмешиваться, в качестве аргумента пообещав бутыль самогона. Над плацом повис трехэтажный мат и звук затрещин, которыми «уважаемые» местные хулиганы поощряли «чуханов» к изучению строевых приемов.

Они, пожалуй, перестарались, поскольку, придя на обед, курсанты рухнули без сил.

Никакие пинки и затрещины не смогли поднять их не только на строевые занятия, но и на прием пищи. Основная проблема была в том, что тупые недоросли были не в состоянии уяснить, где «право», а где «лево». Тем более их разумению непостижимы были команды типа «правое плечо вперед». Я вспомнил историю из папиных книг и решил завтра заставить ребят привязать к ногам сено и солому.

Наряды не были сменены по причине крайней усталости личного состава. Но и сами дневальные, поглядев на зверства на плацу, с удовольствием остались на дежурстве.

Вечером, как обычно, я жал железо на гимнастической площадке. Металл обжигал руки через перчатки, но по спине, несмотря на мороз, пробегали струйки пота.

Вдруг из казармы выскользнула тонкая серая тень с табуреткой в руках. Я удивился. Кто и зачем на ночь глядя поперся на улицу без бушлата? Почуяв неладное, я кинулся по следам. За котельной я застал «чухана» Вольку Мусина по кличке Муся за прилаживанием веревки к суку.

Увидев меня, он сделал попытку накинуть петлю на шею. Но я был проворней, и кадет полетел с табуретки на снег, не успев повиснуть. Завязалась драка.

Я превосходил противника по весу и силе, оттого скоро оседлал его и, не жалея, расквасил морду прямыми ударами. Муся был трусом и неженкой. Он перестал сопротивляться, лишь закрывал голову руками и жалобно скулил:

– Данилка, не бей… Данилка…

Я слез с поверженного кадета, напоследок крепко поддав ему сапогом по ребрам.

Волька с трудом сел, не прекращая ныть. Он ревел долго, всхлипывая и подвывая, размазывая по лицу кровь и слезы. «Посмотри, что ты сделал», – повторял он снова и снова, пока не получил ногой по горбу.

– Заткнись, а то до смерти забью, паскуденыш гнойный, – рявкнул я.

Муся моментально перестал реветь. На лице проступила нехорошая улыбка.

– Нет, Данилка, – сказал он, поднимая ко мне разбитое лицо, проводя рукой по распухающим щекам и окровавленному носу. – Тебе это с рук не сойдет. Завтра капитан спросит, кто…

– Скажешь – тебя в толчке утопят…

– Может, потом и утопят, – проблеял Муся, внезапно воодушевясь, что нашел решение. – Только Кротов в кабинете будет запирать, орать, ногами топать. А я страсть как боюсь этого, могу описаться даже. Все скажу, против своего желания скажу.

– И что вешаться хотел, тоже скажешь? – издевательски поинтересовался я. – Ты, Муся, совсем, что ли, без ума? Мне спасибо скажут, а тебя без разговоров из кадетов выкинут. За полчаса манатки соберут и под конвоем в острог отправят.

– Все равно повешусь, – снова залился слезами кадет. – Ты виноват будешь…

– Вешайся, – спокойно сказал я. – В записке только напиши, что повесился оттого, что не знал, где право, а где лево.

– Вечно ты, Конец, вывернешь, – совсем разнюнился Муся. – Не буду жить, не буду… Не хочу, чтобы пинали и унижали.

– Да ходил бы ты, чмо болотное, нормально, пальцем никто бы не тронул. На толчок бы никто не загонял и «шкуры» чужие стирать не припахивали.

– Правда? – с внезапно вспыхнувшей надеждой спросил парень.

– Гадом буду, если не так, – ответил я».

Джек оторвался от чтения. В голове промелькнуло острое сожаление оттого, что все увиденное от первого лица было картинками чужой жизни. Его сознание отторгало воспоминания. После накопления материала об этом можно было сказать с уверенностью.

Память о прошлых воплощениях так и оставалась пустой и темной дырой, в которой ничего не приживалось. Управители Жизни схалтурили или специально так устроили, когда создавали его.

Джек перемотал довольно большой кусок текста.

Выхваченные из быстрого мелькания букв обрывки слов проявились как картинки из жизни джихана:

– марширующего как заводного Мусю, а потом и других кадетов;

– стрельба, физподготовка – тяжелая изнанка мирной воинской жизни;

– парад, когда взвод курсантов показал балет на тему военной крутизны: разворачивание в цепь, кувырки, перекаты, штурм укрепления условного противника, стрельбы по мишени;

– и, конечно же, торжественный марш пред очами «светлейшего», с салютом и криками: «Славься, славься, великий князь!».

Вечером того же дня молодые дружинники пришли, как бывало раньше, «поучить» кадетов. Тогда вместе с Даниилом Концепольским на разборку поднялись не забившиеся в углы «уважаемые», а освобожденные от прессинга «мафии» «чуханы». Вояки предпочли не связываться с вооруженной табуретками, ремнями и ножами толпой.

Джек снова отметил, что все равно это иллюзион, кино от первого лица. Не стоит улетать туда всерьез. Определенно, с экскурсиями в прошлое он переборщил.

Особенно если в реальности ничего не происходит и с каждым днем все трудней становится подниматься по утрам. Лицо заросло щетиной, койка не заправлялась много дней, а вкладыш в спальном мешке не менялся страшно сказать сколько времени. Надо жить в реальности, надо попробовать всякие способы выбраться из этого замороженного мира.

Эндфилд погасил монитор и занялся подготовкой к выходу. Оставалась надежда, что, увеличив мощность передатчика, он сможет компенсировать сдвиг фазы сигнала и достучаться до кого-нибудь, не падая в ноги зеленоглазой гадине Нике.

Глава 9

Подарок старой ведьмы

Грузовая платформа оторвалась от стартовой площадки и двинулась в направлении условного юга планеты.

День был в разгаре. Высокое местное солнце дотягивалось лучами до самых потаенных складок поверхности, разгоняя темноту глубоких, мрачных ущелий. Плывя над черно-розовым адом, Эндфилд размышлял над усовершенствованием передатчика, пока резкий порыв ветра едва не опрокинул его импровизированный летательный аппарат.

Выправив платформу, Капитан подумал, что, упади он с аппарата, целую вечность пролежал бы внизу, где его никто и никогда не нашел. Изредка, в пору солнцестояний, мертвого тела в разбитом скафандре касались бы красные лучи светила, пока и оно не погасло.

Но тут же Капитан возразил себе, что на вакуум-костюме есть встроенные антигравитационные двигатели, так что он точно не разбился бы. А имея навесной левитатор на спине, можно лететь хоть до ближайшей звезды. Если, конечно, не принимать во внимание, что в высокотехничной, несокрушимой оболочке из металлополевой брони к цели придет только сгнивший труп космонавта.

Эндфилд поморщился: «И так хреново, еще и сам себя завожу, как последний эмоционал-рефлексоид».

Гора впереди по курсу неспешно увеличивалась в размерах, пока не заняла половину неба. Облизанная ветрами тонкая и длинная громада возвышалась над приземистыми и кряжистыми соседками больше чем на два километра.

Джек плавно, по спирали стал набирать высоту. Импульсы георадара пронзили породу, собирая данные для расчетов. Вытянутая, будто оплавленная скала больше походила на искусственное сооружение, такой правильной и однородной она оказалась.

Будь Джек немного сентиментальней, он обязательно назвал бы ее Иглой Дьявола или Копьём «Победы». Но Эндфилд не затруднял себя романтикой, оттого она так и осталась вершиной 8100. Гора не годилась для установки комплекса связи – из-за сложности монтажа и возможности разрушительных резонансов в каменном монолите.

Но сейчас ему нужно было именно это. Громадная масса в теории должна была немного собрать даваемое гиперпередатчиком излучение, превратив фронт энерговолн из сферического в остронаправленный.

Чудес фокусировки он не ждал, но надеялся, что мощности в канале хватит для отражения хоть от чего-нибудь с той стороны, благо колесо галактики Млечный Путь висело над головой. Поймав отраженный сигнал, можно попробовать настроить алгоритмы компенсации искажений.

А для этого нужно было снова вооружиться горелкой и освоить премудрости бурения скважин на высоте.

Погода была ветреной. Здесь, в стратосфере, мчались бешеные потоки, заставляя ощутимо дрожать скалы.

Начало работы стало настоящим кошмаром. Система автостабилизации не справлялась. Плазменный резак чертил рваные борозды на каменной поверхности. Отработанные газы и каменная крошка били в стекло шлема, полностью лишали обзора. Иногда приходилось подключать скоростное восприятие, чтобы выровнять положение.

Только фиксация по трем реперным лучам, тросы страховки и мощь левитатора позволили Эндфилду выжечь горелкой щель в камне, куда можно было спрятаться. Дело пошло веселей. Но и тут потоки воздуха рвали струю плазмы и крутили отколотые куски породы.

Широкий тоннель был не нужен, юстировка пока не требовалась. Требовалось просто врубиться в скалу. Обработка резонансной оси, монтаж контейнера с мощными передатчиками гиперрадара – все точные и деликатные работы только предстояли. Они были невозможны без схватки с турбулентными вихрями.

Ввиду сложности работы на высоте Капитан не стал делать перерывов на обед и прочие удовольствия. Слишком долго было снова заводить тросы и регулировать крепления.

Стараясь не обращать внимания на удары каменных глыб и болтанку воздушными потоками, он продолжал работу, пока не выбился из сил. Зато длина забоя порадовала. Пара дней издевательств над собой, и дело будет сделано.

Усталый и голодный, он вернулся на базу, наскоро перекусил. Руки дрожали, а перед глазами вертелся рой раскаленных глыб, летящих ему в лицо, вызывая физическую дурноту. Что-то внутри подсказывало: стоит позвать женщину с зелеными глазами – и все кончится.

Капитан поразился тому, какая предательская вещь психика. Он не боялся и почти не чувствовал дискомфорта, болтаясь на тросах под ураганными потоками ветра. Зато теперь, в тепле и покое, что-то внутри начало трусливо ныть, убеждая, что он больше не полезет в каменное дупло, оттого что это выше его сил. Для качественной обработки поверхностей придется подключить скоростное восприятие. А это недели субъективного времени. Нутро просило пощады.

Мысленно нарисовав самому себе смачный кукиш, Капитан вывел на экран текст и стал перематывать строчки.

Курсор замер. Джек остановился на одном из самых неприятных просмотренных эпизодов, и теперь трусливое желание сдаться больше не преследовало его.

«…Весна во Владимире не спешила отодвинуть зиму. Она лишь ненавязчиво напоминала о близости тепла пронзительно-синим, высоким небом, голубоватым хрустящим настом и плачущими на солнце сосульками.

Князь Иван Васильевич, впечатленный выучкой кадетов, стал назначать моих ребят в дворцовые караулы. Все возражения капитана Кротова были разбиты словами князя о близости нового наступления Суздаля.

Оттого вместо практических занятий по огневой подготовке я ходил проверять несение службы постовыми. Приходилось задействовать весь личный состав учебного взвода. Дворец требовал множества людей для охраны.

Учебная программа трещала по швам. Картинки из наставлений по стрелковому делу так и не стали занятиями по огневому бою в зимних условиях.

Оставалась только ежедневная строевая, физподготовка, стрельбы на полигоне. Патроны выдавались князем исправно, на своей безопасности князь не экономил.

Кроме вывода курсантов в тир, регулярных визитов в караулку и обхода постов мне ничего больше делать было не надо. Я следил за всеми, а за мной не следил никто. Предоставленный самому себе, я спал днем, свободно выходил в город.

Пользуясь передышкой, я запоем читал книги по военному делу, прорабатывал практические руководства и наставления. При этом, ориентируясь на внутренне чутье, отделял зерна от плевел в потоке информации.

Заемная мудрость давала чувство всемогущества. Разбираясь с маневрами подразделений в атаке, директрисами огня и тонкостями эшелонированной обороны, я испытывал чувство, близкое к восторгу. Ни один владимирский офицер не знал и десятой доли того, чем делились со мной командиры прошедших эпох.

Но больше всего радовала свобода, пусть недолгая. Свобода смотреть в чистое небо, подставлять лицо солнцу, слушать пение птиц и перезвон капели.

Бродя по закоулкам князева дворца, забираясь на стены и поднимаясь по лестницам внутри колодцев сторожевых башен Первой Цитадели, я чувствовал себя хозяином этой крепости и наслаждался одиночеством.

Пользуясь своим положением, я залезал во все уголки дворца, включая дальние сараи, набитые давно мертвой, полусгнившей техникой. Воображение заставляло оживать странные машины. Вспоминались отцовские истории про времена, когда Владимир вел жестокую борьбу за выживание, уничтожая зомби-упырей и собирая ресурсы.

Однажды, двигаясь по стене над Ерофеевской запрудой, я услышал внизу чьи-то легкие шаги. Я высунулся из бойницы и увидел, как мелькнула вдали стройная девичья фигура.

Потом я аккуратно расспросил караульных на башне, и те рассказали, что закутанная в платок незнакомка появляется тут каждый день.

Назавтра я специально пришел сюда пораньше. Девушка легко и грациозно пробежала внизу, мурлыча что-то веселое. По голосу, фигуре и манере двигаться я признал в ней свою сверстницу. Что-то подсказывало, что она должна быть хороша собой.

По случаю весны подростковый спермотоксикоз донимал все сильней, оттого неизвестная в платке не шла у меня из головы. Я опросил постовых и прошелся по следам юной незнакомки.

Выяснились очень странные обстоятельства. Девушка явно выходила в город у центрального рынка, но вот откуда она двигалась, определить не удалось. Следы начинались у «черных» ворот, но все ребята клялись, что не пропускали никаких девчонок, тем более без выходной бирки.

Назавтра я занял позицию напротив. Ждать пришлось недолго. В стене цитадели отошла стальная плита, открыв тайный проход. Закутанная в платок девушка легко спустилась по остаткам лестницы на тропинку и проворно убежала по своим делам. Лица я не разглядел, но оценил длинные ноги и тонкую талию незнакомки. Где-то глубоко внутри шевельнулись ревность и зависть к счастливчику, к которому она бежит.

Использовав служебное положение, назавтра я задействовал свободную смену караула. Ребята с радостью согласились помочь, когда узнали, что можно попугать девчонку.

Как только девушка захлопнула дверку и направилась по своему обычному пути, я вылез из-под моста и двинулся за ней следом, на ходу доставая «стечкина» из кобуры. Я подождал, когда она отошла метров на десять, и свистнул. Незнакомка обернулась.

В этот момент меж зубьев частокола на той стороне запруды показался пулемет. Макс Кашин зачем-то развернул сошки, что наверняка помешало бы ему стрелять, вздумай девушка кинуться вниз на лед. Но этого не потребовалось бы, потому что он скосил бы ее раньше, чем она попыталась бы бежать.

Впереди по веревкам не слишком умело, но достаточно сноровисто спустилась пара кадетов. На мостик из ворот выбежал часовой, беря нарушительницу на прицел. Засада была организована по всем правилам.

Поигрывая новеньким пистолетом, я скомандовал незнакомке остановиться. Она повиновалась и замерла, опустив голову. Я вдруг, помимо воли, почувствовал себя большим, сильным, значительным.

– Почему нарушаем? – поинтересовался я.

– Простите, – ответила она, – что я нарушила?

Голос был смутно знакомым, но каким-то ненатуральным, точно девчонка нарочно его искажала.

– Перемещение в охраняемой зоне. Бирка на проход есть?

– Нет, – ответила девушка. – Меня и так везде пускают.

– Вот видишь… – довольно отметил я. И строго спросил: – А не шпионка ли ты? Сейчас отведем в караульное помещение и допросим по всей строгости.

Парни, которые внимательно слушали нашу беседу, довольно заржали, представив, каким способом они бы допрашивали девчонку.

– Мне некогда, – ответила незнакомка. – Вы тут упражняйтесь в остроумии, а я пойду.

– Не советую, – зловеще сказал я, делая условленный знак.

Отчетливо лязгнули затворы.

– Да вы что? – с негодованием воскликнула девушка. – Я амазонка!

– Бирку на проход давай… И без резких движений, – приказал я.

– У меня правда нет… – растерялась она.

– Лицо покажи.

– Не имеете права, – запальчиво возразила она.

– Авдюхин, давай к «кошкам», – крикнул я. – Веди бабский патруль. А мы тут пока ее подержим.

– Не надо, – сказала она совсем другим голосом, откидывая платок. – Так лучше?

Я сразу узнал эти зеленые глаза и темно-рыжие волосы. Княжна гневно взглянула на меня.

– Простите, ваше высочество, – сказал я, убирая пистолет. – Ваш отец особо инструктировал нашего командира, чтобы мы обращали внимание на посторонних.

– Ничего, – меняя гнев на милость, ответила она. – Благодарю за службу.

– Пропустить! – крикнул я, пряча досаду.

– Тебя ведь Даниилом звать?

– Так точно, – ответил я.

– Зачем так официально, не на параде, – заметила княжна. – Я тебя очень прошу, Данилка, не говори никому. У женщин могут быть свои маленькие секреты.

– Хорошо, – согласился я.

– Спасибо, – сказала она и, приблизясь, поцеловала меня в щеку.

Ребята были довольны развлекушкой. Они долго и нецензурно выражали свой восторг, подкалывая меня по поводу того, что я, их командир, так растерялся. Я чувствовал себя оплеванным.

Оттого я решил проследить, какие могут быть у княжны секреты. Назавтра я надел гражданскую одежду и увязался за девушкой.

Был базарный день. По улицам сновал пришлый народ, так что на меня никто не обращал внимания.

Даже толстые городские стражники, успевшие принять мзду горячительным и продуктами от «подозрительных» и пришедшие в состояние расслабленной созерцательности, не реагировали на меня. Идти пришлось недолго. За рыночной площадью начинались боярские подворья.

Девушка нырнула в неприметную калиточку. Успев сообразить, что это усадьба Гаврилы Никитича, я подскочил к забору, зацепился, подтянулся и увидел, как Рогнеда вошла в один из боярских амбаров.

Испытывая восторг и ужас оттого, что делаю, я пробежал вдоль ограды, влез на забор, а оттуда перебрался на амбарную крышу. Через чердачное окно забрался внутрь. Там штабелями были сложены мешки с хозяйским добром. Мешки заботливо прикрывала рогожа.

В дальнем углу молодой боярин выгородил себе уголок, где весело проводил время с приходящими к нему девками. От мысли о том, что княжеская дочь бегала как конченая блядь трахаться в сарае с родовитым обезьяном, меня затрясло.

Вспомнилась та ночь, когда она пела для меня, призывно глядя своими колдовскими глазами. Я хотел аккуратно удалиться, но решил увидеть позор своей богини, чтобы больше никогда не грезить о рыжеволосой девчонке.

Роман неплохо отделал свое любовное гнездышко. В нем была дырявая крыша, зато внизу стояла роскошно застеленная кровать, а стены были обиты розовой кисеей.

Отапливалось помещение открытым огнем, посредством немыслимой комбинации буржуйки и камина. За нее воевода сказал бы отпрыску отдельное спасибо.

Я припал к щели, наблюдая за развитием событий. Молодой боярин жадно целовал Ганю, расстегивая пуговки на платье. Она с удовольствием принимала его ласки, изгибаясь под сильными руками мужчины.

Ее плечи, руки и грудь освободились от одежды. Впервые я видел женщину голой, да еще и такую красивую. Разглядывал точеное тело наследницы, тугую грудь с торчащими сосками, нежную матовую кожу, которая словно светилась в полумраке.

Я был захвачен странной смесью возбуждения и боли. Мне хотелось увидеть, как боярин насадит ее на свой отросток, и девушка начнет стонать и биться под ним. Одновременно хотелось порубить обоих в мелкий винегрет, а еще лучше убивать их долго и медленно на глазах друг друга.

Роман почти уложил ее, но тут Рогнеда вывернулась, поднялась, подошла к столику с едой и, задыхаясь, сделала несколько жадных глотков из кубка.

– Рома, милый. Не дразни меня, пожалуйста, – едва переводя дух, сказала она. – Сегодня нельзя.

– Отчего нельзя, киса моя? – с капризными нотками в голосе протянул Роман.

Средний сын воеводы окончательно заматерел, раздался в плечах, налился тугими мускулами, оброс густой рыжей бородой. Я и не мог себе представить, что он может так сюсюкать и канючить.

– Ну, Ромочка, нельзя вот, – приняла игру девушка.

Она подошла к нему, обняла. Парень с удовольствием потыкался лицом в ее титьки и снова сделал попытку завалить ее.

Рогнеда отодрала от себя его руки и губы. Было видно, что ей этого не очень хочется, но необходимость превозмогала желание.

– Ромик, сегодня день залетный, – мягко обьяснила она.

– Ну и что? – удивился Роман.

– Как что?! – вспыхнула девушка. – Тебе легко. Сунул, вынул и бежать, ну а мне потом рожать.

– Тяжела станешь, не беда, – глупо улыбаясь, сказал боярский сын. – Женюсь, ей-богу. Мы такую свадьбу справим, весь Владимир завидовать будет.

– А что потом? – спросила девушка.

– Жить будем, поживать, добра наживать. Детишки у нас рождаться каждый год будут. Девчонки – красавицы, пацаны – богатыри. Дуболомовской породы.

– И все?

– Что другого надо женщине? – удивился Роман. – Дом, мужик крепкий под боком, детишки. Я Суздаль завоюю и Тамбов. Смутьянов в бараний рог загну. Будет наше княжество большим и крепким.

– А любить ты меня будешь? – как-то странно спросила Рогнеда. – Когда я стану толстая и рыхлая, как перемороженная груша.

– Конечно, сладкая моя, – не задумываясь, выпалил Роман.

– И ты князем, наверное, хочешь быть? Законы писать, судить, решать, кого казнить, кого миловать. Войны объявлять, союзы заключать.

– Как князю без этого? – удивился Роман. – Буду.

– А я? – спросила девушка. – Меня ведь с детства к этому готовили. Я математику учила, экономику и право.

– Тебе ведь недосуг будет, – удивился Роман. – Детишек носить, смотреть за ними – труд великий. Да и не женское это дело – государством править.

Боярин подошел к девушке, крепко прижал к себе и страстно поцеловал в губы. Но Рогнеда не ответила ему.

– Скучно это, Рома, – грустно сказала амазонка. – Скучно и мелко. Преподобная знала, что ты в эту сторону поведешь. Только я не верила ей. А она права была. Даже как ты это скажешь, слово в слово повторила.

– Ты посторонним о нас рассказывала? – поразился Роман.

– Да и не жалею. А то бы ошиблась непоправимо. Извини, Роман, я пойду.

Девушка стала быстро и решительно одеваться. Боярин метался вокруг, пытаясь хватать ее за грудь и зад.

– Ну что я такого сказал? – в отчаянии спрашивал он. – Что не так?

Амазонка била его по рукам и шипела что-то злобное. По ее щекам катились слезы.

– Прощай, – сказала она, выходя.

– Ты, сука! – крикнул боярский отпрыск, высовываясь из двери своего закутка. – За князя Григория все равно не выйдешь. Оне, суздальские, нецелых замуж не берут. А через пару лет тебя и Данька-дурачок, сын писарчука поротого, в жены не возьмет.

– Ты думал через постель в князья пробиться? – в запале крикнула Рогнеда. – Не мужик ты, а баба с хуем. Правильно тебя гнилым зовут.

– Ах ты дрянь!

Роман подскочил к княжне и влепил затрещину. Девушка ответила ему прямым в челюсть. Но как не была ловка амазонка, она не устояла против разъяренной волосатой обезьяны. Боярин повалил Рогнеду на пол и стал рвать на ней платье.

Понимая, что мне сейчас будет очень плохо, я все же спрыгнул вниз.

– Не тронь ее, гнида! – крикнул я и, подхватив жердь побольше, с размаху обрушил ее на боярина.

Удар дрына переломил бы хребет нормальному человеку, но заведенному неандертальцу он не причинил никакого вреда. Жердь разлетелась, налетев на мускулистую спину Романа. Боярин поднялся с княжны и пошел на меня, скаля зубы и сжимая кулаки.

Мне никогда не было так страшно, как тогда, когда голый мужик с огромным стоячим елдаком двигался ко мне, чтобы втоптать в пол.

– Я тебе очко порву, блаженный, – рычал Роман.

Когда он подошел, я рубанул его обломком жерди по голове. Поднятая противником рука немного смягчила удар. И в тот же миг кулак боярина врезался мне в ухо. Я полетел на землю и с размаху приложился головой о столб.

Перед глазами вспыхнул яркий сполох, который плавно перешел в глубокий синий цвет неба, видимого через разорванный и обгорелый брезент тента.

В небе, оставляя белую полосу инверсионного следа, двигалась почти неразличимая черточка самолета. Мне казалось, что ничего не может быть лучше, чем плыть по небу домой, глядя на красно-оранжевое закатное солнце по левому борту.

Потеря крови и промедол приглушили ощущения внешнего мира. Меня не беспокоили боль и прыжки КамАЗа на ухабах. Когда из головы ушли звуки взрывов, чужая гортанная речь и звонкие очереди моего ПКМ, там не осталось ничего, кроме покоя и высокой синевы.

Я продолжал видеть это небо и на больничном потолке, не реагируя на попытки медиков вывести меня из забытья. Вдруг в этом глубоком покое возник голос. Он настойчиво повторял: «Эй, не смей умирать, парень».

Этот голос звучал сразу в двух пластах реальности. В том, где я был сыном архивариуса, эти слова шептала княжеская дочь, выволакивая меня из боярской усадьбы. В другом говорившая и имени человеческого не имела, только странную кличку типа «поджигалка».

Я пытался увидеть лицо девушки из иного времени, но не мог. Потом наступило забытье.

Я очнулся в казарме. Ребята укладывали меня в кровать. Мамонт, осторожно тормоша за плечо, спрашивал:

– Кто тебя так, Данька?

– Дуболомов, – с трудом ответил я.

Но это прозвучало совсем не так, как я хотел.

– Какое «дубло»? – удивился Мамонтов.

– Роман.

– Дуболомов?! Блядь, пидар гнойный! Дубло раздолбленное! Узнает он, как с нами связываться! – крикнул он, вскакивая.

Когда я очнулся в следующий раз, то оказался в палате дворцового госпиталя. У кровати сидел Аркашка Мамонтов. Левый глаз кадета заплыл и слезно посверкивал из обширного фиолетового бланша.

– Очнулся? – спросил он. И удивленно-обескураженно добавил: – Силен, бродяга. Я думал, Роман тебя побил. А ты ебальник Дубло так раскокал, что любо-дорого посмотреть.

– Я его дрыном, – ответил я. Голос мой был слаб, но язык не заплетался как у пьяного. – А кто тебя?

– Боярин дворовым свистнул… – Аркадий непроизвольно дотронулся до фингала. – Дорого ему это обойдется.

– Аркаш, вы это… Не вмешивайтесь. Это наше с ним дело.

Дверь распахнулась. Вошел караул амазонок в черной форме с масками на лицах. Воительницы сопровождали высокую, прямую как палка, женщину, закутанную в черный балахон».

Эндфилд досадливо покачал головой и принялся перематывать текст. Связь Ники с джиханом была глубокой, давней и весьма своеобразной.

Читать про высокомерные угрозы главной жрицы и сочувственные обьяснения мачехи Энфилду было неприятно.

Относительно того, зачем молодых амазонок вязали с эталонными самцами, он знал досконально. Горячие, сбивчивые вопросы мальчика царапали взведенные нервы Джека. Управительница, наверное, знала, как умел терять лицо его прототип. Оттого и в теперешней жизни играла с ним, Джеком, в эти игры. Но он все же продолжил чтение.

«…Сосны качались из стороны в сторону. Крепкий весенний ветер налегал на деревья, словно пробуя их на прочность. Я шел по лесной тропинке, проваливаясь в мокрый снег, стараясь не цепляться за кочки и корни. Мир при каждом резком движении головы начинал вращаться, заставляя желудок подкатывать под самое горло, сказывались последствия сотрясения мозга. Мне не следовало срываться с больничной койки, испытывая судьбу в темном лесу. Но боль и обида требовали действия.

Бабка-колдунья, которую прозвали Лесовичкой, жила к востоку от владимирских посадов. Лесная ведьма была совсем не проста. Дорожка к ее дому была известна всем, но далеко не каждый мог попасть туда.

Бывало, полицейский исправник и стражники, посланные заковать в железо бабку, неделями блуждали в трех соснах, прежде чем выходили к жилью. Иные люди словно растворялись в чаще. Говорили, что ведьма напускала морок на тех, кого не хотела видеть, и незадачливые просители безмысленно брели до Юрьевских топей и находили смерть в вонючей трясине.

«Помоги, помоги, помоги», – повторял я, поминутно проверяя кошель, в котором были все мои сбережения. Я знал, что Лесовичка дорого берет за свои услуги и, если согласится принять деньги, то мне повезло. Были во Владимире люди, которым за исполнение своего желания пришлось отдать способность радоваться и любить, а то и красоту или молодость.

Заклиная колдунью помочь, я настойчиво пробирался сквозь чащу. Буря становилась все сильней, с деревьев падали ветки. Но мне было все равно. Шторм внутри меня мог поспорить с самой яростной непогодой в лесу.

Как только я подумал, что обязательно дойду, даже если мне придется ползти на карачках, ветер стал стихать и прекратился совсем. Повисла звенящая тишина, которая была страшней любой бури.

Вскоре показался частокол с насаженными на острия конскими и коровьими черепами. За изгородью виднелась серая соломенная крыша. Из замшелой трубы лениво поднимался дымок.

Кривая калитка, сверху выбеленная дождями и солнцем, а снизу мокрая от тающего снега, сама собой распахнулась. Я нашарил пистолет за ремнем и аккуратно и быстро заглянул во двор.

Там не было никаких мертвецов в цепях, ни плахи с отрубленными головами. Обыкновенная хата на двух хозяев, только старая и сильно запущенная. В подслеповатых окошках горел тусклый свет масляных плошек. Дверь дома распахнулась.

– Ну, чего копаешься? – донесся из темноты сеней высокий и сильный голос. – Так и будешь на улице стоять?

– Иду, – отозвался я и ступил на двор колдуньи, готовый в любой момент выхватить оружие.

– И хватит за пушку держаться, – заметила Лесовичка. – Не к Бабе-яге пришел. Не съем я тебя, парень.

– Кто вас знает, – заметил я, но все же отпустил оружие.

– Проходи, – сказала колдунья. – Я сейчас…

Бабка Лесовичка была из тех старух, которые до конца сохраняют живость манер и стройность фигуры. Мне показалось, что колдунье лет пятьдесят, не больше. Потом я понял, насколько ошибся.

В доме было тепло. Пряно пахло травами, горели масляные плошки. Эта половина была приспособлена под колдовскую лабораторию. Над рабочим столом висели полки, заставленные коробками с непонятными надписями. По здоровенной столешнице выстроились баночки с зельями, ступки, горелки, непонятные приспособления из шаров, спиралей и пирамид. Большая часть комнаты пустовала. Там на гладком полу в неверном свете ламп угадывался сложный рисунок, похожий на шкалу таинственного прибора. Со стен стеклянными глазами смотрели звериные головы.

Поодаль стоял столик для письма. На нем размещался тот самый странный аппарат из моих снов в виде соединенных под углом дощечек. На нижней доске, насеченной на квадраты и прямоугольники, были написаны буквы и цифры, а на верхней располагалось темное окно, в котором медленно плыли огненные точки. Они были похожи на звезды. Я застыл, поглощенный иллюзией полета.

– Ну, как тебе тут? – поинтересовалась колдунья, появляясь в дверях с подносом.

На нем располагались чашки, чайники, блюдо со сдобными булочками и плошки с вареньем.

– Очень интересно, – ответил я, не отрывая взгляда от экрана. И тут же спохватился: – Вам помочь?

– Конечно, – сказала Лесовичка. – Подержи подносик.

Она передала его мне и занялась уборкой со стола.

– Ты знаешь, можно было бы накрыть на той половине, но там у меня неприбрано. Я давно знала, что ты придешь, но это выше моих сил. Я всегда такая была, если помнишь.

Колдунья сложила прибор с окном и сунула его в расписанный странными узорами ларец. Как только она открыла крышку, я почувствовал, как деревенеют мои мозги. Такие ощущения были у меня под излучением Оружейной башни и в Мертвом городе.

– Что это? – непроизвольно вырвалось у меня.

– А ты не помнишь? – удивилась Лесовичка. – Поставь поднос да взгляни поближе.

В тонких щелях ящика метались синие отсветы. Я сразу понял, что это от трубок плазменных генераторов, подобных тем, что скрыты в туннелях Мертвого Города. Я стал внимательно разглядывать его внутренности, пытаясь угадать, как генераторы расположены.

– Интересно? – спросила колдунья.

Она проследила направление моего взгляда, но поняла это по-своему и извлекла пачку цветных картинок, которые назывались фотографиями. Отец говорил, что раньше фотосъемка была доступна каждому, и люди охотно запечатлевали себя, близких, пейзажи, дома и технику.

– Да, – ответил я, беря снимки.

На них изображались какие-то люди. Они были мне незнакомы. Многие явно во хмелю, за столами, уставленными бутылками с вином, тонкими стеклянными бокалами, блюдами с яствами и фарфоровыми тарелками.

Во Владимире так пировали только князь с боярами. Папа говорил, что раньше это могли позволить себе многие. Он и сам не до конца был уверен в своих словах. Но, как оказалось, не ошибался.

На задних планах старинных картинок мелькали автомобили, дома, мосты, интерьеры квартир, наполненных разнообразной техникой и освещаемых электричеством. Ныне все это было мертво, пыльно, залито слизью, в которую превращалась под действием излучения обычная вода. Но лица и тела людей, их позы, падение теней свидетельствовало, что когда-то волшебство древних перенесло реальные моменты жизни в цветные картинки на плотной бумаге.

Лесовичка подала мне фото, на котором какой-то дядька бесцеремонно тискал двух молодых девчонок. Им это нравилось, они смеялись, но для вида вырывались из обьятий мужчины.

Лицо одной из женщин показалось мне знакомым. Я посмотрел на колдунью и вдруг понял, что одна из них – она. В неверном пламени свечей казалось, что ведьма постарела лишь на самую малость.

– Я изменилась? – спросила Лесовичка.

– Почти нет, – ответил я.

– Врун, – грустно сказала она и приложила мою ладонь к своей щеке.

Я почувствовал сухость дряблой кожи и морщины на лице. Моя рука непроизвольно отдернулась.

– А рядом кто? – поинтересовался я. – Вроде бы видел когда-то.

– Не помнишь, – словно констатируя азбучную истину, заметила колдунья. – Была сладкая парочка, Таня и Аня. Таня вот стала Преподобной и Аню в лесные колдовки определила. С глаз долой, из сердца вон. Хорошо не на кол.

– Преподобная? – поразился я, вспомнив лицо главной жрицы, обтянутое пергаментной кожей в коричневых пятнах. – Эта вобла страшная? Я думал, она вас лет на сто старше.

– Вот такая она, служительница великой идеи, – иронично заметила колдунья. – Всех готова искромсать, даже себя. Как же, ведь ради цели высокой и светлого будущего…

– А… – протянул я, не найдя что сказать.

– Давай чай пить, – предложила мне Лесовичка.

Я послушно сел. Ведьма стала расспрашивать меня о житье. Я отвечал невпопад, думая о том, как давно, оказывается, живет на свете лесная ведьма. И как было бы хорошо прожить столько же, оставаясь в разуме, памяти и силе.

– Это не так сложно, – заметила колдунья, отвечая на мои мысли. – Если бы кто-то не попортил себе энергетику разными тупыми штучками, то, глядишь, жил бы до сих пор в княжеских покоях дворца.

– Вы о ком? – спросил я. Почему-то мне стало обидно. – Вы это так сказали, будто я в этом виноват.

– Что ты, мальчик, – ласково сказала Лесовичка. – Просто есть вещи, которые время не лечит. Вот и вспоминаю по поводу и без повода. Ты только не болтай лишнего. А то язык отвалится.

Я счел за лучшее не возражать ведьме.

Она продолжила свой монолог. Булки и варенье были, наверное, очень вкусными, но все мое внимание сосредоточилось на ее рассказе про заклинание вечной жизни. Она поведала, отчего оно не спасло Пророка.

Напоследок Лесовичка обьяснила, что взбаламученная и перезапущенная энергетика планеты еще долго не придет в норму, по меньшей мере лет триста – четыреста.

А сейчас она и вовсе готова свернуть на прежнюю дорожку из-за генераторов в тоннелях московского метрополитена и целого континента активно плодящихся людей прежней формации.

Я забыл обо всем. О времени, о километрах темного леса и своей беде, которая привела меня сюда.

Но колдунья оборвала свой рассказ на полуслове:

– Данилка, темнеет. Тебе домой пора.

– Да, – согласился я. – Жаль, вы не все мне рассказали.

– В следующий раз ты мне все это будешь рассказывать, – с улыбкой ответила Лесовичка. – Что у тебя за дело ко мне было?

– Да вот… – начал было я и замялся. Мне стало стыдно, я осознал, насколько мелки и банальны мои огорчения.

– Знаю, знаю, – нахмурилась ведьма. – Негоже желать такого девушке, которую любишь. Ты ведь с ней на долгие века связан. Будет она твоей…

– После того как с боярином кувыркалась?! – с горькой обидой выкрикнул я.

– Никто не мешал тебе родиться на несколько лет раньше, чтобы успеть. Да и боярином тебе никто не мешал стать…

– Как это?

– Подрастешь – поймешь. Баба – она как ягода: недозреет – кислая, перезреет – гнилая. Вовремя рвать надо и умелой рукой. Тогда она долго хороша будет… Я вижу, ты и на боярина зол?

– Да, – сказал я. – Не хотите вы княжью дочку и амазонку колдовством портить – не надо. Переживу. Но этого обезьяна – сничтожьте. Я денег дам, сколько скажете.

– И это говоришь мне ты? – удивилась ведьма. – Захочешь – наведешь смертельную порчь лучше, чем я. Но не лишай себя удовольствия победить врага в честном бою. А денежки на девок потрать, глядишь, меньше дури в голове будет.

– В честном бою? – поразился я. – Эту башню мясистую?

– Конечно, – уверенно ответила Лесовичка. – А коли страшно, возьми это. Но не понадобится оно тебе. Однако лучше бы этим, чем так срамно, как ты его порешишь…

Она вложила мне в руку небольшой, но тяжелый сверток.

– Что это?

– Ничего, вещь одна. Ты мне за нее ничего не должен. Она твоя. А теперь уходи без пререканий.

Ведьма подняла руку ладонью кверху и дунула, будто сдувала перышко.

– Ступай с Богом, – сказала она. Эти слова донеслись откуда-то издалека.

Очнулся я на опушке, далеко от старушечьего дома.

Ребята из караула по-тихому и без вопросов впустили меня в княжескую цитадель. Я вернулся в лазарет, там меня никто не хватился. Все думали, что я ушел домой или в казарму.

В больничной палате я рассмотрел, что было в свертке. Это была какая-то странная железяка с ремнями, довольно большая, сантиметров двадцать в длину, похожая в сечении на очень широко развернутую букву «V» нерусского алфавита.

Она весьма удачно ложилась под локоть своим изгибом, а ремни надежно фиксировали ее там. Я быстро разобрался, для чего нужен этот агрегат.

В месте перегиба явно помещался ствол, окруженный странными катушками. Назначение двух других трубок тоже оказалось понятным. Это были магазины для метательных зарядов. Их роль выполняли шары из легкого и тяжелого металла.

Калибр оружия был огромным, больше чем у пулемета с БТР и даже дробовика.

К стреляющей машинке прилагалась инструкция, где очень подробно рассказывалось назначение каждого узла.

Тот, кто писал наставление, очень хотел, чтобы будущий владелец оружия разобрался в нем. Поэтому кроме текста были картинки, понятные даже неграмотному.

Но я не нуждался в эрзацах и очень внимательно прочитал руководство, узнав для себя много нового.

Аппарат назывался массометом и не использовал для выстрела пороха или иного горючего состава. Шарик выталкивался какой-то «нереактивной тягой». С точки зрения изученной мной физики это было невозможно. Впрочем, также были невозможны джаггернауты, вечные батареи и плазменные генераторы продольных волн, именуемые «светлячками».

В переднем, подладонном упоре помещался лазерный прицел, гнездо для микросотовой батареи, регулятор скорости и спусковой тросик. Для стрельбы на большой мощности или ведения огня картечью из картриджа – ствол выдвигался сантиметров на пятнадцать.

Я собрал и зарядил оружие, отрегулировав ремни и упоры под свою руку. Долго водил пятнышком луча по темной палате, наслаждаясь возможностью вонзить тяжелый заряд в любой предмет. В то же время мне было страшно – вдруг массомет или весь взорвется, или оторвет руку при выстреле?

Я решился. Прежний владелец позаботился о том, чтобы пользоваться оружием долгие годы. В комплекте были не только готовые заряды и микросотовые батареи, но, кроме того, пулелейка для отливки пуль из свинца и приспособление для формовки глиняных шариков.

Эти незатейливые, но весьма хитроумные приспособления окончательно убедили меня в безопасности устройства. Кому нужно влезать в такие детали, чтобы убить сына архивариуса под видом несчастного случая?! Да никому…

Я прошел коридорами дворца через все посты, забрался на крышу. В этом недолгом путешествии я оценил, насколько удобен массомет и каково это – иметь при себе готовое к бою оружие, когда об этом не догадываются другие.

Я спрятался за трубой. С замирающим сердцем включил питание. Убедился, что на корпусе загорелся огонек. Стрелять нужно было с руки, иначе в новом оружии было мало толку. Досчитав до трех, я, превозмогая страх, надавил на шток тросика.

Пуля вылетела из массомета со звоном и грохотом, оставляя огненный след от горящего при трении о воздух металла. Она выглядела как падающая звезда, но устремленная от земли в небо. Скорость полета была огромна.

При этом отдачи не было совсем. Ум подсказывал мне, что такой фейерверк ни к чему, а значит, лучше стрелять на первом или втором делении регулятора.

По двору забегали дружинники, на вышках загорелись прожектора. С бешено бьющимся сердцем я нырнул через слуховое окно на чердак и затаился в темноте, наблюдая за переполохом.

Дикая мощь старинного оружия вдруг подарила мне несколько минут пьянящей радости от осознания своей силы. «Что, поквитаемся теперь, Ромашка?» – пронеслось у меня в голове.

Второй мыслью было, что все автоматы и пулеметы безнадежно устарели. Будущее за аппаратами, способными извергать ливни сверхскоростных пуль».

Эндфилд оторвался от текста, чувствуя легкое презрение к энтузиазму мальчика Даниила. Тот вряд ли мог представить, как далеко зайдет эволюция стреляющего железа.

Но тут Джек подумал, что не в оружии дело. Пусть он, Капитан, лучше других летал на боевом крейсере, умел навязывать свою волю людям и электронным системам… Однако в критической ситуации ему это не помогло. Он был захвачен врасплох и пытался совершить слишком крутой поворот в сознании своих товарищей.

Сын архивариуса превосходил его в умении обходиться с людьми и осуществлял свои планы последовательно, не слишком задумываясь об этике и морали.

А ему, Джеку Эндфилду, раз он такой тупой, не мешает снова заняться работой, пока не дойдет через руки то, что не дошло через голову. Это была его последняя мысль, прежде чем он погрузился в сон без сновидений.

Глава 10

Расстрел Ленинской Слободы

Пара дней промелькнула словно тяжелый бред. Ревели потоки воздуха, пульсация давления в тоннеле швыряла камни и секла скальной крошкой. Отработанная плазма жгла поверхность вакуум-костюма. Только броня и энергополе не давали Капитану изжариться.

Джек наглухо заблокировал свои эмоции, чтобы не сходить с ума от понимания, какой опасности подвергается, и от необходимости постоянно держать сверхспособности включенными.

Скоростное восприятие растянуло эти два дня на тысячи часов субъективного существования. Реакции сознания, рассчитанные на управление звездолетом, были слишком быстрыми для этой задачи.

Наблюдая, как неспешно вылетает струя плазмы из горелки, Эндфилд мечтал, чтобы время не так тянулось, оставляя его в мире низкочастотных звуков и медленных сполохов, оставляя живой и чувствующий разум в практически неподвижном, точно каменный манекен, теле.

Но всему приходит конец. Дойдя до заданной точки, Капитан вплавил анкеры крепления и установил на них капсулы передатчиков. Его преследовало странное чувство, будто все это делается напрасно. Эндфилд гнал от себя дурные предчувствия, приписывая их действию набитых в сознание и подсознание инграмм управления.

Закончив, Капитан не стал на ночь глядя запускать генераторы передатчиков.

Завтра с утра, на свежую голову, когда галактика Млечный Путь поднимется в зенит, он испытает конструкцию. А пока после ужина он займется последним эпизодом из записей о странствиях.

Он знал, что там содержатся крайне неаппетитные подробности. Современная «цивилизованная» эпоха отучила людей от натурального зверства прошлых лет. Но сегодня его изголодавшейся по самоедству психике требовался хороший пинок.

Доделав раздражающие бытовые дела, он открыл текст.

«Занятия были окончены, и теперь взвод ждало неприятное мероприятие. Каждый вечер курсанты стояли в оцеплении на площади у Золотых ворот. Учебный взвод давно вышел из доверия князя. Прошлой зимой, когда я лежал в госпитале после стычки с Романом, караул под началом Наума Иноземцева попался на сне во время несения службы. Спали все, от постовых до дежурной смены. Спал и их доблестный командир Кротов, вдобавок еще вдупель пьяный.

Горе-вояк даже не выпороли, но учебный взвод навсегда был снят с караулов дворца. Былая любовь князя обернулась травлей. Курсантов выселили из дворцовых казарм в старый пакгауз. Армейский приказ понемногу зажимал деньги, провизию и обмундирование. Но некогда полновесные рубли нынче вызывали только нервную усмешку. Дороговизна продуктов давно превратила кормовые деньги кадетов в мусор.

А когда начались массовые казни смутьянов, кадетам поручили охрану места экзекуций. Им доставались ругань и плевки обдолбанных дегенератов, на них падал кровавый дождь от разорванных тел. Видимо, это было необходимо, по мнению князя, для ускоренного взросления будущих командиров войска его величества.

Вот и сейчас я готовился вести ребят к площади Золотых ворот. Я на пару минут заперся в канцелярии, приводя в порядок свои мысли, размышляя о том, что с нами всеми будет.

Обстановка в городе искусно накалялась противником. Суздальский князь решил взять Владимир измором. Он не нападал на город, но беспокоил окрестные села. Отряды суздальских ратников угоняли скот, жгли дома и посевы. Сопротивляющихся убивали на месте, мужиков били до полусмерти, женщин насиловали, над стариками и детьми всячески глумились. Голодные, разутые и раздетые беженцы наполняли Владимир. Эта масса, будучи изгоняемой отовсюду, находила приют на Ленинке, в кварталах трущоб.

Мигранты выстраивались в очереди за скудной пайкой, которую раздавали от имени князя на площади перед Золотыми воротами. Еды было немного, и голодные с остервенением дрались за кусок хлеба.

Пришлые люди не были нужны в городе, где и так хватало голодранцев. Они резко опустили цены на труд, потеснив местных. Большинство из них так и не нашли себе работы.

А оттого эта масса побиралась, воровала и сколачивала банды, которые щемили и шкварили всех подряд. Вновь прибывшие быстро переняли у местных самые дурные привычки, развили их и приумножили.

Оказаться чужому человеку ночью на кривых улочках района стало равносильно смерти. Его ждали грабеж, изощренные издевательства, пытки. Тело потом разделывали и пускали на мясо.

В нынешнем году обстановка стала невыносимой. Откуда-то появились серые, склизкие грибы, которые неплохо прижились в подвалах Ленинки. По слухам, вывелась эта пакость в тоннелях метро Мертвого города.

Грибы сушили, заваривали и пили настой вместо чая или просто жевали. Как он действовал на немертвых, оставалось загадкой, но живые обитатели фавел готовы были дать отрезать себе ногу, чтобы добыть этой дури.

В бурлящем котле трущоб расцвели пышным цветом азартные игры, проституция и наркомания. Порция ленинских грибов стала основной валютой в трущобах. На дозы играли, за дозы отдавались, за дозы резали.

Доведенные до отчаяния голодом и ломкой, группы из 3–5 человек по ночам перелезали через стены в благополучные части города. Там они потрошили прохожих, дома и склады. Почти всегда дело кончалось мокрухой.

Добыча обменивалась на наркотик, и удачливые гопники много дней плавали в липких видениях, далеко от неласковой реальности.

Самые жесткие меры не давали никакого результата. Жителей трущоб пороли и били дознаватели сыскного приказа.

Пойманных на месте преступления и изобличенных в грабежах казнили. Работы для палачей было так много, что традиционное посажение на кол пришлось заменить более быстрыми способами ужасного лишения жизни.

Преступников расстреливали залпом крупнокалиберных станковых ружей или медленно раздавливали им головы гидравлическим прессом. Особо отличившихся прибивали к деревянным станкам, загоняли домкратом в задний проход ствол специальной пушки и превращали выстрелом в фонтан ошметков.

Но это не помогало. Стражники и сыскари откровенно пасовали перед переполненным криминальным элементом районом. Часто находили головы пропавших блюстителей порядка с отрезанным членом во рту. Никто не сомневался, чьих рук это дело.

Князь спешным порядком менял частокол у Золотых ворот на каменную стену, такую же высокую, как и внешняя городская.

Это дало работу части сброда, но не решило проблемы, поскольку люди все прибывали, а продовольствия становилось меньше и меньше. На фоне надвигающегося голода судьба кадетов мало кого интересовала.

Именно тогда я понял: спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Жизненные блага лежали под ногами. Нужно было только наклониться и поднять их. У меня были руки, голова и автомат. Рядом были товарищи, которые тоже не хотели ждать милостей от князя.

Купцы и богатые жители дорого ценили свою безопасность. Табельное оружие, маски и черные комбинезоны стали давать доход. Поначалу мы занимались охраной подворий и довольствовались только едой. Но слава Теневого отряда, так мы назвали свое собственное подразделение, росла с каждой стычкой.

Скоро бойцов стали приглашать на серьезные дела с немалой оплатой. Купцы возили провизию откуда-то из спрятанных в глухих лесах мест, куда не добрались ни вояки, ни банды мародеров. Тайна происхождения оберегалась со всей строгостью.

Караваны перегружались по дороге много раз, меняя возниц, двигаясь известными лишь немногим тайными тропами, пока не оседали в амбарах товарищества Сытоедова и Икрюхина или в закромах самого воеводы, который тоже делал гешефт, пропуская товар через десятки подставных торговцев.

Люди были подчеркнуто молчаливы – за расспросы можно было получить ножа. Спекуляция запрещалась, оттого делалось все скрытно и спешно. Обозы шли без отдыха день и ночь. Тысячи процентов прибыли позволяли щедро расплачиваться с охраной, без которой трудно было обойтись.

Караваны приходилось защищать от мародеров. Они были самые разные, от наивных мужиков с топорами и дубинами, которые выскакивали из леса и хватали лошадей под уздцы, до хорошо вооруженных отрядов. В этих схватках кадеты получили бесценный опыт боев с превосходящим по численности, но плохо обученным противником.

Обычно перестрелки были недолгими. Дело решалось мобильными группами из трех-четырех человек, которые держались в стороне и ударяли нападающим в тыл или фланг, расстреливая в упор и забрасывая гранатами.

Пока обозники выпрягали убитых лошадей и разделывали туши (конина потом тоже продавалась), мы собирали трофеи, кончали пленных и раненых налетчиков. Это было тяжело, но необходимо. Переживания по этому поводу быстро закончились. По сравнению с мучительными казнями у Золотых ворот смерть от пули была почти гуманной.

На этих выездах кадеты обзавелись собственным оружием и снаряжением, которое превосходило штатное. Бог был милостив к бойцам Теневого отряда. За все время никого не убили и даже не ранили серьезно.

Были только пара царапин и простреленная из дробовика икра. Отлучки покрывались капитаном Кротовым, который имел свою долю от дохода.

Вскоре мы научились выявлять засады и давили врагов, пока те готовились напасть на колонну. Купчины буквально молились на «теневых» и предлагали за работу любые деньги.

За год существования Теневой отряд стал хорошо организованной и обученной бандой беспредельщиков, наводя ужас одним только упоминанием о себе.

Памятуя, что не хлебом единым живы молодые ребята, я заботился и о культурном досуге. Парни простились со своей неопытностью, в избытке попробовав продажную любовь и зрелых теток, и молодых девчонок.

Ребята не шутя звали меня «командиром» и «отцом родным». Но чего мне стоило думать за всех и быть готовым принять ответственность на себя, знал только я.

Встряхнув головой, я отогнал наваждение. Надо подумать о предстоящих делах, а не подводить итоги. Попытался понять, что действительно тяготит меня, и вскоре разобрался. Это было предчувствие скорых и неприятных перемен.

Если раньше князь вполне довольствовался присутствием на казнях одного отделения с группой огневой поддержки Макса Кашина, то теперь он требовал присутствия всего взвода.

Из-за этого несколько выгодных заказов ушли к стражникам князя, которые брали за свою работу непомерно много, шли открыто, кучей, словно стадо баранов, и бросали подопечных, встретив мало-мальски серьезное сопротивление.

Воспоминания о князе заставили меня начать собираться. «Неужели он догадывается? – пролетело у меня в голове. – Отчего тогда он ограничивается лишь такими мерами?»

Под эти мысли я надел броник и разгрузочный жилет, воткнул в его отделения нож и пистолеты, которые в обычной жизни носил на поясе.

Следом на локте оказался массомет. Рукав кителя не позволял прятать его под одежду, но я уже не мог обходиться без этой машинки. Ребята особо не спрашивали, я отшучивался. А те, кто видели аппарат в деле, предпочитали не спрашивать.

Перед глазами встало перемазанное сажей лицо воеводы, когда он на пожарище плакал и бил себя в грудь, крича: «Коленька, сыночек! На кого ты меня оставил?!»

Хитрый лис предпочел отправить Романа в армию, спрятав от моих парней, жаждущих мести. Дом боярина охраняли десяток преданных челядинцев с приказом «ловить, бить и выпытывать надобность». Приказ касался в первую очередь крутящихся около подворья кадетов.

Но беда настигла семейство Дуболомовых совсем с другой стороны. И я был тому причиной.

В начале прошлой зимы, в ноябре, из трубы знакомого сарая поднялся дымок. Я знал, что Роман, к которому с моей легкой руки прилипла кличка Дубло, вернулся на побывку. Мне подумалось, что боярский сын вспомнил старые привычки и снова весело проводит время в своей тайной комнате для свиданий.

Вытесненная из сознания давняя обида снова всколыхнула мои чувства. Вечером я выбрал удобную точку для выстрела и выпустил шарик магниевой картечи. На дворе у боярина дотла сгорело несколько сараев и амбаров. Только по счастливой случайности пламя не перекинулось на дом.

В огне погиб Колька, мой сверстник, которому старший брат передал свой «блядский домик».

Дуболомов-младший был заносчивой сволочью. Он украл у меня пистолет. Из-за него мне пришлось биться с целой казармой и провести несколько суток в холодной камере на гауптвахте. Но не ему я желал смерти.

Вместе с ним сгорели какая-та девчонка с посадов и пара холопов. Узнав о гибели любимого внука, умер от горя отец Гаврилы Никитича.

Я был виноват во всех этих смертях, но совсем не раскаивался. В конце концов, я расквитался не только за себя, но и за ребят. Кадеты старательно обходили в разговорах эту тему. Все давно поняли, как высока может быть цена необдуманного слова.

Роман много пил и плакал на поминках, работая на публику. Его жалели бывшие подружки. Под это дело боярский елдак прошелся по знакомым пёздам, вволю натешившись после грязных, заскорузлых ладоней и сраных солдатских жоп.

«Может, не князь, а князев воевода вставляет мне палки в колеса? – подумал я. – И он не успокоится, пока не сквитается до конца? Но кто ему стучит? Вот бы узнать».

Я вышел на крыльцо, взглянул на свое воинство и скомандовал отправляться.

Был теплый вечер первого майского дня. Хотелось смотреть на закат, бродить по лесу, любуясь на молодые листочки и пробивающуюся травку.

Но нас ожидало совсем другое, совсем неаппетитное зрелище. Даже простое посажение на заостренный кол занимало несколько часов. А если со всякими изысками казнили очередного самозванца, крики и вопли не смолкали сутками.

Сегодня все к тому и шло, раз по приказу князя мы взяли двойной боекомплект, включая запас зарядов для скорострельных минометов взвода.

Кадеты по отдельности двинулись мимо меня. В бронежилетах и разгрузках, касках со щитками и лицевых масках ребята наводили ужас одним своим видом. А по тому, как они двигались и несли оружие, в них угадывались опытные бойцы, способные мгновенно отреагировать на любую угрозу.

Сейчас я вдруг осознал, насколько отличаются постоянные участники вылазок Теневого отряда от остальных.

Помимо штатных АКМ, на плечах «теневых» висели «Кедры» и даже АЕК-973 с телескопическими прикладами и подствольниками. В разгрузках прижились «макаровы» и ПБ.

Как я не бился, ребята продолжали носить с собой свое добро. Помня, насколько лучше управляются они в бою с любимым оружием, я отступал. В конце концов, я и сам использовал нечто неположенное.

Вообще, у владимирских военных было не принято интересоваться, зачем у бойца и откуда пришел тот или иной ствол. Даже князь не обращал внимания на неуставное оружие. А номинальный командир, капитан Кротов, и подавно. В военное время вольница в порядке вещей. Но что будет потом?

Следом шли минометчики. Придуманные нашим техническим гением Максом Кашиным, двухствольные минометы выпускали за десять секунд двадцать зарядов из кассеты.

Они были жуткой самодельщиной, приводимой в действие тросом, которым, по слухам, в древности чистили канализационные трубы. Но в целом это было грозное оружие, способное накрыть цель на расстоянии до пяти тысяч метров.

Командиры расчетов Макс и Егор Михайлов несли минометы на себе, не доверяя никому сложную и капризную технику. Вторые номера волокли заряды, кассеты и дополнительные штанги.

Последними, едва не падая, тащились Муся и Никита, сверх меры нагруженные минами. Они так и не вышли из «чуханского» звания, до сих пор убирая туалеты и не вылезая из нарядов по кухне.

Никита – оттого, что был редкостной дубиной. С Мусей было сложней. Он прекрасно маршировал, неплохо бегал, прилично попадал в мишень.

Его даже взяли однажды на обьект в город. Там он завалил все дело, едва не погиб сам и серьезно подставил товарищей. Но самое главное заключалось в том, как он обьяснил свои действия. По его словам, он не имел права стрелять в несчастных и голодных людей.

С тех пор он составил компанию аутсайдеру, проводя все свободное время за мытьем толчков и периодически получая по пачке для профилактики. Мусе было объяснено, что его смерть живет на его языке, за ним следили и периодически проверяли.

Мне подумалось, что вот эти двое вполне могли оказаться предателями.

Размышляя таким образом, я довел взвод до площади. Она располагалась, словно проталина, среди крепостных стен центра города и построек гопрайона.

Днем тут плескалось шумное торжище черного рынка, вечерами власть устраивала казни, а по ночам метались какие-то быстрые тени. Возможно, это голодающие собирали разбросанные куски тел, а может, справляли шабаш бесплотные демоны.

Глядя на угрюмые бараки, в последнее верилось больше. Обычные двухэтажные строения и так не блистали изяществом пропорций и форм, но сейчас, дополненные немыслимыми надстройками и пристройками из трухлявого мусора, больше походили на гнезда гигантских шершней.

Мы окружили смердящее гнильем лобное место и стали готовиться к исполнению неприятных обязанностей.

К нам на подмогу вышла пара взводов стражников. На колокольне ворот печально зазвенели колокола. Им ответили звонницы Успенского собора. Потом к общему хору подключились колокола Георгиевской и Спасо-Николькой церквей. На стене показались богатые горожане и знать. Люди попроще потянулись к месту действия низом.

Удивительным было то, что обитатели трущоб, жадные до таких зрелищ, не появились на площади. Обычно они выползали с первым ударом колокола. Что-то было не так. Словно отчаясь созвать зрителей, перезвон прекратился. Повисла странная тишина.

На горизонт наползла какая-то странная дымка, отчего светило расползлось в оранжевый шар. На мгновение мне показалось, что я вновь оказался в Мертвом городе. На фоне оранжевого огня бараки Ленинки показались особенно омерзительными. В молчании трущоб было что-то зловещее.

– Ты, Данька, какой-то тихий сегодня, – заметил Мамонт. – Обычно такие корки мочишь, чтобы шагать было веселей. Не заболел ли ты, часом? Как ты думаешь, что кричать сегодня будут: «Алла Акбар» или «Слава Суздальскому князю!»?

– Нет. Наверное, кто-то проблеет: «Я новое воплощение Пророка!» А если подумать, скорей всего просто до станка не дойдет, расплавится, – ответил я.

– Скажешь тоже, – испугался Аркадий.

В трущобах вовсю работали агенты князя Иннокентия и тамбовские дервиши. Но хуже всего были слухи о непоказывающихся днем.

Если дервишей не очень жаловали и часто сдавали сами обитатели Ленинки, то единоверцев из Суздаля и таинственных ночных агитаторов слушали с интересом. Особенно внимательно слушали, когда свои речи они подкрепляли раздачей халявной дури. Поговаривали, что с отваром раздавали и оружие.

Вдруг со стены закричали и замахали руками. Толпа хлынула с площади. У ворот образовалась давка.

Из кривых улочек Ленинки стала выдавливаться серая масса под кумачовыми транспарантами. На них корявыми буквами были написаны лозунги: «Свобода, Равенство, Братство», «Вечный мир с Суздалем», «Хлеб – голодным!», «Трудящимся – достойную жизнь!», «Смерть багатеям-кровасосам!». И даже: «Далой социяльную нисправидливость!».

Толпа что-то мычала. Я принял это за стон, но вскоре стал разбирать песню, которую пели демонстранты.

– Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Но мы поднимем гордо и смело,

Знамя борьбы за рабочее дело…

В устах обдолбанных люмпенов это звучало смешно и страшно одновременно.

– И где они слов таких набрались? – со вздохом заметил я. И крикнул: – Мужики, живо к воротам, уходим!

Аркашка и Наум повторили мою команду.

Кадеты не мешкая бросились бежать. На мостике у ворот была страшная давка. Толпа сломала перила. Часть людей столкнули в ров, где они, воя от ужаса, плескались в вязкой, вонючей жиже, пытаясь взобраться по отвесным стенкам.

Кадетам пришлось пустить в ход кулаки и приклады, чтобы пробиться сквозь массу горожан.

Но, когда взвод пересек мостик и почти добрался до ворот, в проходе упала кованая решетка. Несколько не успевших вовнутрь княжеских стражников выли, умоляя впустить их. Им вторила толпа.

В бойницах стен белели лица. Люди на башне ворот смотрели внимательно, с сочувствием и страхом, но ничего не пытались сделать для спасения оставшихся.

Ленинские выкатывались на площадь плотной массой. Мужики и бабы, молодые и старые, все они были одинаковы: серые, изможденные лица, бессмысленные и пустые глаза. У многих тряслись руки и головы, походка была нетвердой от действия наркотика.

Мне стало страшно. Это была не манифестация – бунт. Я различил в толпе самое разнообразное оружие, от булыжников и дубин до дробовиков и автоматов. «Ну чем не зомби? – вдруг иронически заметил во мне чужой голос. – Не ссы, прорвемся».

Поддавшись общей панике, кадеты стали колотить по железу решетки, то прося добром, то угрожая открыть огонь. Им не отвечали. Я понял – действовать надо немедленно.

Новая стена располагалась позади рва. От этого перед воротами образовалась площадка, где вполне могло разместиться небольшое подразделение. Здесь мы будем защищены от фланговых атак и сможем сдерживать нападающих, пока не кончатся боеприпасы.

– Строиться! – заорал я. – Мины из ранцев – минометчикам! Первое отделение, лечь! Второе отделение, на колено! Третье отделение, стать за вторым! К бою!

Парни выполнили мою команду. Взвод ощетинился стволами.

– Гражданских пропустить в проход ворот к решетке. Минометчики, готовьсь! – продолжил я. – Огонь по команде.

Толпа стала разбегаться.

– Куда?! – спросил я одного, схватив за рукав.

– Отстань! – заверещал мужик. – Вас убьют, вона их сколько. И нас заодно тогда прикончат.

Я отпустил его. Но все же более десятка людей предпочли остаться под нашей защитой. И оказалось, не зря. Как только разбегающаяся толпа соприкоснулась с восставшими, они пропустили их вглубь и снова сомкнулись.

В людском море взлетели поднятые руки с оружием. Раздались удары, крики, стоны, истошный женский визг. Расправа ненадолго задержала восставших. Когда они подошли на тридцать метров, я крикнул:

– Стоять! Ближе не подходить!

Ребята клацнули затворами. Толпа остановилась.

Кто-то крикнул: «Ну чего стали?!» Ему ответили: «Боязно. Стрельнут ведь».

Действительно, диспозиция была для нападающих крайне невыгодной. Добраться до кадетов можно было только по мостку без перил, шириной в полторы тележных колеи. Кадеты же могли свалить сотни людей, пока не иссякнет боезапас подразделения.

– Слушать меня! – снова закричал я, набрав в грудь побольше воздуха. – Стоять на месте! Попытка наведения оружия и замах рукой – провокация! Стреляем без предупреждения!

– Да кого вы испугались? – раздался глубокий сильный голос.

Сквозь толпу, в сопровождении десятка вооруженных мужиков выбрался высокий бородатый человек в красной рубахе. Он был худ и бледен, однако в нем чувствовалась изрядная сила.

Близко посаженные глаза глядели пристально, внимательно, завораживающе. Но его главным оружием был голос, то вкрадчивый и бархатистый, то раскатистый, точно громовой удар.

– Это же детишки, мальчики. Бросил их хозяин, предал. Податься им некуда. Они с испугу за свои железки взялись, нас боятся. А чего нас бояться? Мы ведь не кусаемся, верно?

Человек обернулся к своим спутникам, ища одобрения. Мужики заржали.

– Мы вам вреда не причиним, мальцы. Поди натерпелись от ирода. Я-то знаю, как вас тиран кормил. На каторге и то больше дают. Верно?

Мужики послушно закивали.

– Накормим вас, напоим. Марафет дадим, коли желание такое будет. А то и бабоньку… Поди не пробовали, парнишки? Это дело сладкое, особенно по первости…

Кадеты молчали. Я чувствовал, как этот чертов голос убаюкивает ребят, отнимает способность к сопротивлению. Этот человек был опасней всей этой обдолбанной толпы, и его нужно было валить. «Господи, – подумалось мне, – ну отчего я так не умею?» Что-то внутри подсказывало, что когда-то и я мог так же влиять на людей.

Я махнул рукой, подзывая Макса, и прошептал:

– Как выпустим по рожку, заводи свою музыку. Первый залп – в середину. Остальные – смотри как лучше. Накрой, кого сможешь. На всякий случай оставь десяток мин».

– Стрелять? В людей? – поразился Макс. – Разве можно?

– Можно, – ответил я. – Наши нас бросили. Эти отберут стволы и поколют на раз. А так… на тебя вся надежда. Исполнять!

– Есть, – растерянно ответил командир минометчиков.

Он бросился обратно.

– …А потом… не одолеть вам нас. Нас вона сколько. Мы народ, мы сила. Давайте, ребятушки, мы сейчас к вам подойдем. Хотите – отдайте ваши игрушки… А хотите – к нам вступайте в рабочую дружину. Грех это, с народом воевать. Вас отцы ваши проклянут, и дети стыдиться будут. Мы ведь за мир и справедливость боремся. Хлеб голодным, войне конец. Чтобы вы в школе учились, а не на кишки выпущенные у плахи смотрели.

Вдруг перед глазами промелькнули расстрелы и голодоморы, о которых я читал в отцовских книгах. Репрессии, партийные чистки, концлагеря и революционные войны. Я словно воочию увидел, каких краснобаев выберет в главари серое, обдолбанное быдло и как они будут давить и опускать мыслящих людей, чтобы такой вот незатейливый обман воспринимался как истина в последней инстанции.

– Огонь! – страшно закричал я.

Толпа отшатнулась, но тут же подалась вперед. Никто из кадетов не выстрелил. В дело вмешался тот, от кого я этого не ожидал.

– Нет, не стреляйте! – заорал Муся, выскакивая перед строем стрелков и отчаянно размахивая руками. – Это ведь наш народ. Они больны и голодны. Их нужно накормить и просветить…

«Боже мой, какой дурак, – пронеслось у меня в голове. – Да если они подойдут хотя бы на десять шагов…» Бешеная злоба заполнила меня всего. Мне стало плевать, что это один из своих.

– Иди сюда, просветитель ебаный, – закричал я, выволакивая Вольку с линии огня.

Я двинул ему коленом в живот, бросил на землю. Выхватил «стечкин» из кобуры и нажал на спусковой крючок. Кто-то ударил меня по руке, сбив направление выстрела. Это был Наум.

– Так нельзя, Конец! – крикнул он.

Я стал вырывать руку с оружием, чтобы застрелить его. В этот момент из толпы ударила очередь. Кто-то из охраны краснорубашечника сообразил, что командир кадетов опасен. Расстреливая несогласных, он вполне может добиться, чтобы остальные выполнили его приказ.

Но, пытаясь помешать, Иноземцев оказался на пути бандитских пуль. Наума не спас тонкий казенный бронежилет. Он поймал в спину струю металла и мешком повис на мне, пачкая кровью.

Ребята опомнились и открыли огонь. С перепугу они палили сразу все, причем очередями. Человека в красной рубашке и его дружинников скосили в одно мгновение. Тяжелые пули АКМ валили в плотной толпе сразу нескольких человек. Те, кто пытались вскинуть оружие, тут же становились мишенью. Перед кадетами образовался вал из трупов.

Расстреляв магазины штатных автоматов, ребята взялись за резервные «стволы». Первый испуг прошел. Осталась только холодная злоба, расчет и понимание, что обратного пути нет. Большинство стрелков перешли на одиночные. Плотность огня ослабла.

Ревущая толпа опасно приблизилась. Несмотря на то что передние пытались убежать, задние напирали. В этот момент раздались хлопки наших минометов. Стальная смерть с визгом упала на головы нападающих. Взрывы отрывали конечности и нашпиговывали горячими осколками тела. Напор ослабел. Но, расстреляв по кассете, минометы встали.

Пара каких-то сумасшедших бабок из той небольшой группы людей, что мы спасли, истошно вопя, вцепилась в минометчиков. За грохотом стрельбы я не мог слышать, что они орут, но по движению губ догадался, что кричали про «иродов, душегубов» и про то, что «нельзя стрелять в живых людей».

«Ленинские» полезли снова.

Мне ничего не оставалось, как пустить в ход свою ручницу. Громовые раскаты от полета 20-миллиметровых стальных шаров перекрыли все звуки.

Пули вонзались в нападающих, прочерчивая в толпе длинные дорожки из взлетающих кровавых ошметьев. Мое вмешательство позволило парням воткнуть в оружие свежие рожки.

Заряды в массомете внезапно кончились. Я сгоряча пару раз дернул за спусковой тросик, пока это не понял. Восставшие снова двинулись на кадетов.

В этот момент Кашин наконец оторвал от себя бабку и срезал ее очередью из автомата. Минометы стали бить непрерывно. Как только отстреливался один, начинал работу другой. На площади вспыхивали малиновые вспышки взрывов, раскидывая куски разорванной плоти. Там, где падали заряды, в толпе возникали кровавые проплешины, наполненные корчащимися телами. Макс отлично знал свое дело, зацепив как можно больше людей.

Ленинские побежали, топча поверженных. Зарядов хватило и на то, чтобы влепить пару кассет по кварталам трущоб. Начались пожары. Дым стал заполнять площадь, где среди воронок мертвые лежали на искалеченных.

Кое-кто из них начал приходить в себя. Ребята в запале достреливали пытающихся встать. Но это было ненужной жестокостью. Раненые гопники перестали быть частью толпы, роем человеческих насекомых, который, выполняя волю циничных демагогов, пришел установить свои ублюдочные порядки. Я скомандовал отступление. Угрожая взорвать решетку, мы заставили впустить нас.

Все оказалось не так плохо, как могло быть. Итогом боя были один убитый и трое раненых. В живых остался даже Муся. Наум был виноват сам. Егор получил пулю в ногу, Славке прострелили плечо. Авдееву попали в броник мягкой пулей из дробовика и отбили легкое.

Отряд кинулся на стену.

– «Они сейчас опомнятся», – орал я. – «Аркашка, делай что хочешь, но заставь пушкарей стрелять! Первое отделение – за мной!

Мамонт повел кадетов организовывать сопротивление. У огневых точек раздался мат, звуки затрещин и стрельба. «Надеюсь, они не расстреливают канониров», – пролетело у меня в голове.

Мы нашли князя в башне. Мои бойцы влетели в помещение. Пальцы кадетов лежали на спусковых крючках, глаза молодых убийц выбирали цели, расчерчивали комнату на секторы обстрела.

– Кто приказал опустить решетку?! – закричал я, обращаясь к князю.

За окнами стали палить особенно сильно.

Рядом с окном кто-то из кадетов орал:

– Бегом к пушке! Хули вылупился, ишак?! Пулю в ебало хочешь?!

И снова ударили очереди.

В глазах у владимирского владыки мелькнул страх. В одно мгновение лицо из румяного стало серым. Видимо, он в полной мере осознал, что волчата, которые забавно маршировали на парадах, выросли и стали матерыми хищниками, подчиняющимися только своему вожаку.

Кто-то громко испортил воздух с перепугу.

– О-он, – заикаясь, сказал князь, показывая пальцем на воеводу.

– Зачем?! Можно было без стрельбы обойтись! У нас парня убили из-за этого! – завелся я. – Нас всех чуть не положили! Это предательство!

Воевода забормотал нечто неразборчивое про то, что кадеты все равно не успевали, а он должен был думать обо всех. Я отметил, как скривился Юрий Дуболомов, нервно сжав ремень джаггера. Он сначала выглядел удивленным, потом нахмурился и отвернулся от отца.

– Так, – подытожил я. – Потом разберемся. Они сейчас опомнятся и пойдут на стену. Князь, нам нужен жаробойщик.

– Жаробоем своих? – поразился владыка.

Тут вбежал связной офицер с докладом. Он по инерции протиснулся между кадетами к князю и застыл, понимая, что тут происходит нечто из ряда вон выходящее.

– Ваше высочество! Повстанцы взяли западные ворота и штурмуют Оружейную башню. На дороге видна колонна под штандартом князя Иннокентия. Готовятся перейти через Рпеньские гати.

– Негодяи! Лодыри! Проспали! – вдруг крикнул князь, отвешивая посыльному пощечину. – Теперь нам стену не удержать. Все в цитадель!

Но никто не двинулся с места. Отчасти из-за автоматов моих ребят, отчасти потому, что все бояре имели в центральном районе лабазы и конторы.

– «Ленинских» десять тысяч, – продолжал орать князь. – Больше чем во всем остальном городе с посадами. И они вооружены. А у нас войска и батальона не наберется.

– Жаробойщик, – повторил я. – Нужно ударить в направлении западных ворот. Второй выстрел – с Почаевской башни. Третий – с Оружейной. Будет огненный мешок. Пусть горят… А иначе все по кольям рассядемся.

– И в кого ты такой уродился? – вполголоса заметил кто-то из бояр.

Наступило молчание. По мере того как Владимирский владыка беспомощно трепыхался, в кадетах крепла уверенность, что они справились бы лучше. Оружие в руках просило действия. Моим ребятам все трудней было держать автоматы опущенными.

– Ладно, – сказал Юрий, снимая с плеча джаггернаут. – Я пойду. Мы, Дуболомовы, напортили, мы и поправим.

Воевода хотел что-то сказать, но сын выразительно посмотрел на него, заставив промолчать. «Ленинские» с веревками и лестницами двинулись на штурм. На стене забухали пушки, снося картечью целые отряды. Но восставших было слишком много. Отравленные ударными дозами наркотика, они лезли и дохли, дохли и лезли.

Юрий не спеша изготовил к выстрелу свое оружие.

– Давай, родной, – торопил его я. – Давай. Тебя девки за это любили. Ты сладко ел, сладко спал. Выполни долг свой, боярин.

– Не причитай, пацан, – оборвал он меня. – Сейчас дам сигнал и стрельну. У меня с машинкой в последнее время нелады. Ты отойди подальше.

Дуболомов снял с плеча рог и затрубил, предупреждая, что сейчас будет выстрел из оружия Пророка. Кроссполяризатора у меня не было, и я счел за лучшее лечь, прикрыв глаза руками.

Точно тяжелый вздох прокатился над землей. Обжигающий жар коснулся тела. Мне показалось, что сейчас на мне загорится амуниция, а в разгрузке начнут рваться патроны. Я вскочил, дрыгая ошпаренными руками и ногами.

По земле катился огненный вал, сияя ослепительно-белым светом. Он зажигал бараки. Под вопли тысяч горящих заживо пламя дошло до крепостной стены и, словно с трамплина, прыгнуло в небо, встав грибовидным облаком.

Жаробойщик лежал на спине. У него тлели волосы и одежда. Вонь его горящей плоти смешивалась со смрадом пылающих трупов внизу.

Может, на пути пучка плазмы оказались стрела или пуля, что вызвало реакцию полного распада раньше времени. Но скорей всего джаггернаут действительно был неисправен.

И снова трубили рога. Джаггеры били с башен, выжигая Ленинские трущобы. Войска князя Иннокентия, видя такое дело, круто развернулись и отправились восвояси. Какая-то часть восставших вырвалась из огненного кольца и ушла в лес вслед за суздальцами.

Пламя бушевало всю ночь. Тошнотворно воняло горелой мертвечиной. От близкого огня едва не занялась Оружейная башня. Гарнизону пришлось не только отражать атаки, но и заливать старинную постройку водой. Однако старинные насосы, хранимые на такой случай, справились, вычерпав до дна пожарный пруд.

Утром наступило горькое похмелье. Гопрайон выгорел дотла вместе с его обитателями. То, что вчера казалось необходимым, сегодня выглядело страшным злодейством…»

Эндфилд не стал читать сопли мальчика по поводу невинно убиенных. Он позволил воображению оживить людей того времени, услышать истошные вопли убиваемых, увидеть отчаянные попытки казнимых избежать своей участи и умирающих в страшных муках на кольях.

Если после того, как он это просмотрел на сеансе, его чуть не стошнило, то сейчас, воспроизводя увиденное в памяти, Джек не испытал ничего, кроме легкой досады. Слишком давно это было, слишком близко была его собственная беда.

Однако понимание того, что какая-нибудь жирная задница до сих пор может лишить жизни любого подвластного ему человека ради утверждения собственного господства, заставляло Эндфилда яростно отрицать сам принцип иерархического построения общества.

Глава 11

Прощание

Эндфилду после нескольких неудачных попыток удалось наладить синхронизацию разделенных приемников и передатчиков гиперрадара. Не мешкая, он запустил сборку. Направленный луч поляризованного вакуума ударил в пространство. На приемнике появились сигналы первичных импульсов, а вслед мощное эхо близких отражений.

Капитану пришлось даже уменьшить чувствительность ресивера, чтобы не спалить его схемы. Временные отметки показывали, что импульс наталкивался на какие-то плотные предметы. Судя по тому, каким широким и гулким эхом приходил ответ, их было много, очень много. Тем не менее телескопы поста наблюдения абсолютно ничего не видели в направлении галактики. Разумеется, кроме обычной пылевой завесы из вещества туманности.

Что бы это ни было, оно неплохо пропускало видимый свет. Эндфилд решил, что скорее всего это какие-то гравитонные вихри, в которых кружится невидимая темная материя.

Определив интервал, он перепрограммировал приемники на выключение во время импульса и бездействие на период, пока идут сигналы ближних отражений. Теперь, не боясь испортить приемники, поднял мощность передатчиков до максимальной и даже выше.

Генераторы не могли долго работать в таком режиме, и Капитан уже представлял себе, как скала разрушается резонансом и ее обломки летят в пропасть, погребая под собой передатчики.

Джек замер, готовясь к катастрофе. Но после секунд ожидания монитор нарисовал серию слабых беспорядочных импульсов. Это было эхом далекого обьекта в Млечном Пути. Пространственные волны коснулись какой-то далекой звезды в галактике и отразились от ее гравитационного поля.

Капитан дал поработать импровизированному гиперрадару примерно тридцать секунд и выключил, чтобы избежать его разрушения. Температура установки возросла до критической, а камеры фиксировали опасный резонанс скального пика.

Впрочем, это было уже не важно. Картина была ясна. Пройдя через флуктуации туманности, направленный сигнал разбивался на бесчисленные отражения, полностью теряя заложенную в него информацию.

Эхо из-за расстояния приходило практически идеально плоской волной, которую невидимые вихри почти не искажали. Он мог слышать все, а его не слышал никто.

Единственным способом передать сообщение в этих условиях была азбука Морзе. Этот режим на трансиверах пространственных волн не использовался многие тысячелетия из-за неудобства и низкой информативности. Глупо было бы думать, что кто-то станет прослушивать шумы космоса, наведя направленные антенны на маленькое и темное звездное скопление.

В любом случае он сделал все, что мог. Теперь можно расслабиться.

Записи о путешествиях в прошлое кончились, и Эндфилд устроил себе новую вылазку…

Выйдя из транса, Капитан долго не мог прийти в себя. Слабость и тошнота от путешествия перемежались с удивлением. Немного придя в себя, Джек перевел воспоминания в текстовый режим и принялся читать.

«– Кадет Концепольский! Выйти из строя! – раздалась команда.

Я, чеканя шаг, вышел из строя. Не хватало показывать всем, что мне откровенно страшно. Плац окружали войска и импровизированная бронетехника. Обшитые не слишком толстым металлом грузовики не дотягивали по классу защищенности до броневиков времен Первой мировой и могли вызвать ироническую улыбку. Зато установленные на них спарки «Кордов» и толстые стволы КПВТ, невзначай наведенные на место церемонии, с пулеметчиками на рабочих местах, заставляли покрываться кожу мурашками.

– Кадет Концепольский по вашему приказанию прибыл, – молодцевато и четко отрапортовал я.

Я был безоружен, как и остальные ребята. Четыре дня назад какая-то девушка, вся укутанная в черный платок, предупредила об обыске. В ту же ночь в казарме у бойцов Теневого отряда не осталось даже неуставного мыла. Все оружие, включая мою ручницу, мы спрятали в тайнике за городом.

Наутро особисты из сыскного приказа прошерстили все углы. У Муси они нашли ржавый дамский браунинг 1906 года с тремя патронами в магазине. У Никиты – украденный на кухне свинорез с треснутой ручкой. Муся и Никита были единственными, кто не знал о предстоящем шмоне.

Меня и Кротова долго отчитывали, угрожали упечь в тюрьму вместе с ними. Старший команды исходил дерьмом, убеждая, что именно незаконный оборот оружия привел к кровавому восстанию.

По иронии судьбы именно этот капитан Богатырешкин пускал с перепугу газы на КП перед ворвавшимися кадетами. Он прекрасно видел, что те вооружены явно незаконно добытым оружием, но теперь делал вид, что чахлый дамский пистолетик и засаленный нож являются смертным грехом для любого подданного Владимирского князя.

Мусю и Никиту заковали в кандалы и демонстративно повели в тюрьму цитадели через весь город. Никита вечером вернулся. Его даже не побили. А вот Волька Мусин скоренько получил «трешку» на особом совещании, попал в «пересылку» и теперь готовился к этапированию в места не столь отдаленные.

Кротов тогда шепнул мне, что отец Никитки, богатый купчина, внес за освобождение своего оболтуса изрядное количество желтого металла. А у Волькиного папы таких денег не нашлось…

В казарме были поставлены дневальные из княжеской охраны. Они не препятствовали входу и выходу, но не пускали в канцелярию и оружейную комнату. В ответ на мои претензии старший наряда обьяснил, что обучение кадетов закончено и учебный взвод расформирован. И посоветовал заняться мундиром, чтобы достойно выглядеть на приеме у князя. Действительно, прижимистый Иван Васильевич в этот раз не поскупился и подарил будущим командирам парадную офицерскую форму из запасов Оружейной башни.

В казарме мелькали иголки. Ребята подгоняли кителя и брюки. Атмосфера была накалена до предела. Мат сопровождал все действия кадетов. Расслабиться не позволяли визиты различных должностных лиц, а также церемониймейстера двора, который срочно объясняли ребятам дворцовый этикет и учителя танцев.

Несмотря на запарку, он держал ребят на плацу, пока все не сделали тур вальса с приведенной им партнершей, немолодой жилистой теткой с лошадиной мордой.

Но вся эта суматоха парадоксальным образом успокоила меня. Хотели бы навалять горячих для страха Божьего или загнать за Можай, не стали бы делать этих дурацких телодвижений.

Но все же тяжелый взгляд пулеметов заставлял вспоминать все свои прегрешения. К тому же я привык к кобуре с пистолетом и без оружия чувствовал себя голым.

– Кадету Концепольскому Д. А. высочайше присваивается воинское звание старшего лейтенанта войска его высочества. Его высочество, князь Владимирский, подтверждает наследное дворянство Даниила Андреевича Концепольского. Дворянину Даниилу Андреевичу Концепольскому, старшему лейтенанту войска его высочества князя Владимирского, за выдающиеся успехи в обучении высочайше жалуется золотое оружие, – торжественным голосом пропел замещающий воеводу майор Смирнов.

– Служу великому князю и родному Отечеству! – гаркнул я, прикладывая руку в фуражке.

Майор потряс мою руку, потом выдал погоны с тремя звездами, пистолет в новенькой кобуре и саблю с золотыми накладками на ножнах и рукояти.

Происходящее не укладывалось в голове. Подтверждение дворянства…

Папа стал дворянином в прошлом году, как раз к рождению Ильи, первого в семье Концепольских, кто получил титул по праву рождения.

Для детей, произведенных на свет до пожалования их отцу дворянского звания, в нашем Отечестве действовал несправедливый и обидный порядок – князь лично должен был подтвердить принадлежность их к благородному сословию. Обычно это приурочивалось к юбилеям или давалось как награда за заслуги. Случалось, что они так и не становились дворянами.

А тут все сразу. Даже золотая сабля – награда, которая никак не могла быть вручена зеленому кадету «за успехи в учебе». Она давалась за исключительную храбрость в качестве свидетельства расположения владыки.

После того как я орал на князя и махал перед ним автоматом… А если вспомнить, что тот наверняка догадывался о Теневом отряде, то все выглядело более чем странно.

Очнулся я в строю. Толик и Аркашка отстегнули мои сержантские погоны с буковкой «К» и теперь дергали у меня из рук выданные майором.

– Отдай, чего вцепился, – насмешливо прошептал Толик.

Я ослабил хватку, и золотые погоны перекочевали мне на плечи.

Церемония продолжилась. «Старлея» получил только я один. Нам дали три часа, чтобы проделать дырки под звезды на погонах мундиров и немного прийти в себя. После молодые лейтенанты были приглашены во дворец на бал по случаю выпуска.

Моя сабля пошла по рукам. Народ откровенно завидовал и всерьез высказывал предположения, что теперь старший лейтенант Концепольский будет служить при дворе. Высказывались и предположения о протекции со стороны княжны. Все наперебой комментировали давнишнюю засаду на наследницу престола и поцелуй девушки, делая далеко идущие выводы.

Особенно далеко зашел Мамонт, представив меня как будущего владимирского правителя, мужа Рогнеды. Ребята ржали, но в каждой шутке различались обида и злая издевка.

Это кусок стали с желтыми нашлепками отделил меня от остальных. Я старался не реагировать на подначки и попытался спрятаться в бытовке.

Но там переживал свой позор Никита, клепая на погоны по одной маленькой звездочке. Деваться было некуда.

Я едва дождался положенного времени и скомандовал построение. Строй молодых офицеров направился в цитадель.

Князь умел пустить пыль в глаза. Дворец был полон хорошеньких девчонок. Заботливые родители прятали их в светелках городских усадеб, но теперь по повелению князя выставили свой товар перед новоиспеченными командирами. Девушки, причесанные и накрашенные, взволнованно сверкали глазками, разглядывая бывших кадетов, оценивая их мундиры и выправку.

Их матери внимательно глядели на потенциальных женихов, гадая, что принесет их чаду бравый молодец: достаток, легкую и веселую светскую жизнь или сгноит вместе с собой в заштатном гарнизоне.

Мои три звезды и золотое наградное оружие пользовались особым вниманием дам. Я как мог противился попыткам молодых особ получить себя в полное их распоряжение, переключая их внимание на других ребят. Многие из сведенных мной составили прекрасные пары, которые любезничали и танцевали друг с другом весь вечер.

После недолгой речи владыки начались танцы. Мы с княжной составили первую пару. Она танцевала превосходно. Я держался молодцом, хоть мне было страшней, чем в лесном обозе ночью. Я ей наступил пару раз на ногу, но Ганя как будто не заметила этого. Она помогала мне как могла, чтобы мое неумение танцевать не сильно бросалось в глаза.

Мы с ней были витриной праздника и задавали тон молодежи. Девушка делала вид, что безумно счастлива, я тоже. Так было нужно. Не очень помню, что я лепил, но княжна хохотала до упаду. Она тоже говорила мне что-то смешное.

Но это все было внешним, игрой на публику – смех, восторженные, влюбленные глаза, прикосновения, руки в руках и прочий романтический антураж. Княжеская дочь и я на самом деле жестко контролировали залу, невзначай появляясь там, где нужно, говоря комплименты гостям и гася в зародыше конфликты. За этими занятиями я не заметил, как закончился прием. Торжество удалось на славу. Приглашенные были довольны.

Все ждали обещанных конвертов с назначениями. Многих этот вопрос стал занимать особенно сильно после знакомств на балу. Но князь предложил не портить вечер досадными бытовыми мелочами – все будут устроены если не во дворцовом гарнизоне, то неподалеку. Меня он попросил остаться.

Князь провел меня в свой кабинет. Мне пришлось сдать саблю и пистолет его адъютанту. Владимирский владыка устроился за столом, не предложив мне сесть. Слуга принес господину стакан чаю.

Князь долго молчал. На столе горели свечи, едва разгоняя мрак. Их пламя тревожно металось от сквозняка.

– Как тебе праздник? – спросил Владимирский владыка.

– Он великолепен! Благодарю вас, ваше высочество! – бодро отрапортовал я.

– Да не кричи ты, – досадливо заметил князь. – Вечер уже, устал я.

– Все было просто замечательно, – повторил я спокойно.

– А как тебе моя дочь?

– Очень разумная и рассудительная девушка, – ответил я, тут же вспомнив, как она шастала на боярское подворье.

– Отлично, – князь помолчал. – Понравилось ли твоим товарищам, как все было организовано?

– Имею предположение, что да, – осторожно ответил я. – Все выглядели счастливыми и довольными.

– Надо будет чаще устраивать праздники, – заметил князь. – Особенно теперь, когда в городе повывелся криминальный элемент.

– Думаю, что это будет приятно молодежи, – заметил я.

– Ведь, согласись, это интересней, чем бегать с автоматом по лесу? – внезапно спросил он.

– Простите, – сыграл я в непонимание. – Ни я, ни командир-куратор учебного взвода так и не добились разрешения на проведение учебных занятий на местности.

– Зато вы сами вдоволь потренировались… – зловеще сказал князь. – Побегали, постреляли, научились убивать, добивать, расстреливать.

– Не понимаю, о чем вы…

– Хватит врать, Концепольский! – заорал князь, ударив кулаком по столу. – Сколько раз мне докладывали о ваших делах! Сколько раз у меня чесались руки посадить вас всех на колья!

– У нас с этим просто, – заметил я.

– Не ерничай, парень, нарвешься, – посоветовал князь. – Гнусные намеки оставь при себе. Сам-то в крови по макушку. Одно дело – лесные душегубы… Но скольких невинных погубил, страшно вспомнить.

– Они бунтовщики были, – хмуро заметил я. – Не вмешайся мы, неизвестно, чем все это дело бы кончилось… Может, не праздник бы праздновали, а задами колья полировали.

– Так ты хочешь сказать, что мы все жизнью тебе обязаны? – иронически спросил владыка.

– Всем, кто их остановил, – ответил я. – Многие при этом погибли.

– Скромно, благородно… – так же насмешливо заметил князь. – Браво, господин скромник. Знаем мы таких. Кто тебя больше вдохновляет: Робеспьер, Наполеон или Пиночет?

– Сложный вопрос, – ответил я.

– Может, ты попытаешься уверить, что никогда о таких не слышал?

– Отчего? В книгах про них много написано. А книги мы одни и те же читали, судя по всему.

– Ну, так кто?

– Генерал Пиночет, – признался я.

– Вот, значит, что… Это значит, ты свою хунту привел ко мне на командный пункт. Заговор черных кадетов… Или как вас там… Теневого отряда. Пришли, значит, негодного, неспособного князя скинуть.

– Не понимаю, о чем вы…

– Все ты, парень, понимаешь. Я тебя давно раскусил. Ты беспринципный, последовательный, убежденный негодяй. А цель у тебя – сесть на княжеский трон. Оттого ты и дочь мою в жены просил, и псов цепных из кадетов сделал. Для сей цели ты и восставших убил безо всякой жалости, – устало заметил владимирский владыка. Он помолчал и продолжил: – Значит, так вы меня видите? Развел, дескать, слабак, целый район гопников, от которых проходу никому нет.

– Действительно очень плохо было, – аккуратно вставил я. – Такая масса народу на пятачке, голодная и обдолбанная. На все готовы были.

– А ты не думал, что вы сами свои полки расстреляли? Я вас армиями командовать готовил. Ну, разграбили бы склады, побунтовали и успокоились. А потом – зачинщиков на кол, остальных вину искупать в поход на Суздаль.

– Все бы было хорошо, если бы грибами они не баловались да Иннокентия рядом не было.

Князь вдруг усмехнулся, но тут же снова сделал серьезное лицо.

– Моему венценосному родственнику тоже не повезло. Ленинские к ним пристали. Их приняли, накормили. Вечером они обдолбались, устроили бучу, потом отключились…

Кеша быстро прикинул, что к чему, и всех их положил. Пятьсот двадцать душ… Кому такое счастье нужно? Суздаль – городишко совсем маленький, на районы стенами не разделен. Зараза по нему быстро пробежит. Теперь суздальцам веры никакой. Сладко поют, обещают. А потом стреляют в затылок. Злодеи… Даже его солдаты возмущались подлостью.

– И мы своих стреляли. Жаробоями жгли.

– Ну, во-первых, не мы, а кадеты. А где кадеты? Нет кадет. И много лет теперь не будет… Во-вторых, и кадет винить не за что. Какой-то олух решетку раньше времени опустил… А пацанам помирать не захотелось. Молодые, зеленые, жить охота… Вот и стреляли.

А потом… Ну, по-другому никак нельзя было. И в конце концов, это наше внутреннее дело. Мы никого не прельщали, агитаторов не засылали.

– Вот поэтому вы целый год обучения нам скостили? И вообще – после кадетского юнкерское училище раньше полагалось.

– Поговори мне, больно умный стал, – осадил меня князь. – Ты думал, еще год за государственный счет банду свою содержать? Кончились гопники, значит, и всяким отрядам самооборонным должен конец быть положен. Мусина вон завтра по этапу погонят…

Я не хотел, чтобы мои будущие офицеры, на которых столько средств потрачено, в колодниках оказались. Кстати, при брате моем Петре, самодержце всея Руси, кадет сразу в армию отправляли. Так что не умничай.

– Понятно, – ответил я.

– А чтобы совсем понятно стало, скажу, что и ты поедешь служить в Покров.

– Как в Покров? – вырвалось у меня. – Даете дворянство, высокий чин, золотое оружие… И отправляете в роту смертников?!

– Не в «роту смертников», как ты изволил выразиться, – оборвал меня князь. – На передовой рубеж обороны нашего государства от нечисти из Мертвого Города. Там нужны лучшие… И командир-наставник ваш туда же поедет. Только без лишней звездочки…

Чтобы он мог тебе по-приятельски, как равный равному, высказывать свои мысли по поводу Теневого отряда и как он мог проглядеть такое.

Владыка внимательно посмотрел на меня, наблюдая за реакцией. Наверное, думал, что я буду каяться, падать в ноги, умолять.

– Есть в Покров!

Бодрого ответа не получилось. Помимо воли голос меня выдал.

– То-то, – довольно заметил князь. – Обидели вы меня сильно, ребята. Хотел я, чтобы выросли вы патриотами, чистыми, благородными людьми, ради любимой Родины готовыми честно терпеть тяготы и лишения… И за то награду вам готовил…

– А что, больше никто так не поступал? Зачем на кадетов кивать, есть ближе…

– На моих стражников намекаешь? – спросил князь. – Так ведь это мужики, прожженные. Им что добро и справедливость? Звук пустой. Главное – хапнуть побольше и к бутылке присосаться. А вы юноши, молодые, должны быть чистыми, с идеалами…

Когда я подписывал твое назначение, думал, будет у них командир, который научит боярских увальней благородству. Думал, ты – как отец твой. Ведь он для себя лишний раз попросить стесняется. Все думает о благе государственном и чистоте науки.

А ты, видать, не в него пошел. Мало того, что сделал подчиненных тебе мальчиков холодными, бесчувственными убийцами, ты ведь их растлил, развратил, запачкал.

– Что вы имеете в виду? – искренне удивился я.

– Ты выучил их пьянствовать, пристрастил по непотребным девкам шляться! – выкрикнул князь. – Какое потомство у них будет, коль скоро они все у тебя триппером переболели? И, видать, не по разу. А я хотел дев чистых им в жены дать… Из хороших семейств… Чтобы новая аристократия пошла из военных. Ты все мои замыслы обгадил и растоптал!

– Лично я не знаю, кто у нас болел. Следили. Разборчивость и антисептика. В книгах не только про идеалы пишут. А про пьянство… Ну, они и до меня пить умели. Однако с нагрузок и голодомора не то что пить, курить отучились.

– Вот оно. Дай недостойному, неблагородному человеку знания… – вставил князь. И тут же переменил тему. – Ну ладно, ладно, юноша. А то решишь, что я твой первый враг. То, что не убивает, делает нас сильней. Будет тебе время подумать, годик или два. Там посмотрим. Глядишь, переберешься из Покрова ко мне во дворец.

– Как прикажете, – безразлично ответил я.

– Про никчемного государя ты неправ в корне, – продолжил князь. – Замыслы у нас великие. Найдется и для тебя место достойное. Глядишь, лет через десять полки нового строя будут. А через двадцать – армии. Бабы нарожают солдат. Тогда и командные училища, и академию откроем. Только вот есть одна закавыка…

– Какая?

– Не дремлют враги наши, – с хорошо отрепетированной горестной интонацией сказал князь. Он выволок откуда-то снизу пару автоматов. – Небось сам в руках держал не один раз. И ничего не понял. Вот взгляни.

Владимирский владыка протянул мне АК и АЕК. Я внимательно стал их рассматривать.

– Ну, что видишь? – поинтересовался князь.

– Они разные, – ответил я.

– А кроме того?

– Сложно сказать… Оба новые, практически не изношенные. На АЕК мушка сбита.

– Ладно, давай обратно, – сказал князь. – Хороший ты солдат, Даниил, но не сильно сообразителен. На АК стоят номера и клейма, а на этом автомате нет.

– И что это означает?

– В Коврове снова делают оружие.

– Не очевидно, – возразил я.

– По крайней мере остались детали, из которых его собирают.

– Возможно, – согласился я.

– Теперь взгляни, – князь протянул мне гильзу.

Я стал внимательно ее разглядывать, поднеся к пламени. На донце вместе с цифрами явно был пробит кривенький полумесяц.

– Тамбовская, – заметил князь. – Новодел. Нашли на месте расстрела суздальцами наших мятежников. Понимаешь, что это значит?

– Да, – ответил я. – Каганат обьединился с Суздалем. Они делают оружие и боеприпасы. А нам скоро придется воевать мечами и луками.

– Верно рассуждаешь, молодой человек, – заметил князь. – И что, по-твоему, делать надо?

– Разрушить, а лучше захватить их оружейные заводы.

– Верно мыслишь. Тамбовцы кроме как траву курить да «Аллах акбар» ничего толком не умеют. Суздальцы тоже военным наукам не обучались. Нам нужны опытные бойцы, которые сквозь врагов пройдут, как нож сквозь масло. Которые жизни за победу не пожалеют.

– Как прикажете, – ответил я.

– Да не как прикажете, а «сделаю все возможное и невозможное», – устало заметил князь. Правильно, что я решил тебя отослать. Сказал бы ты так, я б подумал… Молод ты пока… И горд сверх меры… Поезжай, наберись ума-разума. А если ты такой честолюбивый, то подумай, что наверх взобраться можно не только князя сбросив.

– Простите, я не понимаю.

– Да ты мою дочку хоть пьяную, хоть сраную, не то что с боярской, с бычьей елды спрыгнувшую за себя возьмешь. Быть может, и я не буду препятствовать, если она не будет против.

– Простите, я не понимаю, – снова повторил я.

– Ладно, иди. Годика через два поговорим.

– Есть, – ответил я, приложив руку к фуражке.

Я вышел в темноту ночи. Сзади лязгнул засов калитки черных ворот. Во мраке маслянисто блестела вода Ерофеевской запруды. Я плюнул вниз и зашагал по мостику. Сзади донесся какой-то шум. Я взглянул назад, и тут мне что-то уперлось в спину пониже левой лопатки.

– Не дергайся, – раздался приглушенный маской голос.

Сработал рефлекс. Я резко ушел с линии выстрела, отталкивая руку с оружием. Своим кулаком я попытался угодить неприятелю в висок, но тот быстро отклонил голову назад, избежав удара. Я перехватил его правую руку и попытался ткнуть ладонью в подбородок. В следующий момент моя ладонь ушла в пустоту, и я весь впечатался в противника. Я крепко сжал его, готовясь сделать подсечку.

Это была девушка. Я почувствовал ее упругую грудь, точеное тело, крепкие ноги. Она не сопротивлялась.

– Что с вами, господин старший лейтенант? Спермотоксикоз? – со смехом спросила моя противница.

Это была княжна.

– Простите, – сказал я, отпуская ее.

Но девушка не отстранилась.

– Подожди, – сказала она.

Ганя положила мне голову на грудь, слушая, как бьется сердце. Мне ничего не осталось, как сомкнуть руки на ее талии и замереть.

Обнимаясь с княжной, я почувствовал себя довольно глупо. Я видел, как Рогнеду раздевал Дубло, я еще не отошел от мерзкого разговора с ее отцом. Жестокие и обидные слова требовали отбросить ее и уйти прочь.

Но нежное тело девушки говорило совсем другое, отчего не хотелось знать ничего, кроме мягкого тепла, исходящего от нее.

– Мне иногда стыдно, что он мой отец, – произнесла она. – У него ложь в каждом слове. Не верь ему.

– А я и не верю.

– Он торгует мной, как телкой на базаре. Кому он только не обещал меня. Обидно… И всегда он обосновывает это благом государства. Мне никто не смог помочь. Я продана и предана всеми. Жить не хочется.

– Вот как… Не знал.

– Надеюсь, ты не хочешь стать князем? – спросила девушка.

– Нет, и вообще не хочу жениться, – совсем растерялся я.

– С тобой хорошо, – сказала княжна. – У нас так здорово получалось держать зал. Ты угадывал, чего хочу я. Я чувствовала тебя. Жаль, мы никогда не будем вместе. Этой осенью меня отдадут за сына князя Иннокентия.

– Ты не хочешь?

– Говорят, он извращенец. Но такова моя судьба, быть платой за мир.

– Все пройдет, – сказал я, гладя ее по спине.

Близость девичьего тела заставила напрячься член.

– Это лишнее. Извини, – сказала Рогнеда, отодвигаясь. – Мне пора.

– Конечно, – ответил я.

– Я хочу подарить тебе кое-что. Там, куда ты отправишься, тебе нужна будет не золотая сабелька, а вот это.

Девушка сняла со спины свой меч и бросила мне.

– Мы никогда не увидимся больше. Помни меня, Данилка. Помни этот вечер. Я не притворялась сегодня на балу. Ты мне действительно нравишься… Ты мне всегда нравился…

Княжна убежала. В темноте лязгнула потайная дверца».

«Вот это африканские страсти, – иронически заметил Эндфилд. – Чем только перед смертью люди не забавляются».

Воспоминания кончились. Все увиденное было аккуратно записано. Мир прошлого понемногу стал отступать перед нынешними проблемами экзистенции.

Джек никак не мог успокоиться. Он сравнивал чистую девочку тех лет и бессмертную ведьму, которой она стала.

Думал он и о том, что заставило Нику создать его, тень давно умершего властителя – старая любовь, тоска, желание все вернуть. Или это был расчетливый выбор Управительницы Жизни, у которой из всех человеческих чувств осталась одна жажда власти.

Но то, что он увидел, заставило его всерьез задуматься. Пусть бессмертная ведьма продавала и подставляла Эндфилда. Пусть она выставляла свои чувства или их имитацию напоказ и использовала их в качестве средства управления.

Все равно старая любовь сидела в бывшей императрице занозой, и манипуляторские приемчики бессмертной крутились вокруг чего-то настоящего, что испытала она тогда.

Капитан понял, что внутри бесчувственной Управительницы Жизни где-то очень глубоко все равно осталась та девчонка, что прощалась на мосту с тем, кем он когда-то был. У этой девчонки не стыдно попросить помощи.

Сейчас самое время. Его никто не слышит. «Драконы» не прилетят. Всем прочим в голову не придет искать бывшего майора ВКС за десятки килопарсек от галактики Млечный Путь.

Впрочем, раз Ника заточила его сюда, наверняка за планетой, а может, и всем скоплением ведется наблюдение. Далеко, чтобы Капитан Электронная Отмычка не почувствовал, стоят станции слежения. Они пеленгуют биоизлучения, отслеживая, в какой форме находится узник и какие эмоции его одолевают.

«Если так, – решил Эндфилд, – самое время устроить немного помех на линии».

Следующие дни, как только Млечный Путь достаточно поднимался над горизонтом, попадая в конус фокусировки, Капитан отбивал морзянкой: «Белый Тигр вызывает Огненную Лису», пока установка не перегревалась.

Дав ей остыть, он снова слал запрос. Под конец ему это прискучило, и в эфир полетели сигналы: три точки, три тире, три точки.

Так продолжалось, пока Млечный Путь не покидал зону передачи. Прошла неделя, прежде чем Джек приказал себе остановиться. Будь в пространстве установлена хоть какая-то система наблюдения, необычную активность наверняка заметили бы.

Надо искать другой путь. Он был, но… Джек скорее бы согласился выйти на поверхность Беты без скафандра.

Капитан стал уговаривать себя, словно ребенка: «Пойми, продуктов осталось очень мало. Производить их ты не можешь. Не можешь и выбраться отсюда. Сколько не растягивай свой блокадный рацион, смерть на пороге. А значит, сделай это. Телепатическое восприятие отчасти работает на нефизических принципах, оттого у него есть шанс преодолеть барьер вокруг скопления и напрямую связаться с той, кто может помочь».

И сам отвечал, что, поступив таким образом, рискует потерять память, волю, разум, снова стать марионеткой бессмертной ведьмы.

В ответ он шептал самому себе: «Живи сегодня, чтобы победить завтра. Что бы Управительница снова ни сотворила, это лучше, чем смерть». Он выберется, освободится и снова очистит себя от команд бессмертной твари, которой стала девочка из Владимира».

Успокоив себя таким образом, Капитан необременительно проглотил треть стандартной порции и поднялся в верхний отсек – аварийно-спасательную капсулу. Джеку нужно было видеть звезды, чтобы настроиться.

Он устроился на пыточном ложе кресла, таком неудобном после мягкой лежанки внизу. Огромное колесо галактики плыло перед ним в ночном небе. Ее рукава, раскинутые в кружении вечного танца, сверкали блестками бесчисленных звезд. Где-то там, далеко, осталась Земля, маленькая планетка, на окраине. Когда-то там началась эта история.

Ближе к центру Млечного Пути, в зоне вторичной или, может, даже третичной колонизации, располагалась планета, на которой он родился. Где-то недалеко от этого места скрытая фазовым сдвигом в пространствах Искусственных Реальностей, пряталась Ника. Он должен был найти ее.

Для этого он приказал себе снять все защиты, которые он наворотил против Управительницы. Они сползали слой за слоем, и Джек поражался, как вообще мог работать сверхчувственным восприятием из-за глухой брони, которой он перекрыл свою психику.

Прошли часы, прежде чем он остался практически голым, чувствующим малейшие колебания поля. Капитану стало страшно, и он чуть было не вернул все назад. Однако приказал себе перестать размазывать сопли и заняться делом. Сознание устремилось к громадному звездному острову в небе.

Перед ним проплывали десятки миров и сотни вариаций реальностей. Восприятие отыскивало присутствие Управительницы, идя, словно собака по следу, иногда четкому, иногда размытому и еле уловимому.

След становился все четче и четче, пока вдруг не оборвался совсем. Отсюда Ника никуда не ушла. Но куда она делась?

Пространство вокруг было знакомым – оранжевая звезда в центре системы и мертвая, разрушенная планета на ее орбите, полная печальных теней тех, кто жил когда-то в этом мире.

Капитан вдруг понял, что был тут. Когда-то давно, когда Живая Богиня выкинула его сюда из своей искусственной реальности. И позже…

В сознании вдруг развернулись события, которые Эндфилд загнал на самое дно своей памяти и завалил тысячепудовыми глыбами отрицания…

…Монстры гнались за ними. Прилипчивые зубастые твари преследовали повсюду. Под землей твари протачивали почву и вылетали слепыми ракетами на поверхность, круша все вокруг фрезами тройных челюстей.

Изначальной формой врагов была студнеобразная субстанция, однако став дискретными единицами, они чувствовали себя наиболее приятно в облике многометровых зубастых червяков.

Твари долго и осторожно проникали в мир, накапливаясь в полостях подземных пещер и расщелинах. И вот теперь неисчислимое воинство яростно выплеснулось наружу.

Отрастив по шесть – восемь пар конечностей, они бежали по поверхности. В небе крылатые гады пытались не отстать от погони на земле. Они издавали крики негодования, так как наспех созданные неуклюжие кожистые крылья причиняли им боль. То, что враги были слепы, не давало убегавшим никаких преимуществ, поскольку твари чувствовали добычу своими гнилыми потрохами.

Волны безглазых монстров разбивались о скалы, падали в пропасти, давили и калечили друг друга, но продолжали погоню. Трупы исчезали в потоке, раздерганные жадными пастями остальных преследователей. Черная лавина зубастых тварей продолжала неутомимо мчаться. Постепенно она поглотила почти всех, кто был с ним.

Его товарищи кричали от ужаса и боли, становясь частью биомассы. Их плоть была ядовита для черных пиявок, враги дохли, но продолжали раздирать тела. В живых осталась лишь молодая самка, которая теперь из последних сил старалась держаться вровень с ним.

Теперь уже неважно было, как мог до такой степени измениться мир вокруг… Времени задумываться о прошлом, двуногом, состоянии просто не было. Оставалось одно – бежать, бежать, бежать. Преследование продолжалось так долго, что из сознания ушло все, кроме стремления уйти от врагов.

Легкие разрывало, подстегнутые адреналином мышцы онемели. Но тело снова и снова распрямлялось живой пружиной, а когтистые лапы продолжали отталкиваться от земли, унося от кишащего ужаса, который затапливал пространство.

Спастись было нельзя, можно лишь не даться врагам. Где-то в центре этого мира помещался пульт управления реальностью, до которого надо было добраться. Он увидел его. Раньше прибор выглядел не так, но теперь подстроился под теперешнюю форму беглецов.

Это было место, похожее на ряд пирамид со срезанными вершинами, где в углублениях лежали шары. Целью был красный шар на золотисто-голубой пирамиде. Стоит его скинуть с постамента, искусственная реальность перезапустится, сбросив в пустоту непрошеных гостей.

Спутница стала отставать. Одна из подземных тварей исхитрилась тяпнуть ее за лапу. Захвата не получилось, она сумела стряхнуть с себя паразита. Но поврежденное сухожилие и потеря крови замедлили ее бег.

Мысленно он умолял ее немного продержаться, освобождение близко. Сейчас они взлетят по ступенькам вверх, и у них останется время на долгий прощальный взгляд и пару слов утешения перед вечной ночью.

Но не получилось. Они вместе подбежали к пирамиде, но до верхних ступеней он добрался один. Кто-то из преследователей схватил лисичку за хвост, и она осталась внизу, издавая крики боли и негодования, маленький рыжий комочек – против моря оскаленных пастей. Он вытолкнул шар из лунки, кинулся вниз на помощь своей подружке, спикировав огненной молнией в кучу склизких, зубастых пастей.

В него успели вонзиться миллионы острых зубов, а каменная сфера все никак не могла коснуться земли. Наконец Вселенная раскололась, и все вокруг померкло…

Эндфилд очнулся. Отчаяние и боль требовали выхода. Он колотил руками по стенам и панелям приборов. «Не смог… Не смог… Не смог… – пульсировала каждая клеточка тела. – Зачем мне теперь жить?»

Проанализировав ощущения, он узнал кошмар, который преследовал его во время болезни. Видения оказались реальностью. Эндфилд участвовал в попытке спасения своих врагов, и только его железобетонная тупость запрещала в это поверить.

По первому зову бессмертной ведьмы дух императора пришел на помощь своей давней подруге, несмотря на ненависть, которую испытывал к ней в нынешнем воплощении.

Его сущность пронеслась сквозь тысячи парсеков и миров, чтобы защитить в последнем бою хозяев человеческого стада. Это дорого обошлось Джеку, а он даже не заметил этого, не имея понятия о том, что приключилось на самом деле и обвиняя совсем других.

Эндфилду представлялось два варианта обьяснения. Возможно, Управители так хорошо замаскировали центры беспрекословного подчинения, что Капитан не видел их, несмотря на все свои способности.

Или картина мира, которой придерживается его бодрствующее сознание, мягко говоря, идет вразрез с той, которую исповедуют глубинные слои сущности. И так и этак выходило скверно. Если он банальный биоконструкт, то кто гарантирует, что свергнувшие Живых Богов существа снова не воспользуются контурами управления?

Если дух и разум непримиримо враждуют, то он находится в глупом положении человека, который нашел не то, что искал, а искал не то, что хотел. Короче, тлен, суета, борьба с самим собой, и ничего больше. Кто пойдет за лидером, который не знает, чего хочет на самом деле, колеблется, ищет знаков судьбы и неосознанно ждет одобрения окружающих?

Не будь он таким усталым, то непременно бы сыграл в театре своей психики дерьмовую пьеску под названием «На самом деле я белый и пушистый», отрицая очевидное.

Какой-то части Джека страшно захотелось кричать, проклинать Нику, Управителей, которые просрали свою власть, проклинать инграммы в мозгу, провалы восприятия, времена, злую судьбу, мироздание.

Дурацкий дворцовый переворот, устроенный бессмертной ведьмой, в котором и он принял участие, выбил основную силу Управителей. Глупая, безнадежная попытка влезть на самый верх иерархии кончилась уничтожением всего клана. Земля и небо не страдают человеколюбием, а враги не дремлют. Нашлись те, что сумели обратить разборки Живых Богов в свою победу.

Капитан тихонько выругался и принял тот факт, что никакой он не властелин мира, а замороченный и обманутый человек, который, как и все остальные, видит лишь то, что хотел бы видеть, и идет туда, куда его тянут за кольцо в носу.

Без затемняющих моментов противящейся истине психики все было ясно как божий день. Жизнь нанесла последний удар. Это, наверное, можно было бы пережить, но время вышло.

Друзья отвернулись, враги потеряли, запасы на исходе, за дверью ждет старуха с косой. Звать на помощь бесполезно. Промороженная планета не отпустит его. И теперь ему, Джеку Эндфилду, остается тихо сдохнуть.

Наконец он успокоился. Как только Капитан обрел способность судить здраво, ему стало смешно и горько одновременно. Нет, теперь ему не поможет и Ника.

Он так долго и настойчиво отрицал ее власть над собой, что даже не заметил, как она ушла навсегда. Все случилось давно, расстраиваться поздно. Они встретятся только в следующей жизни.

Теперь ему только и осталось, что смотреть сны, где улыбается красивая дочка князя, наяву обратившаяся лисой в искусственной реальности и съеденная трехметровыми пиявками. «Ой, бред, – пронеслось в голове Эндфилда. – Если та жизнь – сон, то я не хочу просыпаться».

«А ведь я и вправду могу не просыпаться, – решил он. – Совершенно незачем морить себя голодом».

Назавтра Джек занялся подготовкой к последнему, смертельному погружению в воспоминания джихангира-императора.

«Как все обыденно происходит, – вздыхал он. – Никогда не думал, что сам лишу себя жизни». Мысль растворилась в потоке отработанных до автоматизма действий.

Капитан не особо драматизировал происходящее. Все имеет свое начало и свой конец. Он подключил автоматическую аптечку, начиненную анальгетиками, с корнем вырвал датчик тревоги и увеличил на четыре порядка время сеанса.

«Это самый легкий способ уйти в лучший мир, – подытожил Капитан. – Сознание, занятое воспоминаниями джихана, просто не заметит, как тело угаснет. Новая инкарнация будет считать себя воплощением великого и грозного императора Первой Звездной империи. А вовсе не повторением недоделанного клона, ошибки Управителей Жизни».

Капитан включил обратный отсчет.

«Пусть думают, что я умер во время неудачного эксперимента», – промелькнула мысль.

Глава 12

Возвращение

Время двигалось вместе с горячим углем звезды на небе. Наступила ночь, а вместе с ней поднялась буря. Под утро ветер стал реветь, как гигантский раненый слон, со страшным грохотом швыряя в стены капсулы ледяные глыбы, будто надеясь пробудить неподвижно лежащего человека. И ему это удалось.

Конечно, дело было не в шуме. Сознание Капитана было слишком далеко, чтобы слышать. Но сконцентрированная в сонной грезе воля молодого Даниила Концепольского оказалась так сильна, что заставила отреагировать его теперешнюю личность.

Эндфилд сорвал с головы шлем, сел на кресле, что-то бессвязно крича. Машинально ткнул в панель, запуская энергополе.

Стало заметно тише. Джек успокоился и стал внимательно рассматривать свои руки. Реальность прошлого была настолько велика, что Капитан ощущал не только боль порезов, но и легкий запах углеводородной смеси.

Секунду назад пальцы были грязны, ободраны и воняли керосином из старых княжеских запасов. Секунду назад он яростно отдраивал от ржавчины полусгнившие винты в надежде, что найдется хотя бы один годный.

Мальчику из прошлой жизни винт нужен был до зарезу, чтобы собрать массомет. В той ситуации без массомета выжить было нельзя.

«Какой болван, – сказал Джек своему отражению. – Сидишь тут на конфигураторах и позволяешь себе сдохнуть с голоду. А пошоркал бы щеткой гнилой металл…». Тут он окончательно пришел в себя.

Ведь правда, как можно было стать настолько мягкотелым и глупым?! Если бы в прошлой жизни он сдался в таких обстоятельствах, то вряд ли выжил бы рядом с урками в штрафной Покровской роте.

Джек посмотрел на часы и отметил, что ничего не потеряно. У него есть время… Его первым побуждением было надеть бронированный вакуум-костюм и кинуться в адскую круговерть бури, чтобы не мешкая принести конфигураторы. Если металл-полевая суперпозиция не получается, не беда. В конце концов можно попробовать рений, вольфрам, кобальт, сталь, свинец. Если надо, он сделает конструкцию из замороженных соплей. Но нельзя, нельзя сидеть сложа руки…

Поскольку выходить во внешнюю среду, где ветер нес обломки весом в десятки килограммов со скоростью пятьсот километров в час, было крайне нежелательно, Капитан решил пока записать увиденное. Образы четко удерживались в мозгу, и Джек ввиду образовавшейся паузы решил сам набрать текст…

«Жаркий июньский полдень царил на открытых пространствах, высушивая на корню разнотравье лугов. В горячей, маетной одури, под рывки и раскачку машины, думать совсем не хотелось. Но это было жизненно необходимо. Я снова ехал во Владимир. Князь лично призвал меня к себе.

Трофейный УАЗ-469 резво бежал вприпрыжку по заросшей, неровной дороге. Князь не пожалел моторесурс дефицитного транспорта, чтобы быстро привезти опального старшего лейтенанта во дворец, – такая спешка наводила на разные нехорошие мысли. Я пытался понять, для чего мог срочно понадобиться владыке.

Водитель и охранник толком ничего не знали, кроме того, что предстоит командировка на север. Видимо, Иван Васильевич во что-то основательно вляпался. И теперь требуется тайно выполнить какую-то грязную работу. Вместе со мной на задание ехала пара ребят, это давало надежду, что добрый князюшка не пустит меня в расход сразу после выполнения миссии.

Впрочем, нашего правителя свидетели не остановили бы. Двумя человеками больше, двумя меньше. Какая разница? Однако в случае чего втроем пробиться через охрану дворца будет легче. Но, может, зря я выбрал Семена и Кастета? Если моя доля погибнуть, то зачем тащить с собой на тот свет друзей?

Я решил не мучить себя напрасными догадками. Все равно будет так, как будет. Главное, держать нос по ветру.

Парни с комфортом устроились на заднем сиденье, изгнав охранника в тесный задний отсек, где он составил компанию бочке с топливом. Они курили халявный самосад, добровольно-принудительно изъятый у княжеского стражника, и угощались слегка разведенным 95-градусным первачом, на котором ходило чудо техники. Придя в веселое расположение духа, они стали задирать охранника, вспомнив нравы «пересылки» и штрафной роты.

Водителя я им трогать запретил, а вот стражнику не повезло. На него выплеснулся весь гнилой базар пьяных зэков. Между собой ребята общались нормально, после того как я отучил их «ботать по фене». Зато теперь, когда появился чистенький «фраер», дрожащий от одного присутствия «урок», они оторвались по полной.

Что поделать, ведь солдатами Покровского гарнизона были штрафники. Держа марку, и я сказал жертве пару веских слов. С волками жить – по-волчьи выть.

Доведя стражника до желания спрыгнуть на ходу, парни потеряли к нему интерес. Тот затих в своем углу, глотая злые слезы горькой обиды и шмыгая распухающим носом. Семен и Кастет уснули, а я снова погрузился в свои мысли, перескочив на два года назад.

Первое, что бросилось мне в глаза в Покрове, – это непролазная грязь. Неделя дождей превратила в месиво тропинки и дорожки, залила глинистый плац с безобразными рытвинами от тележных колес и глубокими дырами от копыт и сапог.

Кривые, вросшие в землю домишки тонули в мутных лужах. Солнце и дождь сделали трухлявыми бревна и доски стен настолько, что их можно было проковырять пальцем. Поодаль торчали остатки фундаментов и остовы печей, перемежаясь с высоко спиленными тонкими стволами деревьев.

Старый командир, узнав о смене, бросил все и кинулся к телегам. Спешка оказалась совсем нелишней, поскольку тут же налетели стражники, занимая места в обозе. Из подводы лейтенант крикнул, что мы с Палычем можем пользоваться его имуществом, а обо всех делах гарнизона можно узнать у старшины. Это были его последние трезвые слова, поскольку после этого офицер засадил с горла бутыль мутного самогона. Пока маленький обоз удалялся, было слышно, как лейтенант дерет глотку матерными частушками и душещипательным блатняком.

Старшина оказался морщинистым, краснолицым, бритым наголо дедком. Он был одет в лоснящийся от грязи бушлат и рыжие, облепленные грязью сапоги. В его манерах причудливо переплелись чинопочитание и грубость, заботливость и презрение к новичкам.

Старшина отвел нас в наш домик. Мы бросили наши пожитки, и старшина, увидев золотую саблю, с удивлением и жалостью поглядел на меня, затем, выразительно проведя по горлу пальцем, посоветовал убрать подальше.

Я бы и сам не взял эту бесполезную железку, предпочтя проверенную и мощную ручницу, но князь настоял, чтобы молодой офицер был отправлен в полном соответствии с уставом, включая парадную форму и наградное оружие.

Провести на Покровскую заставу массомет было нереально. Меня трижды проверили во Владимире и дважды на дороге. Конвойные офицеры, работая под дураков, пытались отнять у меня оформленный по всем правилам наградной пистолет Стечкина. Только крик, мат и угрозы помогли мне отстоять любимую игрушку.

При этом проверяющие делали вид, что не замечают явно неуставной меч с квадратной гардой и прямым клинком.

Кротов самоустранился, на все вопросы меланхолично кивая в мою сторону. Мне ничего не осталось, как принять командование. Я приказал строить личный состав.

Отделение вновь прибывших княжеских стражников кинулось выводить запертых в бараках штрафников. Двести грязных урок встали на мокром плацу. Глядя на эту массу настоящих нелюдей, я наконец понял, как я попал.

В ушах еще звучала мелодия вальса, а руки помнили восхитительно гибкую талию княжны. Это сочетание вдруг пробудило острую жалость к себе. Я почувствовал себя размазанным владимирским владыкой тараканом. На краткий миг мне вдруг захотелось бежать до Владимира, пробиваться на прием и слезно умолять о перемене участи.

Но разум быстро справился со страхом.

Я начал что-то говорить, но из толпы постоянно летели сальные шуточки, и строй заходился гоготом. Новоиспеченный лейтенант-мальчишка не казался тертым, битым жизнью зэкам серьезным и внушающим страх командиром. Я готов был взять пистолет и стрелять в каждого, раз ничего из того, что я знал, для этого случая не подходило. Но внутреннее чутье подсказывало мне, что, начав с расстрелов в славном Покрове, я быстро закончу карьеру командира на глубине трех аршин.

Вдруг я увидел Мусю. Он был какой-то дерганный, зашуганный. Бывший кадет по-птичьи вертел головой и втягивал ее в плечи при одном взгляде на него.

«Спокойно, парень, – произнес голос во мне. – Играем комбинацию «паровозик».

– Смотри не обделайся, оратор! – крикнул кто-то сзади.

– А кто сильно умный, того расстреляю на хрен на месте! – пообещал я, кладя руку на кобуру и пристальным недобрым взглядом просверливая лица штрафников.

Урки замолчали. Они решили не связываться с «пыжащимся молокососом», понимая, что ради утверждения собственной значимости тот вполне может шлепнуть.

– Вольно, разойдись! Рядовой Мусин, ко мне! – скомандовал я. – Охрана! Загнать шваль в бараки!

Я провел бывшего кадета к себе, достал колбасы, хлеба и настойки, взятых мной для совсем другого, веселого случая. Но, чтобы остаться в живых, можно было напоить и Мусю.

Виктор Павлович принял участие в попойке. Очень скоро мы все набрались. Палыч бубнил что-то про гребаного владимирского пидора, Волька рассказывал, как ему пришлось плохо.

Его глаза были на мокром месте, но в них пряталась затаенная, трусливая злоба. Он явно что-то недоговаривал, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что.

Появление нежного, чувствительного мальчика настроило зэков на «лирический» лад, и Муся расстался с невинностью, правда не так, как бы ему этого хотелось. А поскольку он пробыл в нагнутом положении совсем недолго, его желание отомстить горело вместе с синяками и царапинами, болью в отбитых почках и до крови драном заднем проходе.

Я сказал бывшему курсанту, что мне нужен командир взвода. А лучшей кандидатуры, чем он, я тут не найду. Я обьяснил, что он будет иметь право убивать подчиненных без суда и следствия, а при хорошем раскладе выйдет полное прощение от князя. В помощь ему даются охранники, которые выполнят любую команду.

Муся засомневался, но, после того как я протянул ему «макарова» в новенькой кобуре и полцинка патронов, колебания сами собой прекратились. Кроме того, Волька получил от меня комплект обмундирования, лейтенантские погоны, полотенце, мыло и белье из запасов предыдущего командира. Пользоваться этими тряпками нам с Палычем было бы противно, а бывшему арестанту они показалось лучше новых.

Назавтра отмытый, одетый и вооруженный Мусин в сопровождении пятерки автоматчиков вошел в барак наводить порядок. Скоро оттуда донеслись крики, полные запредельной муки, и выстрелы.

К обеду из штрафного барака выволокли десяток трупов и пару полуживых от побоев и ран зэков. Их оттащили на пригорок, где было посуше. Муся приказал прибить колышками их руки и ноги к земле, что немедленно было выполнено. Людей обложили хворостом и подожгли.

Пока пламя подбиралось к ним, они истошно орали. Один про то, куда готов дать, чтобы остаться в живых. Другой, подвывая и задыхаясь, кричал: «Ебал я тебя, Муся, а ты подмахивал. Пидар, потрох сучий… Подожди, доведется тебе, как раньше, построчить у меня взахлеб».

Этого «доблестный мститель» перенести не мог и нервно всадил в зэка весь магазин пистолета.

Старшина не вмешивался, когда разборки шли в бараке, но огнепальную расправу игнорировать не имел права. Он подбежал к самозваному лейтенанту и потребовал, чтобы тот прекратил. Когда Муся послал его по матери, подкрепив слова наведенным стволом, старик кинулся к нам.

А мы с Палычем с утра пили, заливая неудовлетворенность жизнью. Бывший командир прекрасно понял мою игру и поддержал меня, ни словом, ни намеком не показав, что догадывается о моей затее.

Старшина сказал много нехорошего про владимирских алкашей, прежде чем заставил нас вмешаться. Палыч на правах старшего дал самозванцу затрещину, сорвал погоны и обозвал фашистом.

Потом я увел Мусю в дом, где мы с Кротовым сначала для вида поорали и поругались, потом накачали бывшего кадета самогонкой до отключки…

– Командир, почти приехали, – прервал мои мысли Кастет. – Колокша.

– Не сплю, – ответил я. – Держитесь ближе ко мне. Мало ли что…

– Ладно… А эти? – он показал глазами на водителя.

– А что эти? – задумчиво сказал я, почти по-дружески кладя руку на плечо водителя. – Если сболтнут кому, опустим, аккуратненько так животик вскроем и на собственных кишках повесим. Слышал ты, лишенец, который сзади?!

Стражник в заднем отсеке что-то пробубнил.

– Не понял… Как отвечаешь, карась? – строго спросил я. – Отвечать как положено, хряк ебаный.

Семен не сильно, но очень больно ткнул его железными костяшками кулака в ухо.

– Так точно! – воя от боли и обливаясь слезами, рапортовал стражник. – Никому не скажем.

– Вот и молодец, – со страшным спокойствием заметил я. – Семен, налей-ка нашему другу.

Мужик хихикнул, плеснул почти половину кружки спирта, долил водой.

– Давай пей, – приказал он стражнику. – Докажи, что ты крутой пацан, а не лох запарашенный.

Тот, давясь и всхлипывая, одолел ее почти всю.

– Вот и молодец, – сказал Семен, давая ему огурец на закуску.

Машина тем временем, надрывно ревя мотором, двинулась по Юрьевской гати. Рассчитанный на вес телеги настил уходил под автомобилем в трясину, грязь летела из-под колес. Только скорость внедорожника не позволяла ему увязнуть. Орал водитель, кричали мои парни, даже пьяный стражник подталкивал машину своим криком.

Весь уделанный жижей, старинный вездеход вылез из болота и с явным облегчением покатил по твердой земле. Закатное солнце светило нам вслед, крася оранжево-розовым выгоревшую на солнце траву и пыльную колею проселочной дороги.

Мы завернули к тайнику, где бойцы Теневого отряда зарыли свое добро. Но схорон был пуст. Ручница, прекрасное оружие старых времен, пополнила список потерь, о которых вспоминаешь потом всю оставшуюся жизнь. Впрочем, как и изящная наградная сабля с золотыми накладками, «пролюбленная» где-то в болоте во время поспешного бегства от противника. Уазик снова двинулся к городу. Примерно через полчаса показались западная стена и ворота, которые при мне звались мертвяцкими. Нас придирчиво проверили постовые на воротах и пропустили, сказав нечто невразумительное по поводу пьяного.

Мы въехали в заново отстроенный Ленинский район. Вместо лачуг и бараков стояли хозяйские подворья, не слишком богатые, но вполне пристойного вида. Ничто не напоминало о трагедии двухлетней давности.

На удивление, я не уловил излучения от башни. Высунув голову, я увидел, что она заделана в какие-то странные конструкции. Очевидно, это была экранировка для того, чтобы новые поселяне не превратились в прежних ленинских люмпенов. Князь наконец-то сделал выводы о необходимости борьбы со стазисным полем…

В этом городе я не был целых два года. В этом городе осталось мое детство. В этом городе мне некуда было пойти.

Отец, узнав про то, кто командовал расстрелом, заявил, что я больше не его сын. Конечно, он разрешил мне приходить в дом и делал на людях вид, что у нас все нормально. Однако я был слишком горд, чтобы пользоваться его подачками. Да и то, что сделал я со своей мачехой, явно не тянуло на поступок добросердечного сына…

Вера однажды приехала ко мне в Покров. Она передала какие-то незначительные распоряжения князя и вдруг набросилась на меня, точно много лет не видела мужика. Она прижимала меня к себе, изгибалась, говорила что-то горячечное и бессвязное. Мама Вера была аппетитной тридцатипятилетней женщиной, она мне нравилась. Я не заставил себя долго уговаривать.

Мы занимались любовью двое суток подряд. Она показала мне такое, чего не делали даже владимирские проститутки. Когда я спросил: «Зачем?» – Вера призналась, что хотела отомстить моему отцу.

Она выхлопотала для него должность, верней, через главную жрицу Великой Матери договорилась о создании целого приказа научных разработок и археологических изысканий. Папа планировался как начальник этого подразделения. Однако он подумал и наотрез отказался руководить писцами и столоначальниками, поскольку это ему мешало заниматься чистой наукой. Проект отложили в долгий ящик, а Вере было высказано много «теплых» слов от амазонок.

Дальше было хуже. В начале года я получил от нее письмо. Вера написала, что в прошлом ноябре у нее родилась дочь. Девочка очень похожа на деда. Муж безоговорочно признал ее своей, дал имя. Анфиса растет красивой и здоровой девочкой. Дальше она благодарила за ребенка и просила все забыть для блага дочки.

Под эти мысли промелькнули дома и улочки. Город, который раньше казался огромным, сложился в беге машины в несколько минут невразумительных впечатлений: лачуги и добротные двухэтажные дома, цветочные клумбы в палисадниках, золото церковных куполов, человеческое море рынка на центральной площади.

Все это было так странно после гнилых обгорелых бараков Покрова, хмурого, неприветливого леса и изъезженных, грязных просек. Уазик прогрохотал по мосту и въехал в цитадель через центральные ворота. Он повернул к женским казармам и остановился у здания канцелярии.

Водитель дал сигнал и посмотрел на меня.

– Приехали, – сказал он.

– Семен, Кастет, на выход. Отдайте лоху его барахло. – приказал я. – А тебя, водила, предупредили.

Пьяному стражнику, который что-то мычал во сне, бросили обратно ладанку, шерстяные носки, раскладной нож и совсем уж по беспределу отнятый поясной ремень. Сало, табак и огурцы было решено оставить себе.

Когда водитель робко заикнулся про слитые из бочки три литра самогона, Кастет только посмеялся, потрепал дядьку по волосам, а потом вдруг схватил за ворот и потянул назад, придушивая мужика.

– Ты мне баки не вколачивай, королева армянская. Сам небось на бухло пустил, баклан, – не сулящим ничего хорошего тоном произнес он. – Да я тебя за наколку на пику враз поставлю.

– Я… я ошибся, извини, – прохрипел водитель.

– Смотри мне, гнида дырявая, – пригрозил Кастет напоследок. – Прахорем жерло раздраконю.

– Эй, харе фраеров щемить, – сказал я. – Вода льется. Завязывай с музыкой.

И действительно, от штаба двигались амазонки.

События стали разворачиваться в ускоренном темпе.

Вместе с амазонками пожаловал и князь. Он был каким-то растерянным и понурым. Владыка виновато суетился, говорил правильные, но как-то пусто звучащие слова, жал руку мне и даже моим ребятам. В другом положении я бы непременно позлорадствовал тому, как он унижен, раздавлен и напуган.

Но я давно усвоил, что даже такой плюгавенький владыка заставит подданных исправить его промах кровью и потом. И чем сильней страх, тем беспощадней будет властелин гнать на убой. А особенно яростно маленький царек отыграется на тех, кто видел его в этом состоянии.

За витиеватыми объяснениями владимирского господина я не сразу понял, что произошло. Суздальский князь Иннокентий наконец согласился на брак наследницы владимирского престола со своим сыном. Все было сделано согласно старинным обычаям.

Прибыло свадебное посольство во главе с молодым воеводой Гаврилой, который по приказу своего господина замещал жениха. Потом было сватовство со сватами и скоморохами, пир и пышный отъезд с разнаряженными тройками, подводами с приданым и конной кавалькадой.

А вчера из Суздаля прибежала одна из Рогнединых телохранительниц, оборванная, избитая, порезанная, еле живая. Она рассказала, что красивый воевода оказался простым холопом, которому срубили голову тут же при приезде в город.

Княжну и ее свиту упрятали в бывший Покровский монастырь. Наследницу допрашивают, а ее людей поочередно подвергают смертным пыткам, чего-то добиваясь от Рогнеды.

Князь, автор этого брака, готов был провалиться от стыда. Воительницы были в бешенстве, награждая князя злобными взглядами и ледяным презрением. Они намекали ему, что пора завязывать со словоблудием, чтобы не потерять остатки лица. Но вина, плещущаяся в сознании князя, не давала ему успокоиться.

Подкатил обвешанный металлом ГАЗ-66. Броневик скрипнул тормозами и встал, качаясь на рессорах. Иван Васильевич выделил для операции лучший из своих «танков», переделанный из грузовика, захваченного у суздальцев в прошлом году.

«Шестьдесят шестой» был вооружен спаркой 12,7 мм «Кордов», приспособленных для курсового и бокового огня. Зад броневика прикрывал «Печенег». В бортах были проделаны бойницы для автоматов.

Командир подразделения амазонок выпрыгнула из кабины. Главная жрица брезгливо отодвинула князя и вышла ей навстречу. Эта сухая, жилистая, вибрирующая словно струна старуха, презирающая всех и вся, вдруг неожиданно ласково обняла ее, сказав несколько слов на ухо. Остальные подняли руки в прощальном салюте.

Девушка махнула, приглашая в машину. Ребята полезли в кузов. А мне амазонка предложила сесть в кабину рядом с собой. Она мягко и ненавязчиво оттеснила меня к водителю, а сама устроилась у окна. Сидеть в середке, да еще с каким-то дурацким кульком в ногах, было неудобно.

В задней стенке кабины зияла дыра, которая вела на пулеметную площадку. Оттуда немилосердно дуло. Вдобавок амазонка, нисколько не стесняясь, почти легла на меня, шепча что-то на ухо шофёру.

Закончив секретные переговоры, девушка безо всякой надобности осталась висеть на мне, наваливаясь пышной и крепкой грудью. Я слегка повел плечами, показывая, что хотел бы освободиться. Амазонка как бы невзначай поставила руки между моих ног, коснулась эрегированного члена и села как ни в чем не бывало. Только грудь заходила от взволнованного дыхания, а голубые глаза засияли мягким, чувственным светом.

– Мы сейчас поедем на стрельбище, – пояснила она низким, чуть хрипловатым голосом. – Потом отдых и ближе к полуночи выступим.

Голос девушки был смутно знаком. Я слышал ее раньше, только не мог вспомнить, когда. Может, во дворце, может, где-то еще. Я давно усвоил, что «дикие кошки» никогда ничего не делают просто так. Я стал размышлять, чего могут хотеть от нас тетки в черном.

– Хорошо. А какая нам поставлена задача? – попробовал я задать прямой вопрос.

– Освободить Рогнеду, – с легким удивлением ответила девушка.

– Зачем амазонкам штрафники с Покрова? – настойчиво спросил я.

– Узнаешь.

– Меня это напрягает, – возразил я. – Не люблю играть втемную.

– Никто не играет с тобой втемную… Данилка, а ты меня вправду не узнал? – спросила амазонка, стягивая маску. – Это ведь я, Клавдия.

И действительно, это была она. Девчонка, которая когда-то пела с Ганей у костра, стала взрослой. Ее тело расцвело, оформилось, налилось силой. Амазонки знали, как превратить женщину в боевую машину, не лишив ее привлекательности.

Однако к молодому лицу девушки прочно пристал отпечаток страшного ремесла «дикой кошки».

Улыбка не могла скрыть жесткий, внимательный взгляд. Складка между бровями говорила о постоянном напряжении воли. А наметившиеся носогубные складки вместе со слегка опущенными уголками рта свидетельствовали о страхе, ярости и глубокой грусти, которые часто испытывала амазонка.

– Занятно, – сказал я. – Не ожидал.

Девушка сделала усилие, пряча личину ночной убийцы.

– Вот мы и встретились, – произнесла она проникновенно и нежно.

Мне почему-то вдруг захотелось выпрыгнуть из машины, найти цветов среди выгоревшего леса и принести их ей, любимой и единственной, говорить нежные слова и носить Клавдию на руках.

Но тут же я вспомнил маму Веру, которая при каждом удобном случае повторяла: «Никогда не верь «дикой кошке». Наваждение прошло.

– Это все здорово, – заметил я. – Но давай договоримся. Мои ребята – в моем подчинении, твои – в твоем.

– Хорошо, – не стала спорить амазонка. – Моим девочкам нужно огневое прикрытие. Ты пойдешь с первой тройкой, а твои ребята со второй и третьей. Задача – валить всякого, кто будет мешать.

– Мобильная огневая группа из трех бойцов гораздо лучше… – начал я, как вдруг услышал сзади в кузове перебранку.

Что-то орал Кастет, а Семен ему вторил. Амазонки явно не прониклись идеей крутизны «конкретных пацанов» и отвечали резко, насмешливо, с сознанием собственного превосходства. «Сейчас начнется», – пронеслось у меня в голове. Я нырнул в разгрузку и извлек РГД-5. Ожидая самого худшего и с тревогой вслушиваясь в доносящиеся звуки, стал выкручивать взрыватель.

– Ну, договаривай… – нетерпеливо сказала амазонка.

Клавдия вопросительно посмотрела на меня, показывая, что этот вопрос непременно нужно решить здесь и сейчас.

– Потом, – бросил я.

Скрутив УЗРГМ, я воткнул на его место и до упора завернул специальный запал.

– Это зачем? Ты что придумал?! – закричала Клавдия, пытаясь меня остановить.

Меньше всего мне хотелось объяснять ей, тем более сейчас, когда в кузове стихли голоса и началась какая-то возня.

– Сидеть, коза, – рявкнул я, выскакивая на пулеметную площадку.

– Держите его, – закричала из кабины амазонка.

Пулеметчики шарахнулись от человека с гранатой в руках. Они явно решили не связываться, прижимаясь к броне и готовясь спрыгнуть за борт. По лесенке я слетел в кузов и увидел крайне обидную для себя картину. Амазонки взяли моих ребят в оборот. Высокая, крепкая девчонка демонстрировала знание болевых приемов, взяв на излом ладонь Кастета. Она поставила его на колени и, дергая за волосы, тыкала лицом себе в промежность.

При этом злобно шипела:: «До пизды, говоришь? До пизды?!» Кастет сопротивлялся как мог, но явно был слаб против тренированной ночной убийцы. Здоровенного Семена зажимали в углу сразу две «дикие кошки». Одна амазонка заламывала ему руки, другая сидела у него на коленях, аккуратно вывернув голову зэка на предельный угол.

– Отставить! – скомандовал я, дергая кольцо эргедэшки. – Взорву на хрен!

Амазонки не отреагировали, и мне ничего не оставалось, как аккуратно пустить гранату по полу.

– Ненормальный, – взвизгнул кто-то из девушек. Они попытались бежать, однако тут грузовик резко остановился, развернувшись и подняв облако пыли. Сила инерции кинула всех на пол. Хлопнули дверцы кабины – водитель и пассажир спешно покинули машину.

Граната пропрыгала по доскам пола, звонко клацнула о металл борта и замерла, дымя горящим пороховым составом замедлителя.

Роли в представлении поменялись, поскольку Кастет и Семен знали мою любимую шутку с «учебно-воспитательной» гранатой, которой я приводил в чувство расслабившихся бойцов.

Высокая амазонка лежала под Кастетом и, глядя безумными глазами на пускающую дымок смерть перед ней, билась всем телом и истошно вопила, царапая доски ногтями, пытаясь выбраться из-под мужчины. Семен держал своих мучительниц за задницы, пока девчонки, одурев от страха, пытались ползти по полу к лестнице.

Но время шло, а взрыва не было.

– Слезь с меня, – устало попросила высокая амазонка.

– Да пожалуйста, – с усмешкой ответил Кастет.

Он поднялся, а девушка осталась лежать. Она медленно, точно древняя старуха, поднялась, усаживаясь на полу, и вдруг зарыдала, закрыв лицо руками.

Я, сидя на полу, успел выхватить Ф-1. «Кошки» хотели разобраться со мной, но, увидев гранату, замерли.

– Лучше молчите, – посоветовал им я. – Эта настоящая. И я ее взорву, мамой клянусь. Кастет, возьми железку, и оба наверх.

– Есть, командир.

Мы поднялись на свежий воздух. Пулеметчиков на площадке не было. Они сиганули через борт. Кабина тоже была пустой.

– Эй, водила ебаный, залезай! – закричал я. – Больше никого взрывать не будем.

– Да кто вас знает, – ворчливо донеслось из зарослей. – Вы же отморозки, долбанутые на всю голову.

– Давай, давай, – приказал я. – По кустам бегать за тобой не станем, пуля догонит.

– С вас станется, – заметил водила, появляясь на дороге.

– Ну ты крут, командир, – восхитился Кастет.

И тут же получил кулаком под дых и с тихим «о-ё-ё» сел на корточки, сжимаясь от боли.

Семен попытался что-то сказать, но я аккуратно и четко подсек его. Здоровый мужик с грохотом рухнул на спину.

– Бля, мужики, если еще раз увижу, что бабы вас зажали, – вешайтесь! – пригрозил я.

– Извини, командир, – сказал Семен, с кряхтением поднимаясь с пола. – Промашка вышла.

Я помог им обоим встать. Вернулись водитель и пулеметчики. Клавдия, которая тоже спрыгнула с машины, показалась в проеме.

– Не ходите сюда, мальчики, – как ни в чем не бывало попросила она. – Мне с моими девочками потолковать надо.

Из кузова донеслись ругань и звук затрещин.

– Изрядно, – прокомментировал я работу коллеги.

Кастет поманил меня и Семена к себе. Мы приблизились.

– Катька белобрысая, – сообщил он шепотом, – подо мной от страха не только обоссалась, но похоже кончила с перепугу.

– Герой, – заметил я. – Когда свадьба?

Ребята заржали. Но веселились мы недолго. Немного не доехав до Суходола, грузовик свернул к огромным старинным постройкам, относящимся ко времени правления прапрадеда Ивана Васильевича.

Князь Константин Кривомыслый видел это место форпостом обороны города от набегов суздальцев. Но оттого его и прозвали этим обидным прозвищем, что крепость рядом с дорогой никоим образом задачу не решала, поскольку захватчики не давали клятву наступать только по старой дороге от Суздаля до Владимира. Они легко обходили этот шедевр фортификации и нападали с востока, со стороны давно мертвого Нижнего Новгорода.

На постройку крепости было угрохано непозволительно много сил и средств. Папа как-то подсчитал, что камня и кирпича было изведено столько, что хватило бы огородить посады надежной каменной стеной.

Вопреки удобству и здравому смыслу тут пятнадцать лет размещался гарнизон. Потом трудности со снабжением, неоправданное увеличение времени реагирования войска на нападения со стороны Клязьмы, медленное, но верное превращение бойцов и командиров в противостоящую княжеской власти банду – все это заставило владимирских владык принять меры.

Оттого, хоть и не хотелось князьям признать глупость своего предка, гарнизон перевели в город под бдительный надзор высокого начальства. Как водится, не обошлось без назначенных виноватыми и кольев в жопах.

Крепость без людей сильно обветшала. Обрушивались балки и галереи, башни теряли лестницы. Качество кладки, сделанной насильно согнанными на «стройку века» работниками, этому сильно способствовало. Теперь это был темный, глухой и страшный угол, пропахший тленом и смертью.

Тут разбирались все кому не лень. Городские гопники и бродяги оставляли трупы гнить в развалинах. Амазонки давали себе труд оттащить тела в болотные топи за крепостью, оттого что мертвецы с отрезанными гениталиями выдавали ночных воительниц.

Мне сделалось не по себе. Не хватало, чтобы нас тут прибили. Я сделал знак своим парням, чтобы те приготовились. Машина въехала через выбитые ворота на территорию, густо заросшую деревьями и кустарником, заваленную мусором и кирпичом.

Когда автомобиль остановился, мы прыгнули за борт и растворились в лабиринте полуразрушенных построек. Стараясь не шуметь, спешно забрались на одну из башен надвратного бастиона, откуда как на ладони был виден грузовик.

Я обратил внимание, что машина стояла в начале явно искусственно расчищенной просеки до противоположной крепостной стены. Очевидно, тут амазонки не только убивали своих пленников, но и просто тренировались в стрельбе.

Мне сразу стало ясно, что моя подозрительность выставила меня и моих товарищей дикими урками, которые не верят никому и которым нельзя доверять. Однако вернуться прямо сейчас было бы неразумно.

Клавдия схватилась за голову при виде нашего поспешного бегства.

– Старший лейтенант Концепольский, приказываю вернуться!

Она заклинала меня так довольно долго, пока ей это не надоело.

– Вот дурак! – закричала тогда она. – Данилка, ты в кого такой дурак?! Мне что, теперь до ночи за вами бегать? Ну вот чего вы испугались? Никто вас трогать не собирался. Вы нам операцию сорвете.

Она еще долго причитала и уговаривала нас, как маленьких детей, потом, отчаясь, приказала готовить стрельбище, в надежде что «нервные психи» соизволят прийти назад.

Амазонки извлекли из подвала грубо сколоченные столы, развесили мишени, подготовив четыре дорожки для стрельбы, достали из кузова ящики с оружием и патронные цинки. Трое девчонок полезли цеплять что-то на стену цитадели.

Клава продолжала стыдить нас и всячески убеждать вернуться.

– Командир, – сказал Семен, – они, похоже, не собирались нас кончать.

– А ты это знал в точности, когда мы подъезжали? – спросил я.

– Тоже верно, командир.

– Ну чего? Пошли? – предложил я. – С амазонками я сам разберусь. Вы не вмешивайтесь.

На удивление, никаких претензий со стороны «диких кошек» не было высказано.

Клавдия сразу расставила нас по позициям, выдала патроны и предложила пострелять из табельного оружия по мишеням. Для начала это была «четверка» на ста метрах, потом ростовая на двухсот. Нам даже организовали лежки. Под внешней заботой амазонок сквозила насмешка. Предлагать такое можно было только новичкам.

Наказанных за стычку амазонок Клавдия отправила к мишеням – докладывать о результатах.

Мы принципиально не стали стрелять из положения лежа. Ребята бабахнули одиночными и следом очередями с плеча и навскидку. Высокая амазонка, с которой схлестнулся Семен, удивленно сообщила о дырах в центре мишеней при стрельбе одиночным и выбитых «десятках» и «девятках» при попадании очередей. Все ребята из моей роты отлично стреляли. В лесах под Покровом это было жизненно необходимо. Начальница амазонок вопросительно посмотрела на меня.

Я кивнул. В теле собрались и напряглись мышцы, превращая его в машину для стрельбы. В мозгу заработал точнейший баллистический вычислитель, руки превратились в стальные тиски.

Со скучающим видом я сделал четыре выстрела по целям от бедра. Пули отчетливо ударили о щиты, заставив их упасть, и с визгом отрикошетили от стен. Амазонки вылезли из укрытия и крикнули о попадании в иксовые области мишеней.

«Дикие кошки» с удивлением посмотрели на меня.

– А очередями? – поинтересовалась Клавдия. Она махнула фонарем, и девчонки убрались с линии огня.

Мой «калаш» четырежды коротко взлаял, валя черные фигуры целей в двухстах метрах.

Штрафная команда доложила о результатах.

Потом я вел огонь на скорость и дальность, по внезапно появляющимся мишеням, по пятакам и в подброшенные деревяшки. Ребята поначалу стреляли со мной по своим целям, но когда задания стали особенно головоломными, прекратили огонь.

Солнце село, наступили сумерки. В тени деревьев стало почти темно. Пламя выстрелов стало ярким, отбрасывающим тени.

– Ладно, Даня, – сказала командирша амазонок. – Пора заканчивать. Там тебе «калашников» не понадобится.

– А какого лысого я патроны жгу? – спросил я, добавив изрядную долю возмущения в интонацию.

– Не сердись, – неожиданно мягко попросила Клавдия. – Просто такое не каждый день увидишь.

– Типа цирк бесплатный?

– Нет, – ответила девушка. – Мы должны знать, что доверяем наше оружие лучшим.

– Жаробой? – иронически поинтересовался я.

– Не совсем, – с улыбкой сказала Клавдия. – Тебе понравится.

Амазонка извлекла из пластикового короба на столе детали: рамочный приклад, объединенный с рукояткой, блок оптического прицела, ствольную коробку с коротеньким, дырчатым стволом и странную толстую трубу.

Не успел я глазом моргнуть, как в руках «дикой кошки» появилось оружие с непривычно толстым стволом и оптическим прицелом.

– Это что? – с подозрением поинтересовался я.

– Бесшумная винтовка, – ответила Клавдия.

Амазонка загнала в магазин патроны, вставила его в винтовку. Девушка повернулась к мишеням, вскинула оружие и нажала на спусковой крючок. Оружие довольно сильно хлопнуло и, лязгнув, выбросило гильзу.

– И ты называешь это бесшумным? – поинтересовался я. Потом добавил: – Ты попала хоть куда-нибудь?

И действительно, пуля явно не долетела до стены.

– Ну, ты разберешься, – с легкой досадой сказала Клавдия. – Сейчас девочки дадут твоим ребятам бесшумные автоматы, и они тут постреляют.

– А мы?

– Мы к цитадели пойдем. Заодно я тебя в курс введу.

– Мужиков не обижать! – строго обратился я к амазонкам.

– Да ладно тебе, – ответила Клавдия. – Хочешь, Катька с Кастетом помирятся прямо сейчас.

– Мы люди сильные, но отходчивые, – заметил я. – Кастет, ты как, не в обиде?

– Нет, командир, – с кривоватым смешком, очевидно вспомнив, как билась под ним амазонка, ответил тот.

– Катька, подойди, – приказала Клавдия.

Та с явной неохотой подошла и, опустив голову, произнесла слова извинения. На это Кастет ей ответил, что все они погорячились, но что прошло, то прошло.

Удовлетворясь этим, я пошел с Клавдией. Скоро импровизированный огневой рубеж скрылся за кустами.

Девушка замедлила шаг, приблизилась вплотную и вдруг поцеловала, крепко и страстно. Целовалась она умело и оглушительно. У меня были заняты руки, а когда я сообразил бросить цинки, мне ничего не оставалось, как взять амазонку за ягодицы.

Я прижал ее к дереву, жадно ощупывая тело: большие упругие груди с твердыми сосками, тонкую талию, бедра. Клавдия закинула ногу мне на спину, давая почувствовать влажное тепло в низу живота.

Девушка терлась, прижималась и вскрикивала, будто уже была в оргазме. Но как только я попытался расстегнуть на ней комбинезон, она с неожиданной силой отпихнула меня.

– Ты чего? – спросил я.

– Сначала дело, – отрезала амазонка.

– Как я теперь стрелять буду? – поинтересовался я, глядя на трясущиеся ладони.

– А как ты хотел? – ответила «дикая кошка». – Мы вообще-то воевать едем, всякое может быть.

– Так ты для правдоподобия? – высказал догадку я.

– Смотрите, какие мы умные, – немного раздраженно заметила амазонка.

Мне стало обидно, и я ограничил общение с ней односложными замечаниями. Винтовка оказалась в стрельбе крайне неудобной, с хитро-мудреным прицелом.

Использование оптики мне никогда толком не удавалось. Мобильность и обзорность терялись абсолютно, а к тому же я никак не мог приладиться к наглазнику, и в поле зрения прицела то и дело мелькали серые поля.

«Винторез» не стал исключением. После пары промахов я отказался от использования ПСО и перешел на «линейку». Но и открытый прицел был, мягко говоря, странным. Насечки на целике шли через десяток метров. После старого доброго АКМ с дальностью прямого выстрела в 350 метров все эти ухищрения сильно раздражали.

Мне пришлось выпустить пару магазинов, прежде чем я понял траекторию движения зарядов и стал попадать в точку. Ошибаться с расстоянием было нельзя. Это «супероружие» не прощало погрешностей. Клавдия довольно ехидно комментировала мои действия, говоря, что такой профессионал, как я, мог бы сразу освоить винтовку.

Сначала мне хотелось пнуть ее под зад, но потом я понял, отчего она так поступает. И все ее замечания меня больше не волновали. Но тем не менее я решил сделать потом ей какую-нибудь пакость в отместку.

Клавдия обьяснила, в чем будет состоять моя работа.

– Даня, мы сейчас потренируемся. Видишь окна нижней боевой галереи цитадели?

– Да.

– Тебе нужно попасть туда. В Суздале дистанция от тридцати до ста метров, точней не скажу.

– В кого? – поинтересовался я.

– Там по галерее ходит парный пикет стражников, – невозмутимо сказала амазонка. – Если их не убрать, они поднимут тревогу раньше, чем мы доберемся до стены. На башнях пулеметные точки, положат всех на раз. В стены попадать нельзя. В доспехи тоже. Удар о металл или кирпич привлечет внимание. Область поражения противника – лицо или шея.

И тут мне захотелось просто пристрелить ее. Это почти невозможно – воткнуть пулю в предрассветных сумерках по движущейся малоразмерной цели, когда та появится в окошке шириной, дай бог, тридцать сантиметров?

– Ты понимаешь, о чем просишь? – поинтересовался я, чувствуя, как внутри закипает бешенство.

– А ты думал, тебя пригласили за красивые глаза? – жестко спросила амазонка. – Я знаю, что ты умеешь стрелять в почти полной темноте и с завязанными глазами на слух. А это для тебя – раз плюнуть.

– С этим оружием я могу промахнуться, – предупредил я.

– Тогда мы все умрем, – просто сказала Клавдия. – А ты умрешь первый, потому что я убью тебя.

– Сомневаюсь… Но все равно… забавная перспектива, – заметил я. – Что будет в качестве пряника?

– Откуда я знаю, – огрызнулась амазонка. – Приведешь Ганьку князю – будет тебе то, что попросишь. А еще верней – дочка князева сама тебе даст чего-нибудь.

– Как-то ты не очень к ней расположена. А ведь были подругами когда-то.

– Когда-то были, – помрачнев, ответила девушка. – Потому что раз княжна, то в шоколаде. А другим только свечку держать выпадает.

– Значит, тут замешан мужчина, – заметил я.

Почему-то перед глазами появился он, слащавый красавчик Роман.

Потом возникла более насущная мысль – дать амазонке прикладом по голове, забрать ребят и делать ноги.

Но тут я услышал из-за кустов дикое чмоканье, прерывистое дыхание и переливчатый хохот.

Не сговариваясь, мы с Клавдией поднялись и кинулись на звук. В вечернем полумраке предстала картинка из мирной гражданской жизни.

Кастет повалил на землю высокую белобрысую амазонку, с которой цапался накануне, и набросился на нее, целуя в шею и оголенную грудь. Довольная девушка слабо отбивалась, хохоча и восклицая: – Вася, да ты чего такой голодный?

– Что тут происходит?! – рявкнул я.

– Катька! Шлюха! Я где вам велела быть? – продолжила Клавдия.

Парочка поднялась. Выглядели они крайне сконфуженно.

– Мы отстрелялись, – растерянно сказал Кастет.

– И как? – поинтересовался я.

– Поначалу фигово, потом привыкли, стало получаться.

– Верно? – спросила Клавдия.

– Да, – сказала Катерина. – В ближнем бою они из «толстомордых» всех покосят.

– Чего тут устроили? – продолжила наседать Клавдия. – Или тебе мало было подвала и службы на Павловской заставе?

– Имею право, – попыталась сохранить лицо Катерина. – У нас время свободное.

– Гильзы вы собрали? – грозно спросила начальница амазонок.

– Нет.

– Марш собирать! И чтобы до последней нашли.

Катерина резко повернулась и скрылась за кустами.

– Я помогу, командир? – просительным тоном сказал Кастет.

– Но без излишеств, – разрешил я.

– Хорошо, командир, – обрадованно воскликнул Кастет, кидаясь вдогонку за девушкой.

– Ну и дисциплинка у некоторых, – ехидно заметил я. – Ни отдания воинской чести, ни «разрешите идти». По матушке не посылают – и то ладно.

– Сам-то хорош, – заметила Клавдия.

– Да пацан запаленный сейчас, кто его удержит. Полтора года бабы не было.

Сунет разок, отдохнет, и снова орел.

– А ты сам? – намекнула Клавдия, прислоняясь ко мне теплым, упругим телом.

– Мне нельзя, я при исполнении… – сказал я, отстраняясь. – Мне надо в темноте видеть и стрелять, куда другие не попадут… Давай дальше, что у нас было по программе?..

– Ну ладно, – грустно согласилась амазонка.

Мы вышли на рубеж. Клавдия свистнула.

– Ну наконец-то, – отозвались со стены. – Мы думали, что забыли про нас.

– Запускай, как договаривались.

Будучи предоставленным самому себе в выборе позиции, я засел за деревом, выставив толстый ствол винтореза.

Клавдия устроилась рядом.

– Чего они не начинают? – спросил я.

– Все должно быть, как в жизни. Кто тебя там предупредит?

– Давай я сейчас напробуюсь до усрачки. Чтобы там охрану зевнуть.

– Я дам тебе поспать, если надо. Пока едем.

– Ну, спасибо, – заметил я, представив, как удобно будет это делать в кузове грузовика, ползущего по лесным колдобинам.

– Смотри тут не усни, – заметила Клавдия. – Хочешь, расскажу, как мы дошли до жизни такой?

– Ну, расскажи, – согласился я.

Любопытство пересилило желание послать ее куда подальше.

– Желание пристроить свою кобылку к делу, а попутно решить политический вопрос заедало нашего князя давно, – начала Клавдия. – Он стал подумывать об этом задолго до московского похода. Чтобы положить конец войне и получить союзника против Тамбовского каганата. Но амазонки этого не хотели, оттого что прочили княжне совсем другую роль.

– Какую? – отрывисто спросил я, не отводя глаз от темной полуразрушенной стены.

– Главную, – ответила Клавдия. – Они даже пошли на то, чтобы у князя не было больше детей. Ведь, не дай бог, родится мальчик.

– Не понял, – заметил я. – Впервые во Владимирском княжестве у правителя была единственная наследница. И к тому же воспитанная как амазонка.

– Это типа яйца резать обученная? – не преминул вставить я.

– Дурак, – Клавдия легонько толкнула меня. – Надо объяснять, что это для нас значило?

– «Дикие кошки» стали бы править княжеством по своему бабскому разумению руками новой княгини.

– Сам ты… Мужик тупорылый… – заметила Клавдия. Но, переменив тему, продолжила: – Короче, оттого и тормозили Великие Матери этот процесс, хотя одно время и Иннокентий Павлович был совсем не против женить на Гане своего сына. Но однажды все переменилось. Переписка о примирении и женитьбе детей между князьями прекратилась. Никто не знает, отчего. Потом, правда, стало ясно, что «обрезанные» из Тамбова добрались до ушей Суздальского князя. Пели ему в уши, пели и выпели – Суздаль и Тамбов заключили военный союз.

– В курсе, – заметил я.

– А вот кое-кто, похоже, был не в курсе, – зло заметила Клавдия.

– Он мне и сказал.

– Значит, князюшка наш еще глупей, чем мы о нем думали. После разорения вотчин и сожжения десяти тысяч человек при бунте в Ленинском районе Владимир потерял былую силу. То, что не сделали война и осада, лихо организовал взвод кадетов.

– Так это мы виноваты? – поразился я. – Это мы решетку опустили? А как бы он это быдло обдолбанное к порядку призвал? Вот бы дал наш князюшка торчкам оружие… Они бы его в момент замочили.

В этот момент в крайней бойнице что-то мелькнуло. Я проследил движение человекоподобного силуэта и изготовился к стрельбе. Когда мишень возникла в окошке, палец на спусковом крючке успел плавно переместиться в крайнее заднее положение. Винторез выплюнул пулю, жалобно звякнула жестянка мишени.

– Молодец, – похвалила меня амазонка. – Сейчас у девчонок спросим результат.

На стене что-то долго шуршало, потом донеся голос – В яблочко попал.

– Сейчас будет две мишени. Мы пустим их одну за другой, – предупредила Клавдия. – Стреляй очередью.

– Понял, – подтвердил я, переводя винтовку на автоматический огонь.

– Хорошо, – сказала девушка. – Слушай дальше.

– Давай.

– Никто вас и не обвиняет. Я слышала, что решетку опустили по приказу покойного воеводы, держал он обиду на одного человека за пожар на своем подворье…

– Не понимаю, о чем ты, – отреагировал я.

Сердце предательски зачастило, и в этот миг я увидел, что цели двинулись снова.

Запредельным усилием воли я вернул боевое состояние.

Винтовка выпустила короткую очередь, прострочив пространство бойницы.

Амазонка замолчала. Она ждала, пока ее подчиненные доберутся до мишеней.

– Обоих, – донеслось от стены. – В первого две пули вошло. Силен бродяга!

– Сейчас попробуем пустить их с большим интервалом, – предупредила амазонка. – Переводчик огня не трогай.

«Ну, спасибо», – раздраженно подумал я.

– Что-то ты замолчала, – сказал я. – Скучно становится.

Я опасался: скоро станет слишком темно, и я не увижу прицела.

– Этой весной наш Васильич снова взялся за старое. Он отписался суздальскому владыке и организовал встречу у Павловска, на номинальной границе княжеств. Там он пустил в ход все свое красноречие, щедрые подарки, добрых девочек, самогон и медовуху. И полупьяный князь Иннокентий согласился. На радостях оба войска напились и побратались. Дальше они гудели до тех пор, пока не кончились запасы крепкого.

Говорят, наш князь не единожды обжулил будущего родственника, играя в «черномора». А играли они на Рогнедино приданое. В результате наше княжество почти ничего не потеряло из ценностей. Так, сущую мелочь.

– И что дальше? – Палыч в Суздале очухался и, по всему видать, пришел в ярость. На кой его сыну владимирская блядь, которую только ленивый не пер? И денег откупных он не получил. И обвели его вокруг пальца…

Я поздно уловил движение, но рефлексы не подвели. Затвор выбросил одну за одной две гильзы. Жестянки мишеней прозвенели похоронный марш по погубленным виртуальным жизням.

– Ну и что дальше? – спросил я как ни в чем не бывало.

– Вот и отыгрался… А как наш князюшка хвалился ловко состряпанным дельцем. Надул врага, дочку сплавил, войну остановил. Дожал он амазонок. Теперь ему впору снова жениться. Нельзя господину Владимира без наследника.

– Что?! Ему после Марии Ивановны жениться не давали? – в глубоком изумлении спросил я.

Если потребовалось бы стрелять сейчас, я не попал бы даже в стену.

– Ну да, – спокойно подтвердила амазонка. – Только это секрет. Никому не говори.

– Обоих! – донеслось сверху.

– Данька, – вдруг жалобно попросила девушка. – Возьми меня в жены. Я тебе верная буду.

– Ты серьезно? – спросил я.

– Да, – Клавдия подалась ко мне с выражением надежды и боли.

Я не стал ее отталкивать. Она была теплая и приятная на ощупь, действовала на мои самцовые инстинкты, хоть и не сильно нравилась как человек.

– Мне так страшно, – сказала она. – Внутри холодно и пусто. Предчувствия нехорошие. Давай в лес уйдем.

– Проверяешь? – поинтересовался я.

– Да, Данька, – призналась амазонка. – И проверку ты прошел. Тебе кой-чего передать велели.

Девушка оглушительно свистнула. Из-за ближайших кустов показалась пара «диких кошек». На другой стороне поляны подозрительно качнулась еловая ветка.

«Прикладом по голове и бежать был не вариант, – пролетело в голове. – Хорошо, вовремя одумался».

Клавдия махнула рукой, и похожая на скромную девочку из посадов амазонка принесла ей тот самый злополучный холщовый узелок, что мешал мне всю дорогу, находясь под ногами.

Я не рискнул брать подозрительную посылку, как бы подчеркнуто мирно она не выглядела. Клавдия поморщилась и приняла узелок сама.

– Брезгуешь? – поинтересовалась она.

– Опасаюсь, – в тон ей ответил я.

– В этот раз можешь не бояться. От Преподобной подарок.

Девушка протянула мне передачу. Сквозь ткань в ноздри ударил запах свежего домашнего хлеба и сала.

– Какая забота, – иронически заметил я.

Меньше всего я хотел есть хлеб этой черной твари, которая загнала меня с отцом в метро на расправу немертвым. Я подхватил кулек и попытался забросить его в кусты.

– Придурок! – вскрикнула амазонка, перехватывая подарок Преподобной. – Взгляни сначала.

Она нервно вытряхнула содержимое прямо мне под ноги. Что-то гулко стукнулось о землю. В звуке удара отчетливо прозвучал шелестящий звон соприкоснувшихся сферических поверхностей.

Я повернулся и посмотрел. В глаза бросилась краюха хлеба, которая вылетела из белой тряпицы. Возможно, хлеб положила Вера. Но что с ним делали потом, какие слова шептали, какие добавляли яды? Из осторожности я не стал даже прикасаться к нему.

А вот металл в кульке явно мог оказаться чем-то очень интересным. Я присел, разворошил кучку и обнаружил свой старый комбинезон для ночных вылазок, который я носил во времена Теневого отряда. Под ним оказалась железяка в виде очень широкой буквы «V». Потеря вернулась ко мне.

– Откуда это у вас? – поинтересовался я.

– Птичка принесла, – в тон ответила Клавдия.

– Это вообще-то мое.

– Теперь да, – произнесла амазонка. – Пользуйся и благодари Великую Мать.

– В том схроне все скрысили? – хмуро поинтересовался я.

– Во-первых, не скрысили, а изъяли. Во-вторых, там было оружие банды, которая людей в городе по ночам стреляла в смутные времена. Ты что, к этому отношение имеешь?

– А как сама думаешь?

– Думаю, что был бы ты из тех отморозков, давно бы на колу кончил. Если признаться хочешь в содеянном, давай, может, учтут раскаяние и заменят позорную казнь на простой расстрел.

– Ну-ну… – буркнул я, проверяя оружие и боеприпасы к нему. – А что так шариков мало?

– У меня остальное, – невинно пояснила амазонка. – Закончатся – еще выдам.

– Моя благодарность не имеет границ, – зло сказал я.

– Не буду я рисковать, Данька, – сказала Клавдия. – Вон вы какие. Подхватитесь, и в лес.

Я притянул девушку к себе и прошептал ей на ухо:

– Меня в Покров подыхать отправили. Так что возьми Кеша Полоумный город Владимир штурмом, я только бы посмеялся. Мне твое пугало черное, князь, Рогнеда, на хер не нужны, чтобы за них на смерть идти. Но, чтобы своих парней из штрафной роты вытащить, я хоть в Суздаль, хоть к черту на рога пойду.

– Вот как? – с игривой улыбкой ответила амазонка. – Ну и хорошо. Кстати, можешь не шептать, мы одни. Уши ушли.

Она положила мне руку на шею и бесстыдно-жарко поцеловала, предлагая себя всю.

– Раз нет никого, чего комедию ломать? – недовольно спросил я, осторожно отодвигая девушку.

– Ты мне и вправду нравишься. Не спеши уезжать, когда все закончится. Если только…

Девушка оборвала фразу на полуслове.

– Немногие вернулись с поля… – помолчав, вставил я. – И так может быть.

– Ну ладно, – с досадой произнесла Клавдия. – Отстрелялся ты отлично, пожалеть меня не хочешь. Все дела во Владимире мы сделали. Пора. Пойдем грузиться в броневик».

Эндфилд оторвался от текста, прислушался к вою за окном. Похоже, буря разыгралась не на шутку. Джек воткнул в индуктор пакет с едой и проглотил завтрак, не чувствуя вкуса и запаха. Его мысли были далеко, в бездне времен. Пальцы снова легли на клавиатуру.

Глава 13

Осиное гнездо

«В светлеющем небе горели звезды, ночь с боем сдавала свои позиции наступающему дню. Зареченская крепость Суздаля словно светилась в темноте. Ее стены были тщательно выбелены. Традиция пошла с незапамятной древности времен, когда комплекс зданий был женским монастырем.

Любовь противника к опрятности дала мне тактическое преимущество. На фоне беленых стен мушка и прорезь прицела были прекрасно видны. Я мог стрелять даже сейчас, в густом предрассветном сумраке.

Клавдия шепталась с командиром тройки разведчиц, а я расположился в сторонке, внимательно оглядывая крепость. Теперь от меня ничего не зависело. Я был легко и просто разжалован до простого бойца, снайпера первой группы.

Кастета взяла в оборот Катерина, Семена приласкала девочка из второй тройки. После объявления приказа старшей отряда они с удовольствием остались при своих пассиях. А я делал вид, что все нормально, и давал Клавдии умные советы, когда та лила бальзам на мое самолюбие, спрашивая мое мнение.

Вот и сейчас она легко и непринужденно показала, кто в группе старший, отправив меня на время совещания понаблюдать за объектом.

Наша цель находилась недалеко от бывших Святых ворот. По обрывкам фраз я понял, что амазонки собираются преодолеть участок между надвратной церковью и угловой башней. Сначала я подумал, что они сошли с ума.

Там их ждал крупнокалиберный пулемет, вытянув хобот ствола из бойниц башенки над воротами. Когда-то над ней была маковка купола, но потом время и люди убрали лишнее украшение.

Пулемет и пикет на галерее не были серьезным препятствием. Гораздо хуже было то, что караул крепости располагался в бывшей надвратной церкви. Когда погасло раздражение, стало понятно, что план «кошек» при всем своем безумии очень хорош.

Проникновение в непосредственной близости от расположения караула, с одной стороны, выглядело полным безрассудством, но с другой – позволяло быстро и тихо покончить с охраной, расположенной в помещениях над воротами. От нас такой наглости не ждали, а оттого фактор внезапности был на нашей стороне.

Соответственно для меня сразу наметились цели. Нужно было быстро свалить пулеметчиков, потом дозорных на галерее. А дальше дело за «дикими кошками». Немного смущала игла колокольни у монастыря, которой сам Бог велел быть наблюдательным пунктом и огневой точкой.

Но, зная специфику караульной службы, я готов был поклясться, что часовые на колокольне спят крепким сном.

Я нервно размышлял, как выманить на выстрел обоих номеров пулеметного расчета. Один регулярно показывался в бойницах башенки. Но вот второй, по всей видимости, спал где-то рядом, и я его не видел ни разу.

Убить дозорного наверху было плевым делом. Нетрудно свалить охранников на галерее. Но добраться до спящего под защитой стен нерадивого солдата было трудней всего. Амазонки закончили совещаться, и Клавдия стала объяснять мне задачу. Боевые тройки воительниц готовы будут атаковать через десять минут. Я должен был обеспечить им незаметный проход. Каким угодно способом…

«Дикие кошки» заканчивали подготовку. Девушки проверяли снаряжение – не брякают ли ножи и мечи в ножнах, автоматы на ремнях и боезапас в разгрузках. На плечах амазонок появились мотки веревки для преодоления стены. Балаклавы скрыли лица. Около глаз воительницы зачернили кожу жиром и сажей.

Перед боем я натянул поверх пятнистой «шкуры» полевой формы свой старый балахонистый комбинезон.

Амазонки не отреагировали, увидев меня в таком прикиде, но парни не смогли сдержать удивления. В Покрове я всячески пресекал слухи о своей принадлежности к отмороженным убийцам, лучшим наемным охранникам лесных караванов.

– Я всегда знал, командир, – заметил Семен. – Уж больно ты крут.

– Да ладно, – заметил я. – Мы в Покрове старый Теневой отряд переплюнули.

– Ну да, – согласился Семен. – Побегай днями по лесам от суздальских карателей!

– Будет нам от князя полное прощение, как он обещал, и мы всех ребят вытащим во Владимир, – пообещал я.

– Дай Бог, – согласился Семен и отправился к своей группе.

Ко мне подошла Клавдия и зачем-то провела рукой по моему лицу. Это не было лаской или фамильярностью. Ладонь девушки была жирной и черной. Я брезгливо отстранился, но тут же понял, что боевой камуфляж сейчас более чем уместен.

– Спасибо, – произнес я, буквально заставив себя сказать это простое слово благодарности.

Мне хотелось прибить девушку за то, что она переиграла меня. Наверняка амазонки договорились обо всем заранее.

– Сделай их всех. Удачи, – сказала Клавдия, с тревогой заглянув мне в глаза.

Я остался один на один со своей задачей и своей ответственностью. Позиция находилась в пятидесяти метрах от стены, на самой кромке леса. Высокие кусты прикрывали переломленный ствол большого дерева. В темноте я был совсем не виден, стрелять было удобно. Оставалось лишь решить, кого валить сначала, – пикет стражников на стене или пулеметный расчет на башне.

Если начать с самых доступных мишеней, убив людей в галерее, получится, что на надвратной башне непременно поднимут тревогу. Лучше наоборот. Но там есть большой сюрприз в виде второго пулеметчика.

Караульный пикет на галерее ползал взад и вперед. Некоторое покачивание стражников говорило о том, что они или сильно хотят спать, или пьяны. И то и другое было мне на руку.

Стражники двигались с довольно большим интервалом, появляясь через одно, а то и через два оконца друг от друга. Они о чем-то негромко разговаривали. Из-за расстояния я не мог разобрать слов. Судя по голосам, это были пожилые дядьки, отягощенные семьей и проблемами со здоровьем.

Стало легче определяться. За стеной и крышей старые пни вряд ли услышат стрельбу.

Я сосредоточил внимание на пулеметчике сверху. Низкие бойницы позволяли видеть его почти по пояс. Снять врага было легче легкого. Но второй… Вряд ли он спит так крепко, чтобы не проснуться, когда под звон доспехов напарник шлепнется мешком дерьма. А чтобы провалить дело, хватит одного его выстрела…

– Ты чего ждешь? – едва слышно спросила Клавдия, подобравшись сзади.

– Посмотри. В пулеметном гнезде всего один. Второй не показывается.

– Ну вот и отлично, пристрели его.

– Они всегда попарно сидят. Наводчик и заряжающий. Второй тревогу поднимет.

– А он ни разу не высунулся?

– Увидел бы, обоих снял бы в момент.

– Может… – с надеждой начала амазонка.

– Я не уверен, что его там нет, – оборвал я ее. И продолжил с некоторым ехидством: – Если прикажешь, начальник, срежу того, который виден, прямо сейчас.

Она попятилась от меня, как от зачумленного.

– Не возись долго, – бросила девушка. – Не снимешь часовых через пять минут, мы отойдем.

«Дикая кошка» бесшумно отползла к своим. Я понял, что Клавдия не хочет быть причастной к неудаче.

Суздалец маячил то на одной стороне площадки, то перебирался на другую сторону. Наблюдая движения его головы, я обратил внимание, что он не сосредоточивает надолго взгляда ни на каком предмете внутри периметра. Смутное подозрение шевельнулось внутри.

«Неужели он вправду один? – удивился я. И тут же глупость этого предположения показалась мне очевидной. – Как он сможет вести огонь без заряжающего?» И в тот же миг подумал, чтобы прижать одинокого стрелка в ленте патронов хватит.

С запоздалым раскаянием я подумал, что меньше нужно было рисоваться перед девчонками. Тогда бы они не признали во мне непобедимого снайпера, который в одиночку справится с целой армией.

«Ну и что ты, дурак, возишься? – спросил меня знакомый внутренний голос. – Солнце с каждой секундой приближается к горизонту. Скоро станет светло…»

Я не ответил, лишь снова зафиксировал, как дразняще замер часовой на башне.

– Да один он там, один, – сказал голос.

«Тебе хорошо, – подумал я. – Но мне надо знать наверняка. Слишком велика ответственность».

«Тебе вроде плевать на дочку князя?» – насмешливо спросил голос.

«А пятьдесят мужиков в лесу под Покровом? – возразил я. – Возможность для них снова жить как люди?»

«Так и стреляй», – ответил голос в голове.

«А если наверху спит второй?»

«Сколько можно повторять?! Один он! Я тебе хоть раз плохое посоветовал?»

«Да откуда ты знать можешь?! – возразил я. – Ты – это я».

«Верно, – мой внутренний собеседник, казалось, был несколько сконфужен. – Как узнал?»

«Понял, что просто играю в такую игру сам с собой. Чтобы чувствовать себя уверенней. А значит, тут ты мне не помощник».

«Ну ты мудак… – протянул голос. – Дундук упертый. Послушай, пусть они сами тебе скажут…»

Вдруг я почувствовал пульсацию в голове, стук сердца, шум крови в сосудах. Звуки нарастали, пока не стали запредельно громкими.

Старики оглушительно пыхтели и шаркали ногами при ходьбе. Зато я слышал их негромкий разговор, будто они кричали мне в ухо.

Разговор шел о детях и внуках, погоде, болячках и урожае. Я почти потерял терпение, как вдруг услышал:

– Юрий Михеич, и охота так себя изнурять? – спросил один часовой другого. – До конца смены час. Сели бы, отдохнули…

– Как бы не так, Константин Никитич, – ворчливо ответил тот с характерными старческими интонациями. – Николенька, молодожен непутевый, к Надьке своей побег, ты спать собрался. Кто же службу нести будет? А у нас война, между прочим. Враги прийтить могут в любой момент.

Этого было достаточно. Я взял на прицел дозорного на башне и плавно выбрал свободный ход спускового крючка. Хлопок смягченного глушителем выстрела и лязг затвора были нестерпимо громкими.

9-миллиметровый кусочек металла по восходящей траектории угодил дозорному в шею, перебив позвоночник и разворотив затылок. Стражника повело вбок, он с грохотом повалился.

Лязг металла доспехов о камень был оглушительным. Я ожидал криков и немедленной стрельбы. Однако ничего не последовало. Но пара охранников определенно что-то услышала.

Бдительный старый часовой на галерее высунул ствол автомата в бойницу, напряженно всматриваясь в сумрак. Боец сильно упростил мне задачу. Винторез толкнулся в плечо, посылая смерть врагу. Пуля вошла в лицо часового, срикошетила от каски, разворотив череп. Голова дернулась, и убитый осел, уронив оружие.

– Михеич, ветер это… – сказал второй. – Вишь, опять… А пальнешь, – комендант притащится. Ведь сам говорил, что Колька в самоволке… Ты чего, Михеич, полежать решил? Сердчишко прихватило?

Я выстрелил снова. Прошелестев в воздухе, заряд вошел ему в голову немного ниже уха. Стражник мешком рухнул на пол.

Мне стало стыдно за убийство стариков, явно призванных в войско по большой нужде. Но тут же понимание поставленного на кон заглушило мимолетный укол совести. В конце концов это были солдаты противника, ничем не лучше «волкодавов», которые гоняли нашу боевую группу всю прошлую зиму.

Возбуждение отпустило меня. Стало тихо. Сразу стали чувствоваться холод утра, влажная свежесть травы и дуновения прохладного ветерка. Я перестал слышать, как бьется сердце у Клавдии и пыхтит вдалеке заложенным носом Катерина.

Сонный предрассветный покой продолжал царствовать на местности.

Клавдия мгновенно определилась, указывая амазонкам направления для атаки.

Пару минут мы выжидали, потом воительницы, петляя и приседая, сноровисто и четко побежали к стене. Они ловко закинули веревки с кошками на концах и так же непринужденно и быстро двинулись по стене вверх.

Пока амазонки одна за другой поднимались на галерею, мы с Кастетом и Семеном напряженно шарили стволами по окнам. Но все было тихо.

Одна группа ушла налево зачищать посты и пулеметные гнезда с этой стороны, две направо к караулке.

Меня поставили первым в первой тройке. Для ближнего боя я решил использовать более привычное и удобное оружие, чем кургузая снайперка. Винторез перекочевал на спину, а в руки из разгрузки прыгнули ПБ. Я надел на стволы дополнительные секции глушителей, аккуратно передернул затворы и двинулся в предрассветной темноте впереди других черных теней.

На лестнице, ведущей в караулку, нам встретилось первое препятствие.

Часовой дремал, присев на подоконник. Я, моментально сориентировавшись, приложил ему ствол к уху и нажал на спуск.

В лицо брызнуло теплой кровью. Я аккуратно опустил убитого на пол, не забыв позаимствовать его автомат. Амазонки разделились. Вторая группа пошла дальше, а первая ворвалась в караулку.

Из всего наряда бодрствовал один старшина – начкар, клюя носом за столом. Он поднял на шум голову и поймал пулю между глаз. Мозги густо забрызгали стену за ним.

«Дикие кошки» с нечеловеческой быстротой стали рубить, резать и колоть спящих и просыпающихся. Один из солдат попробовал крикнуть, но отточенная сталь клинка рассекла ему шею, оставив задыхаться собственной кровью.

Лежащие в дальних углах попытались добраться до горки с оружием, но я не дал им сделать этого, валя всех, кого не достали воительницы. Кто-то из караульных хотел открыть окно, но, получив пулю в голову, осел на пол.

Через минуту в помещении из бойцов гарнизона остались лишь убитые и умирающие. Стало совсем тихо, только раздражающе поскрипывала в потоках сквозняка оконная рама, приоткрытая застреленным мной человеком.

Я почувствовал, как нестерпимо воняет немытым мужицким телом, порохом, кровью и смертью.

– Молодец, – отрывисто бросила Клавдия.

Глаза амазонки горели, она вся была в чужой крови.

– С тебя два цинка патронов к «макарову», – ответил я, перезаряжая оружие. – Куда дальше?

– Во дворе одноэтажное длинное здание. В нем вход в подземную тюрьму.

Мы спустились к воротам. Две пули свалили охранников. На всякий случай амазонки открыли калитку.

Прячась в тени, группа подошла к зданию. Часового снаружи не было. Я аккуратно потянул дверь. Она была закрыта.

Эту возню услышали с той стороны.

– Кто там? – раздался голос.

– Это я, Николай, – глухо ответил я, вспомнив имена, которые слышал от убитых дозорных.

– Пришел, молодожен? А чего от меня надо? – поинтересовался человек за дверью.

– Да вот старшина за бадягой послал…

– А что с голосом? – недоверчиво спросил мой невидимый собеседник.

– Михеич кирпичом попал, когда я возвращался. За кота принял. Губы распухли, едва шевелятся.

– Ебена ж мать, – поразился человек. – Подожди, открою.

Плотная, невысокая амазонка Маруся перехватила меч и решительно отодвинула меня.

Дверь открылась, и караульный мгновенно повис, насаженный на клинок, воткнутый под челюсть.

Я проскользнул мимо дергающегося трупа внутрь. Пара «кошек» последовала за мной. Но их участие не понадобилось. Четверку охранников, которые бражничали и резались в карты, я расстрелял прямо за столом.

Все прошло тихо, лишь один из них успел вскочить и броситься к лестнице. Для него вышло только хуже. Пуля вошла охраннику в бок, и тот рухнул без чувств. Ранение было несмертельным.

После того как он пришел в себя, его подвергли короткому, но очень болезненному допросу. Пара воительниц заломила несчастному руки, вторая жестко зафиксировала ноги, предварительно спустив портки. Тут в дело вступила милая девушка Дарья, которая никак не участвовала в разборках с моими ребятами и выглядела как воспитанная в твердых традициях домостроя скромная девочка из посадов.

Чтобы разговорить охранника, она стала ковыряться в его ране своим маленьким прелестным пальчиком и тыкать мужика острым кончиком ножа в анус, яйца и член.

Свои действия она сопровождала угрозами и ругательствами, от которых завяли даже мои, привычные к брани, уши. Допрашиваемый недолго сопротивлялся и рассказал все.

Подтвердились самые мрачные предположения. Под бывшей Приказной избой была целая разветвленная сеть ходов и глубоких бункеров с многочисленной охраной. Где конкретно держали владимирских, «язык» не знал. Соваться в хитросплетение подземных лабиринтов вчетвером было глупо. Образовался небольшой перерывчик.

Амазонка, которая пытала пленника, предложила мне помочь человеку.

Чтобы не тратить пулю, я перевернул мужика на живот, несильно пнул сапогом в ухо, задрал голову и чиркнул лезвием по горлу. Я мог просто сломать ему шею, но вспомнил всех убитых суздальцами в прошлую зиму. Именно так они кончали наших после пыток.

«Кошки» глубокомысленно проследили за мучительной агонией пленника.

Через несколько минут подтянулись остальные. Мечи и руки амазонок были в крови. Меня поразили их глаза – бешеные и одновременно отстраненно-пустые, в которых медленно таяла чужая смерть.

Семен и Кастет на ходу вставляли снаряженные магазины в оружие. По их возбужденным и довольным лицам было ясно, что стрельбы были крайне результативными.

– Ты развлекался? – поинтересовался Семен, указав на тело в луже крови со спущенными штанами и изрезанными ягодицами.

– Я лезбиян, – отшутился я. – Только горло.

– Однако, – заметил Семен, окидывая взглядом спутниц. – Вот теперь и подумаешь…

– А ты не думай, – посоветовала ему Дарья. – Что заслужили, то и получили.

– Семен, ты магазины пустые пока набей, – распорядился я. – Сам любитель красненькое пустить.

– Может, я жениться хотел? – усмехнулся Семен. – А вона они какие…

– Вот и будете сладкой парочкой – два живореза… – И тут же оборвал себя: – Все, мужики. Хорош травить.

Темный провал лестничного пролета вел вниз. Сколько этажей в подземном комплексе, понять было невозможно. Огоньки ламп на постах почти не давали света. Воняло горелым маслом, затхлой сыростью и чем-то неуловимо знакомым, вызывающим омерзение и страх.

В подземелье слышались какие-то шорохи и скрипы, невнятные голоса и железный шум работы какого-то механизма. Я опять почувствовал зов темной, пугающей глубины.

Отряд перед броском вниз проверил оружие и снаряжение. Первый подземный уровень удалось взять, не подняв тревоги. Застреленный постовой лег у решетки, и я извлек у него ключи из кармана.

Группа зачистки прошла по коридору, убивая надзирателей. Один беспечно спал за столом, уютно устроив голову на бумагах. Удар клинка оставил ее лежать на столе, а тело, брызгая кровью из перерубленных артерий, сползло на пол. Другого уговорила короткая очередь из бесшумного автомата.

Мы опустились на второй подземный уровень. Постового у решетчатой двери я снял с ходу. Тройка Катерины с Кастетом пошла в коридор. «Толстомордый» Кастет шепнул пару раз охранникам, и те сползли по стеночке, пачкая кирпичи кровью. Кастет показал мне, что все нормально.

Девушки боевой группы Клавдии бесшумно двинулись за мной. Лестница тут заканчивалась едва освещенной круглой площадкой с четырьмя или пятью ходами.

Часовой стоял довольно далеко. Мне пришлось убить его, чтобы не поднял тревогу, когда он вдруг повернулся и посмотрел на лестницу. Ключи, взятые у охранника наверху, для этого замка не подошли, и мы остановились.

Я попытался отжать дверь ножом. У меня почти получилось, как вдруг сверху донеслись крики, удары в стену и звон железа. Тут все перекрыли звонкие очереди «калашниковых». Впрочем, это уже не имело значения. Нас обнаружили.

Из тоннелей побежали люди с мечами и автоматами. Ударили выстрелы. Тьму рассеяли ослепительные вспышки. Пули стали крошить кирпичи рядом с нами. Я стал палить в ответ, работая на упреждение.

Магазины ПБ быстро опустели, и мне пришлось пустить в ход крайнее средство. Ручница была заряжена картечью. Ржавые шарики и гайки, разогнанные моей адской машинкой до пяти километров в секунду, с грохотом полетели во врага. Они гулко ударили по людям и стенам.

Стальной смерч порвал в клочья и разбросал тела охранников. Брызнули искры рикошетов, перебитая во многих местах решетка рухнула целиком.

Я кинулся вперед по дергающимся трупам, стреляя во все, что движется. Заряды накрыли коридоры, сметая бойцов противника. В узких проходах врагам некуда было деться от пуль и сверхбыстрой картечи.

Группа обороняющихся буквально взорвалась фонтанами крови и ошметками плоти. Оставалось только надеяться, что стрельба на глубине тридцати пяти метров под слоем бетона, земли и кирпичей на поверхности не слышна.

Вдруг все светильники и факелы разом погасли. В абсолютной темноте, липкой, вязкой и смертельно опасной, раздавались стоны искалеченных и умирающих, среди которых могли прятаться и способные к сопротивлению. Все замерли, тыча в пространство стволами. Никто не хотел получить пулю от недобитого врага, тем более от своих.

Рядом раздался неясный шум, легкий вскрик, кто-то шмыгнул мимо. Внутри все тоскливо сжалось. Я выставил винторез, но, боясь попасть в наших, крикнул:

– Дарья, Полина, Клавка! Отзовитесь! – от волнения напрочь забыв их боевые клички.

Дверь распахнулась и тут же с лязгом закрылась, на миг ударив ослепительным светом факела за ней. Сомнений не осталось. Я дважды выстрелил из винтовки через дверное полотно. В нем остались пулевые отверстия, постепенно меркнущие по мере удаления источника света.

Руки сами нашли что-то похожее на тележное колесо и повернули его, открыв проход. Я бросился следом за беглецом, думая, что ему теперь некуда скрыться. Амазонки побежали за мной.

Но за дверью оказался длинный прямой тоннель. Колечко света от факела трепетало вдалеке. Преследуемый явно превосходил нас в скорости. Я выстрелил. Винторез плюнул-хлопнул, толкнул меня в плечо, посылая пулю. Безрезультатно.

Мое оружие ударило снова. Но человек продолжал бежать.

– Блядь, снайпер хуев! – зло крикнула Клавдия сзади. – В упор попасть не можешь.

Это была напраслина. Я видел, как тяжелые, низкоскоростные пули бесшумной винтовки входили в тело врага. И тут меня будто осенило. В это невозможно было поверить, но другого обьяснения не было.

«Пониже пупка, повыше срама», – сказал я сам себе, выбирая свободный ход спускового крючка.

Бегущий упал. Я ждал закладывающего уши дикого вопля, но упырь умирал тихо. Пока мы шли к нему, он скрипел зубами и пытался встать, но болевой шок сделал свое дело, и вампир затих.

– Готов, – сказал я.

– Он Полинку зарезал, – бесцветным, глухим голосом сказала Клавдия.

– Надо разведать, куда идет тоннель, – сказал я. – Плакать потом будем.

– Да, – согласилась Клавдия. – Ты сходи с Дарьей и Марусей. А мы этого пока уберем.

– Ладно, – согласился я.

Маруся, та плотная амазонка, которая мастерски насадила на меч первого охранника, волокла на удивление тяжелый рюкзак.

Девушки зажгли потайной фонарь и пошли за мной. Двигаться было мучительно. Видимость кончалась в метре от дульного среза пистолетов.

Взгляд помимо воли отвлекался на ветхую кладку свода, хотя лучше было бы глядеть вперед и под ноги, чтобы не попадать в выбоины и не спотыкаться об выпавшие кирпичи. Я шел впереди, тыча ПБ в темноту, мечтая о фонаре, который светил хотя бы на двадцать шагов.

По ощущениям, мы прошли метров сто. Вдруг в тоннеле обнаружился поворот, какие-то неглубокие ответвления, похожие на остатки старых заваленных ходов.

С кирпичей над головой капала вода. Стало понятно, что сверху Каменка. Тоннель шел через речку в город.

– Не в кремль ли? – шепотом спросил я.

– Похоже, – одними губами ответила Маруся. – Втроем там делать нечего.

– Может, растяжку? – предложил я.

– Давай, – согласилась она. – Но без самодельщины. Сделаем похитрей. У меня ПМНки и аммонал. – Амазонка вынула из своего рюкзака мины и шашки, детонаторы и шнур. Девушка стала готовить коварную ловушку, соединяя мины, гранаты и взрывчатку детонационным шнуром.

Вдруг в могильной тишине тоннеля мы услышали далекие голоса.

Дарья потушила огонь. Мы спрятались в одной из ниш.

Вдалеке разговаривали мужчина и женщина.

– Солнце скоро встанет, – сказал женский голос. – Я даже отсюда его чувствую…

– Ничего, – подбодрил ее мужчина. – Скоро мы сможем встречать рассветы наверху.

– Я никогда не видела солнца, – сказала женщина.

– Правда? – удивился ее собеседник.

– Да, Гришечка, – печально сказала она. – Я родилась под землей. И солнце всегда означало для меня смерть.

Стали видны отсветы электрического фонаря. Враги приближались. Судя по разговору и звуку шагов, их было только двое. Я шепнул девушкам, что мужика нужно хватать и пытать, а вампиршу просто сразу завалить.

Маруся беззаботно усмехнулась.

– Мы возьмем и ее.

– Вампирша в момент нам всем бошки порасшибает, – заметил я.

– Выруби мужика, а тетка – наше дело, – отрезала амазонка.

– Как скажешь… – ответил я.

Мы затихли, готовясь к нападению. Я тихонько стянул с плеча винторез, рассудив, что если кого-то нужно бить, то совершенно не обязательно портить при этом кулаки или личные пистолеты.

– Включить «светлячок»? – спросил мужчина.

– Не надо, не настолько мне некомфортно, – сказала она. – У тебя голова разболится…

– Верно, плохо я это переношу… Но недолго осталось. Тогда под звон колоколов мы сможем выйти на балкон… К нашим добрым подданным. Жаль, что больше я не увижу твоего настоящего лица…

– Да ну, невелика потеря, – небрежно заметила женщина. – Она ведь красивая, эта владимирская княжна. Тебе не стыдно будет показаться с такой женой на люди…

– Но люблю-то я тебя.

– А наш сын будет принцем двух миров, соединяя старое и новое, прошедшее и грядущее, – игнорируя его последнюю фразу, сказала немертвая.

Простой разговор мужчины и женщины вдруг заставил меня осознать, насколько грозные изменения совершаются в жизни. Я не стал удивляться или пугаться. Сейчас в моих силах было расстроить по крайней мере этот план метрополитеновских упырей.

Шаги замерли, раздался звук поцелуя.

– Вытащи скорей из этой девчонки все, – сказал Григорий.

– Я в этом кровно заинтересована, – с усмешкой заметила вампирша. – И перед ребятами неудобно. Сидят в узилище.

– Ерунда, – возразил Григорий. – Пусть практикуются.

– Стой, – скомандовала женщина. – Что-то не так.

Мы выскочили из засады. Мужчина получил ногой в пах и следом – страшный удар прикладом в ухо. Его отбросило к стене, и он рухнул на пол.

У амазонок дела пошли совсем не блестяще. Дарья плеснула в лицо вампирше чесночной настойкой, а Маруся отрубила немертвой правую руку до локтя и располосовала катаной бедро. И тут же амазонки разлетелись от слепых ударов твари, только зазвенели по кирпичам их мечи. Вампирша с бешеным ревом стала шарить ногами по полу, пытаясь затоптать противниц. Целой рукой она держалась за обожженное лицо.

Я извернулся и без изысков треснул тетку прикладом винтореза в затылок. Вампирша рухнула как подкошенная, и тут на немертвую с некоторым запозданием подействовал противовампирский настой.

Для насосавшейся энергии живого человека твари он не был смертелен, однако упыршу выворачивало наизнанку. Изо рта немертвой обильно перла какая-то зеленая гадость, тетка свивалась в кольцо и с силой распрямлялась, точно раздавленный червяк.

«Добрая» Даша снова окатила вампиршу настойкой, и та затихла, лишь вытекающая слизь хрипела и булькала в такт слабому поверхностному дыханию нелюди.

Маруся тяжело поднялась, потирая отбитую грудь.

– Однако больно, – философски заметила она. – Лучше бы ты ее пристрелил.

– Пуля верней всего, – согласился я. – Хорошо, вы в брониках были. У меня раз пару отделений новичков такая тварь в одиночку порвала, пока я ее мечом не припорол.

– А чего не стрельнул? – удивилась амазонка.

– Патронов не было, – признался я. – Ничего не было. Ни еды, ни боеприпасов. Князюшка списал нас раньше времени.

– Вот как бывает, – заметила Маруся.

Мы связали пленников и, установив мину, поволокли их в разгромленную подземную тюрьму. Я тянул Григория, а сильная, плотная Маруся – его вяло дергающуюся пассию. Следом шла Дарья с отрубленной рукой вампирши и через каждый десяток шагов с холодной яростью непринужденно добавляла пленнице ногой в темечко, чтобы та не очухалась раньше времени.

Нижняя площадка была ярко освещена. Амазонки зажгли весь запас ламп и факелов. Девушки штрафной группы Катерины разгребали месиво из трупов, рубя головы всем подряд для уверенности в том, что никто больше не встанет. Кастет напряженно шарил стволом автомата, готовый открыть огонь в любое мгновение.

– Кастет, что случилось? – спросил я.

– Еще один поднялся, – машинально заметила Катерина, продолжая заниматься своим грязным делом.

– Командир… – обрадовался боец. – А я тебя не увидел, решил, что всё.

– А наверху чего стали палить как ненормальные?

– Там на втором уровне вентиляционная камера была. И три десятка охламонов, которые воздуходувку крутили. Когда я вертухаев положил, они хором кипеж подняли. То ли фуцаны ссученные, то ли хлебальники наши им круто не глянулись. На бучу балдохи подтянулись, шмалять стали.

– Кастет, волчара, опять запел по фене? – строго спросил я.

– Все, командир, завязываю. Кого приволок?

– Сладкая парочка. Князь Григорий и эта сучка.

– Это же вылитая Ганька, – поразилась Катерина, заглянув в лицо вампирше.

– Наших нашли? – поинтересовалась Дарья.

– Да. В конце первого коридора направо.

– Княжну?

– Нашли, – слегка скривившись, ответила Катерина. – Висела готовая к употреблению.

– Умерла, что ли? – испугался я.

– Вроде нет… Многие из наших похуже будут.

Мы отправились туда, волоча за ноги захваченных. Головы пленников мотались в скользком кровавом месиве. Мужчина постанывал, постепенно приходя в себя.

В тюремном отсеке, снабженном всем необходимым, включая пыточную и бытовку для мастеров заплечных дел, суетились амазонки. Воительницы сломали замки и сейчас пытались освободить тех, кого считали нашими. Десяток камер, набитых людьми из свиты княжны, уже были открыты. Девушки всячески пытались облегчить страдания пленников – поили водой, кормили сухарями из НЗ и уговаривали потерпеть совсем немного. Многие из узников выглядели совсем плохо.

Клавдия самозабвенно руководила спасением людей. Амазонки разыскивали подручный материал для самодельных носилок, шарили в нишах и ломали дверцы шкафчиков в поисках ключей от колодок, в которые был закованы оборотни.

Привычка немертвых к точности и натурализму сыграла с ними злую шутку. От шипованных колодок нельзя было избавиться просто так, сломав замки. При каждом движении шипы глубоко впивались в тела, вызывая нестерпимую боль.

С двоих или троих оковы удалось снять, и те курили в коридоре, состроив благодарно-страдальческие гримасы под жалостливыми взглядами спасительниц.

Я кивнул Клавдии, подзывая ее к себе. Амазонка подошла.

– Успешно? – спросил я.

– Тут они, – сказала Катерина, показывая по сторонам. – Ключи от колодок найдем, всех вытащим.

– Нет, не надо. Выведи своих в коридор, – приказал я Клавдии.

– Зачем? – не поняла она.

– Пониже пупка, повыше срама, – шепнула ей Дарья, обведя глазами вокруг.

Клавдия все поняла. Она сделала знак «Все ко мне», но амазонки, несмотря на хваленую железную дисциплину «диких кошек», остались в камерах, облегчая состояние страдальцев.

– Сделай что-нибудь, – попросил я Клавдию. – Сейчас отряда не будет.

Она кивнула, напряженно размышляя.

– Ганя где? – хмуро спросил я начальницу амазонок.

– Там… – она показала на пыточную.

Рогнеда лежала на полу. Под голову ей положили вещмешок и накрыли рогожкой от нескромных глаз. С правого бока грубая ткань сползла, обнажая выпирающие от худобы ребра и расписанную плетью кожу. Густые рыжие волосы наследницы Владимирского престола свалялись и выглядели как половая тряпка. Чернота под глазами делала мертвенно-бледное лицо девушки маской смерти. Вокруг Рогнеды хлопотали Тамара и Ольга.

Все внутри у меня опустилось. Теперь я не испытывал к дочери князя никаких чувств. Однако надежда на освобождение моих парней заключалась сейчас в этой странной девчонке. И потом она была такая измученная и жалкая, что тут дрогнуло бы не только мое сердце.

– Умерла? – с испугом спросил я.

– Нет, в обмороке, – ответили амазонки. – Увидела нас и сознание потеряла.

– Ты только посмотри, – крикнул я с наигранной яростью, обращаясь к Клавдии. – Наша будущая правительница умирает, а ее неблагодарные подданные занимаются грязной челядью, которая не уберегла помазанницу Божию от поругания! Ну-ка всех сюда!

– Выполнять! Бегом!!! – истерически взвизгнула начальница амазонок во всю мощь луженой глотки. – Все в пыточную!

Клавдия и Маруся, грязно ругаясь, стали выволакивать девчонок за шкирку и пинками гнать в комнату. Но не все подчиненные ее послушали. Кое-кто откровенно послал подальше своего командира. Одной из них была Татьяна, Семенова зазноба, которая нашла в подземелье своего брата-лошадника.

Когда Клавдия попыталась тащить ее силой, Татьяна отбросила начальницу и выразительно положила ладонь на рукоять катаны.

Наши крики привели княжну в чувство. Она вдруг протянула ко мне руку и слабым, прерывающимся голосом произнесла:

– Ты пришел за мной, милый… – и совсем тихо попросила: – Подойди ближе, наклонись.

Я исполнил, сильно опасаясь, что княжна умрет прямо сейчас.

Она обняла меня, не стесняясь того, что рогожка съехала совсем, обнажив грудь, и крепко поцеловала.

– Даня, любимый, я так ждала тебя… – произнесла она. Потом крепко прижала меня к себе и прошептала на ухо: – Убейте мою свиту. Они уже все оборотни…

– Я знаю, – ответил я. – Ложись, тебе нельзя напрягаться.

– Хорошо, милый, – согласилась княжна, в изнеможении опускаясь обратно.

– Всех привели?! – продолжил буйствовать я. – А где эти ебаные?! Как они такое допустить могли?!

Я выскочил из пыточной в коридор, где оставались освобожденные из камер. Я подхватил Ивана Кузьмича, пожилого усатого мужика, княжеского казначея, уважаемого и достойного человека, присланного Рогнединым отцом, чтобы передать ее приданное и получить в том расписку по всей форме.

«Иван Кузьмич» казался совсем слабым, как если бы и вправду сидел в тюрьме, где неоднократно был бит и терзан опытными палачами. Он негодующе зыркнул на меня совсем как настоящий, сказав с горькой обидой: «Что же ты делаешь, сучонок молодой?» – и, уступая грубой силе, буквально полетел вперед, подвешенный на вороте собственной рубашки, едва успевая перебирать ногами. На секунду у меня возникло сомнение. Но я все же продолжил волочить его и кинул на пол пыточной комнаты перед княжной.

– Смотри, падаль! – с бешеной злобой крикнул я. – Вот до чего вы ее довели.

– Парень, да ты рехнулся, – «Иван Кузьмич» со страхом посмотрел вокруг. – Да хоть вы ему скажите. Эти нас били-резали. А свои пришли – и сразу мордовать!

С этими словами он поднялся и опасливо отодвинулся. Оборотень вполне правдоподобно изобразил слабость и слезу в глазах.

Амазонки смотрели на меня как на редкостного морального урода. Даже Семен как-то нехорошо задергал глазом, примериваясь врезать мне сзади по почкам.

– М-а-а-лчать!!! – рявкнул я и ахнул в вампира из пистолета так, чтобы никого не зацепило ни выстрелом, ни рикошетом.

Все ахнули, ожидая стона и падения тела несчастного. Но «Иван Кузьмич», несмотря на то, что пуля вошла в стену прямо за ним, остался стоять целый и невредимый. Он понял, что раскрыт, и выражение его лица неуловимо изменилось, стало жестким и злобным. Оборотень хотел броситься на людей, но вторая пуля в убойное место свалила его.

Вампиры полезли из камер, вооружаясь выломанными прутьями арматуры. Сила немертвых тел позволила освободиться от оков. Оборотней совершенно не волновало, что шипы и лезвия колодок сняли кожу вместе с мясом. Они моментально забили пару сердобольных девушек, которые не покинули «страдальцев».

Семен, паля из автомата, кинулся на подмогу своей подруге и был буквально разорван в клочья.

– Кастет, атас! – крикнул я. – Огонь из всех стволов!

– Жги! – заорала Клавдия.

Загрохотали выстрелы «Кедров». План оборотней не удался. Они были в крайне невыгодном положении, но решили выбраться из собственной ловушки. Способные передвигаться кинулись из коридора. Те, кто были ближе, стали с чудовищной силой метать в амазонок подручные предметы. Полетели кирпичи и арматурины. Одна из них пробила голову Маруси Климовой. Но 9-миллиметровые пули женских автоматов скосили всех, кто остался в коридоре.

Перепрыгивая через трупы, я кинулся к лестнице, меняя на ходу магазины в пистолетах. Если Кастет и штрафницы-амазонки не устояли, то упыри сейчас поднимают тревогу на поверхности.

– Не стрелять, – заорал я, выскакивая из тоннеля.

И вовремя. Катерина едва не перекрестила меня струей горячего металла.

Они с Кастетом стояли почти на самом верху лестницы, усеянной телами. Оборотни после смерти теряли человеческий облик, превращаясь в безобразные, осклизлые подобия людей. Немертвые пытались прорваться до последнего, пока не поняли, что лягут все.

Две девчонки из штрафной тройки погибли, отражая натиск. Встретив отпор, упыри предпочли пройти другим путем.

– Они в подземный ход ушли, – крикнул Кастет. – Их там с десяток будет.

– Вампиры знают, что проход заминирован? – спросил я.

– Я вроде при них не говорила, – растерянно ответила Клавдия. – А надо было?

– Берем пленников, раненых и уходим, – приказал я Клавдии. – У нас минута, не больше.

Девушки вынесли княжну и выволокли пленников. Вампиршу на всякий случай запаковали в найденный спецкостюм, чтобы она не растеклась слизью на поверхности.

– Эй, уроды, – крикнул я, приоткрыв дверь в тоннель, – там дальше мина заложена. Уйти попробуете – взорветесь на хрен. А вот вам подарочек.

Я кинул в коридор дымовую шашку с чесночным составом, потом добавил еще пару, взяв у мертвых амазонок. В тоннеле раздались кашель и вой. Он понемногу стал усиливаться. Похоже, враги серьезно отнеслись к моей угрозе и не стали удаляться от входа.

Я зажег шашку на площадке. Белый дым стал заполнять пространство, скрывая кровавое безобразие внизу…»

Тут Эндфилд обратил внимание, что ураган стих. Наскоро напялив вакуум-костюм, он добрался до контейнера № 2, открыл дверь. Свет фонаря миллионами маленьких звездочек заблестел на кристаллах инея, покрывающих пространство внутри. Ему пришлось искать конфигураторы в куче своих поделок. Под толстой шубой замороженного газа все предметы внутри выглядели одинаково.

Капитан попробовал счищать иней рукой, но вскоре перешел на саперную лопатку. В процессе раскопок кое-что из созданных им механизмов сломалось. Композиты, которые при создании в нормальных условиях выдерживали миллионы градусов и сотни тысяч атмосфер давления, крошились от соприкосновения с лезвием лопаты.

Конфигуратор с подрезанной неизвестным излучением способностью к суперпозиции мог выдавать только такие недоделки. Более-менее нормально, с разной степенью достоверности, в условиях Беты получались только имитации веществ, атомы которых были соединены простыми химическими связями.

В эпоху энергополевых композитов такое не использовалось даже в детских игрушках. Применять сейчас непрочный, легкоплавкий материал в конструкциях было так же дико, как строить машины в эру стали из бумаги, дерева и соплей.

Но память джихана дала Эндфилду бесценные сведения о том, что использовали люди в древности, позволив перейти психологический рубеж и заняться конструированием из давно забытых материалов.

Капитан раскопал промороженные до сотни градусов ниже нуля агрегаты. Он не пользовался ими с того дня, когда для строительных нужд превратил несколько десятков тонн породы в червонное золото.

С некоторым сомнением потыкал лопаткой в устройства и убедился, что это именно те машинки. Конфигураторы наполовину вросли в наледь на полу. Джек раскачал и с усилием вырвал блоки из снежного плена, счистил иней с платформы и установил их туда.

Формально приборы могли работать хоть при абсолютном нуле, но только при включенной регулировке теплового режима. Но когда Капитан готовился к визиту коллег, он обесточил все демаскирующие устройства.

Сгоряча Джек хотел отнести конфигураторы в капсулу, но потом ему пришлось бы несколько часов задыхаться от вони. Оттого решил оставить их тут, поскольку время подготовки к работе увеличивалось незначительно.

После этого активировал генераторы устройства, ставя конфигуратор на прогрев. Джек считал данные с процессора и, не веря себе, очистил табло прибора от инея. «Как долго», – пролетело в голове.

Программа сообщала, что рабочие контуры войдут в необходимый тепловой режим через четыре часа.

Капитан вспомнил, что особо нетерпеливые жгли тронутые космическим холодом конфигураторы горелкой, быстро приводя в рабочее состояние. Но он позволить себе такого не мог. С вероятностью повредить бесценный прибор нужно было считаться.

Делать во внешнем пространстве было нечего, и он вернулся в капсулу, к своим записям.

Глава 14

Погоня

По экрану побежали строчки…

«…Перед броском наверх мы перегруппировались. Кастет, я и Катерина, которая взяла бесшумный автомат Семена, составили первую ударную тройку.

На улице было светло. Солнце пока не встало. Оно окрашивало оранжевым огнем гряду облаков на горизонте, образуя перевернутую равнину, полную пламени.

Но нам было не до красот рассвета. Враги могли в любой момент обьявить тревогу. Однако все обошлось. Остатки отряда прошли через калитку, углубились в лес. Дело было сделано, нужно было убираться, и мы бежали из последних сил.

Мы с Кастетом волокли княжну на импровизированных носилках из плащ-палатки. Двигаться в темном лесу было трудно. Ветви колотили по лицу, корни словно нарочно лезли под ноги. Кастет запнулся, подвернул голеностоп и остаток пути преодолел в обнимку с Катериной, прыгая на одной ноге.

Мне пришлось взять княжну на руки. Она была легкой, невесомой, будто птичка, но бежать с грузом все равно оказалось очень тяжело. Руки моментально ослабели, и мне пришлось перекинуть девушку через плечо, чтобы не уронить. Сердце бухало в груди, легкие разрывались, перед глазами плыли цветные пятна.

Казалось, прошла вечность, прежде чем мы добрались до машины. Воительницы с ходу забрались на борт, разворачивая пулеметы в сторону врага. Экипаж им не мешал, зная, что в таком состоянии «диким кошкам» лучше не препятствовать.

Клавдия стала обкладывать матом ни в чем не повинного водителя, требуя, чтобы он двинулся сию секунду. Брань продолжалась, пока грузовик заводился и разворачивался.

Взбешенная амазонка крыла водилу и пулеметную команду броневика почем зря, отрываясь на мужичонках за все, что ей довелось испытать. Наконец бронированный «шестьдесят шестой» развернулся и двинулся в обратный путь.

Запаленные амазонки по инерции тыкали в серую мглу леса стволами, ожидая нападения. Но машина двигалась, и стало ясно, что врагам нас уже не догнать. Повторяя проторенный путь, грузовик шел под сорок километров в час, со скрипом и лязгом унося нас от опасности.

Минут через десять страшное напряжение стало отходить. Оружие перекочевало за спины и в кобуры. Навалилась усталость.

Ясное сознание, разогнанное выделившимся в бою адреналином, стало приходить в норму, будто подернулось пеплом. Сразу стали чувствоваться забитые до предела мышцы, ушибы и ссадины, на которые мы не обращали внимания, когда были на взводе.

Командир амазонок вспомнила вдруг про свои обязанности. Взяв себе в помощь Татьяну, Клавдия занялась с княжной, выгнав всех наверх. Бойцы скучковались на верхней площадке, потеснив пулеметчиков. Туда же поместили пленников.

Многие девчонки беззвучно плакали, глядя на восходящее солнце, жалея себя и тех, кто не вернулся. Удачно начатая операция в один момент обернулась жестокой бойней. Половина отряда осталась лежать в подвалах Зареченской крепости. Мы даже не смогли забрать их тела.

Дарья продолжала заботливо подливать чесночный настой прямо во внутренность защитного костюма вампирши. Оттуда доносились сдавленные стоны. Немертвая потихоньку приходила в себя.

Скованный ручными и ножными кандалами князь Григорий скорчился в углу, с ужасом глядя на похитителей. Он видел, что проделывали с его подругой, но помалкивал, чтобы не прибили под горячую руку.

Катерина самозабвенно целовалась с Кастетом, снимая стресс.

Дарья, отвлекаясь от немертвой, шептала Григорию в ухо страшные угрозы, от которых мужчина непроизвольно вздрагивал.

Прошло еще примерно десять минут – и со стороны Суздаля донесся приглушенный взрыв. Вдалеке застучали пулеметы – враги для очистки совести поливали очередями лес.

На площадке появилась Клавдия, приказав добавить ходу. Следом за ней показалась княжна. Она надела один из запасных комплектов одежды, умылась, покрыла голову и перестала быть вызывающим жалость пугалом. Было видно, как нелегко Рогнеде идти.

Девушка двигалась шаткой, неуверенной походкой, кутаясь в теплый шерстяной платок. Сзади ее страховала Татьяна.

Броневик катился по проторенной дорожке. Еловые лапы хлестали по кабине и броневым листам огневой площадки. На неровностях машину довольно сильно встряхивало и мотало, оттого стоять в кузове можно было только держась за борта и пулеметные турели. Рогнеда с большим трудом одолела пять ступенек на верхнюю площадку и едва не упала, сделав шаг без опоры.

Я подхватил княжну. Она с благодарностью приняла мою помощь, повиснув на мне всем телом. Мне почему-то вспомнилось, как мы вальсировали на балу по случаю выпуска в кадетском училище. Если тогда она была сильной, гибкой, полной жизни, то сейчас это был мешок костей, едва связанный кожей и веревочками мускулов. Та Рогнеда вызывала желание, а теперь только жалость. Девушка была слабой и худой, будто больная птичка, к ней было неприятно прикасаться.

Я подвел ее к пленникам и усадил на услужливо пододвинутый ящик с патронами. Княжна оказалась слишком слаба, чтобы противостоять качке, оттого я одной рукой обнимал Ганю за плечи, а другой, чтобы не упасть, держался за станину пулемета. Девушка долго смотрела на князя Григория, словно пыталась понять, что заставило его так поступить с ней.

Князь пытался спрятать голову, но Дарья аккуратно поддала ему ногой в почку, посоветовав не изображать страуса.

Красные, воспаленные глаза княжны встретились со взглядом князя.

– Это не я, это она, – истерически взвизгнул несостоявшийся муж. – Не трогайте меня. Отец заплатит любые деньги, выполнит все ваши условия.

– Уберите пока его, – тихим и слабым голосом, в котором клокотала бешеная ярость, приказала княжна.

Князя, как куль с дерьмом, скатили вниз по ступенькам.

– Теперь мы займемся тобой, милая моя, – зловеще произнесла княжна.

– Сука… Все равно всем вам конец, – провыла немертвая. – Вам не выбраться из этого леса…

– А это мы посмотрим, – с нехорошей усмешкой сказала Рогнеда. – Открой личико, красавица.

Дарья рванула с головы вампирши шлем. Та дернулась и вскрикнула, обожженная светом. Но для нее это было не смертельно. После того как ночная тварь наполовину выпила жизнь княжны и втянула в себя соки из десятков безвестных доноров, солнце не могло убить немертвую в течение какого-то времени.

Однако трансформация не была завершена, оттого энергетика дня медленно поджаривала вампиршу. Ей было больно, она шипела и дергалась, в бессильной злобе колотя обрубком руки по доскам пола. С заблеванным, залитым коричневым настоем лицом и слипшимися волосами вампирша не слишком походила на человека.

Дарья изловчилась и плеснула немертвой в лицо чесночной настойки. У подруги князя из носа и рта полезла зеленая слизь, она дернулась, захрипела и затихла.

Лишь обожженные противовампирским составом невидящие глаза пытались разглядеть что-то перед собой через густой туман помутневшей роговицы.

– Ну, так-то лучше, – заметила княжна.

Она была удивительно спокойна, печальна и собрана, точно не испытывала ненависти к своей мучительнице и не чувствовала радости от своего чудесного спасения.

– Смертная падаль, – пробулькала вампирша. – Вы все…

Пинок в голову прервал ее излияния.

– Ай как нехорошо, – заметила Рогнеда. – Давай умоемся, красавица.

Она взяла тряпочку и стала стирать блевотину с лица вампирши. Делала она это самозабвенно и почти нежно. Когда княжна закончила, на наследницу престола взглянула ее точная копия, если не считать красной, раздраженной кожи лица и бельмастых глаз.

– Какая ты душка, – сказала княжна. В обманчиво-ласковом тоне прятались воспоминания о боли и явственно проступала едва сдерживаемая ненависть. – Хорошо постаралась. Как ты там говорила: «Расскажи мне первое, что помнишь из детства»… И жгла меня током. Тебя, наверное, забавляло, как пахло горелым мясом, как я извивалась. Это заводило тебя так, что ты постанывала от удовольствия.

– Надо было просто убить тебя, молодая суч…

Удар остановил ее на полуслове. Дарья по знаку княжны угостила немертвую сапогом в ухо.

– Осторожней, лицо не попорти, – заметила княжна и продолжила разговор с вампиршей. – Я бы простила тебе это. Но лишить жизни моих людей… Что они тебе сделали, в чем были виноваты, чтобы замучить их до смерти? Тебе, наверное, показалась забавной идея набить соседние камеры охающими и стонущими оборотнями, которые, плача и проклиная, уговорят меня покориться…

Вампирша вдруг хрипло засмеялась, торжествуя над своей бывшей жертвой. Она и не думала просить пощады, зная, что это ей не поможет.

– Я прожила четыреста лет. Я познала жизнь во всех ее проявлениях, насытилась ей. Ты, глупое мясо, даже представить не можешь всего того, что знаю и помню я. Мне не страшна боль и не страшна смерть.

– Ну, прекрасно, – нехорошо улыбаясь, сказала княжна. – Но я попробую то, что точно испугает тебя.

– Нечем тебе меня напугать, – быстро выдохнула вампирша, стараясь успеть сказать это до удара.

Дарья опять пнула ее.

– Глупая дура, – устало добавила немертвая.

– Ты, красавица, не убрала между нами связь, – внешне ласково сказала княжна. – Я намерена вернуть все, что ты у меня отняла.

В голосе Рогнеды сквозило настоящее безумие. Она уперлась воспаленными глазами в бельма своей мучительницы.

И тут вампирша закричала. Я знал этот крик, крик смертной муки немертвого, когда противоестественным образом удерживаемая в гнилом теле жизнь выходит наружу и рассеивается в пространстве.

Между Рогнедой и вампиршей возник мостик призрачного света. Я такое видел и раньше, когда вампиры утоляли голод, качая энергию со свежеобмененных у суздальцев пленников. Тогда я приписывал это разыгравшимся нервам и не в меру развитой фантазии. Но теперь сомнений не было. Все происходило при свете дня.

Лицо немертвой стало терять очертания, становясь оплывшей, гнилой маской. Она с силой дергалась и билась так, что в теле лопались кости, а на цепях кандалов расходились звенья.

Наконец вампирша затихла. Княжна некоторое время сидела неподвижно. В ней происходили какие-то непонятные изменения. Ее лицо было словно не в фокусе. Когда все успокоилось, в лицо девушки вернулась жизнь, оно порозовело, глаза стали блестящими, озорными, губы алыми. Пожалуй, даже слишком алыми.

Рогнеда, которая пять минут назад не могла нормально сидеть, сноровисто вскочила, не обращая внимания на качку.

– Давай выбросим падаль, Дашутка.

– Ага, – ошеломленно согласилась та.

– Я перекину через борт, а ты держи за ноги и вытряхивай. Костюмчик пригодится.

Рогнеда расстегнула молнию защитного костюма на убитой, с неженской силой подняла свою мертвую мучительницу и перебросила через броню борта.

Тело вампирши жидко плюхнуло о землю, разбрасывая осклизлые, гнилые куски. Даша несколько раз встряхнула металлизированный комбинезон. Ступни и икры немертвой вылетели вслед за телом.

– Вот и чудненько, – счастливо улыбаясь безумной улыбкой, произнесла княжна. – Пойдем с муженьком потолкуем. Соскучился, видать…

Дарья и Клавдия двинулись за ней.

– Даня, ты тоже, – позвала княжна, улыбаясь пленительно и нежно.

Григорий скорчился в углу под охраной воительницы. Молодой князь плакал, размазывая слезы и сопли.

– Здравствуй, князь ты мой прекрасный, что ты тих, как день ненастный? – издевательски продекламировала Рогнеда. – Опечалился чему?

– Ведьма, – стонал несчастный, делая попытки загородиться от разгневанной княжны. – Убийца…

– Говоришь, это она?.. – с той же издевательской интонацией спросила Рогнеда. – Мне-то не ври. Я знаю теперь все, что знала она. Это ты ей предложил, когда вы нежились в постельке после траха… Подумать только, стоило обрядить гнилые ляжки в мини-юбку, и молодой князь воспылал безумной страстью…

– Она лучше тебя была… – вдруг простонал он. – Алена знала много, понимала меня так, как ты понять не в состоянии.

– Довольно… – холодно сказала Рогнеда. – Разденьте его.

Суздальского князя скрутили и разрезали на нем одежду. Григорий вопил, словно испуганный поросенок. Мужчину подняли перед княжной. Князь без одежды выглядел жалко. Узкая и впалая грудная клетка, кривые, тощие ноги и широкий таз.

– Красавец, – с иронией заметила Рогнеда. – И хуй маленький. И ради этого чучела я училась ублажать мужчин? Отрежьте ему ненужную часть тела. Но так, чтобы не умер сразу.

– Ганя, он заложник, – возразила Клавдия.

– На кол хочешь? – со страшным спокойствием спросила княжна.

Клавдия сочла за лучшее промолчать.

– Давай я, – предложила отмороженная Дарья.

Князь стал орать и биться в руках девушек так, что они не смогли с ним справиться все вместе.

– Помогай, – приказала мне Рогнеда с такой убедительностью, что я не смел ослушаться.

Князя повалили и кастрировали, залив весь пол кровью.

Рану замотали, чтобы он не умер сразу.

– А теперь мы его отпустим, – сказала Рогнеда, доставая веревку.

Григорий лежал в забытьи и только слегка дернулся, когда нож вскрыл ему брюшину. Дарья извлекла кишку и обвязала веревку вокруг. Клавдия скомандовала ехать совсем медленно.

Князю сунули в рот собственный член и выбросили из автомобиля. Все с болезненным любопытством стали наблюдать, как вытягиваются из его живота кишки.

Острая боль на мгновение придала князю сил, он попытался удержать свои внутренности, изошел криком и снова потерял сознание. Потом кишки размотались, и броневик поволок за собой бесчувственное тело.

– Добей, – приказала мне княжна.

Я дважды выстрелил из винтореза мужчине в голову. Череп наследника суздальского престола разворотило, выбив наружу мозги.

– В расчете, – злобно сказала Рогнеда.

И вдруг повалилась, точно срубленное дерево.

Амазонки едва успели подхватить княжну.

Она долго не могла прийти в себя, а когда очнулась, не помнила ничего о последних пятнадцати минутах своей жизни.

Княжну положили наверху, согнав остальных амазонок в кузов, где остро пахло кровью и страхом. Рядом с Ганей остались только пулеметчики, Клавдия и я. Теперь качка чувствовалась особенно сильно. Броневик на полном ходу двигался к границе княжеств, наверстывая упущенное время. Водитель уверено гнал грузовик по кочкам и колдобинам, на полном ходу петляя между деревьями. Скрипела подвеска, надрывно выл мотор. Ветки колотили по броне. Машина опасно кренилась и подпрыгивала, но продолжала путь. Обходя заставы, мы все больше забирали к Чернижу.

Я, честно говоря, с удовольствием свернул бы с пробитой дороги и продолжил бы путь, отыскивая проходы между деревьями, поляны и старые просеки.

Но, когда на хвосте висят преследователи, спасение – в скорости.

Быстрая езда, свежий воздух и ощущение опасности привели в чувство княжну. Рогнеда быстро справилась со слабостью, только взгляд ее был странным и растерянным.

– Неужели это правда? – спросила она.

– А куда Григорий делся? – с мрачной иронией поинтересовалась Клавдия.

– Григорий… – горько произнесла Ганя и помотала головой. – Мы бы с ним везде проехали. А теперь…

– Да ладно, с кем не бывает, – сказала Клавдия, положив руку на плечо княжны. – Все в руках Великой Матери. Жизнь – смерть, смерть – жизнь… Мы знали, на что шли.

Лицо Рогнеды задергалось, она притянула к себе Клавдию, прижалась к ней и зарыдала.

Та села рядом, стала гладить по голове и плечам, утешая княжну.

– Они погоню послали, – сквозь слезы проговорила Ганя. – Найдут наш след, и… У них рации есть.

Это было совсем плохо. Может быть, преследователи гораздо ближе, чем мы думаем…

Откуда она это знает, я спрашивать не стал. Но почему-то сомнений в правдивости ее слов не возникло.

– Мужики, – сказал я. – Скручивайте один «Корд». На сошки – и в кузов. «Печенегом» от броневиков сзади не отобьешься.

Пулеметчики переглянулись, но с места не тронулись.

– Делать, что ль? – спросили они Клавдию.

– Выполнять, – всхлипнув, ответила та.

Командир отряда амазонок плакала вместе со своей давней соперницей.

Стоять просто так, наблюдая за мирящимися подругами, было глупо и неудобно. Растущее чувство опасности требовало действия. Я стал помогать мужикам с пулеметом. Мы сняли тяжелую чушку «Корда» с турели и отволокли его вниз, вместе с парой коробок ленты.

Лесная дорога вышла на поляну, заросшую травой и кустиками кипрея с ядовито-розовыми цветами. Я видел только то, что оставалось за броневиком, оттого не мог оценить, насколько велика эта проплешина в чаще. Но что-то подсказывало мне, что она достаточно большая, чтобы организовать засаду по всем правилам.

Ощущение опасности росло, становилось сильней и сильней. Амазонки выставили автоматы в бойницы, шаря стволами вокруг.

Вдруг что-то резко и отрывисто хлопнуло, раздалось короткое шипение. По ушам больно ударил взрыв. Броневик подпрыгнул, нырнул вправо и, скрежеща металлом, рухнул на бок, разворачиваясь поперек движения. Жалобно затрещали броневые листы.

В кузове перемешались железяки, ящики и вопящие люди. Амазонки, благодаря острой, звериной реакции на опасность, серьезных повреждений не получили.

Мне повезло. Я упал на Кастета с Катериной. А вот одному из пулеметчиков не посчастливилось. Тяжеленная туша «Корда» свалилась ему на ногу и раздробила ступню.

«Княжна», – промелькнула мысль. Я машинально воткнул в ручницу банку картечного контейнера, крикнул Кастету: «Разберись тут» – и выскочил из броневика.

Взрывом выбило ступицу, разбросав вокруг детали ходовой части автомобиля, и попортило защиту кабины. Клавдия с княжной не пострадали. Взрывная волна их не достала, а во время крушения сила инерции прижала девушек под бронекозырек пулеметной площадки.

– Целы? – спросил я амазонок, шаря стволом по близкой стене леса.

– Нормально! – крикнула в ответ Клавдия.

– Что это было? – спросил я.

– Гранатомет, – отозвалась она. – Оттуда.

И тут из-за деревьев зазвучали выстрелы, заставив спрятаться за броню. На слух я различил не меньше десятка разных стволов. По корпусу защелкали пули, давая визгливые рикошеты.

Автоматы суздальцев не могли пробить металл. Стрелки жгли патроны скорей для острастки, чем в попытке причинить вред. Так они предупреждали о том, какая участь ждет людей в броневике, если те будут сопротивляться.

Но тут в трескучие росчерки очередей вклинились басовитые выхлопы крупнокалиберного пулемета. Броневые листы от его выстрелов с хрустом лопались и жалобно гудели, превращаясь в решето.

Пулеметчики скорее хотели нас выкурить, чем убить. Они прошлись по кабине с мертвым водителем, пробили баки грузовика. Остро завоняло сивухой.

Огонь прекратился. Дав секунд десять на осознание ситуации, командир нападавших крикнул:

– Выходите, козы ебаные, а то всех переколбасим. До трех считать не буду.

Амазонки переглянулись.

– Дай мне меч, – попросила Рогнеда.

Я кивнул в знак согласия и вынул из ножен ее давнишний подарок. Княжна зачем-то стала натягивать блестящий костюм вампирши. Из его внутренностей смердело разлагающейся жижей, и я поразился – как ей не противно?

– Вы с Кастетом пока не высовывайтесь, – сказала Клавдия. – Когда нужно будет – поймете сразу.

– Хорошо, – согласился я.

– Мы выходим, не стреляйте! – крикнула Клавдия.

– Оружие на землю, руки вверх. Дернетесь – валим без предупреждения.

Амазонки одна за одной стали выходить из развороченного броневика. Они бросали мечи и автоматы и застывали с поднятыми руками. Дочь князя, успевшая надеть блестящий костюм, осталась в машине.

– А теперь мужики, – скомандовал суздалец.

Пулеметчик и Кастет вынесли раненого и положили на землю. Тот стонал и держался за ногу.

По команде врагов они бросили оружие. Я отметил, что Кастет кинул автомат и нож, но оставил в разгрузке пистолеты. Но радовался я недолго.

– Теперь ты, в черном комбезе, – раздалась команда.

Ничего не оставалось, как выйти. Но перед тем я сунул «стечкина» за пазуху, а в кобуру воткнул один из ПБ. Я вышел, аккуратно устроил на земле винторез, вынул из кобуры и положил рядом пистолет. Отошел на пару шагов и остановился. Массомет с прикрепленной банкой картечного контейнера я оставил на руке, надеясь, что враги его не увидят под рукавом комбинезона. А если увидят, то не признают в этой странной железке оружия.

– Эй, уроды, без глупостей, – предупредил командир вражеского отряда. – Скосим на раз.

Из-за деревьев вышли люди в пятнистых комбинезонах. Я сразу узнал их по снаряжению и манере перемещения. «Волкодавы» осторожно приближались, двигаясь боком и приседая. Приклады их оружия были плотно уперты в плечо, стволы направлены на нас. Командир дал знак, и солдаты стали обходить с обеих сторон.

«А вот это зря», – пронеслось у меня в голове.

Из броневика раздалось отчетливое: «Помогите!» Кричала Рогнеда.

Командир «волкодавов» двинул рукой, послав пару человек разобраться, в чем дело. Те выволокли княжну и в недоумении стали звать начальника. Тот предоставил своим бойцам самим разбираться с пленниками, и птичкой подлетел к Рогнеде. Командир отряда, в отличие от своих подчиненных, знал, кто скрывается под серебристой металлизированной тканью.

Он приказал поднять Рогнеду, потом долго вглядывался в окошко шлема, пытаясь различить черты лица. Княжна отвечала ему презрительным и высокомерным взглядом, продолжая молчать.

Тем временем предоставленные сами себе солдаты смешались с захваченными противниками. Спецназовцы, продолжая держать нас на прицеле, собрали оружие и стали обыскивать пленников и пленниц.

У Кастета нашли стволы и немного попинали для профилактики.

Меня тоже стали шмонать. Первым делом они нашли ПБ. Спецназер, недобро ухмыляясь, тут же треснул меня прикладом. Метил он в почку, но я успел привстать, получив удар в ягодицу. Упал и стал выть и кататься, крича, как учил меня ныне покойный Семен:

– А-а-а! Больно! Суки! Волки позорные! – по мере возможности прикрывая голову и уворачиваясь от сапог противников.

В голове была только одна мысль, что эти хваленые «волкодавы» не такие профи, какими их сделала молва.

Рядом треснул выстрел – это застрелили покалеченного пулеметчика.

– Хватит! Прекратить! – заорал командир.

Бойцы замерли.

– Это что за балаган?! – грозно спросила Рогнеда. – Не давайте им легкой смерти.

– Вы кто? – собрав всю свою смелость, спросил командир спецназовцев. – Мне передали, что вас убили вместе с князем.

– Ложь. Он жив. И я жива.

– Но как вы спаслись?

– Князь Григорий Иннокентьевич сам объяснит тебе это… Перед тем как на кол посадить.

– Не убивайте нас, мальчики, – вдруг стала канючить Дарья, потянув вниз молнию комбинезона.

Взгляды «волкодавов» прилипли к девичьей высокой груди с торчащими розовыми сосками.

– Мы любить вас будем, как невеста жениха желанного в ночь первую, – предложила она, заливаясь румянцем, точно невинная девочка.

– Прекратить! Прекратить! – отчаянно закричал командир, разрываясь между той, что на самом деле могла быть подругой владыки, и своими бойцами, которые вот-вот устроят еблю с пленницами. – Простите, но мне нужно подтверждение.

– Тайное слово? Я скажу его вам, – ответила Рогнеда.

Она поманила спецназовца к себе. Тот приблизился почти вплотную. Вдруг, распоров металлизированную ткань, в печень вояки вонзилось лезвие ножа. Тут же княжна выхватила из-за спины меч и снесла головы двум ближайшим солдатам.

«Дикие кошки» были готовы к контратаке. Они превратились в стремительные тени. Быстрота их действий не давала глазу противника осознать происходящего. Только что девчонки стояли, покорно предлагая себя. Но вот у них в руках клинки, и летят во все стороны отрубленные руки и головы. А стрелять нельзя, потому что попадешь в своих.

Я мгновенно сориентировался и пустил в дело ручницу на максимальной мощности. Раскаленные снопы картечи очистили поляну от врагов, разворотили их пулемет. Суздальцы успели сделать пару неприцельных выстрелов.

Не теряя времени, воительницы быстро разобрали свое оружие. Ганя освободилась от смердящего вампирского костюма.

Мы с Кастетом и пулеметчиком выволокли из разбитого грузовика снаряжение и боеприпасы. Всего нам было не унести. Пока амазонки решали, что взять, а что бросить, на другом конце поляны раздался шум.

Я обернулся. Из леса на полном ходу, ревя мотором, выскочил броневик. Спаренный пулемет на машине дал длинную очередь. Но стрелок неверно взял прицел, и пули ушли выше.

Зато я не промахнулся. 20-миллиметровые стальные шарики угодили в мотор и бронированные жалюзи водительской кабины. Сила удара была такой, что разворотило не только кабину, но и снесло пулеметную площадку вместе с пулеметчиками. Теряя скорость, неуправляемая машина повернула куда-то влево и воткнулась в деревья. Автомобиль загорелся, внутри стали рваться боеприпасы.

Следом на дороге показался бортовой КамАЗ с автоматчиками. Заряды массомета прошили его насквозь, разбросав искромсанные тела вражеских солдат. Остальные грузовики остановились в лесу. Было слышно, как лают собаки и кричат командиры. Суздальцы разворачивались в цепь, готовясь поиграть с нами в облавную охоту.

Мы, не сговариваясь, схватили что подвернулось под руки и бросились бежать. Вдруг я заметил, что рядом нет пулеметчика. Я обернулся, махнул ему рукой, дескать, давай с нами. Но тот покачал головой и показал на ноги. Дядька не был ранен, но он вряд ли смог бы бежать так же быстро, как тренированные молодые бойцы.

Пулеметчик показал нам, чтобы мы уходили, а сам продолжил подготовку огневой позиции. Через минуту на поляне басовито зарокотал «Корд», а из леса ему ответили автоматные очереди врагов.

Мы бежали сломя голову, уходя от погони, и только одна мысль вертелась в голове. О том, что я даже не знаю имени спасавшего нас человека.

Дядька недолго сдерживал противника…»

Эндфилд оторвался от текста, потыкал сверхчувственным восприятием конфигураторы, убедившись, что до разморозки им далеко. Сегодня все было против него.

Оставалось радоваться, что к вечеру он сможет их испытать. А сейчас можно заняться литературой.

Глава 15

Вальс Калашникова

Джек хлебнул водички и снова сел за клавиатуру, продолжая читать свои воспоминания из прошлой жизни.

«…Суздальцы гнали нас в непроходимые Глумовские болота. Мы остались вдвоем с Рогнедой. Весь отряд погиб.

В начале пути бойцов хватило на полноценную тройку для охраны княжны, разведчиков впереди и арьергард из двух человек. Основная группа делала ноги что есть сил, уходя от врагов. А Кастет и я, пользуясь бесшумным оружием, стали тормозить преследователей и уводить их в сторону. В ход пошли остатки картечи из ручницы, они выбивали дыры в цепи автоматчиков. Потом мы дожидались, пока суздальцы выйдут на прямую видимость и стреляли, убивая офицеров и подравнивая строй, валя особо резвых. Солдаты не очень хотели нарываться на молчаливую смерть, оттого шеренги преследователей падали и долго лупили по кустам очередями АЕКов.

А мы отходили, пользуясь замешательством. Этот трюк мы проделали несколько раз. Последний выстрел был сделан из ручницы метров с пятисот скорей по наитию, чем прицельно. Пустив стальной шарик по крутой траектории в невидимую цель наудачу, я даже не надеялся, что попаду. Но кого-то в цепи им убило, и враги надолго залегли, разражаясь бестолковой трескотней очередей.

Мы предоставили стрелкам прочесывать лес в заданном направлении и, не вступая в бой, повернули к основной группе. Через пятнадцать минут бешеного кросса мы добрались до наших девчонок. И застали амазонок стоящими над порубленными трупами «волкодавов». Вместе с врагами на земле лежала Дарья, как никогда напоминая тихую, домашнюю девочку, которая заблудилась и уснула в лесу.

Суздальцы были совсем не так просты, чтобы позволить нам убежать. Наверняка за нами послали несколько спецназовских команд свободного поиска.

Наш маленький отряд перегруппировался, выпустив вперед Кастета и Катерину. Кастет вооружился «Печенегом», навесил на себя пулеметные ленты боезапаса и, толком не передохнув, ушел в отрыв со своей подругой.

Рогнеда вошла в состав основной боевой тройки. Я двинулся сбоку, готовый пустить в ход ручницу и винторез. На спину тяжело давил рюкзак, набитый цинками.

Бег в лесу напоминал дурной сон. Солнце посылало в глаза ослепительные лучи, корни цеплялись за ноги, кустарник раздирал одежду.

Временами я не понимал, что делаю. Зачем я рву легкие и отбиваю ноги? Чего ради на себе нужно волочь столько железа? Как я попаду в цель с трясущимися после ураганной пробежки руками?

Вдруг впереди раздалась стрельба. Я различил звонкие выстрелы «Печенега» и тарахтение чужих автоматов. Авангард напоролся на противника. Я кинулся на помощь разведчикам.

«Волкодавы» застали их врасплох и теперь прижимали к земле плотным огнем. Дорога была каждая секунда, и прямо через кустарник, через листву ударили тяжелые пули моего массомета. Хлюпнули отвратительные звуки разрываемой плоти. Кто-то взвыл от боли, противники загалдели, куда-то в сторону полетела граната, через три секунды ударив по ушам хлопоком близкого взрыва.

Тратя последние заряды, я добил спецназеров. Катерина в запале продолжала стрельбу, пока не кончилась лента. Я пихнул ее, указав на Кастета.

Тот лежал на боку, прижимая руки к груди. Его колотило мелкой дрожью. На спине были видны окровавленные дырки пулевых отверстий.

Стало понятно, что дело дрянь. Я опустился рядом, Катерина с другой стороны. Мы осторожно повернули и приподняли его. Лицо Кастета было неестественно бледным. Он был весь в крови. Кровь лилась изо рта, ее толчками выбрасывало из ран.

Шансов его спасти немного. Но я готов был нести его на себе через лес всю дорогу. Потому, что это был Кастет. Васька Иванов, бывший зэк, который учил меня приемам бакланской драки, прикрывал спину от врагов и своих в скоротечных, жестоких боях в лесу под Покровом.

Кастет очнулся. На мгновение приоткрыл глаза и попытался что-то сказать. Изо рта вырвался какой-то невнятный звук. Но тут сознание и жизнь оставили его. Голова упала на грудь, тело обмякло. Катерина завыла по-звериному, прижимая Ваську к себе, пачкаясь начавшей густеть кровью.

Я аккуратно снял ленту с плеча убитого, подхватил брошенный пулемет, зарядил оружие. Повыдергал из разгрузки рожки для автомата и уже собрался идти навстречу вражеской цепи, чтобы сквитаться за смерть друга.

Но тут меня пронзила простая мысль о том, что есть пятьдесят человек, которых нужно вытащить с нашей смертоубийственной заставы. Гибель Кастета и Семена будет напрасной, если я не доведу до Владимира дочку князя.

Рогнеда стояла поодаль. Она была подавлена и расстроена. Мне захотелось вдруг срезать ее длинной очередью, располосовав от ног до головы. Испугавшись, что я не выдержу искушения, я отвел взгляд.

– Я в авангард, – сказал я, оглядывая амазонок. – Кто со мной?

– Я с тобой, – глухо ответила Катерина.

– Клавка, у тебя вроде шарики были? – поинтересовался я.

– Да, – согласилась Клавдия.

– Тебе они ни к чему, а я пустой.

– Возьми, конечно, – девушка протянула мне увесистый мешочек. – Только имей в виду, больше таких пуль во всем Владимире нет.

– Будем живы, наковыряем. Главное – выйти.

Я присел рядом с мертвым другом, мысленно прося прощения, что мы не сможем позаботиться о его теле, потом резко поднялся и отправился вперед.

Лес вокруг скрывал поисковые группы противника. Спецназ, пехота, гарнизонные и шамотники, – все были выгнаны обезумевшим от горя князем Иннокентием.

Деревья и кустарники прятали стрелков, у которых была задача привести невредимыми – для суда и возмездия – убийц молодого князя. Об этом нам сказала Рогнеда, которая периодически сваливалась в невменяемое состояние, подключаясь к мыслям вампиров. При этом она продолжала двигаться вместе с остальными, не обременяя отряд.

Однако на практике распоряжение князя выполнялось плохо. Автоматы врагов брызгали прицельным огнем – никто не хотел умирать, чтобы изловить живыми отстреливающихся диверсантов.

Головной дозор первый вступал в контакт с поисковыми группами. Как правило, плохо обученные солдаты из ополченцев оставались на земле, а их боеприпасы перекочевывали в рожки наших автоматов. Но от больших подразделений приходилось делать ноги.

Тут неплохо справлялся мой массомет. После громового выстрела ручницы, когда заряд взрывался в цепи, скашивая сразу нескольких человек, солдаты врага предпочитали ложиться и неприцельно жечь патроны, создавая иллюзию боя и преследования.

Но всем становилось ясно, что наш отряд теснят с нашего направления на Семеново-Красное к западу и загоняют в Глумовские болота. Катерину заменила Полина, чтобы дать ей отдохнуть. Но не прошло и десяти минут, как сзади началась стрельба. Кто-то из суздальцев не стал нарываться на перестрелку с боевым охранением и дождался основной группы. Катерина, пробитая десятком пуль, отправилась догонять Кастета по дороге в страну мертвых.

Девушки гибли одна за другой. Видимость от двадцати до семидесяти метров и возможность спрятаться позволяли вражеским стрелкам бить наверняка.

Я остро ненавидел этот лес, его кусты, деревья, листву, поражаясь: неужели нет способа узнать, где скрывается враг иначе, чем получив от него пулю?

Последней умерла Клавдия. Это случилось, когда стало казаться, что мы совсем оторвались от преследователей.

Вокруг был светлый березняк с редко стоящими деревьями. Вдруг спереди, из редких кустов и зарослей иван-чая стали жарить автоматчики.

Били они метров с пятидесяти, через ветки и листву, длинными очередями, попусту разбрасывая пули. Скорей всего мы наскочили на засаду «шамотников». Были бы они поопытней, подпустили бы совсем близко и скосили бы в упор.

Девушки привычно шарахнулись за деревья, открыв ответный огонь. Но Клавдии не повезло. Горячий металл прострочил ее всю. Она повисла на мне, словно цепляясь за жизнь.

Я подхватил ее и осторожно положил на траву. Дочка князя, которая двигалась сзади, стала прикрывать меня своим кургузым «Кедром».

Амазонка хрипела и исходила кровью. Я попытался зажать ей раны, но тут пистолет-пулемет Рогнеды смолк, выпустив магазин.

Суздальцы кинулись в атаку. Я бросил Клавдию и принялся рубить их очередями, дожигая последнюю ленту в пулемете. В огненном кругу трасс главным было отбиться от врагов.

Амазонка стонала и корчилась. Я чувствовал, как она бьется, теряя кровь и жизнь. Но я не мог оторваться, пока не свалил всю группу противника. Тогда я снова смог заняться Клавдией.

Но было поздно. Она улыбнулась мне отстраненной, нездешней улыбкой, которая бывает у умирающих, когда боль от несовместимых с жизнью ран заглушена эндогенным эндорфином – последней милостью этого неласкового мира.

Девушка прошептала: «Не повезло». Увидев подбежавшую княжну, она нахмурилась и отвернулась. Через миг ее не стало.

С неожиданной злостью я вырвал из рук Рогнеды ее «Кедр» и швырнул пукалку в кусты. Аккуратно взяв у мертвой амазонки бесшумный автомат, молча протянул его Рогнеде. Та, видя мое состояние, взяла «машинку», не сказав ни слова.

Я дал Гане время попрощаться с подругой, а сам сбегал на позицию врагов. Пошарив в оружии убитых, я выбрал почти новый АЕК для княжны и собрал рожки с патронами.

Княжна за это время успела закрыть Клавдии глаза, протереть ее лицо от крови и сложить покойнице руки на груди.

Мы замерли, бросая последний взгляд на нее. Мне вспомнились слова из песни, что когда-то Клавдия пела на пару с Ганей:

Я лежала на ковре из васильков,

вспоминая свою первую любовь…

Княжна всхлипнула, я вздохнул, мысленно прося прощения у убитой. А через секунду мы побежали прочь от этого места, зная, что сейчас на звуки стрельбы начнут подтягиваться враги.

Легкие с трудом втягивали воздух, ноги потеряли чувствительность, сердце пыталось выскочить. Больше всего хотелось упасть и остаться лежать неподвижно. Но вместе с болью росло холодное спокойствие, словно сознание разделилось с телом и больше не считало его своим. И это спокойствие позволяло выжимать из мышц последние силы, несмотря на протесты нервной системы, которая кричала, что тело вот-вот рассыплется.

Вдруг возникла и другая мысль – о предопределенности того, что я останусь один на один с дочкой князя. Рыжеволосая и зеленоглазая Ганя долго была героиней моих грез. Я мечтал жениться на ней, пока не увидел ее голой в объятиях боярина Романа.

Даже с кровью выдрав княжну из сердца, я понимал, что она лучше всех других девушек способна откликаться на самые тонкие движения моей души. В тяжелые дни под Покровом я вспоминал как самое светлое событие в жизни бал во дворце по случаю производства в офицеры и наше короткое свидание после.

Но сейчас битая и поротая, пытанная током, отравленная ядовитой энергией вампирши, выкупленная у смерти ценой полутора десятков человек, среди которых были два моих лучших друга, она стала для меня просто некой абстрактной единицей, которую нужно сопроводить во Владимир, на радость ее папочке, такой же мерзкой твари.

Наконец мы остановились, упали. Постепенно дыхание пришло в норму. Но после краткой передышки мой организм отказался слушаться. Ноги едва шевелились, на глаза накатывала темная пелена, сознание уплывало куда-то далеко, в край мягкого покоя. Что-то внутри нашептывало: «Ляг, отдохни». Каждая клеточка молила дать возможность телу растечься по влажной траве и застыть, выпуская боль в прохладную землю.

Рогнеда была не в лучшем состоянии.

– Надо спрятаться и поспать, – пьяным от усталости голосом сказал я.

– Да, – согласилась княжна. – Мы не сможем двигаться, если сейчас не отдохнем.

Укрытие нашлось скоро. Упавшее в овраг дерево спрятало нас под свою мертвую крону. Из последних сил я натащил веток, чтобы не лежать на сыром песке, и забрался в сляпаный на скорую руку схорон.

Места было немного. Княжна без сантиментов, не спрашивая разрешения, почти вся улеглась на меня и тут же уснула. Но я настолько устал, что мне это было все равно. Какое-то время я уговаривал себя не спать, проваливался на короткое время в забытье, снова отчаянным рывком возвращался в реальность. Последняя моя мысль перед забытьем: «Вылазка, бой в подземелье, бой в лесу, бег по пересеченной местности много часов подряд… Сколько можно?..»

Ослепительное солнце озаряло белый песок пляжа и бирюзовую воду. Я лежал раскинув руки под его лучами, впитывая огненную силу звезды. Рогнеда вышла из моря, мокрая, загорелая, раздетая. Она с улыбкой, нисколько не стесняясь, показала себя со всех сторон, потом опустилась рядом и вдруг набросилась на меня, целуя мои лицо, губы, шею. Она обнимала меня и страстно прижималась всем телом, совершая непроизвольные движения тазом от охватившего ее желания. «Даня, мой герой, возьми меня скорей», – горячо шептала мне в ухо девушка.

Тут я вернулся в реальность. Было темно и холодно. Кто-то зажимал мне рот ладонью и наваливался. Я хотел вскочить, сбросив противника, но понял, что это Рогнеда. Княжна действительно почти лежала на мне. Она напрягала и расслабляла мышцы, готовясь к бою. Ощущения от ее слегка попорченной, но все же очень притягательной плоти были запредельными. Железобетонная эрекция разрывала ткань штанов. Мне хотелось перевернуть ее на спину, овладеть ею, но тут до меня дошел смысл слов, которые негромким шепотом говорила девушка.

– Даня, милый, проснись. Они рядом.

Возбуждение сразу прошло. Я мотнул головой, освобождая губы:

– Где?

– Кругом… – ответила княжна. – Вампиры знают, что мы тут. Они обыскивают каждый метр земли в этом квадрате.

– Сколько у нас есть времени? Мы сможем выбраться и убежать?

– Не уверена, – ответила девушка. – Я вылезу одна. Пока они будут со мной возиться, выпрыгивай следом и гаси всех. Только быстро, иначе они успеют убить меня.

– Хорошо, – согласился я. – Постараюсь…

– Дань… – спокойно и серьезно, безо всякой рисовки заметила княжна. – Если убьют меня, ты тоже не выберешься. А доберешься до Владимира – тут же на кол попадешь.

– Спасибо за предупреждение, – зло заметил я. – Сразу в леса подамся. А ты не подумала, чего ради я с моими парнями столько времени зря потерял? Могли ведь сразу дернуть…

Рогнеда смутилась:

– Так ведь вам приказали…

– Да видал я приказы папашки твоего и всех его генералов, – тут меня понесло, – и тебя, дура, тоже. Если бы мы не рассчитывали получить амнистию для всей Покровской заставы, хуй в этот бардак я бы сунулся.

– Вот как… Идиот, подонок, бесчестный смерд, подлый бандит, – не осталась в долгу девушка.

– После того как нас князь в лесу на расправу бросил без боеприпасов и провизии… – начал было я.

Но наша перепалка была прервана кем-то из суздальцев.

– Кто тут? Ну-ка вылезай! А то стрельну!

– Не стреляйте, – отозвалась Рогнеда. – У меня нет оружия.

Она выбралась из-под веток.

– Мужики! Все сюды! – крикнул суздалец.

– Что у тебя, Парамон? – донесся голос слева.

– Девчонку поймал. – Подожди нас…

– Хорошо, – отозвался мужик. И, обратясь к Рогнеде, скомандовал: – Стой, где стоишь.

– Стою, дяденька, – жалобно отозвалась княжна.

– Говоришь, без оружия? А почему в черном? – строго спросил солдат.

Это были его последние слова. Мой ПБ негромко пернул и лязгнул передернувшимся затвором. Человек получил пулю в голову и свалился, не успев нажать на спусковой крючок автомата. Я выскочил из укрытия, кинул Рогнеде ее оружие, и мы побежали.

Почти сразу сквозь кусты вдогонку полетели пули. Но мы быстро оторвались, растворившись в чаще сумеречного леса. Мой черный маскировочный халат и ночная форма амазонки оказались очень кстати.

Среди суздальцев начался переполох. Лающая брань командиров слилась с автоматными очередями, топотом ног и треском ломаемых сучьев. Рогнеда уверенно вела меня куда-то. Казалось, она видела сквозь деревья, избегая встреч с группами противника. Если столкновения нельзя было избежать, девушка давала знак, и мой винторез косил врагов раньше, чем они успевали меня заметить.

Но скоро стало совсем плохо. Противников оказалось слишком много. Мы с княжной перебежками удирали от преследователей под плотным огнем, прикрывая друг друга.

Бесшумность перестала быть необходимой, и мы пустили в ход обычные автоматы. Это был жуткий, сумбурный бой. В плотных сумерках густого леса суздальцы стреляли наугад, слепя сами себя выстрелами. Но пули врагов протыкали пространство во всех направлениях, оттого я с замиранием сердца следил, как бежит моя девчонка, интуитивно отправляя заряды в выцеливающих ее противников.

В какой-то момент я понял, что и сам различаю силуэты врагов как красноватые сгустки неярко светящегося тумана. Время замедлилось. Каждый шаг длился вечность. Бесконечно долго откатывался отдачей затвор и гильзы парили как птицы. Разевая рты в беззвучном крике, бежали и падали противники. Я видел сразу двумя парами глаз – Ганиными и своими собственными, чувствовал ее тело будто свое.

Девушка была на пределе. Энергоподпитка и сон восстановили силы княжны, но сейчас запас чужой жизни испарился, и Рогнеда выжимала из себя последние соки. Вдобавок пуля вспорола ей кожу на левом бедре. Рана была неглубокая, но кровь понемногу уходила из ее тела.

Я остро понимал, что, если она свалится, хана будет обоим. Даже если бы я ее бросил, что казалось мне совершенно невозможным, то недолго бы прожил среди плюющихся пламенем стволов.

Нельзя отбиться от врагов в одиночку, кто-то должен прикрывать спину. Это понимала и девушка. Оттого мы выкладывались по полной, кружась среди огненных трасс в танце под аккомпанемент очередей.

Мы ненадолго оторвались. Суздальцы остались лежать, остывая. Мы сделали последний рывок… И налетели на группу из десяти – пятнадцати человек, которая патрулировала опушку леса.

Я где-то глубоко внутри вяло удивился – неужели нельзя было их обойти? Но руки уже стреляли и били, хватали автоматы умирающих врагов.

Дикая машина смерти из двух человек быстро прикончила всех противников. В памяти остались только плохо отображенные моменты этого последнего, безумного боя: я, пользуясь зрением Гани, стреляю себе за спину, упреждая тех, кто пытается убить ее; она рубит, режет и толкает противников, не давая делать прицельные выстрелы.

Это исчерпало последние силы девушки, и она просто повисла на мне. Впереди, насколько хватало глаз, простиралась водная гладь, усеянная островками травы и пиками мертвых деревьев. Я понял, что всё, мы пришли. Впереди – непроходимые Глумовские топи.

Однако Рогнеда не чувствовала страха. Вампирша, жизненную силу которой выпила дочка князя, никуда не делась из ее мозга. Амазонка загнала ее в самый дальний угол и контролировала усилием воли, иногда лучше, иногда хуже. Немертвая и подсказала, куда нужно двигаться, дала возможность отличать трясину от проходимого места.

Идти было тяжело. Скоро болотная жижа дошла мне до пояса. Ноги то и дело уходили в зыбкую пустоту. Твердое дно стало чередой кочек, между которыми не было никакой опоры, только густое засасывающее месиво. Сунуться сюда днем было безумием, а идти ночью – верной смертью. Но княжна упорно шла вперед, показывая дорогу.

Двигаться в обнимку было неудобно. Мне ничего не оставалось, кроме как отдать Рогнеде рюкзак и посадить ее на спину, точно мы играли в коняшки.

Ганя беззвучно подсказывала мне, куда ступать. Путь был извилистый и тяжелый. Временами я проваливался по макушку, но все же держал винтовку над головой и следил, чтобы девушка могла дышать. Сопротивление жижи и необходимость выволакивать ноги из затягивающего дна превратили движение в непрекращающийся кошмар.

Тело двигалось само, получая подсказки от Гани. Ее сознание было открыто для меня, мое – для нее. Это было почти как секс безумно влюбленных и очень подходящих друг другу жизненных единиц, хотя соединялись они не для получения удовольствия, а чтобы выжить.

Помимо воли я показал Гане всю свою жизнь: привычки, детские обиды, мечты. Первые опыты с рукоблудием, свою старую любовь к ней, ревность к Роману, обиду на нее, красивую дочку князя, рядом с которой не место сыну архивариуса. Трах с продажными девками и Верой. Ночные стычки Теневого отряда, беспросветье вечного боя на Покровской заставе.

Княжна тоже не скрывала ничего: скука дворцового быта, ощущения постоянной лжи отца и придворных, отсутствия близкого человека и необходимость с самых малых лет не быть там, где хочется, и такой, как хочется. Странные и страшные обряды амазонок, тяжелое обучение запретным наукам и рукопашному бою. Увидел я и ее увлечение Романом – влюбленность, вздохи, мечты, дикий, горячий секс и стылая ненависть, когда увлечение развеялось. Стало понятно, что чувствует она теперь к человеку, который просто использовал ее.

Временами мне было так неприятно, что я хотел сбросить Рогнеду и пристрелить. Судя по всему, она испытывала похожие чувства. Но я не хотел остаться без поводыря в зыбком пространстве болота, девушка же не могла двигаться самостоятельно. Я был не в состоянии даже ругаться, сосредоточась весь на движении. А оттого мы продолжали контакт сознаний, открывая все новые и новые горизонты внутри друг друга.

Я с удивлением понял, что действительно нравился дочке князя. Ее обида на меня за то, что не стал искать продолжения знакомства, подтолкнула Ганю в объятия боярина. Она же с удивлением узнала, как много я грезил о ней, не решаясь перейти к действиям.

Мы смогли отойти довольно далеко, прежде чем суздальцы обнаружили уничтоженный дозор. С берега залаяли автоматы и гулко застучал крупнокалиберный пулемет. Трассеры полетели над водой. Враги нас не видели, они стреляли наугад, засевая болото пулями.

Я не обращал внимания на выстрелы, спеша добраться до маленького островка торчащей из воды травы. Скоро мне это удалось. В этом месте условно твердое дно немного не доставало до поверхности воды и нам пришлось залечь прямо в дурно пахнущую жижу.

С берега пошли вражеские бойцы, понукаемые своим командиром. Чтобы видеть в наступившем ночной темноте, они несли факелы. Суздальцы были прекрасной мишенью. Но зрение вампирши, приобретенное Ганей, подсказало мне, что впереди группы идет оборотень-кровосос, своим сверхъестественным чутьем выбирая дорогу. Я дал им отойти подальше от берега и влепил в оборотня пулю из винтореза, когда враг выбрался на достаточно мелкое место. Вампир, воя и дергаясь, скрылся в жиже. Я впервые видел, как они умирают, глазами спрятанной в сознании княжны немертвой. Словно бы светящийся туман поднялся на месте гибели. В этом тумане возникали воспоминания и посмертные видения вампира. Адской злобой и безысходностью веяло от этих картинок.

Но это не мешало мне отстрелять магазин по суздальским солдатам, посеяв панику. Люди пытались приседать и уклоняться от неизвестно откуда летящих пуль, вслепую отвечали огнем. С берега нас старался зацепить пулемет. Но те, кто был там, ничем не могли помочь погибающим в болоте.

Вся группа, не найдя обратной дороги, один за другим ушла в топь, напоследок наполнив ночь воплями и проклятиями. Напрасные хлопоты по их спасению отвлекли противника от нас. Мы с Ганей продолжили свой путь по болоту от островка к островку, порой по ноздри уходя в трясину.

Выбившись из сил, мы хотели было заночевать на одном из больших сухих островков. Я приказал княжне спать, а сам остался бодрствовать, готовый открыть огонь по врагам. Не знаю, сколько прошло времени, но вдруг все переменилось.

Откуда-то возник туман, наплывая клубящимися облаками. В этом облаке берег опасно приблизился, точно мы не уходили от него много часов подряд. Там играла музыка, горели костры, взлетали фейерверки. У самой воды стояли люди.

Я вдруг узнал девчонок из группы Клавдии, Семена и Кастета – всех тех, кто погиб в монастырском подвале и лесу под Суздалем. Семен, красивый, представительный, одетый в добротный черный костюм с ослепительно белой сорочкой и бордовым галстуком, махал мне рукой, улыбаясь. Если бы я не помнил, что его вчера порвали в кровавые ошметки оборотни, то непременно принял бы за живого. Рядом с ним стояла Татьяна в белом подвенечном платье и фате.

В новом клубе тумана возникли Кастет с Катериной, счастливые, радостные, красивые, они звали меня к себе. Следом появилась Клавдия. Она была наряжена как невеста, в руках она держала букетик простых васильков. Девушка грустно смотрела на меня.

Я вдруг увидел, что на мне черный, с иголочки свадебный костюм, немного испачканный грязью с лежащей на коленях заляпанной винтовки. Я аккуратно толкнул Рогнеду и радостно показал ей на берег. Меня почти не удивило, что на девушке фата и белое платье, открывающее ее соблазнительную грудь почти целиком.

Но Гане мой восторг не понравился, и она стала колотить меня по лицу, крича, что это вампирский морок и на это нельзя смотреть. Мы снова пошли в трясину, уходя от болотных призраков. Но еще долго я видел, как около меня мелькают не то клубы колдовского тумана, не то Рогнедина фата.

Наконец был достигнут предел прочности. На одном из островков мы как были по макушку в грязи в мокрой одежде, так и привалились спиной друг к другу и провалились в забытье. Пробуждение было ужасным. Над водой стлался предутренний туман. Он был самым обычным, без подлых штучек, но все тело ныло от холода и усталости.

Сзади раздавались какие-то хлюпающие звуки. Княжна не спала, она тихонько, чтобы не разбудить меня, заливалась слезами. Ее колотила дрожь.

– Что с тобой? – спросил я.

– Даня, они меня как корову продали, – уже не сдерживаясь, зашлась в рыданиях девушка. – Они все предали меня: отец, придворные, амазонки.

Я прижал ее к себе и стал гладить по покрытым коркой грязи волосам. Понемногу Рогнеда успокоилась, перестала дрожать. Тогда я продолжил приводить ее в чувство, рассказывая, как мы выберемся из болота, вымоемся, наедимся до отвала и выспимся. Каким будет новый день, когда не придется барахтаться в вонючей жиже. Рогнеда снова привалилась ко мне спиной, ведя наблюдение в своем секторе.

Воображение унесло меня далеко вперед, и я продолжил рассказ о времени, которое наступит. Я смешал свои фантазии, картинки странных снов и отцовских книг.

Это был мир без горя и слез, полный летательных машин и поднятых над землей линий магнитных поездов. Мир запредельной мудрости, порядка и свободы, где побежден бич рода человечества – краткость жизни и сама смерть. Я начал рассказывать о полетах в космос, но почувствовал, что девушке это не интересно.

Зато описание нашего дома вызвало у нее удивление и восторг. Я придумал, что жить мы будем в высоченной, до небес, башне с тремя сотнями жилых этажей. На каждом этаже будут воссозданы интерьеры разных времен и эпох или же просто все подобрано так, чтобы порадоваться или погрустить, предаться воспоминаниям или заняться планами на будущее.

Внутри будет ходить огромный лифт, в котором будут наша спальня, кабинеты, спортивный зал и все прочее, нужное для жизни, по выбору останавливаясь там, где бы мы хотели провести день.

Рогнеда вошла во вкус, почти забыв о нашем бедственном положении. Она задавала вопросы, а я на ходу придумывал громадные дворцы для приемов и высокие, парящие между башнями галереи для размышлений и приватных бесед.

Девушка перестала дрожать от холода, на лице появился румянец, глаза разгорелись. Она увлеченно спрашивала об отделке и планировке, тайных ходах и мерах безопасности. Она выражала сомнения в прочности материала и спрашивала, откуда я возьму столько изумрудов, чтобы покрыть стены драгоценным ковром под цвет ее глаз или рубинов для усиления страсти.

Но одного вопроса она не задала. Это нужно было бы спросить перед уточнением всех строительных мероприятий и подробностей интерьера. Вопрос был простым: «С чего ты взял, что ты будешь со мной?» Контакт сознаний давно прервался, и я не мог узнать, почему такой важный вопрос не был задан. Возможно, она не желала расстраивать того, кто так мило развлекает ее, чтобы не отбить желание тащить дальше? За разговором взошло солнце, разгоняя туман, согревая иззябшие за ночь тела.

– Спасибо, мой герой, – сказала княжна, целуя меня. – Все так и будет.

Я подумал, что заслуживаю чего-то большего, чем простой поцелуй. После того как я побывал у нее в сознании, логично предположить, что имею право побывать и в другом месте девушки.

Но тут я осознал, что, несмотря на туманящее голову вожделение, расслабляться не время. Мокрые и грязные мальчик и девочка должны сначала выбраться и привести себя в порядок.

Рогнеда обняла меня и долго сидела неподвижно. Я слышал, как колотится ее сердце, чувствовал, как в ней разгорается страсть.

– Что не так? – спросил я.

– Даня, подожди, – попросила княжна. – Они пытали меня. Пока все не заживет, мне будет не удовольствие, а мука, – глухо, стыдясь признаться, сказала Рогнеда.

– Надеюсь, им сейчас очень плохо там, куда они попали, – сказал я и предложил: – Давай пока с оружием разберемся. Нам по этим болотам еще топать и топать…»

Эндфилд оторвался от текстонабирателя, собственные дела поджимали.

И все же, заполняя емкости конфигуратора водой и делая тестовые образцы металлических пластин, Джек то и дело обращался к подсмотренным воспоминаниям джихана.

Глава 16

Броды черных топей

Для Эндфилда наступили горячие деньки. Спасая себя, он развил бурную деятельность. Давно изъятые из справочников экзотические материалы, подчиняясь искусному программированию управляющих блоков конфигураторов, стали возникать в рабочих камерах. После того как Джек определил, что может нормально работать в местных условиях, он принялся за конструирование агрегата для проходки. Часть узлов и агрегатов, не подлежащих изготовлению в местных условиях, пришлось выдернуть из наличествующих устройств. Джек запланировал лишиться пары грузовых платформ, запасных насосов и почти всего ремонтного комплекта капсулы.

Остальное необходимо было изготовить из вырожденного материала, преобразовав целую часть обрушившегося тоннеля в импровизированный конфигуратор. В нем Эндфилд планировал создать машину для проходки нового штрека, заэкранированного по всем правилам суперпозиции пространственных волн.

Капитан снова и снова спрашивал себя: зачем ему такая гигантомания? Неужели нельзя сделать небольшой волноводный отсекатель для одного пищевого синтезатора? И изготавливать еду с минимумом затрат… Завтраки, обеды, ужины в серебристых упаковках. Супчики, тефтельки с гарниром и подливкой. Маленькие сладкие пирожные к чаю… Стандартная космофлотская мерзость… Но сейчас, в условиях жестких ограничений в пище, всё это снилось Капитану и казалось гастрономическим изыском.

Однако вычисления упорно давали прежний результат, несмотря на все хитрости теории резонанса. Выходило, что только циклопическая, сложнопрофилированная полость в камне обладала необходимыми свойствами.

Тем временем запас продуктов стремительно таял. Времени у Джека оставалось в обрез. Организм потихоньку ел самого себя, и Эндфилд спешил, пока у него оставались силы таскать чертовски тяжелый скафандр.

Иногда он думал, что судьба имеет своеобразное чувство юмора, что происходящее – злая насмешка над тем, кто мнил себя имеющим почти божественную власть. Капитан проводил дни, формуя в конфигураторах пластины. Вонючий снег Беты и осколки базальта становились металлом. Два аппарата работали непрерывно. Как только в одном из них заканчивался процесс, Джек вынимал готовую деталь, заправлял машинку новой порцией материала и вставлял кусок в возводимую стену.

Конструкции были сделаны как части пазла. Точность субатомного конфигурирования позволяла складывать их практически без зазора. Но все же для герметизации Капитан периодически делал легкоплавкий припой и загонял его в щели напором пламени горелки.

Вымотавшись до предела, Эндфилд возвращался домой, где медленно, для лучшего усвоения, пережевывал свой блокадный ужин и садился за конструирование проходческого комбайна.

Он никогда бы не сделал эту машину без воспоминаний Даниила. Варварские, допотопные материалы требовали варварских и допотопных технологических решений.

Анализируя увиденное, Эндфилд диву давался, какими сложными, недолговечными и несовершенными были тогдашние механизмы. В основе механики того времени лежали практически не используемые теперь устройства с передачей момента вращения – вместо линейных полевых приводов и гибких силовых элементов со многими степенями свободы.

Фрикционы, подшипники качения, лопаточные турбины, крипошипно-шатунные механизмы, электромагнитные двигатели – все это вызывало дикое раздражение. Цивилизация практически перестала пользоваться колесом во всех видах. И только понимание, что недоразвитая техника по-иному и не могла быть собрана, заставляло работать дальше.

Джек догадывался, что со своим «возвышенным» и «высокотехнологичным» взглядом он напорет критических ошибок, из-за которых аппарат не сможет функционировать. А оттого тщательно следовал мэйнстриму давно забытых технологий.

Он решил оставить в качестве рабочего инструмента плазменный резак, чтобы не менять каждые двадцать метров проходки буровые фрезы. Дело сразу осложнилось тем, что механизм должен запускаться при минус ста пятидесяти градусах и продолжать работу при нагреве до температуры красного каления.

Машина получалась неуклюжей даже по допотопным меркам. Термическое расширение заставило Капитана сделать огромные допуски по соединению деталей, и он морщился, представляя, какой жуткий лязг будет издавать эта машина.

Но это было лучше, чем вручную откалывать и выносить неподъемно тяжелые куски породы. Оставался один, принципиально неустранимый, недостаток. После того как армирующие вставки из сверхпрочного на морозе сплава ртути, свинца и золота будут расплавлены и выдуты из аппарата под напором плазменной струи, обратного пути не будет – установке придется работать до победного конца. Вскоре после того как горелка будет остановлена, детали из вольфрама и керамики, остыв, станут кучей рассыпающегося под собственным весом мусора.

Джек пытался найти обьяснение такому поведению материала, вспоминая о полетах в космосе маленьких доисторических корабликов, но не находил другой причины, кроме выявленной: именно неполная атомная суперпозиция в конфигураторах создавала ущербное вещество, лишь отдаленно напоминающее оригинал.

Закончив с монтажом створов отсечки, Джек решил проблему подачи вещества в рабочую зону. Та самая сера, пласт которой погубил тоннель, стала самотеком подаваться к испарительной камере, избавив Эндфилда от необходимости вручную лопатить сотни тонн.

Капитан не стал рисковать и реализовал самый простой способ материализации с преобразованием в малообъемном конвертере и адресной доставки в нужную точку энергетической сборочной матрицы. Он бестрепетной рукой разобрал запасные компьютеры, тяжелые бластеры, грузовые платформы. Но, когда дело дошло до малых конфигураторов, Капитан испытал вдруг приступ тревоги – вдруг чего-то не хватит в последний момент? Он даже отложил на день окончательный монтаж, производя всякие нужные и ненужные мелочи.

После сборки и проверки Джек не стал бегать в волнении у самодельного конфигуратора. Так бы он вряд ли помог делу. Он вернулся в капсулу, плотно поел, вымылся, отдохнул и пришел в спокойное и уравновешенное состояние. Все человеческие заморочки отошли куда-то далеко.

В сознании не осталось ни погибшей Ники, ни ловкого демагога Катрана. Вообще ничего, кроме простой задачи – синтезировать и расположить неисчислимые квинтиллионы атомов в правильном порядке. Джек сам не заметил, как отдал команду на запуск. Сверхчувственное восприятие обострилось до предела. Лазеры и излучатели начали прогревать пласт серы. Легкая желтая жидкость, наполненная хлопьями не до конца расплавленного вещества, двинулась к приемникам…

Процесс проходил как было намечено. Но Эндфилду это дорогого стоило. Ему приходилось постоянно вмешиваться, когда плохо состыкованные вспомогательные процессоры шли вразнос. Восприятие Джека исполняло то роль контроллера второго испарителя, пока устройство не перезагружалось и не вставало в штатный режим, то управляющего блока сборки полевых эмиттеров, то чего-нибудь еще.

Реализовывался классический закон вероятности, по которому в системе из миллиона деталей, при вероятности отказа один на миллион, всегда что-то сломано. Особенного внимания требовали сборочные компьютеры, в которые была загружена волновая матрица изделия.

Сбой в укладке способен привести к неисправимому дефекту. Настоящий конфигуратор мог легко переварить брак в новом цикле. А вот пародия на тему первых прототипов устройств атомарной укладки скорее всего будет необратимо испорчена.

Джек располагал только одной целой грузовой платформой, и ее тяги не хватит, чтобы выволочь из камеры плод неудачного эксперимента.

Не менее ответственным был узел субатомной суперпозиции – мечта доисторических алхимиков. При его неправильной работе последствия могли быть гораздо печальней – от превращения десятков килограмм вещества в эквивалентную дозу высокоэнергетической радиации до полного распада целой планеты.

Только умение Джека не давало установке стать космической бомбой. Расслабляться было нельзя. Все четверо суток, пока шел процесс, Эндфилд находился в состоянии измененного сознания. Сверхчувственное восприятие ничего не сдерживало, и холодная мощь не знающего пощады нечеловеческого разума была обращена внутрь самого Джека.

За пятнадцать лет с момента обретения сверхчувственного восприятия оно никогда не залезало в болевые области сознания. Капитан контролировал его и мог легко подавить его тихий, как шепот звезд, голос. Но сейчас, когда Джек зависел от возможности управлять процессорами, он никак не мог ему препятствовать.

Эндфилду досталось по полной. Пока одна часть восприятия держала технику под контролем, та же самая сила выворачивала его самого наизнанку. Джека били по самым уязвимым местам.

Для начала он увидел, как погибали его сослуживцы, брошенные им на милость Катрана дозревать в собственном соку. Череда вынужденных поступков, безнадежных надежд, изначально неверных решений – и смерть как избавление от комедии ошибок. Эндфилд пытался закрыться, но не мог.

Эпизоды гибели прокручивались в разных ракурсах и от первого лица, позволяя Капитану оценить и почувствовать, как уходили из жизни лучшие бойцы бывшего 511-го полка. Джеку вдруг пришло в голову – это был только их выбор.

Но тут же он осознал – люди чувствовали в нем лидера и пошли именно за ним, оттого что тоже ненавидели систему, в которой благоденствовали безмысленные уродцы, подключенные к доильным аппаратам Хозяев Жизни. И оттого Эндфилд мог контролировать сознание «драконов» только пока они считали, что командир ведет их в бой.

Они оставались обыкновенными эмоционалами, как и планетарное быдло, хоть и научились соединяться напрямую с боевыми компьютерами своих крейсеров. Джек начал было доказывать сам себе, что не виноват, но тут же одернул себя – какая разница… Кем он заменит этих людей потом?

Внезапно Капитан понял – империя «драконов» была логичным следствием начатого на «Победе». Пилоты хотели сопрягать свои энергетические сущности с управляющими блоками машин и Космосом, сходясь в схватках с противником, а не гнить в норах безымянных астероидов. А оттого единственно верным решением было поднять темно-фиолетовое полотнище с крылатой зверушкой и заняться завоеванием жизненного пространства для создания государства, в котором пилотам-мастерам будет разрешено заниматься любимым делом десятки лет и умирать в боевых рубках своих кораблей.

Джек подумал, что Катран мыслил в верном направлении, ему не хватило лишь широты ума для того, чтобы обьявить себя не генералом, а императором. А он, Джек Эндфилд, показал себя махровым эмоционалом и лохом ушастым, празднуя свою обидку на предательницу Нику, верней – Управительницу Жизни Рогнеду.

Тут мысли Капитана плавно перетекли на зеленоглазого монстра с лицом и телом прекрасной девушки. Она была предельно честной с ним, показав все свое нутро, исковерканное тысячелетиями ее движения к цели. А он отреагировал как какой-то банальный биоконструкт, который считает, что баба должна быть немного умней курицы и хотеть только того, чего желает ее господин и повелитель.

Острое понимание упущенных возможностей заполнило Джека. Бессмертная обещала планеты и конфигураторы. Это означало армады боевых кораблей и миллиарды людей в качестве расходного материала для имперского флота. А лет через двадцать – тридцать целая армия мертвых «драконов» пришла бы с той стороны на подмогу, без помех воплотясь в мирах, где для них были бы созданы все условия. Он только сейчас и очень издалека приступает к тому, что мог бы получить даром, как ресурс в игре по правилам.

Не было бы годов подплинтусного существования, были бы живы десятки и сотни его друзей и единомышленников. Не беда, что Управители жировали бы на энергии своих двуногих баранов, выдавливая ее правильными словами про «отпор злобному и вероломному противнику» и «труд ради общей победы».

Были бы живы Управители, они не дали бы вылезти новой заразе. Вовсе не обязательно, что их победители действительно являются трехметровыми пиявками. Скорее всего так интерпретировало его, Джека, сознание пришествие всесметающей и простой идеи, которой одержимы все живые существа, – надо жрать, совокупляться, плодиться и дохнуть.

Если Хозяева раньше стискивали и давили подданных, используя силу для своего господства и бессмертия, то сейчас она вырвалась наружу, как пламя из прохудившейся печки. Страшно представить, что могут натворить во Вселенной безбашенные человеки капиталистической формации, имея в распоряжении конфигураторы материи и гиперпространственные корабли.

Как странно выходит: ненавидишь кого-то, воюешь с ними насмерть, но после оказывается, что твои противники были спасением от более страшного врага. И ты сожалеешь о тех, кого вчера готов был убить. Жизнь устроена так… Все имеет свою цену.

Холодный, беспристрастный анализ совершенно логично сместился со внешних проявлений и добрался до личности Эндфилда. Он вдруг понял, что Управительница не обманывала, называя его Князем Князей. Он действительно был им. И одновременно не был, поскольку являлся для могучего духа древнего повелителя искусственным болезненным наростом, а вернее, «быдлопонятным» интерфейсом, с помощью которого Живые Боги заставляли запредельно сильную сущность выполнять для них грязную работу.

И дух как мог ограничивал Живым Богам доступ к себе, лишь иногда давая видение и сверхчеловеческие способности этому пропитанному закладками Управителей паразиту по имени Джек Эндфилд.

Капитану очень хотелось немедленно застрелиться. Но он понимал, что так поступил бы любой банальный тупой эмоционал, заставляя себя заниматься работой.

Через четверо суток процесс был завершен. Эндфилд при помощи гидравлики с трудом отжал крышку люка. Огромный агрегат висел в коконе силовых полей рабочей камеры. Капитан быстро, но аккуратно стал монтировать антигравы и электронику. Восприятие показало, что все в порядке. Джек дал команду на старт.

Буровая установка – огромная серо-золотая, блестящая, словно темное зеркало, летающая машина – вышла из конфигуратора и поплыла к заданной точке скального монолита. Эндфилд закрыл крышку конфигуратора, где начинался новый цикл суперпозиции.

Он хотел вернуться в капсулу, но не удержался и полетел следом за своим детищем. Посмотреть, как оно работает, было вполне уместно. Издалека он увидел, как засверкала струя резака. Огонь вскоре исчез, скрытый стенами пробитого тоннеля. Скальная гряда, открытая вылетающим из выработки камням, затряслась от ударов. Эндфилд применил самый простой способ удаления породы – выброс ее при помощи нереактивной тяги. Теперь базальт из штрека крошил гору напротив.

В отличие от конфигуратора, собранного на живую нитку, буровая машина была точно отлаженным механизмом, не требующим вмешательства. Глядя, как быстро уходит в скальный массив тело аппарата, Джек вдруг почувствовал, что все получится. Полюбовавшись процессом, он вернулся в капсулу, съел последнюю порцию из своего продовольственного запаса и продолжил наблюдение за конфигуратором.

Девяносто шесть часов спустя процесс был окончен. Вторая смена далась Капитану нелегко. Его взгляд проникал на десятки парсеков, схватывая логические цепочки событий на сотни лет в будущее и прошлое, но не мог ясно рассмотреть сквозь зеленый туман перед глазами чашку на столе на расстоянии вытянутой руки. Джек, конечно, давал телу отдохнуть, но сознание, не выключаемое им ни на секунду, давало сбои.

Он не пропадал, не растворялся в темноте, однако как во сне терял способность контролировать происходящее. Капитан смутно ощущал, частью какого огромного целого является.

Но это огромное очень плохо управлялось в физической реальности с перемещением в пространстве и контролем конвертеров конфигуратора. Ему нужен был мозг и полевые оболочки угасающего от отсутствия питательных веществ и усталости тела.

Не позволяя себе окончательно вырубиться, Эндфилд на остатках сил надел вакуум-костюм и отправился доводить до ума роботов. Зная, что надолго его не хватит, он занялся универсальными андроидными сервоботами, смонтировав выдранные из вспомогательных механизмов капсулы приводы и забив в их пустые головы управляющие чипы.

Он не вполне отдавал себе отчет в том, что делает, но надеялся на свой навык, доведенный до автоматизма.

Рабочие механизмы, которые кучей были навалены в громадной камере конфигуратора, казались Капитану уродливыми золотыми идолами. Эти идолы оживали под его руками, становясь отвратительным подобием людей. Они, кажется, говорили ему что-то обидное и насмешливое, и временами он хотел разбить эти идиотские маски авангардистских самодвижущихся статуй.

Но эмоции слабого от истощения тела не мешали ему работать. Ему казалось, что прошла вечность. Однако Эндфилд успел собрать только пару десятков андроидов.

Наконец он достиг предела. Сил осталось только на обратный путь и снятие тяжелой амуниции. Сбоящий мозг показывал ему отвратительные картинки. Глубокие пропасти доверху были наполнены копошащимися золотистыми тараканами, горные пики оседлали гигантские механические богомолы, провожающие Эндфилда своими ртутно-блестящими глазами. Выгнав стайку шустрых металлических паучков из шлюза, Капитан нырнул в относительную безопасность капсулы…

Ему было тепло и спокойно. Какая-то женщина, мягкая, уютная, умиротворяющая одним своим присутствием, наливала ему молоко из пузатой деревенской кринки в стакан. Молоко широкой, щедрой струей текло целую вечность, стекало в играющий внутренними отражениями прозрачный стеклянный цилиндр. А тот без труда принимал в себя белую благодать, не переполняясь.

Он понял, что спит, и подумал: «Неплохо было бы выпить парного, восхитительно пахнущего деревенского молока сразу из-под коровы». Эта мысль преследовала его все время, пока он поднимался из мягкой глубины сна.

На удивление, он чувствовал себя великолепно. Тело было полно сил. Это вызвало некоторое замешательство. Память подсказывала, что недавно он умирал от голода. Тут же он понял, как это было сделано. Чтобы перезарядить энергетические контуры тела, вовсе не обязательно вводить в него белки, жиры и углеводы.

Тут же он спросил себя, зачем, в таком случае, он терпел все это раньше? И получил четкий ответ. Его прежняя личность подспудно хотела страдать и умереть, как и полагалось правильному эмоционалу. Тем более виновному во всех смертных грехах: от гибели доверившихся ему товарищей до уничтожения миллионов невинных людей. А вдобавок обиженному на весь белый свет и любимую женщину.

Он вспомнил, как прошлось по нему сверхчувственное восприятие, вызвав страдания, намного превосходящие муки голода. И на это нашелся ответ. Длительный контакт с собственной сущностью основательно почистил его нынешнюю личность от заморочек и контуров управления. А этот мусор из сверхценных идей и инграмм имеет обыкновение уходить очень болезненно.

Обыденное сознание хоть и не обрело сверхспособностей, но по крайней мере стало спокойным и расслабленным, оставаясь при этом цельным и собранным.

Он поднялся, посмотрел на себя в зеркало. Там отразилось худое бородатое лицо. Ему показалось, что он не только исхудал, но и странно помолодел при этом. Тут он задумался, как его зовут. Память подсказала: Джек Эндфилд, майор повстанческой армии, бывший командир звена 511-го полка.

Тут он уловил присутствие чего-то постороннего, раньше чем взглянул на экран системы безопасности. Там стояла пятерка серо-золотистых, зеркально поблескивающих уродцев, ростом примерно в метр. Их лица напомнили ему какие-то странные маски, которые прежний Эндфилд однажды видел в музее. Но тут же он поправил себя: «Я и есть тот Эндфилд». Он теперешний не должен слишком отличаться от себя прежнего. Джек послал запрос роботам, интересуясь, какого черта они тут делают. И получил быстрый, четкий ответ: «Ждем дальнейших указаний».

Это немного озадачило, прежний Эндфилд много чего напоследок наделал. При этом Джек тогда был в таком состоянии, что теперь ему трудно было вспоминать. Пришлось обращаться к сверхчувственному восприятию, которое, отсканировав пространство вокруг, дало неожиданно приятную картину: он умудрился проспать трое суток, но благодаря его механическим помощникам процесс шел и без него.

Теперь буровая машина заканчивает проходку парного тоннеля конфигуратора, в первом аппарате смонтированы конвертеры и заслонки, произведен пробный пуск. Качество суперпозиции отменное.

Выполняя данные Эндфилдом распоряжения, роботы отштамповали восемьсот порций самой изысканой снеди. Еда загружена в пустующие контейнеры. Его завтрак: молоко, тосты с творогом и медом – стоит в шлюзе.

Он неожиданно растрогался. Какая забота… Теперь не нужно будет надевать тяжелую сбрую для вакуума. Он не спеша позавтракал. В голове складывался план дальнейших действий.

Необходимо было помочь уцелевшим «драконам» нарастить производственные мощности и начать создание собственной армии. Техническая документация, когда-то скачанная сначала ради любопытства и иллюзии борьбы с ненавистным государством, пошла в дело.

Все давно было готово: новейшие конфигураторы, реакторы, техника, оборудование, оружие, боеприпасы, запчасти, медикаменты были расписаны в сборочные программы и закачаны на чипы памяти.

Капитан даже составил несколько сценариев для искусственных интеллектов, управляющих системой компьютеров. Были там и варианты планетной экспансии с подробной росписью необходимых ресурсов и мероприятий.

Теперь не нужно было отвлекаться даже на процесс руководства. Затем он сделал небольшое дополнение, касаемое собственного жилья. После того как конфигуратор выпустит новую партию роботов, следующим пунктом будет строительство большого модуля.

Он на мгновение сосредоточился, меняя вводные. Потом стал вспоминать, какие установки дал прежний Эндфилд относительно проходки штрека. Вспомнив, проверил восприятием, верно ли выполняется его указание. Действительно, тоннель под новый конфигуратор пробивался с учетом теплоизолирующего гермокожуха.

Значит, второй аппарат субатомной суперпозиции строился как «рапида» – скоростной конфигуратор с прямым преобразованием в рабочей плоскости полевого диссектора.

Он подумал, что неплохо бы подвергнуть переделке тот, который есть, но вспомнил про неустранимый дефект «рапиды». Платой за преобразование загруженной в камеру материи со скоростью нескольких метров в минуту был разогрев рабочей зоны до десяти – пятнадцати тысяч градусов. Естественно, что легкоплавкие натуральные материалы на таком аппарате получать было затруднительно, и абсолютно невозможно придавать им форму готового изделия.

Поскольку «рапида» абсолютно превосходила матричный конфигуратор в скорости и дешевизне процесса, из ширпотреба тысячелетия назад повывелись и стали архаикой пластики, металлы и обычная керамика. Даже простыни и наволочки делались из сверхтонких нитей полевого композита с температурой плавления в сто тысяч градусов.

Он решил оставить «двойку» матричной на случай, если придется изготавливать продовольствие в больших количествах. А для прочих надобностей, в помощь номеру три, выкопать новый тоннель для парной «рапиды». После этого можно будет браться за огромный агрегат для строительства звездолетов.

Обновленный Джек подумал, что самым лучшим была бы подача вещества из мантии Беты и поневоле задался вопросом: какого черта он столько времени с этим тянул?

И снова ответил сам себе: ныне несуществующий Джек Эндфилд, известный подельникам как Капитан Электронная Отмычка, сделал самое главное – вынул из памяти ключ к нынешнему изобилию. Без этих знаний нынешний Джек не смел бы задумываться сейчас не то что о конструкциях планетарного масштаба, но и о банальном куске хлеба.

Он стал целенаправленно рыться в разрозненных обрывках памяти предыдущего существования. Они были смутны, точно вся жизнь прошла в глубочайшем запое. Вспомнил, что Эндфилд, убивая время, имел обыкновение записывать свои путешествия в прошлые жизни. Он одобрил это занятие, тем более что воспоминания джихана, которые воспринимались Эндфилдом скорее, как сенсовизия, а не реальная жизнь, были структурированы и четки.

Запустил текстонабиратель и вдруг понял, что не хочется набивать самому слова. Тот, прежний, часто делал это, чтобы уйти от мыслей о неизбежности смерти.

Привычно сосредоточась, он отправил импульс в рекордер. Мыслепосылка, пройдя через блоки анализа и правки, стала рядами выстроенных по всем правилам грамматики букв.

Сенсовизии и гипноинъекторов человек решил не использовать, он хотел отстраниться от давно прошедшего.

Но, перед тем как начать читать, вдруг понял, что его нынешнее отстраненное психосостояние есть результат глубокой травмы ядра личности. Когда-нибудь он опять станет прежним Джеком Эндфилдом, может другим, обновленным, но все же человеком, а не машиной для жизни без имени. Забавно, что и Даниил Концепольский, будущий император, однажды прошел через подобное.

Человек погрузился в чтение.

«…Мы прошли самые гибельные места болота, но идти все равно было тяжело. В топь ушли наши броники, беспатронный винторез. Я с сожалением отправил туда же пару своих ПБ. Из огнестрельного оружия у нас остались Рогнедин АЕК с неполным рожком, мой АКМ, к которому завалялись три пачки зарядов, и «стечкин» с четырьмя патронами.

Ганя решила не расставаться с катаной. Видя, как управляется амазонка с мечом в ближнем бою, я одобрил ее выбор. Я, конечно же, не бросил нож и ручницу, которая к исходу второго дня стала неподъемно тяжелой. Разобранный для просушки массомет с большим сожалением был отправлен в рюкзак, кобура с пистолетом перекочевала на шею. Трудяга «калашников» с почетом ехал у меня на плечах. Чавкала грязь, хлюпала вода. Каждый шаг через липкую, пружинящую жижу отдалял нас от смерти. Ноги двигались сами, оттого что мозг отказывался воспринимать реальность происходящего.

Чтобы легче было идти, я нес всякую чушь, не давая сознанию отключаться. Рогнеда, иногда по необходимости, а по большей части с интересом отвечала мне, поддерживая разговор.

– …За что спасибо? Я имел все шансы попасть в Покров вместе с Мусей.

– Муся – это тот парень, который отказался стрелять в людей? – уточнила княжна.

– Да. У него нашли пистолет, осудили и отправили в штрафную роту.

– Вот как? – удивилась девушка. – Да ведь все кадеты ходили просто увешанные неуставным оружием.

– Ходили, – согласился я.

– Как вас всех не забрали? – с беспокойством поинтересовалась княжна.

– Да ладно притворяться, – с усмешкой сказал я. – Прибежала девочка от тебя и предупредила об обыске.

– Постой, – сказала Ганя. – Правда впервые слышу.

– А кто у нас тогда такой добрый во дворце? – поинтересовался я.

– Ты ее видел? – спросила княжна.

– Как тебя сейчас. Среднего роста, худенькая, но, по повадкам, боевым приемам обученная. В платок была закутана. Всего лица разглядеть не смог. Глаза карие, брови черные, подведенные сажей. Нервничала очень.

– Ты насчет глаз не путаешь? – спросила Рогнеда.

– Нет.

– Данька, в амазонки с карими глазами не берут.

– Не может быть, – удивился я, пытаясь вспомнить цвет глаз воительниц. Кареглазых среди них не нашлось.

Княжна тихонько хихикнула, мои мозговые потуги показались ей забавными.

– Зато у моего папочки в Тайном Приказе полно дрессированных сучек. Он их в черном теле держит, заставляет делать всякие пакости. А при случае открещивается – знать не знаю.

– Подожди, это как понимать? – мое удивление было безмерно. – Выходит, сам князь предупредил?

– Да, милый, – с легкой иронией ответила амазонка. – Это в его стиле. Он все про ваши дела знал досконально. Оттого и решил, что пара человек непременно попадется.

– Умно придумано… Добрым молодцам урок, – заметил я. И тут злоба и возмущение хлынули откуда-то с самого дна. – Двуличная гадина…

– Он такой, – согласилась Рогнеда, не пытаясь заступаться за отца.

– Но зачем?

– Ты никогда сам такого не делал? – удивилась княжна.

– Никогда, – твердо ответил я.

– А Муся?..

Сразу после этого наступила неловкая пауза, нарушаемая только тяжелым дыханием и чавканьем болота под ногами.

– А что Муся? – не понял я.

– Ну ведь ты его просто подставил. Дать озлобленному мальчику оружие и право применить его якобы безнаказанно – это все равно что убить его.

– Отчего же убить? – попытался отвертеться я. – Сам стрелял, сам казнил. Сам штрафников довел до того, что прибили его.

– Потом тех, кого не добил он, дострелял ты, – заметила девушка. – Тебя ведь этому никто не учил. Ты прирожденный правитель.

В голосе дочери князя проскользнуло одобрение. Я был поражен. На мгновение я перенесся на много месяцев назад, когда нас с Кротовым, пьяных и укуренных, старшина вытащил из-за стола…

«…Зэки были построены. Отделение охраны не рисковало подходить ближе двадцати шагов, нервно водя автоматами в ответ на каждое движение урок. Два пулеметных расчета держали людей на мушке, готовые открыть огонь. Перед строем на неряшливо брошенной плащ-палатке лежал труп. Голова без носа и ушей была запрокинута назад. Пустые глазницы наполняла запекшаяся кровь. Горло рассекал аккуратный разрез. Во рту убитого торчал непонятный кусок мяса, в котором я после некоторых колебаний признал мужской половой орган. Судя по количеству крови на штанах мертвеца, он был его собственным. То, что это Муся, можно было догадаться только по одежде. Было понятно, что его убили несколько человек, не давая кричать и сопротивляться.

Увидев нас, наперерез кинулся сержант отделения охраны.

– Не доглядели, вашбродь… – запричитал он. – Паренек строевую устроил. Контынгеньт маршировал бодро. Там вдруг смешалось все, но тихо было. Пригляделись – пропал командир. В кустах нашли уже готового. А эти молчат, будто воды в рот набрали.

В голове что-то щелкнуло. Я знал, что должен буду это сделать, но не был готов к тому, что это случится прямо сейчас. Изнутри поднялась волна страха и ярости. Я выдернул ствол из кобуры.

Мир вокруг будто стал ярче, объемней. Время вокруг будто остановилось: здоровый, плотный сержант застыл в нелепой позе, не завершив движение вперед, но при этом уже пытаясь отпрянуть, строй угрюмых урок, морщинистый старшина, который со всех ног мчался наперерез, раскидывая руки, загораживая штрафников. Сбоку приседал Палыч, прикрывая голову, точно я пытался его ударить.

– Падлы, твари, вы кого? Вы кого?! Не прощу! Всех положу. Лично… Сержант, блядь, кто дернется – валить!

Пистолет Стечкина вторил моим крикам, звонко выплевывая пули.

Люди в строю пригибались, но не сходили с места, зная, что попытка бегства заставит строчить пулеметы охраны. Пара зэков кулями шлепнулись в грязь плаца и тихо агонизировали, захлебываясь кровью.

– Пацан, стой, опомнись, – кричал старшина, держа меня. – Не по-людски это, не по-людски!

– Дед ебаный, не мешай! – ревел в ответ я. – Дай я каждому в глаза взгляну! Сразу пойму, кто! Убью тварь на месте!

Я продолжил отстрел, в грязь шлепнулись еще пара штрафников.

Несмотря на гнев и крик, я спокойно отображал происходящее. Муся, конечно, выбил почти всю местную крутоту, но расправлялся он в основном с исполнителями, по большей части теми, кто чморил его. Чтобы лишить массу штрафников возможности самоорганизации, надо было кончить именно главарей. Последняя пуля в пистолете досталась «пахану». Я позволил увести себя…

– Ты где? – спросила меня Ганя. – Повезло тебе, неплохо получилось… Эмоционально, почти спонтанно. Простая комбинация… И сам чист. Пятнадцать пуль «в молоко» для суперклассного стрелка – убедительно. Нервы сдали, с кем не бывает. Только нас учат вести более контролируемые процессы. Чтобы четко знать, что, когда и как…

– Оттого и уши торчат у владимирской политики, – обиделся я. – Мне нужно было этих людей не только давить, но и воевать вместе с ними… Хорошо вам, хозяйкам жизни. А попробуй сделать, когда от тебя мало что зависит.

– Может, и доведется, – спокойно ответила Рогнеда…»

«Наверное, она не раз вспоминала этот разговор в своих тысячелетних скитаниях, когда ее жизнь била и нагибала», – подумал человек.

Он оставил записи и отправился принимать работу автоматов.

Голодная и бессильная жизнь завершилась. Запертый на планете узник обрел могучие руки.

Тот, кто продолжал называть себя Джеком, не мешкая, создал много необходимого и полезного, включая грузовые корабли с различными припасами, уже на стадии производства сделанных с имитацией дыр от лучевых пушек.

Запущенные дрейфовать у мест дислокации повстанцев, транспорты решили проблему снабжения «драконов».

Вечерами он уходил в пространство вариантов, проводя недели субъективного времени, анализируя ситуацию.

Без Управителей вояки сражались гораздо хуже, но давили «драконов» числом. И ничто не помогало против оголтелых толп.

Теперь, когда повстанцы прятались и практически не несли потерь, у того, кто раньше звался Эндфилдом, образовалось время для поиска решения. Сначала он пытался добиться его наскоком, потом осадой. Наконец он понял, что скорее делает вид, что занят задачей.

Он готов был просто забрать своих и уйти. Уйти далеко, за миллионы парсеков, отгородившись от проблемы стеной непроходимого для современных кораблей пустого пространства. Найти подходящее место и начать все заново.

Но теперь он не мог лукавить сам с собой и понимал, что это не решение, а отсрочка. Когда хищные щупальца потомков современных людей дотянутся до далеких галактик, будет поздно.

Переход количества в качество – вопрос времени. Невообразимо огромная популяция людей, ведомая жаждой наживы, быстро превратит Вселенную в ресурс, сделает объектом купли-продажи, ради оборота капиталов оставляя после себя обобранные и непригодные для жизни планеты. А потом, по мере роста аппетитов и технологий, звезды и целые галактики.

Поэтому заразу нужно выжигать прямо сейчас, пока она слаба. В этой борьбе «драконы» не должны проиграть. Умереть под флагом – это не вариант.

Ставки в игре настолько высоки, что кто-то или что-то должно помочь новой ветви человечества, не имеющей агрессивной и жёсткой потребности в «нагибании» природы. Надо немного подождать.

Тогда он решил перестать накручивать себя, изводя нерешаемой проблемой. Он продолжил устраиваться и вооружаться, благо этот вопрос решался практически без участия его мозга, типовыми методами.

К чтению он вернулся через три недели, на новом месте. Пустота в горе, где когда-то был растопленный пласт серы, приютила трехъярусный жилой модуль площадью почти в десять тысяч квадратных метров.

Он не отказал себе в удовольствии иметь огромную спальню, баню, бассейн и террасы со смотровыми блистерами, от пола до потолка, обращенными на заход местного светила.

Из полезного в модуле был сверхсовершенный комплекс прослушивания, батареи бластеров и ангар с глайдерами. Разумеется, человек не стал разбирать первый конфигуратор, завершив резонаторную камеру.

Мебель и картины, дорогие ковры и звериные шкуры, тонкие вина и яства – вся бесстыдная роскошь постимперского декаданса, пачками синтезировались в аппарате и перекочевывала в его жилище.

Наскоро удовлетворив истерическую тягу к показному блеску, напарившись и пополоскавшись в изумрудной воде бассейна, полетав над Бетой и в ее окрестностях, он снова занялся делом.

Основной обьем вычислений делали искусственные интеллекты суперкомпьютеров, а человек оставил себе контроль этапов и целеуказание. Несмотря на мощность процессоров, расчеты занимали много времени.

Чтение заполняло мертвые промежутки. Он читал или слушал чтение компьютера с немыслимым раньше комфортом, лежа в шезлонге у воды, греясь под теплыми лучами соллюксовых ламп или любуясь закатом. Собственно, он сам в этом не особенно нуждался, но тело помнило годы тесноты в ловушке аварийно-спасательной ячейки и отрывалось по полной.

Глава 17

Смерть жирного обезьяна

В пустоте роскошных апартаментов звучал голос компьютера, рассказывая о приключениях человека, которым он был когда-то.

«… К исходу третьего дня мы выбрались на твердый берег на нашей стороне. Твердым его можно было назвать лишь условно. Мертвый, затопленный лес простирался на километры. Но тут можно было идти не проваливаясь по пояс и даже располагаться на деревьях, чтобы обсохнуть и согреться. Дочка князя исчерпала все силы, рана на бедре воспалилась.

Мы надеялись выбраться на сухое место засветло, оттого продолжали движение. Некоторое время она шла с моей помощью, потом я нес ее на руках. Однако вскоре понял, что надо сделать привал. Я взобрался на большое поваленное дерево и устроил девушку в развилке ветвей.

Рогнеду бил озноб, она говорила что-то невнятное. Мне ничего не осталось, как залезть на самый верх и наломать относительно сухих веток. Вскоре, прямо на дереве, я развел чадный, слабенький костерок, согревая амазонку. Я попытался вскипятить воды, которая тут оказалась еще хуже, чем на болоте, отдавала гнилью и тленом. Жечь огонь, видимый издалека, было очень опасно. Коричневый мерзкий настой вяло плескался в патронном цинке, пуская мелкие, редкие пузырики с нагреваемой стороны.

Едкий дымок от сырых веток ел глаза, никак не желая разгораться. Оставалось только ждать, когда тепло испарит избыток влаги из древесины.

Рогнеда впала в забытье и лежала жалким клубком костей, спрятанным под грязной тряпочкой когда-то роскошной униформы. Я накрыл ее своим комбинезоном. Тот успел слегка подсохнуть на ветерке. Мои глаза привычно шарили в темноте, а мысли возвращались к нашему дневному разговору.

Действительно, какая сила держала этих битых жизнью людей, когда они стояли под моими пулями? Боязнь смерти? Кто-то успел бы убежать… Они могли наброситься на охрану.

Скорее всего полторы сотни штрафников одолели бы десяток вертухаев, потеряв сорок – пятьдесят человек. Это были очень хорошие шансы по сравнению с реальной возможностью для каждого получить пулю от пьяного молокососа, мстящего за убитого однокашника.

Что заставило их покориться мальчишке с пистолетом? Сознание стоящей за ним мощи государства, представителем которого был для них я? Но в ста километрах от Владимира, княжеского войска, судов, палачей и тюрем она была иллюзорна. Люди сами лишили себя силы, сдавшись химере, скрытой в их голове.

– Занятно рассуждаешь, – раздался голос. – Подумай лучше о своей тюрьме. Со стороны так занятно наблюдать…

Голос был настолько чужим, с незнакомыми, пугающими интонациями, что я не сразу понял, что это говорит Рогнеда. От неожиданности я вскинул автомат.

– Ты хочешь убить меня? – спросила девушка. – Убей, мальчик. Убей. Избавь ее и себя от страшной, горькой судьбы. Ты не представляешь, насколько ты облегчишь вашу участь.

Вдруг я понял, что слышал эти интонации в разговоре вампирши, которая хотела стать Рогнедой.

– Ты понял… Умница.

– А как это… – только и нашелся, что сказать, я.

– Ничто в этом мире никогда не умирает насовсем. Глупая девчонка хотела покончить со мной. Но куда ей тягаться… Дурочке хватило силы загнать меня в дальние уголки мозга, но, стоило ей заболеть, роли поменялись. Я всегда буду с тобой, мальчик.

Лаская свою куколку, ты будешь думать, ее или меня ты целуешь, я или она охватывает горячим влагалищем твой член. Она будет твоей опорой и главным советчиком. Но ты никогда, никогда не будешь до конца уверен в ней. Она всегда будет для тебя вещью в себе, непредсказуемой, опасной, готовой подвести в самый ответственный момент. И без нее ты не сможешь. Это мое проклятие тебе, избежавший смерти…

Но, откровенно говоря, она и сама двуличная гадина, так же как остальные ночные убийцы, поклоняющиеся грязной шлюхе.

– Ты лжешь, проклятая ведьма! – в ярости закричал я.

– Ты не знал? – в голосе вампирши проступило искреннее удивление. – Ты думаешь, что ты случайно оказался при дочке князя?.. Весь этот маскарад, вся романтика любви и войны придуманы старшими «кошками», чтобы привязать тебя к ней. Чтобы ты желал ее как самую дорогую награду и доверял ей, как самому себе. Спроси свою куколку, знает ли она, кто скрыт под личиной сына архивариуса?

– Зачем ты мне все рассказала, подземная падаль? – чувствуя, как внутри разгорается бешеная злоба, спросил я.

Рогнеда застонала, заметалась, выкрикивая что-то бессвязное. Когда приступ прошел, она уснула легко и спокойно…»

Человек, прежде бывший Эндфилдом, оторвался от текста, размышляя, помнил ли об этом Князь Князей, когда смотрел в дуло Пожирателя Душ.

Во внешнем пространстве стало темно. Он по унаследованной привычке спохватился, что демаскирует свое новое жилище, и погасил свет. И только потом вспомнил, что блистеры настроены на режим односторонней световой проницаемости, а с внешней стороны голографические проекторы рисуют заснеженный каменистый склон. Тогда ему подумалось, что Эндфилд не так далеко ушел из сознания.

Тело напомнило, что хотело бы поспать, и он отправился в свою роскошную спальню, наполненную запахами и звуками ясного летнего вечера.

Целый горный пик внизу полыхнул огнем, приподнялся целиком и рухнул вниз, образовав зияющую многокилометровую дыру. Ударная волна встряхнула глайдер, несмотря на то что он тот находился далеко от места взрыва, паря высоко в стратосфере.

Человек пробежал глазами по строчкам телеметрии на экране, обратился сверхчувственным восприятием к происходящему в котловане процессу и удовлетворенно кивнул.

Заряды выломали именно столько породы, сколько планировалось, ни больше и не меньше, открыв уходящую на десятки километров вниз камеру резонатора.

Теперь дело за горнопланировочными комплексами, которые обработают края колодца исполинскими плазменными резаками.

Он еще некоторое время наблюдал за громадными летательными машинами, которые стягивались к месту работ. Многие несли на себе блоки полевых генераторов для установки, – управляющие строительством искусственные интеллекты не теряли времени даром.

С некоторой досадой человек отметил, что он тут лишний. Все делалось совершенно точно, в полном соответствии с его указаниями. Если бы не желание развеяться после недели конструкторских работ, он бы не стал вводить коррективы в процесс. Вмешательство замедлило постройку большого конфигуратора на полтора часа.

Но определенное количество положительных эмоций было совершенно необходимо его архаичной, животной части, которая именовалась психикой.

Он мог полностью придушить оставшийся от Эндфилда рудимент, но именно из этой древней и примитивной области выходили импульсы, побуждавшие его огромное, спокойное сознание к борьбе и победе. Кроме того, «быдлопонятный» интерфейс работал не только на вход, но и на выход.

Оттого он тщательно сохранял в себе эту архаику, холил и лелеял не особенно нужный механизм в ожидании того времени, когда построенным им звездолетам потребуется живая начинка, чтобы направлять бронированные машины в битву.

Когда отправленные им в свободное плавание «драконы» вернутся, он не должен отличаться от Джека Эндфилда, чтобы ему позволили произнести слова, которые доверившиеся Капитану бойцы ждали долгие годы.

На мгновение он досадливо подумал, что проблема сопряжения двух болванок составного мобильного телепорта не решена и по-прежнему биения гравитационных волн, как бритвы, режут атомы отправляемой в гиперпространство материи. Несмотря на все его теперешние возможности, эта задача поставила в тупик не только его человеческий мозг, но и полевую сущность.

Теперь ничего, кроме легкого чтения. Он сосредоточился на процессе ручного управления глайдером, а возвратясь, упал в любимый шезлонг и стал слушать чтеца, рассказывающего о давно прошедших временах.

«…На удивление, Рогнеда утром проснулась отдохнувшей. Я опасался гангрены от попадания в рану на ноге стоялой гнилой воды. Но воспаление прекратилось, и девушка чувствовала себя почти нормально, то есть могла идти, не повисая на мне.

Ночной визит вампирши придал ей сил. Немертвая была заинтересована, чтобы ее носительница дошла, не меньше чем сама Рогнеда. А оттого помогала ей, как только могла.

Однако три часа движения по затопленному лесу снова вымотали девушку, и без того много дней битую и пытанную, выдержавшую бой, бег и смертельную жижу болота.

Дочка князя опять двигалась в обнимку со мной. При других обстоятельствах это, пожалуй, было бы приятным, но в сложившейся ситуации я относился к девчонке чуть ли не как к чемодану без ручки – и тяжело, и бросить жалко.

Земля возникла вдруг, неожиданно, без предупреждения. Чахлая травка со следами гнилой, коричневой болотной пены, влажная, склизкая почва. Но это был твердый берег. Мы вышли из болота.

– Ганька, мы дошли. Мы дошли, моя хорошая, – прошептал я. На большее сил не оставалось.

– Даня… – прошептала Рогнеда. И вдруг сползла по мне и осталась неподвижно лежать.

– Все кончилось. Мы на нашей стороне. Сейчас огонь разведу, чаю сделаю, тетерева подстрелю, – произнес я, пытаясь ее поднять. – Девочка моя, ну давай хоть отойдем туда, где посуше.

Но дочка князя молчала. Она была без сознания. Я прижал ухо к ее груди, но биения сердца не услышал. Тогда я разорвал ткань, обнажив грудь, и снова приложил ухо. Испуг, острый ужас, сознание несправедливости и осознание собственной беспомощности заставили меня трясти бесчувственное тело и кричать:

– Не смей умирать, сука! Нахуя я тебя по болоту тащил?! Нахуя Семена с Кастетом положил?! Нахуя твои девки погибли!? Чтобы ты вот тут сдохла?!! Мы ведь дошли, тварь!! Живи, гадина!!!

Кажется, я плакал. Но это было уже не важно. Главным было понимание чудовищной потери, перед которым меркла гибель и моих парней, и амнистия тем, за кого я отвечал.

Тут мне в спину уперся ствол. Вторая пушка замаячила перед глазами, когда я поднял голову.

– Медленно слез с бабы, – приказал мне человек, который держал пистолет, по всей видимости, командир группы. – Ванька, возьми его автомат.

– Вы чьи? – спросил я, намереваясь дорого продать свою жизнь. Умирать почему-то было совсем не страшно.

– Второй поисковый отряд Почаевской роты, первое отделение, – ответил мне человек. – Командир наш – боярин Роман Гаврилович Дуболомов.

Это были наши. Я позволил им снять себя с бездыханной дочки князя и обезоружить.

– Доктор у вас есть? – спросил я.

– Тебе он зачем? – поинтересовался командир отделения. – Ща допросим, и в расход…

– Это Рогнеда, дочь князя, – сказал я.

– А ты князь владимирскай? – иронически спросил отделенный.

– Я Концепольский Даниил, старший лейтенант войска его величества.

– Сын поротого писарчука? Это тебя наш боярин каждый день словом недобрым поминает?

– За поротого писарчука можно и в морду, – заметил я.

– Только дернись, – предупредил вояка. – А чего же ты не в Покрове? Дезертировал?

– Был прикомандирован к спецгруппе для выполнения особого задания.

– Чтой-то я про енто и не слышал? – с сомнением протянул отделенный.

– А потому, что не вашего ума это дело.

– Вот мы тебя тут без суда и следствия, – начал вызверяться мужик.

Однако было видно, что делает он это скорей для вида, чем реально угрожая.

– Доктора бегом сюда. И делайте что хотите. А то ведь все по кольям рассядетесь.

– Ишь ты какой прыткай! Не успел прийтить, колом грозит. Сам-то кто будешь? Тугамент свой покежь.

– Да нет у меня документов, – признался я. – Перед операцией сдал, чтобы если что – не узнали.

– Вот я и соображаю, что ты шпиент суздальскай…

– А ты, блядь, такое же дубло, как твой боярин, – в сердцах ответил ему я.

– «Дубло», говоришь? – задумчиво сказал тот, колеблясь между тем, чтобы дать мне прикладом или тихонько прыснуть в усы. – Видать, знаешь ты нашего Роман Гаврилыча… Может, и он тебя признает. Ладноть. Давай лапы в гору, и до штаба.

– Без девчонки не пойду, – возразил я. – Хоть на месте стреляй.

– Ну вот сам ее и неси, – предложил мужик.

Я подхватил ставшее неподьемно-тяжелым тело девушки и, покачиваясь, шагнул вперед.

– Погодь, – сказал командир и сделал знак солдатам.

Откуда-то появилась плащ-накидка, и я опустил Рогнеду на выгоревшую до белизны ткань.

– Нечего на сиськи пялиться, – сердито проворчал отделенный, с сожалением накрывая шинелью девушку.

Солдаты подняли тело и понесли…

Дубло появился словно вихрь, с поспешностью, удивительной для такого грузного тела. Глаза были красны, лицо родовитого обезьяна измазано жиром, руки сжимались и разжимались.

Много позже я узнал, отчего тот был так гневен.

Боярин Роман Гаврилович изволил перейти ко второму блюду. Крепчайший, настоянный на красном корне первач разжег в нем зверский аппетит. Но старший лейтенант Дуболомов не спешил поглотить ароматную, приправленную гвоздикой и лавровым листом снедь и растягивал удовольствие от еды, чередуя ее с наперстками первача. Боярину доставляло особое удовольствие сопровождать застолье мелкой тиранией своего холопа-денщика: придирками, угрозами, нотациями, а особенно – смаковать тоскливый блеск в глазах голодного, зависимого от него человека.

В походный шатер командира роты деликатно поскребся дежурный.

– Какого черта?! – рявкнул Роман, вынужденный оторваться от своих приятных занятий.

– Осмелюсь доложить… Солдаты на болоте двоих поймали: мужика и бабу. Может, шпионы суздальские…

– Так повесь на хрен, – зло отозвался Дуболомов. – Неужели сами додуматься не можете?

– Баба без сознания, а мужик говорит, что знаком с вами. На плацу они, вас ждут…

– Так и повесьте обоих, в чем проблема? Виселицы там есть. Меньше возни. Была бы шея… Иди на хрен, Попов…

Последнюю часть фразы боярин произнес почти ласково, нацеливаясь на шкалик.

– Так он вас словом обидным из пяти букв назвал.

Роман поперхнулся самогоном и с ревом вылетел из палатки, опрокинув офицера.

– Концепольский? – поразился боярин, увидев меня. Он напрочь забыл о своем показном гневе, ошалев от неожиданной удачи. – Дезертировал? Да я ж тебя повешу… Что ты тут делаешь, смерд?

– Врача давай, а то тебе князь кол пропишет от непонятливости. Рогнеде плохо.

Боярин оттолкнул меня и кинулся к девушке. Он наклонился над ней, насколько позволило его огромное пивное брюхо.

– Ганя, девочка моя, что с тобой? – закричал он. – Врача княжне! Бегом! Что ты с ней сделал, подонок?!

Боярин кинулся ко мне, замахиваясь для удара. От первого тычка я уклонился, не предприняв никаких ответных действий. А на второй ответил ударом колена в промежность и добавил локтем в челюсть.

Боярин плюхнулся на пятую точку и завопил нечто неразборчивое.

Но лакеи поняли его правильно, и потому меня пытались бить человек пять или шесть. Двое выбыли из игры сразу, но, после того как кто-то ловко вьехал мне под дых, а другой подсек, ничего не осталось, как кататься по земле, уворачиваясь от пинков, прикрывая голову и почки. Враги же больше мешали друг другу из-за несогласованности действий.

Шум побоища заставил очнуться Рогнеду без всякой врачебной помощи.

– Прекратить! – неожиданно громко и пронзительно скомандовала княжна. – Всех на колья посажу.

Солдаты замерли. Только что умиравшая девушка поднялась с земли.

– Где вы были, холопы, когда этот смерд вел меня через болото? Где вы были, когда моих амазонок убивали одну за одной? Это так вы мне служите, избивая моего спасителя? Вы, тупые, ленивые скоты!

– Мы, ваше высочество…

– Молчать, рабы, песье семя!

Дочь князя бесстрашно двинулась в толпу, отвешивая пощечины солдатам.

– К вашим услугам, княжна, – галантно произнес поднявшийся боярин, щелкнув каблуками.

Роман всегда умел держать нос по ветру – искусство, развитое многими поколениями придворной жизни.

– Прекратить, болваны, – распорядился он. – Старший лейтенант и госпожа – мои гости. Имею честь просить присоединиться к моей скромной трапезе. Еда отменная и простая: щи наваристые со сметанкой, тушеный русак с гвоздикой и лавровым листочком, настоечка. Все, что нужно, чтобы силы поправить. Милости прошу, не побрезгуйте-с.

Рогнеда проигнорировала приглашение.

– Госпожа устала? Понимаю… Горячей воды, мою походную ванну, подобающую одежду ее высочеству, бегом! – на ходу перестроился боярин. – Отдать госпоже мой шатер. Господину Концепольскому обеспечить койку в офицерской палатке.

В принципе, он сделал все, чтобы замять скандал. Княжне следовало принять его приглашение на угощение или вежливо отклонить, сославшись на усталость, что было вполне понятно.

Но Рогнеда не унялась. Я поражался тому, какой она стала.

– Не заговаривай мне зубы! – яростно и непримиримо-злобно крикнула она. – Я могла умереть без медицинской помощи, пока вы тут разбирались, повесить нас сразу или твое боярское величие сначала придет на нас посмотреть!

– Я вас уверяю, это недоразумение, – пуская в ход свое очарование, произнес Роман. – Мы накажем доктора…

– Не куплюсь я больше на твои гусарские штучки. Я ничего не забыла. Всем одно и то же поешь! – в глазах ее плескалась язвительная ненависть и садистское удовольствие. – Бесчестный ловелас! Грязный подонок! Дубло!

Я непроизвольно схватился за голову. Всему есть пределы… Обзывать обезьяна Дублом на людях, да еще в такой ситуации было крайне неразумно. Роман самолюбив и горяч, как настоящий дикарь. И боярина Дуболомова понесло…

– Как ты меня назвала, шалашовка?! – устрашающе спросил он. – Ты, шлюха последняя… Да ты половину Владимира в постель к себе заманила. Тебе мало было меня с князем Григорием! Ты и этого придурка ебать себя пристроила. И таскаешься с ним по болотам… зуд свой удовлетворяя.

Князь суздальский из-за тебя войска поднял в наступление. Сотни людей в болотах гибнут. Отец не в себе, город в трауре. А ты трахаешься с сыном поротого смерда!

Блядь помойная! Хуя тебе моего мало было… А я пер тебя!!! Пер во все дырки. И никуда от этого ты не денешься, сколько не ебись теперь с кем попало. Ты до сих пор сосать у меня хочешь, паскуда вафленая!!! У меня елдак что надо, не то, что у этих твоих маломерков…

Боярин вывалил свое хозяйство на всеобщее обозрение. Он потряс своим «шлангом» и повернув его к княжне, пару раз чмокнул губами.

«Хочешь, милая? Припади» – сказал Дубло, продолжая трясти членом.

Даже при всей либеральности общественного мнения к амазонкам, такой секс считался позорным для любой женщины.

Все вокруг замерли, пораженные тем, что позволил себе сын воеводы. За это даже родовитому боярину не миновать кола. Но Владимир был далеко, а огромный, страшный, распаленный Дуболомов тут, рядом.

Губы Рогнеды задергались, однако собравшись, она произнесла: «Господа, этот человек оскорбил вашу будущую владычицу. Кто готов вступиться за мою честь в благородном бою?»

Княжна выдернула катану из-за спины и положив на ладони, протянула его одному, другому, третьему, глядя безумным, невидящим взглядом перед собой. Все отворачивались, опуская глаза.

Роман до сих пор, несмотря на брюхо и одышку, оставался мастером боя на мечах. Тем более в такой смертоубийственной разновидности боя, как «благородный», когда противники тупо рубили друг друга в капусту на пятачке, окруженном пиками.

Сила удара у обезьяна оставалась отменной, а хорошие доспехи с лихвой компенсировали недостаток реакции.

Рогнеда старательно избегала взглядом меня, и честно говоря, я был крайне благодарен ей за это. Дни и ночи на болоте вымотали меня донельзя. Несмотря на то, что в хорошее время я смог бы поспорить с боярином даже в такой дебильной разновидности боя, сейчас для меня это была верная смерть.

– Что ж, – сказала она. – Если благородных господ здесь не нашлось, я сама буду защищать свою честь.

И тут я решился. Было понятно, что Ганя перегнула палку, но публично позорить ее, хвастаясь прошлыми победами, боярин не имел права. Я должен был сделать это, хотя бы ради чувств, которые испытывал к девочке, когда-то певшей для меня у костра в лесу.

– Ваше высочество, – обратился я к Гане. – Позвольте мне быть вашим чемпионом.

– Хорошо, мой герой, – произнесла она. – Защити меня от подонка.

– Давай, давай, недоносок, – язвительно заметил боярин. – Ты дрюкнул девочку хоть разик? Если нет, отойди с ней на пару минут. Она божественно это делает… Будет что на том свете вспомнить.

– Ты бы лучше ширинку застегнул, срамник, – парировал я. – А то ведь срублю, на том свете нечем хвалиться будет.

– Что, возбуждает? Может, тоже хочешь? – боярин снова взял в руки свое хозяйство.

– Ты елдаком фехтовать собрался? – спросил я. – Хорошо, я начинаю.

И вдруг рубанул воздух перед самым боярским членом, едва преодолев желание стесать его под корень.

Роман переменился в лице, проворно оправился и встал в позицию. Глядя на его огромный «цвайхандер», я снова остро пожалел, что не завершил бой сразу.

И тут понеслось. На меня обрушился яростный шквал ударов. Меч «диких кошек», по сути тонкий двуручный палаш, жалобно скрипел, отводя разящий металл противника.

Я мог бы заставить выдохнуться этого разжиревшего пельменя, которым он стал за годы беспробудного пьянства и чревоугодия. Но сейчас, после моего путешествия по болотам, мы были в одинаково плохой физической форме.

Пару раз мне удалось рубануть его по корпусу, попортив надетый на кольчугу «броник» и не причинив никакого вреда его владельцу. А он просто размазывал меня своим двуручником. Если бы он попал по мне, то, наверное, перерубил бы пополам сверху донизу. К тому же добрые зрители не давали мне выйти из круга, легонько подталкивая меня обратно прикладами автоматов.

Я уворачивался как мог. Но надежда на то, что обезьян выдохнется, оказалась напрасной. Унижение, ненависть, злоба придали ему сил.

Под его пушечными ударами сталь моего меча не выдержала, и клинок разломился. От почти метрового меча осталась рукоять и не больше десяти сантиметров лезвия.

– Получи, пащенок, – выкрикивал боярин с каждым выпадом.

Толпа ревела: «Убей! Убей! Убей!»

«Почему не останавливают бой? – пронеслось у меня в голове. – Ведь по правилам мне должны дать новый меч».

– Меч! – крикнул я, обращаясь к зрителям. – Дайте мне меч!

Но такие условности, похоже, никого не волновали.

«Отчего молчит Рогнеда?» – как утопающий за соломинку, схватился мозг за новую надежду.

Краем глаза я заметил, что боярин своими ударами превратил остатки моей катаны в тонкий, заостренный обломок. И, спасая себя, я поступил единственно возможным образом.

В момент, когда оружие обезьяна с силой воткнулось в землю, я чиркнул обломком ему по шее, рассекая кожу и мышцы. Прочертить идеальную полуокружность не получилось. Дубло запоздало ткнул меня локтем. От мощного удара я отлетел назад и рухнул на спину.

Рукоять с остатками клинка, мое единственное оружие, упрыгала куда-то под ноги зрителей. Боярин задрал свой двуручный оковалок и медленно стал поворачиваться ко мне для последнего удара.

Тут силы его оставили. Дубло завалился вперед на четыре кости, хрипя разрезанным горлом. Но этот неандерталец тут же попытался встать снова. Роман был определенно любимчиком фортуны, поскольку я не задел ему сонную артерию. При всей серьезности рана не была смертельной.

Дело нужно было заканчивать. Я выдернул из ножен своего противника кинжал, до конца воткнул его в самое близкое ко мне, призывно выставленное уязвимое место, и что есть силы надавил на рукоять, разрезая родовитого боярина от ануса до мошонки.

Роман испустил страшный крик, рухнул и задергался. Такого он явно не ожидал, впрочем, как и все присутствующие. Боярин не отключился сразу и какое-то время в шоке плаксиво умолял «помилосердствовать» и «не бросать его погибать».

Меня хотели немедленно сжечь живьем, повесить, застрелить, утопить в болоте, причем сразу и одновременно, за учиненное над их командиром, но тут вмешалась Рогнеда, своей властью остановив самосуд.

К вечеру нас доставили во Владимир. Девушку – домой, в заботливые руки мамок и нянек, меня – на князево судилище.

Обезьян прожил еще целый день и одну ночь. Могучий организм Дуболомова сопротивлялся сепсису, пока были силы. Но, как только Роман понял, что больше не придется ему, как раньше, портить девок, он сгорел буквально за час».

Человек вдруг вспомнил, как Эндфилд убил Лазарева, инкарнацию боярина Романа. Тогда, в скоротечном поединке, повинуясь безотчетному импульсу, он срубил генералу член. Это было глупо, и вообще бессмысленно было рубиться мечом, будучи вооруженным всеми видами дальнобойного оружия. Но, видимо, память о событиях более чем стовековой давности продолжала подспудно жить в нем.

Сегодняшнего Джека это настолько поразило, что он долго размышлял об этом. Его сожженная память была девственно чиста. Управители не восстанавливали его воспоминания так глубоко. Значит, все же у его нынешней инкарнации есть доступ к резервному банку данных. Или сам строй глубинной сущности заставляет его в сходных ситуациях поступать подобным образом.

Он больше склонялся к первой гипотезе о неисполненном желании, которое прошло сквозь миры и века, воплотившись в жизнь по прошествии бездны времени по отношению к старинному врагу.

– Я Даниил Концепольский, – произнес он и сам себе не поверил. – Я Джек Эндфилд, – поправил он себя и содрогнулся от отвращения.

– Я неизвестно кто, и «драконы» меня даже слушать не станут, – резюмировал он, но такое ему совсем не понравилось. – Да Эндфилд я, Эндфилд! Считайте, ребята, так.

Глава 18

Нулевая точка

Юстирование профилей резонаторных камер не требовало вмешательства. Это была работа для роботов: скрупулезная, нудная, требующая минимум творческого потенциала. В огромной, уходящей на десятки километров вниз дыре полыхали плазменные горелки, жаля глаза яркими струями выхлопов. Там клубились туманы и лились дожди, шел снег и повисали исполинские сосульки по сотне метров в длину. Эндфилду, а новый Джек решил снова именовать себя так, эта апокалиптика надоела. Водопады из жидкой углекислоты могли повредить стенки.

Однажды, после особенно холодной ночи, шахта оказалась забита метановым снегом почти на километр. Именно тогда он принял решение о герметизации обьекта силовым полем. И строительство стало жечь веселые гигаватты мощности еще до начала рабочего цикла. Пришлось отвлечь часть сил на ускоренный монтаж энергомодулей.

Капитан понимал, что следующим затруднением будут кабели, а там придет черед какой-нибудь новой неисправности.

Все дело было в том, что он никак не мог решить задачу многорезонаторного телепорта, над которой бились ученые и конструкторы с давно прошедших времен первых экспериментальных С-29. А решить ее было жизненно необходимо. Мозг в очередной раз встал в клинч, и Джек сказал себе: «Все, хватит».

Он найдет применение строящемуся монстру: будет делать в нем целые эскадрильи «Драконов» шестой и последующих серий, набивая их туда, как карандаши в пенал, формовать модули колец гиперперехода. На худой конец там будут возникать целые рои малых летающих роботов для зачистки поверхностей планет.

Но больше никогда, никогда, не будет парить себе мозг нерешаемыми задачами. Но тут перед мысленным взглядом Капитана пролетел тот самый корабль, который он придумал: огромный небесный скат с выступающими по краям болванками парной телепортационной установки. Именно эта парность в разы увеличивала эффективность смены волновых метрик. Она многократно увеличивала тоннаж переносимого груза. Но без идеального сопряжения обеих половин установки именно эта парность молола атомы в зоне гиперперехода на кварки.

Фактически требовалось, чтобы две части вели себя как одно целое, оставаясь в разных местах пространства, будучи идентичными до последнего атома, до последнего электронного спина на его орбите.

Капитан в свое оправдание опять вспомнил про Паули и Дирака. Тут перед мысленным взором пока несуществующий корабль проплыл обратно, показывая себя во всей красе.

Он мог быть дальним гиперпространственным разведчиком, способным перепрыгивать расстояния в миллионы световых лет между галактиками.

Основной боевой машиной флота, выдерживающей затяжные бои с крейсерами и линкорами Планетной Охраны благодаря огромному боезапасу.

Тяжелым штурмовиком прорыва, крушащим любую оборону и выходящим невредимым из-под огня, который порвал бы в клочья любой корабль.

Летающей мобильной батареей, вооруженной всеми видами оружия, включая громоздкие блоки аннигиляторов.

Капитан приказал себе перестать. Вид окрестностей, в которых сновали транспортеры со стройки, не способствовал расслаблению. Тогда проекторы нарисовали пальмы и море, а из бассейна поднялся кусок настоящего песчаного пляжа с заботливо поставленным лежаком.

Делать было нечего, и Капитан решил подремать под рассказы чтеца.

«…Условия содержания были курортными. Я занимал целый блок, предназначенный для важных персон. Остряки именовали его Суздальским. Но, судя по делам на фронте, остряки в этом вопросе были неисправимыми оптимистами. До победы было далеко. Суздальцы сильно продвинулись, и Иван Васильевич подумывал о раздаче оружия гражданам для обороны города. Агитаторы рассказывали были и небылицы про клятву Полоумного Кеши вырезать все население Владимира в отместку за гибель сына.

Но скоро все успокоилось. Этот бросок на юг был ничем иным, как последним прыжком дохлой кошки. Князь Иннокентий отправил в бой все, что у него осталось без подготовки и должного снаряжения. Потеснив наших на пять километров в ходе отчаянного, яростного наступления, суздальцы иссякли, перемолотые владимирскими стрелками и пулеметчиками собственных заградотрядов. Старики и юнцы, согнанные в ударные батальоны мстителей, канули в гибельные топи болот, сплавились, объеденные рыбой, по бесчисленным лесным речушкам в Клязьму, проплыв мимо владимирских стен раздутым, смердящим мясом. Самые удачливые с оружием ушли в леса, образовав банды и вольные хутора в глухомани.

Жизнь тянулась мимо, будто отравленная стрихнином горькая патока. Дни были похожи один на другой. Ничего не менялось. Все те же облупленные стены, жесткая откидная койка, обшарпанная табуретка.

Лишь в окошко камеры под потолком виднелось небо и лесные дали за Клязьмой. И то, если встать на стол, что совсем не одобрялось охраной.

Закончилось лето, прошла золотая осень, наступило глухое межсезонье.

Я узнавал о происходящем снаружи только по рассказам Веры и Сергея. Брат навещал меня изредка, зато оставался надолго, с бутылкой и закуской. Он, видя, чем обернулась военная служба для меня, избрал непыльную должность столоначальника в приказе исторических исследований.

Под крылом отца Сергей старательно изображал скромного, трудолюбивого сотрудника. Однако зная своего брата, я догадывался о его грандиозных планах по стяжанию чинов и званий. И горе всем, кто будет стоять у него на пути. Но личина скромника требовала выхода подавленных эмоций. А оттого он отрывался в разговорах со мной.

Зная о наших с отцом прохладных отношениях, Сергей давал волю своему злому языку, находя родителя самым главным своим конкурентом на празднике жизни.

Он критиковал его неумение руководить, болезненную честность и лопоухость. Сочетание было гремучим, давая возможность ленивому и вороватому большинству сотрудников отлынивать от фронта, получать доппайки и прочие копеечные выгоды.

Отец и пара других энтузиастов отдувались за всех, безвылазно и по большей части напрасно проводя время в командировках. Князь требовал оружия, патронов, запчастей для автомобилей.

Время не щадило ничего, и вместо годных стволов находилась одна ржавь. Иного и не могло быть в обвалившихся и затопленных подвалах арсеналов безымянных воинских частей, далеких от стазисного поля Мертвого Города. Патроны в герметичных цинках сохранялись лучше. Они даже не подвергались коррозии за прошедшие века, но, увы, не стреляли.

От походов в бывшую столицу отказались, после того как пропала полностью пара экспедиций, а немертвые выложили на московском тракте косой крест из отрезанных голов. К счастью, отец не принимал в тех экспедициях участия.

Рассказывал Сергей и городские новости. Он без разбору старательно передавал дикие базарные сплетни и реальные истории. А я слушал все это, памятуя, что брат хоть и любил приукрасить свой рассказ, но не упускал ничего.

Рост цен, скудные порции пайков, спекуляция на черном рынке, налеты и грабежи – все это было знакомо и ожидаемо. Но брат рассказывал о выборе княжеской невесты, замаскированном под конкурс красоты. И о том, какие классные девчонки побывали во дворце. Старый ловелас Иван Васильевич, казалось, сбросил лет двадцать. Амазонки же не скрывали своего раздражения.

Я подумал, что чем больше занят князь своими матримониальными делами и разборками со всевластным женским лобби, тем более откладывается рассмотрение моего дела. А каждый день промедления сжимал неоднозначные детали происшествия в простую формулу: старший лейтенант Дуболомов в присутствии не менее пятидесяти свидетелей оскорбил словесно и обнажением своих срамных частей тела наследницу престола Рогнеду. Защищая честь дочери князя, старший лейтенант Концепольский в поединке на огороженной земле убил старшего лейтенанта Дуболомова.

Однако грандиозное князево мероприятие ничем не кончилось. Сергей рассказывал, что, появляясь в институте, владыка выглядел печальным, оживляясь лишь на время разносов, которые устраивал по любому поводу. Чаще всего мальчиком для битья оказывался отец.

Но вот в самое последнее время князь снова выглядел бодрым и веселым, а «дикие кошки» сумрачными и озабоченными. По ночам князь отправлял к нам в дом нарочных с пакетами для отца. И папа, взяв Хайяма и прочую лирику Востока, до рассвета придавал корявым фразам владимирского владыки изысканный аромат мусульманского флирта.

А во дворце бородатые всадники с намотанными на голову кусками ткани готовились мчаться сквозь дождь и темноту – дочь неназванного влиятельного человека не должна была ждать.

Эти секреты, будучи уже в сильном подпитии, брат рассказывал мне на ухо. Он и сам понимал, что сильно рискует, но чужие тайны жгли ему рот и сами просились наружу.

Вдоволь наболтавшись, отведя душу, Сергей уходил на неделю – изображать скромного, хорошего парня.

Вера приходила чаще. Мачеха притаскивала с собой Илью и маленькую Анфису. Илья не слишком жаловал меня, надувал губы и всячески отвлекал мать от разговора.

Девочка, напротив, липла ко мне. Она устраивалась за столом у меня на коленях, рисовала картинки и что-то лопотала, рассказывая о своих детских удачах и огорчениях.

Наличие спиногрызов скорее помогало, чем мешало, ведь мы так и не решили, как нам с ней быть дальше.

Вера кормила меня разными домашними вкусностями и рассказывала о делах. Она сообщала о здоровье детей, поругивала мужа, сказочно неприспособленного к жизни, и сообщала последние новости. Она никогда не засиживалась долго и покормив меня, уводила свой выводок.

Мачеха-любовница никогда не обсуждала рассказанное и пресекала мои высказывания по поводу услышанного.

Вера была мои другим глазом, которым я смотрел на мир сквозь стены камеры.

Ее информация складывалась с рассказами брата и давала настолько странные картины, что я долго не мог поверить в происходящее в нашем родном государстве.

Итак, Тамбов снова ищет союза с Владимиром. Потеря десяти тысяч человек, сожженных во время бунта джаггернаутами князя, с лихвой была перекрыта ударной мобилизацией в Суздале и гибелью в болотах свеженабранного войска. По слухам, Полоумный Кеша отправил на фронт и погубил вместе с прочей малоценной массой даже мастеровых своего оружейного завода.

Я в это не сильно верил – кто будет стрелять из новеньких самосборных автоматов, если собственная власть, как чума, повымела суздальские посады и деревушки от мужиков?

А кроме того, кагана, должно быть, сильно напугал несостоявшийся брак Рогнеды и Григория. Теперь же князь с помощью ученого архивариуса переписывался с некой тамбовской аристократкой.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: это одна из дочерей кагана. И только совсем наивный человек мог допустить, что девушка сама сочиняет эти письма. Скорее всего такой же ученый раб, как мой отец, но только в чалме, рисует эти «шедевры».

Но отчего амазонки сорвали свадьбу князя на отечественной красотке? И отчего вдруг скрепя сердце не препятствуют его флирту на стороне? Но тут меня пробила страшная догадка. Отчего князю вообще позволили заниматься такими делами?

Правильно заданный вопрос развернулся в четкую логическую схему, появились ответы, от которых волосы встали дыбом.

Рогнеда больше не наследница… Амазонки знают о подселенке в теле владимирской княжны… Вампирша, неосторожно принятая в себя Ганей, полностью поглотила ее…

Я гнал от себя эти мысли. Но логика была неумолима. Рогнеда оживала всякий раз после визита немертвой. И то, что она вдруг очнулась после того, как у нее перестало биться сердце, перестало казаться неимоверно счастливым случаем спасения любимой девушки. Тут вспомнилось, как она назвала меня «смердом». Вряд ли бы Ганя позволила бы себе такое, тем более после наших совместных блужданий.

Рогнеда скорее всего умерла, и телом завладела вампирша по имени Алена. Немертвая стала княжной. Что и было главной целью метрополитеновских упырей…

Свидетелей надо убирать, оттого немертвая устроила скандал, спровоцировав боярина Дуболомова на брань и оскорбления. Она не хотела смерти бывшего любовника княжны. Она хотела, чтобы обезьян убил меня, ликвидировав последнего очевидца странных скачков сознания Рогнеды.

Потом боярина или устроили бы на кол, или определили бы в мужья княжне, благо после всех откровений Романа взять в благоверные опозоренную девушку, пусть и наследницу, вряд ли кто решился бы.

Оттого немертвая и не останавливала бой, надеясь, что Дубло прикончит меня безоружного.

Но отчего я жив до сих пор? Оттого, что обезьян кормит червей? Или благодаря проницательности Великих Матерей, которые сразу распознали инородную сущность в мозгу Рогнеды? Потому они и перестали считать ее своей, негласно лишили ее права наследовать князю.

Амазонки даже сняли караулы с покоев княжны, и теперь «Рогнеду» охраняли княжеские гвардейцы. А может быть, она была пленницей… И то, что Ганя ни разу не появилась у меня, неплохо укладывалось в эту схему.

И жив я оттого, что ей нужны союзники… Значит, меня не казнят и не отравят… По крайней мере по приказу княжны. Но какой может быть прок от опального старшего лейтенанта, сына «поротого писарчука»?

Эти мысли беспрестанно кружились у меня в голове. Чтобы не сойти с ума, я до одури занимался физическими упражнениями, забивая мышцы невыносимыми нагрузками. Вместе с болью и тяжестью приходило спокойствие. Но долго так продолжаться не могло.

Как-то раз темным осенним вечером второй среды октября наступила развязка. Ужин показался мне слегка несвежим. Я не сьел и половины, хоть и был голоден. Послевкусие и неприятное ощущение в желудке постепенно усилились. Закружилась голова. Я попытался стучать в дверь и звать на помощь, но ноги подкосились, и я упал. Последнее, что я осознавал между приступами черного беспамятства, это как меня выворачивает наизнанку…»

Капитан остановил воспроизведение. Он вспомнил, каким шоком был этот мгновенный переход, когда после секундного забытья Джек стал понимать происходящее разумом совсем другой личности.

Этот человек заглядывал из уголков памяти в сонные грезы Данилки Концепольского, вызывая кошмары, и давал советы, когда мальчик не понимал, как поступать дальше.

Но Даниил едва не сошел с ума, когда яд выбил его из невеселого тюремного жития в еще более страшную реальность, созданную отравленным мозгом и воспоминаниями прошлых воплощений.

«…Пробуждение было ужасным. Я лежал на холодном полу, сил встать не было. Я не помнил, сколько времени прошло с той поры, как огненные струи плазменных выхлопов летели над московским асфальтом. Где я был и что делал в промежутке между тем положением и теперешним? Нас поймали? Вспомнить все было крайне необходимо.

Я стал собирать свою жизнь в кучу. Вспомнил свое имя – Волк. Некоторое время мозг не возмущался, однако потом пришло осознание, что такого имени у человека быть не может. Небольшое усилие вернуло несколько картинок.

Завуч Марья Ивановна устраивает мне разнос в школе за подожженную на перемене дымовушку.

Перед строем учебного взвода орет сержант Кучеренко, поминая всех матерей каждого новобранца.

Сквозь забытье пробивается знакомый, волнующий голос, уговаривая меня не умирать.

Волков… Иван Волков… Ученик физико-математической школы, отчисленный за внелабораторные химические опыты.

Студент политеха, после первого курса отправленный в гористую, южную местность защищать идеи давно истлевших мертвецов.

Заслуженный ветеран, инвалид, участник антивоенных акций, ярый ругатель откормленных «слуг народа», разработчик несостоявшегося теракта.

Горе-изобретатель, вор, который украл у влюбленной в него девушки умение воздействовать на материю.

Волков Иван Андреевич… Победитель карьерного забега в крупной частной фирме.

Дауншифтер, упавший из высокого кресла в бурное житейское море малых дел и малых возможностей.

Шарлатан и обманщик, надомный исследователь продольных волн и торсионных полей, подпольный целитель от всех болезней. В ментовской внутрикольцевой республике времен синдрома «Х» эти умения оказались очень востребованными…»

Эндфилд ненадолго прервал текст, анализируя чехарду ощущений, когда две личности сменяли друг друга без предупреждения.

Глава 19

Начало конца

Капитан отметил, что Даниил уже тогда многое помнил о своей жизни в теле человека по кличке Волк.

Но все это сильно не согласовывалось с реальностью и ощущениями хоть подтравленного, но достаточно молодого организма. Оттого все эти воспоминания были классифицированы Даниилом как бред и отброшены. Особенно Электронную Отмычку позабавили потуги ума слепить понимание ситуации из того, что Даня помнил. Хотя в том случае иллюзорная логичность была лучше форменного безумия.

«…Тело по-прежнему не хотело слушаться. Жидкий свет раннего утра проник сквозь оконце под потолком. Скудное освещение подтвердило – я в тюремной камере. Нас поймали. Джаггернауты и биолокаторы не помогли. За то, что мы наделали, нас всех расстреляют без суда и следствия. Да за одни небоскребы «Москва-Сити»… А мы натворили много больше…

Мне стало страшно. Память вернулась к началу, ища, где я мог бы свернуть со своего страшного, огнепального пути.

Не надо было связываться с девчонкой, которая умела поджигать взглядом? Никакая, вульгарная, бестолковая… Простая медсестра из авиагоспиталя. По чьему недосмотру получила она это почти божественное умение? Ее дар дразнил меня своей недоступностью. В конце концов, я ей просто завидовал.

Попытки зажечь что-то твердое: свечку, сигарету, бумагу, вату – не давали результата. Не реагировали ацетон, спирт и даже газ для зажигалок, который легко воспламенялся от искры.

Я пробовал воздействие на чувствительный термометр, термопару и, от полной безысходности, на высокочастотный разряд в газе. Один он мне и поддавался.

С этого пошли все мои разработки… Все было бы безобидно, если бы однажды не вышло за пределы любительских опытов.

Значит, стоило остановиться, когда старый жигуль-четверка буксовал на мокром склоне? Просто выключить механизм, разобрать заряд и навсегда забыть об М-распаде.

Я с внезапной злостью подумал, что по этой логике скорее всего мне нужно было умереть от синдрома «Х», как и большинству жителей города.

Как все тогда началось… Кое-кто из моих знакомых всерьез считал, что сигнал, зарегистрированный датчиками ИЗМИРАНа в Троицке, возвестил о наступлении Царства Божия. И тому были подтверждения. В то лето земля была щедра как никогда. Травы поднялись в человеческий рост. Ягоды на кустах были размером с маленькое яблоко. На яблонях росли такие громады, что ветви обламывались под весом плодов. Рыба и звери потеряли всякую осторожность и будто сами шли в руки.

Странная расслабленность овладела и людьми. Сами собой решились споры между старыми врагами. Перестали кричать блогеры и журналюги. Прекратились религиозные споры, унялись националисты и террористы, замерли в неподвижности индексы бирж. Работа стояла, и всем было на это наплевать. Средний класс – чиновники, судейские, офисные клерки – спал на рабочих местах с открытыми глазами, пока их высокое начальство грело свои телеса под мерный рокот океанского прибоя.

Даже рабочие на стройках, посаженные на сдельщину, благодушно валялись на солнышке, не спеша к застывающему раствору. Женщины были задумчивы и любвеобильны, мужчины ненасытны. Пиво, вино и водка лились рекой, толпы праздного народа до рассвета слонялись по паркам и набережным, наполняя воздух ночи странной смесью ароматов духов, любви и перегара, обрывками разговоров, звуками поцелуев и вздохами. Не остался в стороне от повального увлечения и я.

Жил я один, разве что иногда заходила почти взрослая дочка, когда-то отсуженная «бывшей» при разводе. Квартира была превращена в гибрид лаборатории и борделя, мы с приятелями отрывались по полной.

Перебывала здесь вся моя компания, кто появлялся чаще, кто реже. Даже добропорядочные отцы семейств типа Васьки Громова не упускали возможность на халяву поиметь свежих девочек.

Ближе к полуночи все собирались на кухне, чтобы понаблюдать скачок магнитного потенциала. Полуголые девчонки не слишком понимали, зачем их вытащили из постели, но вопросов не задавали.

Ребята курили, наблюдая, как на экране осциллографа ползет зеленая точка, слушали запись в ускоренном виде, где горн грустно выпевал сигнал отбоя, и вели заскучавших подруг на второй, а то и на третий раунд баталий. Их любовным победам сильно способствовала заряженная вода с перенесенной с самых изысканных наркотиков информацией. И без того наэлектризованные состоянием поля Земли тетки после нее оргазмировали от одного прикосновения.

Эта угарная полупьяная жизнь не могла долго продолжаться. Все кончилось в ночь с 12-го на 13 августа. Завсегдатаи сидели на кухне. Переменная часть в виде трех практически невменяемых девок липла к мужикам. Васька и Толик их едва урезонивали.

Моя партнерша, не то Елена, не то Александра, несла обычную чушь о «дорогом», «любимом», «единственном», попеременно пытаясь то поцеловать меня, то взять у меня в рот, то положить голову на мое плечо и уснуть.

Признаться, все это было довольно мило, но приелось частыми повторениями с разными женщинами. К тому же сигнал был странным. Линия на экране прыгала и дрожала. Мощь, превосходящая все электростанции планеты, билась в следе зеленой точки на экране. Это волновало больше, чем пьяные и обдолбанные девочки.

Близорукий Василий щурился, пытаясь разглядеть подробности. Положение научного сотрудника ИЗМИРАНа, кандидата физико-математических наук обязывало исследовать происходящее на его глазах странное природное явление. Но сзади к нему тянулись женские руки, норовя стянуть трусы. Оттого он вынужден был отвлекаться и даже в запале пообещал вломить девчонкам, если они его еще раз тронут.

Сигнал прервался. Я произвел привычные манипуляции на ноуте и включил воспроизведение. Долгий раскатистый гром, приправленный хриплыми обертонами тысяч вибрирующих ржавых листов, заполнил комнату.

– Выключи, пожалуйста, выключи, – закричала моя Саша-Лена, пытаясь вырвать у меня компьютер.

– Да отстань ты, сука, – внезапно обозлился я, спихивая девушку на пол. – Всякая блядь будет руки тянуть. Вас много, а комп один.

Мне так хотелось убрать из динамиков мерзость, что я перепробовал половину клавиш, прежде чем нажал верную комбинацию. Стало тихо, но очарование ночи было безнадежно изгажено.

Девицы стали трезветь, с каждым выдохом становясь практичными и стервозными суками. Они недоуменно глядели на потных мужиков, далеких по сложению от Аполлонов, не понимая, что они вообще тут делают. Во взгляде девиц проскальзывали ужас и отвращение, а в горле закипал крик. Мы тоже переглянулись. Дело могло принять совсем скверный оборот.

– Подруги, давайте на выход, – предложил я. – Уйдете без кипежа, дадим на такси.

– Вам, папики, раскошелиться придется, – со скандальными интонациями в голосе сказала бывшая партнерша Василия.

– Ой ли? Люди мы свободные, совершеннолетние. Впрочем, как и вы.

– Да мы вас за изнасилование посадим, – вступила в хор Лена-Саша.

– Девочки, у меня весь дом камеры просматривают. Вызывайте ментов. Мы на вас сами заяву напишем, что деньги у нас украли.

Мужики, разбирайте своих, пусть подхватывают барахло и катятся, коли мы им нехороши стали. Смотрите, чтобы не спиздили ничего.

Я ждал, что сейчас начнется буча, но девушки покорно пошли собираться. Захлопнув за ними дверь, я почувствовал облегчение. Мы легко отделались.

Тут вдруг стало так мерзко, что я едва не заплакал. Поглядев на парней, понял – им не лучше.

Только мы приняли по пятьдесят грамм для снятия осадка с души и собрались было обсуждать фокусы поля, как в дверь внезапно позвонили.

– Мусора? – подкинулся Толик.

– Может, не будем открывать? – предложил Громов.

Но звонок продолжал звонить.

– Хули делать, – заметил я. – Пришла беда, отворяй ворота.

В тот момент я не представлял, насколько прав.

На пороге стояла одна из наших гостий, Саша-Лена, которую я неплохо жахал этой ночью. Она стояла, тихонько покачиваясь, бессмысленно глядя перед собой. Лицо и руки Саши-Лены были измазано какой-то гадостью, в глазах стояли слезы.

Девчонка держала в руках целую охапку листьев. Прямо на глазах зелень теряла цвет, превращаясь в бурую, сухую мерзость, мелким, невесомым порошком ссыпаясь ей на платье.

– Что это? – спросила она, с надеждой глядя на меня.

– Где ты это взяла? – удивился я.

– Весь двор усыпан, – сказала она, – деревья голые.

– Дела… – поразился я.

– Что это? – продолжала настойчиво спрашивать она. – Что теперь с нами будет?

– Ничего не будет, – зло ответил я. – Давай тащи эту пакость на кухню, Ваське покажем.

– Хорошо, – слегка заикаясь, согласилась девушка.

– Эй, ученый великий! – закричал я, пихая Сашу-Лену на кухню. – Ну что ты на это скажешь, пурист проклятый? Вот оно, прямое доказательство!

Василий Громов долго и обстоятельно рассматривал, во что превратились опавшие листья. Не удовлетворясь этим, он вышел на балкон и, поглядев на голые ветки, заметил:

– Нашел чему радоваться, дурак…»

Эндфилд вспомнил слова доисторического поэта про блаженность того, кто исхитрился родиться в эпоху перемен. Видимо сочинитель рифмованных строчек вкладывал в стихотворение иной, возвышенный смысл.

Однако нынешнее понимание слова «блаженный» отлично сочеталось со страшной историей гибели старого мира, увиденной глазами того, что прорывался в память молодого Концепольского.

Человек остановил чтеца, прерываясь на небольшую разминку.

Кроме потребности в дозе физических упражнений, он взял паузу, чтобы подготовиться к воспроизведению воспоминаний, от которых при выходе из сеанса его выворачивало наизнанку неукротимой рвотой, настолько неаппетитные подробности видел он в этой части своего путешествия в прошлое.

Глава 20

Эпидемия

«Каким же нужно было быть придурком, – подумал Эндфилд, снова запуская чтеца, – чтобы считать эпохи брутальных перемен прекрасными и романтичными».

«…Этот день был последним нормальным в сумасшедшей мешанине событий, которые стали разворачиваться стремительной чередой.

Началось все как-то невнятно и смазанно. ТВ вяло лепетало о природной аномалии, все наперебой уговаривали, что все хорошо, просто это расплата за прекрасное, теплое и ласковое лето без затяжных дождей и ненастья. На улицах дворники-гастарбайтеры собирали в кучи крошащиеся листья, чихая от пыли. У работников метлы слезились красные, воспаленные глаза, надышавшихся пробивало на рвоту.

Над городом висела серая дымка. В воздухе ощутимо чувствовалась горьковатая нотка. Люди носили кто фабричные, кто самодельные респираторы, хотя помогали они мало. С улиц пропали собаки и кошки, воробьи, вороны и голуби. Хозяева домашних животных рассказывали, как их любимцы срывались с поводков, делали подкопы в вольерах, лезли в форточки и вентиляционные трубы. Некоторых потом находили под фундаментами домов, в укромных местах на чердаках и в подвалах. Они были живы, но находились в каком-то странном состоянии, напоминающем зимнюю спячку. При попытке разбудить они остервенело кусались, царапались и бежали прочь. Основная масса, как можно было судить по свидетельствам очевидцев, покинула город и подалась в леса. Это было странно и страшно.

Пресса и телевидение очнулись от спячки, подняв крик до небес по поводу произошедшего. Через неделю, когда начались первые смерти, не слишком приятные неудобства превратились в катастрофу.

До сих пор я не мог забыть первого покойника, увиденного на улице. Это случилось у всех на виду. Лысый толстяк в расстегнутой рубашке и обтрепанных брюках, обливаясь потом, шел по улице, пыхтя и ругая жару. Он подошел к тополю на газоне, вынул платок, вытер шею и голову. Потом присел, пытаясь попасть в тень лишенного листвы дерева. Это не насторожило никого, мало ли как может реагировать человек на уличную парилку. И вдруг его словно выключили. Он привалился к стволу и замер.

На меня повеяло чем-то давно забытым. Спустя секунду я понял – так выглядели свежие мертвецы, которых я в избытке повидал на горном юге в дни молодости.

Собралась толпа. Как всегда, кто-то пялился, кто-то с важным видом давал почерпнутые в популярных журналах советы. Сразу несколько человек нервно жали на клавиши мобильных. Сердобольная тетка пыталась облегчить страдания мертвого, расстегнув на нем рубашку и поливая голову и грудь теплой газированной минералкой.

Скоро трупов стало так много, что окружающие, пресыщенные вакханалией внезапных умертвий, лишь ускоряли шаг при виде мертвых тел. Звонить было бесполезно. Телефоны служб экстренной помощи были глухо заняты.

Назавтра причина смертей была обнаружена. Толпы народа стали стягиваться к рынкам. Торговцев месили ногами вместе с их арбузами, мандаринами и яблоками. На улицах под горячую руку расправлялись с кавказцами и азиатами. Стражи порядка подчеркнуто не вмешивались.

Когда просто убивать надоедало, люди устраивали что-то типа суда над теми, кого считали ответственными за беду. Назначенные виноватыми клялись мамой, ползали на коленях. Но все кончалось просто. Толпа требовала, чтобы они ели свой товар.

Иногда торгаши делали это добровольно, иногда с помощью окружающих. Есть заставляли много, оттого конец наступал быстро. Потом разьяренные люди притаптывали остальных.

В столицу, разогнав привычные автомобильные пробки, потянулись бесконечные колонны грузовиков и БТР подмосковных бригад. Выездные магистрали были перекрыты пикетами. Простых смертных в замкадье не выпускали.

По улицам медленно двигались машины с громкоговорителями, объявляя о введении комендантского часа, призывая граждан оставаться дома и сохранять спокойствие. Экраны телевизоров потухли. Были отключены стационарные и мобильные телефоны, Интернет.

Наступление темноты стало сигналом к беспорядкам. В городе что-то горело, выли сирены, раздавалась стрельба. Сканер ловил переговоры милицейских экипажей и введенных в город подразделений. Призрачные, шипящие голоса лишь подчеркивали нереальность происходящего теплой августовской ночью.

Военные занимали торговые центры, склады, брали под контроль мосты, дороги, площади. На верхних этажах высоток оборудовали огневые точки. ОМОН и ВВ при помощи БТР и водометов рассекали толпу и рассеивали, по своему обычаю наваляв «демократизаторам».

Сопротивляющихся и качающих права кидали в автозаки и увозили. Задержанных было так много, что в импровизированные тюрьмы превратили стадионы, включая БСА в Лужниках и «Динамо» на Ленинградском проспекте. Несколько сотен мародеров и погромщиков расстреляли на месте.

К утру восстановили видимость порядка. Улицы были завалены битым стеклом и растоптанными трупами.

Те же самые дворники, которые раньше мели тротуары, теперь складывали тела на прицепы тракторов и везли в парки и овраги, где экскаваторы без остановки рыли глубокие, длинные ямы для массовых захоронений.

По всем каналам перепуганные ведущие читали обращение президента. Сам избранник народа в «ящике» не показывался. Может быть, он уже тогда сыграл в ящик. Но скорее всего «гарант конституции» в этот момент был где-то в окрестностях Цюриха, поближе к своей кубышке…

С трехдневной задержкой на всю страну было объявлено о смертельной опасности. Весь урожай – злаки, фрукты, овощи – вместе с легкой горчинкой приобрел ядовитые свойства. Анализы не обнаруживали отравы, но употребившие свежевыращенные продукты быстро отправлялись в лучший мир. Как выяснилось, новый яд убивал в любой концентрации…

Тут откуда-то издалека до меня донесся шум, выгоняя из головы видения страшной моровой эпохи. Судя по отвратительному лязгу, это была входная дверь тюремного блока. Следом в тишине ночи прозвучал голос молодой, но очень уверенной в себе девушки, который выдал гневную тираду по поводу дрыхнущих бездельников. Фраза завершилась звуком крепкого пинка. «Как бы мне не было плохо, нужно собраться», – решил я.

Пожилой мужчина с той стороны двери, бормоча что-то типа: «Сей момент, сей момент, вашество», – загремел засовом.

Адреналин, хлынув потоком в кровь, заставил мозг работать обостренно и слаженно. Время замедлило свое движение. Я по-прежнему был в странной камере с кирпичными стенами и ржавой металлической дверью. Дверное полотно с душераздирающим скрипом поплыло в сторону. В коридоре, освещенная светом факела, стояла высокая рыжеволосая девушка.

В какой-то момент я вдруг подумал, как это неинтересно – брутальный антураж крутой древности и сопливая девчонка на каблуках, одетая в мини-юбку и топик с глубоким вырезом. На ее слишком измазанном румянами лице явно читалось общее для всех смазливых пустышек выражение, когда желающая чего-то добиться дурочка намекает, чем она могла бы расплатиться.

В следующее мгновение я понял вдруг, как ошибся. Реакция моей гостьи была мгновенной. Увидев, что я лежу на полу, она бросилась ко мне. Мозг растянул этот момент так, что я смог разглядеть девушку во всех подробностях.

Она была, безусловно, красива – длинные, крепкие ноги, тонкая талия и приятно широкий зад. Где-то внутри шевельнулись мысли про тощих коров и стройную лань. Но она не была и ланью.

Скорее это была дикая кошка, беспощадная ночная убийца. Судя по тому, как играли связки крепких мускулов под ее кожей, девушка была тренированным бойцом и, пожалуй, легко могла справиться с мужчиной. По пути она, нисколько не снизив скорости, отвесила смачную плюху тюремщику и крикнула, чтобы тот вызывал охрану и лекаря.

Глядя на нее, я снова испытал прилив тревоги. Когда она подошла совсем близко, я увидел, что на девчонке нет ни грамма косметики. Просто брови были тонкими и густыми, ресницы длинными безо всякой туши, а лицо потрясающе гладкое, со здоровым румянцем во всю щеку. В городах, которые давно стали зоной экологического бедствия, такое давно повывелось. «Будто и не в Москве», – пронеслась мысль.

– Даня, милый, что с тобой? – спросила она с тревогой и заботой.

Я отметил, что при обращении ко мне ее голос, ранее нарочито небрежный и грубый, стал волнующе женственным, нежным.

Внутри снова что-то щелкнуло. Определенно она назвала меня как-то не так. За кого меня принимают?

– Еда была со сладковатым привкусом… – из последних сил произнес я. – Похоже, какой-то растительный яд. Дышать тяжело…

– Живот не болит? – мгновенно сориентировалась девушка.

– Нет, это не кониин.

– А? – не поняла девушка.

– Не болиголов… Может, кошачья петрушка…

– Тебе к Лесовичке надо, – произнесла девушка.

– Мне бы «Скорую», врача. На худой конец фельдшера. Желудок промыть, активированный уголь. Кони двину – вас по головке не погладят. Меня же, наверное, публично расстрелять хотели. Другим в назидание.

– Что ты такое говоришь? – тревожно произнесла девушка, опускаясь рядом со мной. – Князь тебя оправдал…

Я отметил, что на коленке у нее появилась и стала расползаться стрелка.

Она аккуратно приподняла мне голову и заглянула в глаза. Я почувствовал, какие теплые и нежные у юной дикарки руки. Но молодой девчонке не по силам было обмануть взрослого, много повидавшего мужика. Она играла, тонко, искусно, почти натурально. Ее прекрасное лицо было полно сочувствия и сострадания. Но где-то в глубине глаз продолжало прятаться жесткое, безжалостное и немного глумливое внимание.

– Какой князь? У нас что, начальника «мусорки» в князья произвели? – удивился я.

– Тебе надо встать, милый, – сказала девушка. – На полу холодно. Сейчас лекарь придет.

Она просунула руки мне под спину и попыталась приподнять.

– Даня, ну мне же тяжело. Сам давай, – попросила она.

От усилий у меня закружилась голова. Ноги вдруг обмякли. Девушка поднырнула под меня и крепко ухватила за талию, удерживая от падения. Я отметил, что получилось это у нее крайне ловко, точно она всю жизнь таскала больных и раненых. – Эй, мне кто-нибудь поможет?! – прерывающимся от напряжения голосом крикнула она. – Чего застыли, холопы?

Камера сразу наполнилась оборванцами в дурнопахнущей, засаленной одежде с мечами и обтертыми автоматами.

Состояние не позволяло сосредоточиться на деталях, но внутри стал расти страх. «Куда я попал?!» – крутилось в голове. Такого буквально вчера не было, да и не могло быть в городе моего времени.

Видимо, я на мгновение отключился… Очнулся оттого, что девушка с отчаянием тормошила меня, крича:

– Не смей умирать, Данька!

Туман перед глазами разошелся, и я обнаружил, что лежу на нарах. Девушка нависала надо мной. Ее почти голые груди маячили перед самыми глазами, вызывая даже в таком дурнотном состоянии мучительное желание их коснуться.

– Не напирай, – зло бросил я. – Ты меня сиськами удавить хочешь?

Не знаю, зачем я это сказал, но чужинка в глубине ее глаз меня просто бесила. Из-за холодного внимания во взгляде все, что она говорила и делала, выглядело нарочито и неискренне.

– Даня, ты что, бредишь? – с отчаянием спросила девушка.

Мне почему-то показалось, что она называет меня Ваней. Это меня вдруг жутко разозлило.

– Что за хамство?! – взорвался я. – Не Ваня я тебе, девчонка! Не доросла, малявка, меня так называть! Я Иван Андреевич Волков! И попрошу на «вы»!

Горло не выдержало гневной тирады, и ее конец потонул в выворачивающем наизнанку кашле.

Тут появился лекарь, старый, помятый и не трезвый, одетый в какую-то грязную дерюгу. Опознать медработника можно было только по облезлой сумке с вылинявшим красным крестом, перекинутой через плечо. Толпа расступилась перед ним.

Увидев его, я захрипел:

– Доктор, меня отравили. Скорее – промывание желудка, активированный уголь, если есть установка – гемодиализ.

– Отходит, – важно сказал эскулап. – Не трогайте.

С этими словами лекарь попытался повернуться и уйти.

Но моя девчонка тигрицей кинулась к нему.

– Я тебя лично без яиц оставлю, – запальчиво пообещала она, выхватывая откуда-то из-за спины немаленьких размеров нож.

Где он там поместился, осталось для меня загадкой.

– Помилосердствуйте, ваше высочество, – забормотал медик, пятясь от странной девушки. – Сейчас все будет… Надо рвоту вызвать и молоком отпоить. Но будет ли толк, один Господь знает.

– Меньше болтай, – оборвала его она. – Жизнью отвечаешь.

Манипуляции, которые со мной проводили подручные врачевателя, практически не отложились в памяти. Помню, как меня потом тащили куда-то и мне было очень плохо…»

«Не судил Господь отравленному мальчику, одержимому сознанием старика, умереть в тот день, – подумал Эндфилд, делая небольшой перерыв. – Видать, была у мальчика грамота небес, нужен он был для того, чтобы поднялась и развилась та Первая Империя, место, где ценился ум и совсем не в чести были потные радости эмоционал-рефлексоидов».

Глава 21

Зеркало прошлых времен

Вскоре повествование было продолжено.

«…Я очнулся в полной темноте. Мне долго не удавалось понять, где я нахожусь. Потом мне захотелось по-маленькому. Я сел на кровати, опустил ноги на холодный пол. Ступни автоматически нырнули в шлепанцы. Они были жесткие и неприятные на ощупь, но тело помнило, где они должны находиться. Сама собой возникла мысли, что надо указать Татьяне на недосмотр. Я доковылял до параши, окончательно утвердившись в мысли, где я и кто я.

Сразу стало понятно: мне снился кошмар, в котором я был мальчиком из Владимира, сыном архивариуса. Как в настоящем кошмаре, пласты времени причудливо перемешивались, образуя алогичную логику пространства сна. Но, несмотря на тревожные ночные видения, чувствовал я себя весьма неплохо для своих 183 лет.

Если бы так чувствовать себя и днем, то, пожалуй, можно было бы энергично попенять Борису Васильевичу, внуку Юли и Бориса, то бишь моему правнуку, на плохое управление. А заодно и напомнить, что его отца, Василия, стали звать князем скорей для удобства, в тяжелые времена, когда Владимиру требовался военный вождь. Да чего воздух сотрясать, надо просто турнуть его коленом под зад…

Собственно, и нынче не до народовластия, но все наше общество прямым ходом скатилось в кабально-феодальные времена со всеми вытекающими отсюда последствиями. Удивительно, как быстро люди, привыкшие к свободе, прогнулись по-холопски. Их дети уже родились в такой позиции. А внуки стали вполне готовы к употреблению в лучших традициях «золотого осьмнадцатого» века, словно крепостное рабство на этой земле и не отменялось. «А собственно, оно и не отменялось, – с раздражением подумал я, – несмотря на «просвещение», «прогресс», «революцию» и «перестройку». А с ростом городов, реформой экономики и медийным прессингом оно стало абсолютным.

Укладываясь обратно в теплую кровать, я вдруг подумал, как славно было бы стать вот таким крепким и решительным парнем, каким я был во сне, а не обветшалым Пророком, тихо угасающим в фокусе спецотражателей, без которых он больше не может жить…»

Эндфилд опять поразился работе ума, который, отсекая не вписывающиеся факты, лепил правдоподобные, но в корне неверные модели мира. Но вот слова про крепостничество заставили его задуматься. Ведь действительно, жребий ординарного человека – самое настоящее рабство: трудиться наемным работником, жить на съемных квартирах и во всем зависеть от доброй воли государства, которая не могла быть названа «доброй» даже с натяжкой.

Джек, отметив, что и теперь мало что изменилось, продолжил чтение.

«…Почему-то спать больше не хотелось. Проклятый старческий сон, который так легко перебить… Оставалось только лежать, надеясь, что он все же придет, унеся от этого старого тела и ставшей бесполезной жизни.

Но вместо забвения пришли воспоминания. Память увела меня далеко за пределы времени и пространства, в те дни, когда я был молод, а наша судьба еще только решалась…

…Я подошел к окну, глядя в пространство за стеклами. Вечер осаживался на город плотной пеленой тьмы. Сумерки – самое подходящее время поразмышлять о том, как было и как стало. В скудном свете едва угадывалась знакомая улица, непохожая на себя из-за неработающих фонарей и поваленных рекламных щитов. Вдоль проезжей части громоздились валы грязного, изжеванного колесами БТР снега, который время от времени небрежно метали на газоны армейские аэродромные снегоуборщики. В громадах домов чернели ямы неосвещенных окон. Лишь кое-где за стеклами колыхались призрачные огоньки свечей.

Зима выдалась снежной и холодной, убивая жильцов не хуже мора. По улице изредка проезжали патрули, шаря проекторами по тротуарам и окнам. И совсем редко впотьмах мелькали осторожные тени нарушителей комендантского часа и мародеров.

Зима и без того печальное время. Но сейчас глухая тишина засыпанных снегом пустых улиц казалась просто зловещей. От неживой жути во внешней среде хотелось защититься. Даже не от шальных пуль, а от того другого, о чем три месяца назад возвестил трубный глас ионосферных течений.

Оттого окна моей квартиры были наполовину заложены мешками с песком и заклеены антистатической пленкой. Но это помогало мало, и без новых технологий нам все давно пришел бы кирдык только от одного излучения.

Началось все как-то издалека. Работали магазины, учреждения, метровые каналы ТВ, даже выходили газеты. Казалось, будто все приходит в норму. Только бронетехника на улицах и военно-милицейские пикеты напоминали о произошедшем. Все ждали, когда наконец включат сотовую связь. С неба светило яркое осеннее солнце, и никому не хотелось думать, что впереди ждет страшное. В больницах понемногу умирали жертвы инцидента, новые отравления воспринимались как досадная случайность.

По ним проводились всяческие проверки, устраиваемые для поддержания в тонусе работников торговли. Подозреваемых отправляли в Лужники и на Динамо. Насколько мне было известно, ни одно из дел не было доведено до суда, даже военно-полевого. Все обвиняемые довольно скоро умерли от синдрома «Х», как и тысячи других заключенных лагерей смерти.

Милиция и военные все активней включались в процесс распределения. Теперь без людей в зеленой или серой форме не обходился ни один магазин или товарный склад. Уполномоченные важно, в присутствии свидетелей открывали замки. За поврежденные пломбы можно было отправиться за колючку в один из спорткомплексов.

Напуганное вестями о непригодности еды, население пыталось скупать провизию и хозбыт. Скоро километровые очереди желающих купить сухари, соль, мыло, консервы, спички заставили ограничить норму отпуска и даже ставить штампики в паспорте об отоваривании.

Под зорким контролем стражей порядка не прописанные в славном городе отправлялись торговыми работниками в «волшебное эротическое путешествие». Свободно приобрести можно было только всякое ненужное барахло вроде книжек Донцовой и дисков с фильмами. С недовольными разбиралась милиция при помощи «демократизаторов» и прикладов.

Денег было завались, но купить на них ничего нельзя. Многие предприятия самораспустились сразу. «Зубры», державшиеся зарплатами или палочной дисциплиной, продолжали по инерции работать. Люди отсиживали положенные часы и уходили. Сила привычки была велика, и, пока не начались перебои с общественным транспортом, подобие деловой активности продолжалось. Для многих это было лучше, чем бессмысленно сидеть дома и пересматривать старые фильмы.

Ничего толком узнать было нельзя, неизвестность угнетала. Всем было понятно, что надвигается нечто страшное, что предстоит зима, что неизвестно, сколько времени рацион будет состоять из консервов и прогорклой крупы, поэтому даже полная продуктов кладовка не спасет.

Как во все времена тягот и бедствий, были введены талоны, которые распределялись по линии МВД и, как водится, исключительно для имеющих постоянную московскую прописку. Всем прочим предлагалось отправиться на места проживания. Временные регистрации обьявили утратившими силу в связи с режимом ЧС.

Отделения милиции и паспортные столы осаждали толпы разнообразного народа, от гастарбайтеров, которые мели улицы, до высокооплачиваемых креативных менеджеров. И все одинаково умоляли не отправлять их на историческую родину.

Несмотря на то, что Интернет был отключен, а междугородняя связь была только на переговорных пунктах, не со всеми регионами и отвратительного качества, по столице распространялись слухи один ужасней другого.

Рассказывали о страшной болезни, заразиться которой можно, всего лишь постояв рядом с носителем. О том, как люди пухнут от голода над кучей свежих продуктов, пока хватает силы воли. О вымирании целых поселков и маленьких городков.

Слухи весьма жестоко пресекались. Платные осведомители и добровольные стукачи пачками закладывали любителей сплетен. На роль осведомителей часто вербовали иногородних. Привлекали их и к прочим грязным работам. Бесправная масса была готова на все, чтобы их не выслали.

В толпе вылизывающих улицы азиатов замелькала одежда топового сегмента, появились явно не гастарбайтерские лица.

Этим белоручкам чаще других доставалось по голове и по хребту символом российской демократии. Никто не возражал, потому что это было себе дороже.

Вскоре милиция опомнилась и перестала раздавать талоны просто так. Поскольку деньги стали бумагой, именно продталоны стали деньгами. И именно милиция стала крупнейшим работодателем для граждан, которые не подпадали под административно-притеснительные меры.

У милицейских было много работы для них: строительство заграждений на МКАД и огневых точек на улицах, укрепление зданий, выбранных под опорные пункты, погрузочно-разгрузочные работы по переносу товаров из опечатанных гипермаркетов на милицейские склады, рытье ям в парках и на пустырях. Иногородних соответственно перевели рангом ниже и заставили в эти ямы трупы закапывать.

Стражи порядка стали силой, которая начала понемногу подменять собой все. После выключения Интернета и сотовых ограничения коснулись проводной телефонной связи. Теперь абоненты МГТС делились на три категории.

Первая, очень немногочисленная их часть, пользовалась связью как и раньше. Привилегированные номера включались в местах компактного нахождения стражей правопорядка. Вторая группа абонентов имела доступ ко всей телефонной сети по персональному коду. В нее входили оперы, вояки, штатные осведомители, разнообразный околосистемный народец, а также фрикеры. Основная масса населения могла только принимать вызовы и звонить в службы экстренной помощи.

Следом новая власть поставила своей задачей разоружение народа. Используя данные милицейских баз, отряды спецназа поехали по адресам изымать оружие. Попутно забирали травматику, пневматику, туристические ножи, рации, шокеры и газовые баллончики. По беспределу отнимали все похожее на оружие, включая большие кухонные ножи, ломы, газовые ключи и лопаты.

Протестующих и просто подозрительных, отделав дубинками, отправляли в Лужники. По всему городу развесили плакаты с требованием сдачи оружия и предметов, могущих быть таковым. По ночам группы быстрого реагирования вламывались в квартиры, устраивая обыски.

В городе поразительно быстро исчезли «тарелки» спутниковых антенн. Часть забирали «полицаи», а в основном люди демонтировали и выкидывали их сами.

Особенно быстро процесс пошел, когда, после отчаянных сообщений из забугорного далека об отравлениях и погромах импортное спутниковое телевидение приказало долго жить.

Следом порезали местное эфирное вещание. Осталась только пара каналов, на которых продажные журналюги призывали к сплоченности, выдержке и пугали повторением беспорядков, оправдывая жесткие милицейские акции.

Поразительно, но храбрые на словах люди, которые в благополучные времена шумно возмущались по любому поводу, безропотно терпели происходящее. Вернее, в кругу семьи кипели страсти, но стоило мужчинам собраться на улицу протестовать, на них гирями повисали жены и сестры, дети и престарелые родители.

Все прекрасно знали, как обходятся с несогласными милицейские отряды. А оттого, боясь лишиться кормильцев, домашние буквально своими телами заваливали мужчинам дорогу.

Пусть каждую неделю семействам с паспортами приходилось отстаивать очередь за талонами, пусть на всю округу работал один уполномоченный новой властью магазин, где отоваривали в жуткой давке скудным пайком. Но альтернативой была смерть. Оттого терпели. Ради детей и жен, ради светлого завтра, по въевшейся в генную память рабской покорности.

Сам собой возник черный рынок, где продукты продавались по совершенно безумным ценам за валюту или за золото. Милиция пыталась пресекать нелегальный бизнес, но вскоре поняла, что «крышевать» его гораздо выгодней.

Как в старые времена, образовались гигантские «толкучки», где можно было купить любой товар. Продукты с оптовых баз стали попадать туда, а в магазинах все чаще стали появляться таблички «Еды нет».

На городские бензоколонки перестали завозить бензин, а над заводом в Капотне погас «вечный огонь» дожигаемых попутных газов. Зато в городе возникли десятки точек, вполне легально заправляющие машины за драгметаллы и валюту.

Там располагались пара отделений автоматчиков, бензовоз и несколько фургонов для ценностей. За горючее, кроме стандартной формы оплаты, принимали «плазму», ноутбуки, гаджеты и антиквариат. Красивые девочки могли расплатиться известным способом.

Очень скоро стало понятно, что бумага со знаками долларов или евро абсолютно бесполезна. Мало толку от ТВ и компьютерных чудес. Зато золото, спиртное, отсос и наркота шли на ура.

Молчаливый запрет на выезд из города обрел форму. Был обьявлен карантин по поводу кучи болезней, которыми вдруг поголовно заболело замкадье. Поезда досматривали команды в ОЗК, щедро поливая анолитом людей и багаж. Подозрительных отправляли на карантин, болтунов в спорткомплексы.

Однажды на Ярославский вокзал влетел никем не управляемый поезд и выполз искореженной массой на Комсомольскую площадь.

Для предотвращения инцидентов железнодорожные пути были перекрыты на подступах к малому кольцу. Это привело к массе проблем и жуткой неразберихе на товарных станциях.

Но скоро все оказалось не имеющим никакого смысла, поскольку извне стали приходить только грузовые поезда, которые отправляли московские власти для выборки товара со стратегических хранилищ в области. На этих выездах не обходилось без стрельбы.

Туда ехали одноразовые гарнизоны и грузчики из числа мобилизованных, обратно тепловозы тянули доверху набитые составы, на которые пытались нападать голодающие.

В город подались беженцы. Большинство из них были больны. Кашляющие, чихающие, бледные как смерть, покрытые язвами, они представляли зрелище, от которого непривычного человека тошнило.

Сначала их размещали на стадионах за колючкой, но, когда болящих «объедал» стало слишком много, под бурное одобрение общественности было принято решение закрыть город для переселенцев. Под это дело были мобилизованы все, даже те, кто игнорировал новую власть, полагаясь на запасы «подкожного жира» в квартире и гараже.

Столица была затянута по МКАДу в тройное кольцо проволочных заграждений, по которым был пущен ток высокого напряжения.

Однако толпу голодных, умирающих людей, которые просили еды и выкрикивали проклятия, это не останавливало. И тогда охрана лупила из пулеметов на поражение, а по дорожному полотну метались БТР с бойцами, ликвидируя локальные прорывы.

Оставшиеся в Москве СМИ прославляли деятельность бригад внутренних войск и полков милиции как защитников и спасителей.

Но смерть давно уже перешагнула порог. Тихо умершие в своих квартирах граждане разлагались, чему способствовала теплая осень. Сладковатый запах тления плыл над городом. Примерно к началу октября синдром «Х» распространился в городе настолько, что его нельзя было больше скрывать.

Название болезни «синдром «Х» возникло в Лужниках. Охранники заметили, что стоило завестись среди заключенных одному больному, в помещении вымирали все. Отсюда возникло название напасти – «синдром «Х». Тогда думали, что это инфекционное заболевание.

Смерть от синдрома, отличающегося весьма разнообразной симптоматикой, была крайне мучительной. Болезнь словно играла с заболевшим, поочередно выводя из строя сначала второстепенные, а потом и жизненно важные органы. При этом способность чувствовать боль, кричать и корчиться не оставляла несчастных до последнего часа.

Азиаты-гастарбайтеры с восточным фатализмом выволакивали трупы и везли к ближайшему рву. На них были надеты старые ОЗК и драные противочумные костюмы. Охрана, также наряженная в апокалиптические обноски, опасливо подгоняла смертников, изредка постреливая для острастки.

В первые недели повального мора население в городе уменьшилось по крайней мере на треть. Сначала исчезла часть власть имущих, в напрасной надежде спастись в швейцарском далеке. Замы замов, в спешке назначенные звонком из самолета, мало того, что не обладали ни авторитетом, ни умением, но и умудрялись в первых рядах отправиться в адские котлы, оставив столицу и страну без управления.

Болезнь не щадила ни стражей порядка, ни введенные им на подмогу бригады внутренних войск. Там она выхватывала командиров и людей сколько-нибудь тонкой нервной организации. В основном выживали проспиртованные подонки и просто убежденные негодяи, которые прятались за спинами других. Убыль личного состава заставила срочно набрать в органы внутренних дел новых сотрудников.

Сначала туда по рекомендациям участковых приглашали положительных и непьющих. Но вскоре стали принимать кого попало, главное, чтобы человек был бойким, изворотливым и готовым выполнить любой приказ начальства.

Так милиция обрела свой окончательный вид. Личный состав набирали из бомжей, гопников, алкашей и кавказцев. Это было разноперистое, одетое в гражданку воинство, узнать в которых стражей порядка можно было только по жетону, который часто красовался на грязных, вонючих обносках и красной нарукавной повязке с Георгием Победоносцем. Население за глаза стало звать их «полицаями».

Люди в форме, возглавляемые случайными лейтенантами и капитанами, стали тем, чем на самом деле являлись, – пьяной от безнаказанности, тупой бандой вооруженных гегемонов. Если раньше государство держало их в узде и направляло их агрессию по своему разумению, имитируя соблюдение законности, то сейчас зверь в серой форме разгулялся на всю катушку.

Стражи порядка начали втихую реквизировать на дорогах дорогие авто, расстреливая водителей и пассажиров.

Ходили смутные слухи про грабежи на Рублевке, жестокие пытки и казни ее обитателей. То, что среди казненных в основном была обслуга и охрана, мало кого волновало. Экзекуции воспринимались населением как почти справедливое возмездие жадным толстосумам.

Проверить слухи было невозможно, поскольку метро и троллейбусы давно не ходили, автобусы реквизировала новая власть для перевозки рабсилы, а личный транспорт без пропуска-«вездехода» не выпускали из секторов, на которые была поделена столица.

Совершенно легально из жилых домов повышенной комфортности стали выселять жильцов, отправляя кого в Лужники, кого сразу в лесок.

У нас на соседней улице из новостройки выкинули всех жильцов, включая известную певицу и ее мужа-адвоката. Их всех тут же кончили и прикопали бульдозером в яме у теплотрассы.

Было заявлено, что те пытались оказать сопротивление милиции, а при обыске в их квартирах нашли оружие, наркотики и прокламации, призывающие бежать из города. Потом в освободившиеся квартиры въехало новое начальство и его охрана.

По утрам к этому дому «полицаи» автоматами сгоняли жильцов с округи, чтобы собрать команды и развести по работам. Особо новая власть не церемонилась, поскольку гастарбайтеры кончились, а трупы грести все равно надо».

Эндфилд помнил, насколько неприятным было продолжение, оттого решил перенести прослушивание на потом.

Глава 22

Вечеря

Капитан долго не обращался к своим записям. Чтение было совсем не развлекательным, да и пора было выходить из затягивающей расслабухи.

Сосредотачиваться на работе среди роскоши громадных люксовых апартаментов почему-то было трудней, чем в тесной железной дыре его первой точки базирования.

Джек даже пригрозил себе, что снова переберется в аварийно-спасательную капсулу с ее торчащими углами, теснотой и спертым воздухом.

Какое-то время Капитан посвятил организации рабочего процесса: наделал вычислительных комплексов с индикационными панелями во всю стену, огромных экранов, куда вывел данные с систем наблюдения наземного и космического базирования, установил в рабочих зонах терминалы вседиапазонного поиска.

Напоследок Эндфилд развлекся по полной, установив у операторского места релаксационные и тонизирующие мозг генераторы, дополнив их хорошо продуманной цветомузыкой с самостоятельно написанными программами воздействия.

Тут даже ему стало понятно, что он банально тянет время, и Капитан снова накинулся на разработку парной гиперпространственной установки.

Он что-то упускал из виду, вроде тех изобретателей, которые пытались соорудить свои перпетум-мобиле с помощью шариков, горок и магнитов. Джек чувствовал: он бьется, словно муха о стекло. Естественно, работы по дубль-установке не слишком продвинулись.

Тогда он поручил машинам разработку проходческих комплексов повышенной мощности, для того чтобы выточить в недрах остывшей планеты громадные полости для базирования кораблей. Будет у него новая гиперустановка или нет, знал только Господь Бог, но боевой флот кораблей-роботов должен быть скрыт до поры от обнаружения.

Задание было несложным, и созданные им сверхмощные сети играючи нарисовали циклопические горные машины. Они напоминали несколько десятков его первоначальных проходческих комбайнов, связанных в пучок. Решение учитывало ограниченные размеры конфигуратора – «рапиды».

Одобрив конструкцию, Капитан все же задумался о следующем типоразмере установки для суперпозиции, пригодной для местных условий.

Несколько дней прошло в сканировании мантии, сборке и ходовых испытаниях опытной модели.

Дальше все пошло по накатанной, машины не требовали контроля, ухода и обслуживания. Лишь иногда по ночам Джек слышал далекий подземный гул от работающих на глубине огромных механизмов.

Производить было нечего, разведчик с парной гиперустановкой до сих пор не вышел из теоретических разработок.

Джек позволил себе отдохнуть и снова включил зафиксированные меморекордером воспоминания прошлой жизни с того момента, когда старик ворочался без сна, одолеваемый воспоминаниями, размышляя об ушедших временах.

«…На этой почве мне пришлось предложить новой власти свои разработки, чтобы отмазать себя и своих знакомых от этого занятия. Так возникла наша группа эниологической безопасности.

Обязанности в ней распределились следующим образом: я поправлял генераторами здоровье милицейских командиров, красиво рассказывал им об устройствах, которые смогут остановить синдром во всем городе, и занимался своими делами.

Ребята выполняли мои задания, не слишком понимая, что они делают, и тихо ненавидя меня за это. Поскольку управляться со «светлячками» и стационарными генераторами умел только я, то «полицаи» обхаживали и охраняли меня как могли.

К тому времени они на горьком опыте убедились, что новое моровое поветрие отнюдь не инфекционное и от него не спасешься марлевыми повязками, хлоркой, таблетками. И только сеансы облучения с индивидуальной настройкой не дают умереть большим начальникам «серых».

Оттого человека, который позволял им жить дальше, берегли как зеницу ока. Но так было не всегда.

Вдруг вспомнилось, как в меня тыкал стволом конвойный сержант, угрожая немедленно прикончить, если я не покажу, какие кнопки надо жать на переносном генераторе. Это случилось на второй день принудительных работ, когда я понял, что с каторги нужно выбираться.

Высокий худой человек, с которым я работал в паре, вдруг упал, а я, изображая сердобольного ботаника, вытащил прибор и кинулся ему помогать. Дядька скоро пришел в себя. «Светлячок», который я успел перенастроить на самое патогенное из возможных излучение, отняли конвойные. Естественно, ничего хорошего из попыток поправить собственное здоровье у них не вышло.

Они пытались подвигнуть на это меня, на что я им ответил, что процесс настройки занимает длительное время, а мне недосуг, поскольку из вверенного нам подъезда не вынесены все разложившиеся трупы и не убрана натекшая с них вонючая жижа. Собственно, даже если они и были бы вынесены, то, сообщил я, все равно поправлять здоровье милицейским хамам я не стану, поскольку именно они меня принудили заниматься такой работой.

Придя в ярость, стражи порядка поволокли меня в отделение. Расколоть меня им не удалось, хотя они весьма энергично угрожали мне побоями и расстрелом.

Пришить меня «полицаи» не решились, поскольку даже их одноизвилинные мозги понимали важность события: впервые им представился шанс выжить в обреченном городе.

Потом мне долго и упорно давил на совесть милицейский майор, пока вдруг не сообразил, что надо подойти с другого бока. Переговорив с кем-то по телефону, он предложил забыть об обидах и начать сотрудничество: мол, уж кто-кто, а бывший воин-интернационалист, кавалер боевых орденов, старший лейтенант запаса более чем кто-либо достоин… и т. д., и т. п. Липкая ложь лилась непрекращающимся потоком, и, по правилам игры, я соглашался с велеречивым милицейским чином.

Именно этого я и добивался, но, пожалуй, это было неприятней, чем мат и тычки стволами автоматов. Прищемленное ментовским сапогом самолюбие нашептывало, что давно надо было взорвать этот рассадник заразы, а лучше весь город целиком, благо в десятке арендованных и самовольно занятых гаражей у меня было спрятано столько микропористого стекла, что можно было соорудить бомб на сотни гигатонн суммарной мощности…

Я вернулся в реальность, упрекнув себя в витании в облаках. «Сегодня все решится, и нужно действовать, а не ждать, что все сложится само собой», – промелькнуло в голове.

Гостиная была освещена маленькой свечкой на столе. Ее пламя трепал сквозняк, оттого по комнате плавали густые тени от бутылок и стаканов на столе.

Мои гости словно прятались за этими тенями. Разговор не клеился. Раньше я был с ребятами в дружеских отношениях. Теперь они тихо презирали меня. Для тех, кто был не знаком с внутренними движениями человеческой души, это показалось бы странным.

Большинство из моих гостей сейчас «весело» проводили бы время, под конвоем очищая жилой фонд от мумифицирующихся жильцов. Именно благодаря мне у них сейчас имелись красные корочки, пистолеты, сержантский паек и доля в левых приработках.

Но все они уверяли себя, что пошли в услужение к банде милиционеров под давлением обстоятельств, и только один я присоединился к «полицаям» добровольно. И не просто продался сам, а подписал всех своих знакомых на весьма тягостное для интеллигентской совести мероприятие, за что получил капитанские погоны и власть.

Все они в прошлой жизни были физиками, химиками, программистами, биологами, электронщиками и материаловедами, занимались любимым делом, продвигая идеи и теории. Теперь вся их наука вместе с диссертациями, монографиями и учеными степенями оказалась в умирающем городе брошенной в нужник.

Только я – «сумасшедший шарлатан», адепт «сверхъединичных» перпетуум-мобиле и несуществующих полей – успешно продвигал «бредовые профанации», продавив красиво построенной лженаучной фразой некрепкие мозги невежественного милицейского начальства.

Тут я остановил словесный понос в голове. Все эти ребята были мне дороги. Я был честен с ними, и они со мной тоже. А все эти мысли одолевают меня от боязни сказать правду, которая мне открылась.

Выезды на точки, ковыряние в гниющих останках и замеры активности полей дали свой результат. Ради этого результата ребята соскребали с полов трупную жижу, лазили в колодцы и заходили с моими приборами в лагеря смерти.

Все мы, включая меня, связались с новой властью, чтобы не дать вымереть родному городу. Теперь же я собирался сказать, что мы должны сделать нечто совершенно обратное.

Вся компания теснилась за низким журнальным столиком и его продолжением из коробок. Стульев и дивана на всех не хватило и народ устраивался на ящиках и корпусах разнообразных приборов. С некоторых пор мой дом напоминал блиндаж, заваленный провизией, снаряжением и надерганными в ближайших институтах радиотехническими устройствами. Такая вот получилась тайная вечеря на новый лад.

Тринадцатой на встрече числилась Саша-Лена, которая прибилась ко мне, после того как осталась совсем одна. По большому счету, она была нужна мне как собаке пятая нога. Убираться и готовить не умела, звездой минета отнюдь не была.

Но молодая симпатичная девушка поднимала мою самооценку. С ней было приятно принимать гостей и не так тоскливо проводить ночи без сна в ожидании новых неприятностей.

Сегодня она добровольно-принудительно была поставлена на раздачу закуски и напитков. Но с этим было совсем просто, поскольку в эпоху синдрома «Х» безопасно употреблять в пищу можно было только консервированные продукты. Причем лучше всего давно выпущенные.

Васька принес пайковое пиво из порциона младшего милицейского работника и консервированные бычки в томате. Андрей Рыбин, более разборчивый в алкоголе, приволок реквизированный где-то «Хейнекен». Кандидат биологических наук неплохо вошел в роль стража порядка и превосходил в искусстве поборов как недавно призванных люмпенов, так и сержантский состав прошлой формации. Однако все гости пили красненькое и налегали на тушенку и горбушу из моих запасов, которые мне ящиками носили милицейские.

– У меня есть три новости, – сказал я, поворачиваясь к сидящим. – Хорошая, плохая и очень плохая.

– Армянское радио три часа молчало, потом обьявило: «Концерт для глухих окончен», – довольно дерзко прокомментировал Борис Чертков, математик и программист. – Неужели ничего нового нельзя придумать?

– Можно, – сказал я. – Есть новости…

– Одна хорошая, другая плохая… – снова вклинился он.

– Хорошая, плохая и очень плохая, – продолжил я.

– Наверное, такого же бородатого свойства, – заметил Борис, но все же унялся.

– Ты, наверное, за окном высмотрел? – поинтересовался Василий.

– Да что там увидишь? – ответил я. – В соседнем доме вчера двадцать семь окошек светилось. А сегодня двадцать три.

– Вот по весне вонять будет… – Василий поморщился. – Треть города перемерла.

– Неделя мороза убила больше, чем весь прошлый месяц. Я вот подумал, что многие из них были молоды и мечтали о переменах. Особенно мальчики всех возрастов. Побегать с автоматом, победить врага, показать себя, спасти мир.

– А ты чего, злорадствуешь? – поинтересовался Борис.

Я знал, что он любил почитать всякую макулатуру из боевой фантастики и поиграть на компьютере в стрелялки. Это при том, что он был отцом семейства и довольно неплохим ученым.

– Сами скоро сдохнем, чего радоваться, – раздраженно сказал я. – Просто что хотели, то и получили.

– Ну так ведь не того…

– Верно… Они считали: «Хули думать, прыгать надо». А вот хрен они угадали. БП не для развлечения скучающих граждан.

– А оказалось, надо под ментов лечь… – довольно ядовито вставил Виталий Корзун.

Сборище враждебно замерло.

Было ясно, что момент для начала я упустил. Вино оказало свое действие, растормозив психику. Скопившееся напряжение стало выходить наружу в виде противодействия мне, как «главному виновнику».

Я не стал играть в пикировку. Для начала отключил большой генератор подкачки, который создавал вполне приемлемую энергетику в квартире, а следом настежь распахнул балконную дверь. Холодный, отдающий затхлостью воздух с клубами пара ворвался в комнату. Опьянение стало уходить, сменяясь всегдашней придавленностью. Резкая смена состояний опустила эмоциональный фон до субдепрессивного.

– Волк, блин, закрой. Холодно ведь, – раздались несколько голосов.

– Вот мы и подошли к тому, что я хотел сказать… – заглушая недовольных, громко произнес я. – Новость хорошая, новость плохая, новость совсем плохая…

– Что с таким делать? – заметил Борис уже без запала. – Ведь не отвяжется.

– Итак, новость хорошая. Вы все никогда не работали на «полицаев».

– Что мы тогда делали, Волк? – спросили сразу несколько голосов.

– Сначала вы занимались спасением города. Потом самих себя…

– Это как понимать? – голоса загудели на разный лад, перебивая друг друга. – Ты хочешь сказать, что Москва вымрет?

– Да, и это новость номер два, плохая, – как можно спокойней ответил я, закрывая балкон. – Практически полностью. Предполагаю, что численность вида Homo sapiens повсеместно уменьшится на 99–99,9 %.

Это было очень серьезным заявлением. Наступила глубокая тишина, которую нарушала лишь стрелка кварцевых часов над дверью, со щелчками перепрыгивая с деления на деление.

– Не тяни, – подсказал кто-то.

– Вынужден сделать небольшой экскурс в прошлое. Итак, коротко и по делу. Во избежание трений – про поля передачи момента вращения и излучения биологических обьектов опущу, – начал я. – Процесс явным образом проявился в апреле. Электрометрические и магнитные датчики ИЗМИРАНа и других площадок контроля отметили периодически повторяющиеся сигналы. Была замечена корреляция с митохондриальной активностью и реакцией комплексного датчика.

– Это какого? – подозрительно поинтересовался Борис.

– Да того самого, с которым вы два месяца по городу мотаетесь.

– Эта пищалка сраная? – иронически заметил Виталий. – Да она от взгляда на нее тошнить начинает.

– Очень ты ее не любишь, оттого так и срабатывает, – обьяснил я. – Она ведь на излучение живых обьектов настроена.

– Представляю, что мы намерили, – хмыкнул Борис.

Компания за столом попыталась заржать. Но ядовитые эманации внешней среды выбили хмель из головы.

Я понял, что мне удалось перебить общий настрой, и продолжил, развивая успех:

– Очень много чего вы намерили, проверили и откалибровали. На основании испытаний я сделал новую помехозащищенную модель. Все участвовали. Параметры высчитывали, даже проектную документацию рисовали.

– Так вот эта фигня… – удивился Борис.

– Эта-эта. Камера резонатора сделана по твоим расчетам… Плюс неограниченный запас деталей, плюс надерганные из приборов готовые блоки. Ну и Дмитрий, конечно. Наш великий электронщик… Говорю без всякого стеба.

– Доставать? – спросил тот.

– Да, чего томить? – согласился я.

– К компу подключать?

– Нет, пока так. Покажем простую локацию.

Со стола сгребли бутылки и банки. Ребята с некоторым недоумением смотрели, как на столе появилась сборка из пары обьемных резонаторов, знакомые всем блок питания и коробочка прибора.

– Ну и что изменилось? – спросил Михаил Лямкин. – Такая же приблуда, только каких-то труб добавилось.

– Корпус тот же, – ответил ему я. – Не было времени новый разрабатывать.

Дима, не теряя времени, быстро воткнул штекеры в гнезда, запустил источник питания. Прибор ожил.

– Ну, мы это всё видели много раз, – недовольно заметил Виталий.

Видимо, ему вспомнились выезды на точки, тошнотная вонь и осклизлые тела. – Всё, да не всё, – перебил я его. – Комбинация из пары обьемных резонаторов дает возможность брать направление на сигнал по азимуту и высоте.

Дмитрий навелся на Михаила и проделал стандартную процедуру по записи излучения. Потом повернул антенны в сторону и, медленно вращаясь, нашел приемником источник сигнала.

– Может реагировать по предустановленным параметрам или искать по записанному произвольному сигналу.

– Да ладно, – заметил Михаил. – На наводки реагирует.

– Димон, показываем вариант два.

Электронщик с моей помощью извлек тяжеленную активную антенну, которая состояла из блока резонаторов на массивном основании, приводимом в движение электромотором. Я попробовал ее холостой ход, включив вращение.

Тяжелые железяки с солидным урчанием завертелись, а потом и вовсе завыли, у людей в комнате стало закладывать уши. Народ опасливо отодвинулся. Работать стало легче. К антенне был подключен блок детекции, а к нему ноутбук.

Пришлось снова открыть балкон, чтобы выложить туда приемник GPS. На экране компьютера появилась карта Москвы с улицами. Приводы антенн выбрали рабочую частоту, отчего их вращение стало почти бесшумным, если не считать вибрации и тяжелого гула вращающихся маховиков.

Ребята во время этих приготовлений не проронили ни слова, несмотря на шум и очевидное неудобство.

– Готово. Биолокатор начал обзорную сессию. В окошке слева вы можете видеть тип сигналов, регистрируемых датчиками. Разноцветные кругляшки – локализация на плане по расчету расстояния. Все пока еще сыро, но идея, думаю, понятна. Обзорная сессия – достаточно грубый инструмент, но все же позволяет идентифицировать характер деятельности наблюдаемых.

Вот, например, красная метка, которая движется по нашей улице. Тип психоизлучения позволяет соотнести носителей со стражами порядка, конкретно с солдатами-контрактниками внутренних войск. То есть скорей всего это БТР патруля.

– А, это фокус такой, – не унимался Михаил. – За столько времени можно составить график движения патрулей? Недаром ты сейчас у окна столько торчал. Убедился, что все в порядке и давай нас дурачить.

– Смотрите, точка на экране разделилась, – сказал кто-то из ребят.

– Тип сигнала другой, – заметил я. – Судя по обилию альфа-ритмов, человек сильно навеселе.

– Едут к нам, – заметил Василий. – Скоро узнаем.

Через пару минут на улице раздался отдаленный шум. Вскоре мимо окон прошел снегоуборщик, с грохотом выметывая на газоны струю грязного снега, а следом бронетранспортер.

– Да на звук она у вас реагирует, – заметил Михаил.

Он один остался при своем мнении. На всех прочих демонстрация впечатление произвела.

– А не все ли равно? – заметил Слава Соколов. – Главное, работает.

– Ну и что ты хотел нам доказать? – поинтересовался Борис. – Похвастаться гениальными разработками?

– Не только, – ответил я.

– Какая от этого польза? – поморщился Борис. – Ради чего стоило курочить дорогостоящее оборудование в академических институтах? Ну, доказал ты, что ваша эта хрень не совсем фигня…

– Это была присказка. Есть инструмент, можно контролировать процесс, – оборвал его я. – А сказка впереди. Пока что смотрите и слушайте.

Я сделал несколько переключений. Антенна загудела и завертелась быстрей. По данным детектора на экране стала выстраиваться картинка с интенсивностями поля.

– Ну и? – спросил Андрей Рыбин, вклиниваясь в кольцо обступивших меня людей. Он был в курсе всего и не хотел ждать.

– Плохо, – заметил я, выводя несколько окошек с разными вариантами. – Поле отступает. Что есть сейчас… Вот картинка недельной давности… А вот снятая замерщиками, когда у нас прибора не было. Ничего не напоминает?

– Что смотреть? – поинтересовался кто-то.

– Зеленые, желтые и красные области. Годная, условно годная территория и зона, абсолютно непригодная для жизни.

Сравните красные куски на карте и места полного вымирания, на которых мы делали замеры месяц назад. Тогда было гораздо лучше.

Видите, на старой карте есть зеленые участки? Вспомните области, где случаев синдрома в то время практически не наблюдалось.

Теперь их нет. Мы все давно живем на желтом. Синдром «Х» понемногу выхватывает людей, но не морит их целиком и полностью, как в помеченном красным Теплом Стане. Красными стали Бирюлюво, Булатниково, Орехово-Борисово, Измайлово, Кунцево…

– Слушайте, ведь правда, – заметил Виталий. – Работает, зараза.

– Да ни фига она не работает, – снова встрял Михаил. – На запах оно реагирует. Вы, наверное, все заметили, как воздух отличается по запаху в таких местах. Дистанционная детекция ИК-спектров…

Его проигнорировали.

– И это все, что ты хотел нам показать? – спросил Борис. – Мы, конечно, ценим, что теперь не придется лазить по квартирам и тыкать датчики в трупы.

– Нет, конечно, – ответил я. – Просто начни я с теории, вы все меня бы затоптали в лучших традициях академической науки. А так – есть прибор, есть соответствие наблюдаемым фактам. По крайней мере теперь я имею право выступить с кратким обоснованием и выводами. Те, кому суровая научная совесть не позволяет со мной согласиться, пусть считают, что все дело в особых ядах, смертельных при попадании в организм одной молекулы, или циклотронном излучении при движении воздуха в магнитном поле. То же, вдруг сделавшемся смертельным. Короче, заткнитесь и слушайте. И так полчаса потеряли.

Ситуация следующая. Так же, как воздух, человеку для жизни необходима совокупность электрических, магнитных и, если хотите, спинорных полей определенных характеристик. Полоса этих полей в общем спектре достаточно узка, и ее отсутствие мало скажется на общей напряженности поля. Оттого стандартные датчики не заметили ничего особенного. Ну, может, кроме временных скачков потенциала. Однако излучение, присутствующее сейчас между поверхностью и зеркалом ионосферы, так же способно поддерживать жизнь как смесь гелия и азота.

– Но почему мы все не умерли? – спросили сразу несколько человек.

– Мы умерли, – ответил я. – Маленькие городки, деревни, поселки давно мертвы. Заметьте, люди остались только в местах компактного проживания – мегаполисах и крупных городах. Впрочем, это ненадолго. Как все видели, динамика распространения мертвого поля неутешительна. Не нужно быть пророком, чтобы понять, что еще месяц – и непригодная для жизни зона подползет к Кремлю.

– А за счет чего поддерживается условно пригодная область?

– Ну это как воздушный пузырь, – пояснил я. – В городе сконцентрированы огромные количества народа, каждый из которых обладает автономным запасом энергии. Энергия людей рассеивается, как газ, в окружающую пустоту, сдерживая натиск. Исчерпание запаса отдельного человека ведет к его смерти. То, что мы сначала принимали за различные заболевания, потом, не мудрствуя лукаво, мы стали называть синдромом «Х».

– Ну что ж, по крайней мере логично, – заметил кто-то. – Людей ведь убивает не только это? Иначе процесс растянулся бы на более долгий срок.

– Верно, не только. Помимо того, что отсутствует правильное излучение, не поглощается излучение отработанное. Замечали ведь у народа скачки настроения и психозы? Вот они способствуют ускоренному истечению. Причины как бы парой идут. Что более губительно, неясно: то, что мы, как в дерьме, тонем в отработанных энергиях, или то, что нет подпитки. Но и это не все… – Я сделал долгую паузу, обведя взглядом слушателей. – С первыми двумя напастями мы вполне могли бы бороться. Подопытные стражи порядка находятся в добром здравии, веселы, счастливы, не страдают недостатком потенции и даже набирают вес.

– Вот уж да, – заметил Михаил. – Поросята розовенькие, упитанные. Наш Волк их холит и лелеет.

– Я бы им не завидовал, – ответил я. – Слушайте дальше. Как было бы просто жить, если бы, как в сказках «избранного народа», боролись только две полярные силы. Ну там бог и дьявол, добро и зло, свет и тьма. Когда взаимодействующих факторов становится больше, начинается цирк.

Следующий фактор, который мы должны учесть, – это увеличение специфического ионосферного излучения той самой природы, что и сам сигнал о конце света. Я бы назвал его управляющим сигналом, который понемногу перестраивает живых существ и систему в целом. Как представляется мне, на поверхности сформируется новая энергетика, которая будет смертельной для организмов старой формации.

– А из чего это следует? – спросил кто-то.

– Это достаточно спорный вопрос. Сигнал хорошо замаскирован электростатическими шумами, и только комплексные датчики смогли его достаточно четко идентифицировать. Его интенсивность невысока и не имеет корреляции с солнечной активностью, – я посмотрел на Василия.

– Верно, – подтвердил он. – Незабвенный Троицк продолжает мониторить в автоматическом режиме…

– Плотность потока понемногу растет. Взаимодействие с организмами проходит достаточно предсказуемо. Гармонично взаимодействующие находятся в состоянии, подобном зимней спячке, перестраивая свою энергетику, а негармонично взаимодействующие прекращают существование. Если запас жизненных сил достаточно велик, может случиться нечто худшее, чем смерть.

– Это что такое? – насторожился Михаил.

– Дорогая, – крикнул я Саше-Лене, которая забилась от умных разговоров на кухню. – Кису нашу прикати.

– Ваня, она совсем тяжелая стала и цапнуть может.

– Ладно, я сам, – сказал я, с неудовольствием поднимаясь из-за компьютера.

Отвечая мне, из маленькой комнаты донесся злобный вопль.

– Ни хрена себе, – заметил Михаил. – Это кто там у тебя?

Я привез на самодельной тележке сваренную из толстой арматуры клетку. Там металась тварь, лишь отдаленно напоминающая домашнюю кошку.

Зверюга была размером с хорошую рысь. Широченная пасть полна острых, как у акулы, зубов. Когти не убирались и оставляли зарубки на металле. На спине по позвоночнику и вокруг шеи просматривались роговые наросты. Свет вызывал у твари ярость.

Дав посмотреть на то, во что превратилось животное, я кинул ей замороженную человеческую руку и накрыл клетку чехлом, чтобы ребята не сильно расстраивались. Раздалось чавканье, урчание, хруст. Я увез монстра обратно.

Когда я вернулся через пару минут, челюсти моих гостей продолжали отвисать.

– И что это было? – спросил Борис.

– Рука… – пожав плечами, ответил я. – Мужика из соседнего дома. Осел был первостатейный, машину на проходе парковал.

– Я про зверя, – поморщившись, перебил меня Борис.

– Пуся, – ответил я. – Моя кошка. Она убежала, но я нашел ее датчиком и привел в чувство генератором. Некоторое время все было хорошо, но однажды она снова убежала. Отыскал я ее неподалеку. Пуся подьедалась в соседнем доме, питаясь трупами. Я ее буквально накачал рометаром – вкатил несколько смертельных доз для обездвиживания и приволок обратно.

– Волк, тьфу, еб твою мать, – сказал Борис, едва сдерживаясь. – Тебе, ей-богу, лечиться надо. Мало того, что такую тварь рядом держишь, еще и кормишь ее человечиной…

– В своей квартире не держу, – ответил я. – Соседняя пустая, там она и обретается.

– Хватит дурочку валять… Ну и к чему ты нам ее показал?

– Давай всерьез. Вы знаете, что мясо, рыба, злаки, овощи, фрукты стали непригодны для питания. Также нельзя употреблять диких животных и птиц… Короче, все, кроме человечины. Люди – единственные звери, которые не впали в спячку и не содержат яд в тканях. Скоро недостаток продуктов заставит преодолеть отвращение к каннибализму и…

– Что случится? – с тревогой поинтересовался Михаил.

– Тут обнаружится, что человеческое мясо – лучшее лекарство от синдрома «Х». Если, конечно, закрыть глаза на мутации и полную невменяемость. К весне можно ждать появления целой армии монстров.

– Да, неприятно, – заметил кто-то.

– Это не самое плохое. Хуже то, что модуляция генераторов, которыми я потчую ментовских и которыми я лечил мою кошку, практически одинакова. Пока напряженность нового поля мала, мощность генераторов можно держать на уровне привычного фона. Стоит ей подняться, все будет очень плохо. К чему это приводит, вы видели.

– Волк, я тебя сейчас бить буду, – сказал Михаил, поднимаясь.

Вслед за ним поднялись Борис и Паша.

– Ну и за что? – поинтересовался я, испытывая страстное желание дернуть пистолет из кобуры.

Андрей и Васька предусмотрительно встали между Мишей и мной.

– А за то, сука, что ты не только на нас, ты на наших детей эту пакость повесил… Не прощу, сука!

– Спокойно, – приказал я, – незаметно переключая свой карманный «светлячок» на излучение, наводящее самую черную тоску. – Не будь этих генераторов, давно бы ты лежал в овраге со всем семейством. Поищи виноватого в другом месте.

Ребята сели. Михаил схватился за голову, повторяя:

– Что же делать, что же делать?

Я знал, что у него жена-красавица и трое детей, причем все девчонки. О чем он думал, догадаться было несложно.

– Знаете, мужики, зачем я держу эту кошку?

– Да пошел ты, – ответил мне Михаил, борясь с желанием забиться в угол и безысходно-долго выть.

– Спасибо. Кошку я держу оттого, что не бросаю своих.

– Гуманист, извращенец сентиментальный, – заметил Виталий. – Где потом человечину будешь брать?

– Я знаю способ, как вернуть ее в нормальное состояние. Я знаю, как пережить мор и не стать при этом монстром. Но мы не сможем помочь целому городу…

Это было моим последним воспоминанием, прежде чем я провалился в сон.

Уснуть во сне было очень странным, разглядывая странствия души старика, в которых он возвращался к каким-то своим детским впечатлениям, местам и людям, которые не существовали даже для Данилки Концепольского…»

Джек ненадолго остановился, поразмышлял о сюрреализме ситуации… Потом задумался о другом: прошли тысячелетия, канули в безвозвратное небытие целые планеты, цивилизации, народы и империи.

Но потертая жестяная ванна, желтый резиновый утенкок и подушечка из пластиковой пленки с коричневым шампунем внутри, вкупе с ощущением теплоты, комфорта и родительской заботы, из какого-то частного домашнего момента, который вскоре забыли его участники, перепрыгнули целые бездны времени и снова продолжили существование в сознании живого человека отдаленной эпохи.

Глава 23

Тайный смысл массовых умертвлений

Эндфилд продолжил воспроизведение.

«…Наутро я проснулся, чувствуя себя непривычно хорошо. Будто бы ночные воспоминания каким-то непонятным образом омолодили меня. Давно высохшие мышцы просили движения. Я поднялся, отметив, что в комнате страшный беспорядок, вещи лежат совершено не на тех местах, где я привык их держать. Я крикнул: «Татьяна, какого черта! Кто тут мне все перевернул?!» Но никто не отозвался. «Эй, все сюда! Да где вы все?»

Я кинулся к двери, попутно отметив, что компьютер ни к чему не подключен, хуже того, из системного блока выдернуты все провода. Это окончательно меня разозлило.

– Ах вы бляди помойные! – заорал я. – Так вы заботитесь о том, кого сами называете Пророком?

Дверь распахнулась. На пороге стояла девушка. Она мне показалась смутно знакомой. А впрочем, они все были на одно лицо, такая уж порода молодых девчонок вывелась во Владимире: красивые, свежие, кровь с молоком, опасные и отмороженные. Такая с одинаковой легкостью могла с улыбкой убираться в комнате, не реагируя на старческую воркотню, или легко свернуть мне шею, не переставая мило улыбаться.

– Ты кто? – спросил я.

– А ты? – вопросом на вопрос дерзко спросила она.

– А то ты не знаешь, наглая девчонка, – ответил я.

Но тут мой взгляд сосредоточился на собственных руках. Много лет они были слабыми, ссохшимися, кожа на них – пергаментно-ветхой, покрытой старческими пятнами. Но тут это были сильные, свежие руки молодого человека.

Я машинально сделал знак своей гостье стоять и спешно отправился к зеркалу. В нем отразился высокий и крепкий юноша. Лицо, которое смотрело на меня из отражения, было совсем незнакомым.

Не веря себе, я прикоснулся к лицу, провел по щекам и лбу, даже потрогал себя за нос. Мир перед глазами со звоном складывался и разворачивался, пока небытие не поглотило все…

Зрение не сразу вернулось ко мне. Сквозь серую пелену доносились какие-то странные звуки. Они были приятно-мягкими, убаюкивающими, ласковыми.

Мне давно не было так хорошо. Способность осознавать и различать колыхалась где-то на задворках вечного, неуничтожимого покоя. Критическое восприятие что-то подсказывало, о чем-то предупреждало. Но, смытое волной мягкого удовольствия, оно обволакивалось глухой пленкой безразличия и смывалось потоками блаженства.

Мне казалось, будто я летел к бесконечному источнику света, нежности и любви. Я грелся в его лучах, и мне было все равно, что происходило до и что случится после. Но в какой-то момент внутри проснулось любопытство.

Мне очень захотелось узнать, кто такой или что такое находится рядом, чье присутствие возносит меня на небеса. Хотя бы для того, чтобы испытать еще больше любви, блаженства и восторга. Казалось, солнце гладит своими теплыми лучами кожу и волосы.

Я вдруг понял, что не ошибся. Кто-то нежно и чертовски искусно гладил мое тело, надавливая на нервные окончания пальцами, от которых исходило одуряющее тепло. Я стал различать слова.

– Мы не враги тебе, – мягко и проникновенно нашептывал мне молодой девичий голос. – Нам нужно было как-то выжить. Ты ведь бросил нас умирать. Но мы не помним старых обид. Ты скоро вновь станешь владыкой, тем, кто определит будущее нового мира. Но власть – это огромная ответственность для правителя и огромный соблазн для прочих.

Помни, мир велик, и многие попробуют оспорить твое право, не только изнутри, но и извне. На большой земле до сих пор есть громадные государства и сильные армии, вооруженные самым совершенным оружием. Это значит, во Владимире тебе потребуются образованные люди, инженеры и техники, которые с нуля создадут промышленность Владимира, пропагандисты и агитаторы, которые дадут массам смысл и идею, ради которой люди с радостью пойдут на смерть, стратеги и полководцы, которые поведут их на войну. Мы нужны тебе.

Смысл этих слов заставил окончательно сбросить гипнотическое оцепенение. Девушка это поняла и замолчала. Она еще какое-то время пыталась вернуть меня в транс своими прикосновениями, но у меня в голове ревели сирены и били колокола громкого боя. Память возвратила подробности долгой стариковской ночи, наполненной воспоминаниями, после которой наступило страшное пробуждение в другом теле.

– Даня, милый, – позвала меня девушка. – Не притворяйся. Я вижу, что ты не спишь.

Я открыл глаза. Был вечер. Натопленные печи распространяли волны томного зноя. В заправленных дорогим лампадным маслом светильниках колыхались язычки пламени. Давешняя амазонка сидела на моей кровати, нежно касаясь моего тела. Ее глаза влажно сверкали, по щекам гулял румянец, нежные губы призывно полураскрыты.

Одета юная красавица была весьма соблазнительно: руки и плечи обнажены, грудь едва прикрыта. Твердые соски выделялись сквозь полупрозрачную легкую ткань.

Если бы я действительно был мальчиком, падким, как все молодые кобельки, на томное женское мясо, то уже через минуту она бы раздвигала подо мной ноги, уступая бешеному натиску. Но я был стариком в молодом теле, оттого бьющая по глазам сексуальность показалась мне злой насмешкой.

– Что за вольности? – сурово поинтересовался я, натягивая одеяло.

– Даня, милый… Это же я.

– А кто ты?

– Неужели ты совсем ничего не помнишь? – Девушка с надеждой посмотрела на меня. – Это ведь я, Ганя. Помнишь, как мы на передовом пикете встретились? Или как ты меня в плен со своими кадетами брал? Я тогда тебя впервые поцеловала… Помнишь, как ты меня через болото тащил, когда от суздальцев с боем уходили? Сделай усилие, выплыви из забытья.

Я не отошел от гипноза, и милое девичье лицо казалось мне самым прекрасным из всех, что я видел в своей длинной жизни. Мне было страшно жаль ее расстраивать, но, видит Бог, я не представлял себе, кто такой Даня и что они делали вместе на болоте. Тем более непонятно, зачем потребовалось уходить из мирного города Суздаля с боем.

– Знаете, я никогда не чувствовал себя лучше, – подсказал мне ответ бес противоречия.

У молодой амазонки вдруг задергалось лицо, из глаз покатились слезы. Она упала на меня и затряслась от рыданий.

Мне стало ее жаль, и я против своей воли стал гладить девушку по голове и спине.

Она плакала долго, прижимаясь и вздрагивая грудью, теплая, упругая, приятно пахнущая свежестью.

Мне было странно в этом признаваться себе, но мои руки помнили это тело. Одновременно с нахлынувшей нежностью я снова испытал прилив неконтролируемой злобы. Эта тварь делала со мной что хотела, пока я был в обмороке.

Наконец амазонка, или кем она там была, успокоилась. Я дождался, пока она перестанет плакать и слегка подтолкнул ее, чтобы привлечь внимание, потом движением пальцев показал, чтобы она убиралась из моей постели.

Лицо женщины-оборотня неуловимо изменилось. Пробежала тень отвращения и раздражения, на нежных губах мелькнула неприятная, жесткая усмешка. Она поднялась, накинула халат, аккуратно промокнула слезы чистой салфеткой. Сеанс соблазнения закончился. Девушка стала собранной, деловито-спокойной, точно не исходила пять минут назад любовными соками, а потом не рыдала горько и безысходно. Странная амазонка удобно устроилась в кресле напротив.

Она прикурила от свечки, с удовольствием втягивая вонючий дым самокрутки. Судя по запаху, набита папироска была отнюдь не табаком. Но наркотик оказал свое действие, приведя лжеамазонку в благодушно-ровное настроение.

– Что со мной было? Почему я голый? – поинтересовался я.

Меня больше интересовали произошедшие во Владимире изменения, но спрашивать об этом не стал. В голове крутились самые разные догадки, одна другой хуже.

– Ты без памяти упал. Я служек кликнула. Мы тебя перенесли. У тебя жар был. Мы тебя весь день уксусом и еловым отваром растирали.

– А год сейчас какой? – осторожно спросил я.

– Даня, – вырвалось у нее. Но она быстро поправилась, понимая, что нечего играть комедию: – 2643 от Рождества Христова.

– Кто правит во Владимире?

– Князь Иван Васильевич, мой отец, – ответила девушка.

– Мы воюем с Суздалем? – поинтересовался я.

– Да, сто пятьдесят лет скоро будет, – ответила она.

– Идиоты, – заметил я. – Надеюсь, не по поводу религии?

– Нет. Это мы с Тамбовом из-за ислама не дружили.

– Тамбов? – удивился я. – Откуда он вообще взялся?

– Больше двухсот лет назад мой прапрадед Валерий Борисович на старости лет изгнал десяток семей за приверженность мусульманской вере.

– Мелкий Валерка? Пацаненок сопливый? – удивился я. – Ну да, конечно. Это уже без меня было. Размножились, значит. Стоит одной паршивой овце завестись… Муслики, они такие… Злые до работы, плодятся как кролики.

– Отец мой на тамбовской малике жениться надумал… – заметила девушка.

– После того веру не сохранить. Как бы не поднялись, – заметил я. – Да и дочке князя такое вряд ли понравится.

– Я – дочка князя, – несколько удивленно сказала амазонка.

– После того, что пела мне? Я ведь не совсем в отключке был.

Девушка нахмурилась.

– Меня зовут Алена. Мне 404 года, я из последнего поколения, которое успело родиться под землей, прежде чем начались необратимые мутации.

От такого признания я просто обалдел. Призналась, что она подселенка, не стала запираться, что родом из тоннелей метрополитена, где до сих пор укрывалась немертвая мразь, давно потерявшая всякое человекоподобие. Я решил поддержать разговор, чтобы выведать как можно больше информации, если она такая дура.

– А остались первопоселенцы?

– Через шесть веков?

– И вы тоже не научились жить вечно… – без всякого злорадства заметил я.

– Но мы научились переходить из тела в тело… Как и ты, впрочем. Но ты сделал это так банально… – вампирша невзначай положила ладонь на мою руку. – Хотя, конечно, не без дальнего прицела. Наверное, опасался, что прилетят ребята с крыльями упрекать за святотатство и нарушение мирового порядка. Но успокойся. Мне приходилось так делать не один раз. Сначала используя соплеменников, потом пленников. Я могу научить…

– Не теперь, – вежливо, но твердо отказался я. – Думаю, есть темы поважней.

– Это так занятно… Чужие воспоминания, чужая личность остаются в мозгу. Они продолжают существовать как память, как греза, как автономная программа, отключенная от всех исполнительных структур.

Оттого ходишь, как тот, другой, говоришь, как он. Помнишь все, что помнил он, и умеешь, что умел он. Оказываешься вполне адаптированным и жизнеспособным. А ты сейчас в очень опасном положении. Заявишь о своих правах – сядешь на кол. Будешь молчать – все равно себя выдашь. И на кол.

– Угрожаешь? – поинтересовался я. – Угроза под видом заботы – одна из изысканных форм принуждения…

– Я правда хочу помочь тебе… Князь Владимирский знает, кто ты такой, ведь Великие Матери предсказали твое появление. Амазонки, конечно же, не поделились с ним конкретикой. Но у него есть свои видящие. А Иван Васильевич не склонен делиться властью с воскресшими мертвецами.

Послушай меня. Я расскажу тебе про жизнь сына владимирского архивариуса. Ты, наверное, хотел выведать это у меня. Я расскажу без всяких условий. Мы не враги и не торгуемся по мелочам. Нам и без того есть что предложить разумному правителю…

Внезапно реальность затуманилась, и лицо девушки сменилось пустотой темной комнаты».

Эндфилд поразился тому, что программа контроля иногда допускает словесные водопады, а иногда неожиданно переключает реальности, едва дав закончить фразу.

«…Снова была ночь, снова я ворочался без сна. Ветра огромного, неуютного мира выли в тросах антенн и конструкциях формогенератора. Где-то вдалеке, на чужом континенте, армии захватчиков готовились пересечь Атлантику, а под боком бесталанный рыжий князек готовил колья для моего зада.

Я должен был согласиться с предложением вампирши. Но память снова и снова подсказывала мне, что я знал правильный ответ еще шесть веков назад…

Я снова вспоминал тот самый вечер накануне больших перемен… Часть гостей разошлась по домам. Принадлежа к новой «высшей касте», они могли хоть на ушах ходить в опустевшем городе. Кое-кто решил переночевать у меня. Под гостевые я выделил две соседних квартиры. Кроме близости к моему жилью, решающим фактором послужило то, что их хозяева сгинули в лихие дни августовских волнений, и не пришлось отскребать от пола вонючие останки. Неизгаженная трупами жилплощадь теперь стала редкостью.

Было еще не поздно, начало десятого. Однако нынешнее положение дел, без электричества, телевидения, с привычной вечерней усталостью – грозным признаком надвигающегося синдрома «Х» – не располагало к посиделкам.

Моей группы, избалованной мобильными генераторами продольных волн, это не касалось. Хоть и ограниченные программно, их аппараты давали биоактивное излучение, с которым было комфортно даже в холодный вечер в умирающем городе.

Я добавил градуса ребятам. Сегодня у меня был маленький праздник, оттого я завел свой «светлячок» на отвязное, укуренное веселье. Из-за стены стали раздаваться нетрезвые голоса и хохот. Мне вдруг вспомнилось, как мне был ненавистен раньше пьяный бубнеж постояльцев сьемной двушки. Но теперь шум из-за стены радовал. Там находились товарищи, единомышленники, бойцы нашей маленькой армии.

Не так давно я научил Ваську и Андрея удерживать эмоции при подьеме энергетики и теперь они, так же, как я, получали откровенно наркоманское удовольствие от генератора.

– Вредно же, – расслабленно заметил Андрей Рыбин, прислушиваясь к внутренним ощущениям. – Что у нас там первым делом случится? Клыки или когти вырастут?

– Вырастут, – преодолевая подступающий смех, ответил я. – Будем мы красивые, как коровы сивые. Полный набор: рога, когти, клыки, лютый голод и слабоумие. Зато сколько радости в удовлетворении простых желаний.

– Волк, ты чего? – испугался Василий. – Только недавно ведь распинался перед народом, обещал, что все нормально будет.

С него вдруг слетел весь хмель.

– Да расслабься, – я махнул рукой и беззаботно рассмеялся. – Все верно. Соорудим конструкцию, она наших непринужденно в порядок приведет.

– Ну а что бы нам не построить ее в городе? – поинтересовался Андрей Рыбин. – Скольких бы людей мы тогда спасли…

– Тут есть две причины, – ответил я. – Одна субъективная, другая обьективная. Начну с обьективной. Вы когда-нибудь видели загробный мир и ад в частности?

– Волк, давай без поповщины, – устало сказал Громов. – Если биополя как-то на правду похожи, то ад ни в какие ворота не лезет.

– Ну, теперь вы будете умничать, – невесело усмехнулся я. – Опять же все наблюдения сделаны при помощи известной вам приспособы. Запускать машинку будем? Только имейте в виду, что усопшие не сильно любят, когда их беспокоят.

Мужики помимо воли переменились в лице.

– Хули замолк-то? – довольно грубо поинтересовался Васька. – Давай валяй дальше. Публика у твоих ног.

Было видно, что он пытается лихостью прикрыть свой страх.

– Ладно ерничать, – оборвал я. – Все просто. Сканируя диапазоны доступных локатору частот, я вдруг увидел картину, от которой волосы встали дыбом. Наши печальные, вымершие районы оказались густо заселенными, полными жизни. Все умершие от синдрома «Х» жили и здравствовали в некоей призрачной форме в некой общей для них реальности, несмотря на то, что тела их давно разлагались по паркам и оврагам. Психика обитателей той реальности сумела обойти и напрочь забыть этот огорчительный факт.

Забыл сказать, что мир мертвецов не сильно отличается от того, что был до катастрофы.

Здравствующие родственники представляются им так: кто в отъезде, кто в закрытой больнице, с кем-то умершие в ссоре. Постепенный переход столичных жителей с этого света на тот выглядит для призрачных обитателей как возврат, выздоровление или просто восстановление отношений.

– По-моему, ты гонишь, – оборвал меня Василий. – Ну ладно, сканер что-то нашел. Но откуда знаешь про мысли мертвых? Проверить нельзя, вот и изгаляешься.

– А они что, не люди? – ответил я. – Если я ваши мысли могу регистрировать, то их сам Бог велел. Телесной защиты у фантома нет, нейронная сеть и нейрогуморальная система не дают помех.

– Ты хочешь сказать… – вклинился Андрей.

– Давай к этому вернемся по ходу пьесы, когда будем обсуждать субъективную причину. Пока примем, что я действительно знаю, о чем думают энергетические сгустки, проживающие в пределах города.

– Ну и что, даже если это так? – не сдавался Андрей.

– Все просто, – сказал я, разглядывая лицо приятеля. – Сущность не так нуждается в энергии, как живое тело, но все же без подпитки запас жизненных сил рано или поздно закончится.

Тогда общая реальность начнет претерпевать пугающие и необратимые превращения. Дома будут ветшать, вещи пропадать и портиться, вместе с окружающим начнут деградировать в общей реальности призраки.

Это будет что-то вроде мучительной смертельной болезни, только без избавительницы-смерти. Вонючие язвы, гниющие тела, отваливающиеся куски плоти, усиливающиеся страдания. Существование станет кошмаром, какой Босху, Гойе и Дали под кайфом не являлся. И тогда погибающие сущности ради избавления от мучений пойдут на все, чтобы вернуть былое.

– А что для этого нужно? – спросил Громов, с трудом вернув на место челюсть.

– Нужна энергия живого человека. А лучшее место для зарядки – камера нашей конструкции. Прямо как алтарь для жертвоприношений, где обездвиженная и лишенная сознания добыча выложена для пропитания голодных духов.

– Да ты гонишь, – Васька попытался снова наехать на меня. – Чего до сих пор этих призраков не было?

– Да были, – философски спокойно ответил я. – Тяжелая атмосфера на кладбищах, светящиеся фигуры у могил, полтергейсты и прочая паранормальщина. Но теперь, когда земля больше не поглощает и не обезвреживает эманации мертвых сущностей, усопшие больше не могут скинуть изношенные оболочки и уйти в иные пространства.

И шанс продолжить мучения в земной юдоли слез выпадает каждому. Для этого больше не требуются выдающиеся экстрасенсорные способности и проработка тонких планов.

– А там, где мы разместим наших, разве не могут появиться эти призраки? – с беспокойством поинтересовался Андрей.

– Ну, мы разместим их подальше от этого города.

– Но все же… – продолжал настаивать Рыбин.

– От нападений небольших групп можно поставить энергополе. Да и призраки мирных сельских жителей вряд ли будут деградировать так же быстро, как горожане, которые стали голодными духами еще при жизни.

– Все равно, бросить умирающих людей в городе и спасаться самим как-то подло. Тем более способ знаешь. Волк, ну ты ведь голова, подумай.

– Есть ли в этом сермяжная правда? – поинтересовался я.

– Ведь живые люди… – попытался вклиниться Васька.

– Живые, говоришь?! – меня внезапно охватила неконтролируемая злость. – Да тем хуже… Ты ведь не на Марсе обитал, видел торжество этих живых и чувствующих.

– Что не так было? – аккуратно спросил Андрей.

– Забыл? Ностальгируешь? По пробкам на дорогах и забитым парковкам? По давке в метро, переполненном толкающейся, вонючей биомассой? По чихающей и кашляющей толпе? По загораживающим дорогу уродам? По старухам с сумками-тележками и потным, еле плетущимся толстякам? А может, по меломанам с орущими на весь вагон наушниками? Или горластым любителям пива?

– Чего ты злой такой, Волк? – поинтересовался Василий. – Не нравились метро и давка, ездил бы на такси. Или дома сидел бы…

– Ну-ну. А куда дома деться от прогресса? За стеной музыка, – очередные соседи домашний хренотеатр купили и наслаждаются на полной громкости. По улицам хачи раскатывают на приседающих от звука музвагенах. От передатчиков вайфая аппаратура зашкаливает. Я уж про мобильники молчу. В год, когда «сотовые» пошли в массы, у меня резко выросло число пациентов с расстройствами внимания и памяти.

– А при чем тут прогресс?

– Ведь именно он позволил расплодиться, обвешаться проводами и антеннами, вывел на улицу стада прожорливых монстров, натыкал заводов и свалок.

Именно прогресс создал на потребу биомассы социальные сети, это для тех, кто поумнее, порнуху и онлайн-игры для дебилоидов. Для совсем конченных, отработанной фекальной массы населения, дал отраву на все времена – телерадиовещание.

Именно прогресс позволил засунуть в бетонные соты потребителей и устроить гонку – кто вытащит у лоховатых граждан побольше денег за ненужные им услуги.

– Ну так ведь не прогресс, а капитализм.

– Верно, прогресс – это граната для обезьяны. А обезьяна – это наша система «свободного предпринимательства», которая, впрочем, давно уже не свободное и не предпринимательство, а простое оболванивание, отъем денег за воздух, выкручивание рук и воровство. А главное, нет у этой системы ограничителя. Больше, дальше, быстрее и глубже в дерьмо – вот ее девиз и кредо.

– Ну так выкручивание рук… – парировал Андрей.

– А вот, к примеру, про руки… Точечная застройка увеличивает плотность населения. Под это дело осваивают «лишнее» место на пустырях и дворах. Подлыми административными приемчиками изводят гаражи с хилой компенсацией по полтора кило мертвых президентов, зато строят многоэтажные стоянки с ценой машино-места. И это, блядь, называется «народный гараж».

– Ну ты, Волк, на любимого конька сел, – заметил Андрей.

– Верно, – заметил я. – Один из многих пострадавших от действий Юрия Лубянина, главного московского вора.

Ладно, это частный случай. Главное, «прогрессистам» сильно стараться не надо. Идет цепная реакция. Центростремительная сила деструктивной экономики и ублюдочная психология ущербных индивидов работают как гравитация в черной дыре, поддерживая спрос на квадратные метры.

А чем выше и гуще этажи, тем дороже эти самые метры. Прямая выгода. Растет плотность застройки – растут заторы. Тоже хорошо, можно больше бензина продавать для пыхтения в пробке. А когда всем надоест, можно эстакадку-другую построить, прокрутив свои деньги и стырив бюджетные.

Когда от давки невозможно станет дышать, они начнут продавать кислород в баллонах, суперкондишены для очистки уличного воздуха, герметичные окна и дыхательные маски. И так без конца.

– Конец все же наступил, – мрачно заметил Андрей. – Радуйся…

– Только не надо делать из меня исчадие ада и мизантропа с большой буквы «М», – с усмешкой отозвался я. – Большинство мечтало, чтобы все кругом подохли. Ну вот и сбылось.

– Неправда…

– Да правда, – возразил я с усмешкой. – Любимый сюжет хомячков – апокалипсис. Все умрут, а я останусь.

– Онанистические фантазии препубертатного периода, – отозвался Андрей.

– Да не фантазии. Человек рассчитан, чтобы жить вольготно как охотник и собиратель. Норма – 30 квадратных километров на душу, если не путаю. А когда его с семьей загоняют в 30 квадратных метров, с тонкими стенами, то он уже не охотник, и не человек даже, а просто домашний скот.

Но этот скот помнит, что был охотником. Оттого люди грызутся и гадят друг другу, что в городе каждый – палач чужой свободы.

– Это ты зря, – назидательным тоном заметил Громов. – Вот эти твои высказывания проканывали, когда никто не предполагал, что так все обернется. Теперь, на кладбище, в которое превратился город, такие заявления выглядят кощунственно.

– Ну да. Ничего в этом мире не меняется… Позаниматься нечем, необременительно и вольготно, когда другие тяжело пашут на морозе. Душевно покушать с винцом и водочкой, когда большинство хавает баланду. Вмазаться электронной наркотой и под кайфом попережевывать мысли о слезинке ребенка, совестливости, сострадании к сирым и убогим. Вот уж правда: «Утром мажу бутерброд – сразу мысль: «А как народ?».

– Не передергивай…

– Знаете, отчего сейчас вы все такие довольные? Не просто выжили, а большими людьми стали. Сержантами милиции. Это почти как оберкапо в концлагере. Круче только яйца.

– Волк, а в рыло? – поинтересовался Василий.

– Попробуй, – предложил я. – Вспомни про соседа… Ну, которого ты «демократизатором» отходил?

– В смысле? – после некоторой заминки отозвался он.

– Который мусор в пакетах на площадку выставлял. Ты пришел к нему при всех регалиях власти, как-то: повязка, пистолет, дубинка. Ну, слово за слово, пьяному пенсионеру было обидно под дуду сосунка плясать, который на его глазах вырос… Дальше продолжать?

– Нет… – слегка скривившись, ответил Василий. – Откуда узнал?

– Прибор позволяет ловить эмоции, а при хорошей настройке – мысли.

Дед не сразу умер, а пару дней еще промучился. Так что я зафиксировал и предсмертные, и посмертные его состояния.

Могу сказать, что, став призраком, дедушка свою обидку отнюдь не забыл. И детишек твоих не помилует.

– Во попал, – с испугом произнес Андрей Рыбин, по всей видимости лихорадочно вспоминая свои прегрешения.

– Кое-кто много рефлексировал из-за смерти соседа. Так что твои переживания, Вася, я тоже отпеленговал, – продолжил я добивать Громова. – Вспомни, как интеллигентская гадливость и депресняк вдруг сменились откровенной пьянящей радостью.

Говоря словами Федора Михайловича, ты вдруг понял, что отныне не тварь дрожащая, а право имеешь. И ничего тебе за это не будет. Удовлетворил, так сказать, чувство собственной значимости за много лет бесправной, хомячковой жизни.

– Сука ты, Волк. И машинка твоя блядская, – в сердцах ответил Василий. – Что ж ты такой хороший, чистый, правильный – с нами, грязью подлой, водишься?

В глазах у мужика дрожали слезы, непослушные пальцы пытались сжаться в кулак. Было видно, что он смущен, уязвлен и обижен до глубины души. И только остатки умиротворения от облучения генератором не дают ему устроить истерику и кинуться в драку.

Я на всякий случай добавил мощности излучателю и миролюбиво заметил:

– Любой человек, если разобрать его намерения, мысли на отдельные импульсы, существо по определению подлое, трусливое, своекорыстное и мстительное. Всякий, кто искренне утверждает обратное, не знает ни себя, ни людей.

– Ты тоже?

– Конечно, – не смущаясь, ответил я. – Но мы отличаемся от прочих тем, что нам за это стыдно.

– И все?

– Ну да. Как иначе… С волками жить – по-волчьи выть.

– А по-другому нельзя?

– Знаешь, теоретически можно создать достаточно большой защищенный объем. Но опять же не для всех. А значит, большинство все равно будет отсеяно. А «страшный суд» будет вершить наше бомжовое воинство с Георгием на красной повязке.

– Ты хочешь сам определить, кого взять в счастливое завтра?

– Да на фиг надо, – ответил я. – Это только в детстве хочется проявить власть, быть непреклонным, чтобы умоляли, на коленях ползали, ноги целовали. Скучно это и противно. Возьмем с собой наши семьи. Я вот, например, дочку возьму и дурочку эту, Сашу-Лену. Вы тоже определитесь. Маму жены, елду ей в сраку, брать не рекомендую. А так – свобода полная.

– А чем плохо спасти многих людей? Пусть даже выбранных милицейскими.

– Во-первых, нет никакой гарантии, что мертвецы не найдут лазеек, чтобы пробраться к большому скоплению людей. Даже не бесплотные, в которых вы не слишком поверили. Простые вурдалаки-мутанты, нажравшиеся человечины.

Пусть к весне выживет один из сотни, людей в Нерезиновой десятки тысяч будет. Всех мутанты, конечно, не заедят…

Но кто из вас готов рискнуть своими близкими ради абстрактного человеколюбия? – Я сделал паузу, ожидая ответа, потом продолжил: – На мой взгляд, замысел в том и состоял, чтобы извести не человеков, а образованный ими сверхорганизм.

– Теперь уже и это, – вяло заметил Андрей. – Ну, баклань, кто там нас в расход пускает.

– Давай сначала рассмотрим, кому это выгодно, – предложил я.

Говорить было трудно. Кумарная расслабуха все сильней охватывала тело, предлагая нырнуть в блаженное безмыслие.

– А это кому-то выгодно? – поинтересовался Быков.

В вопросе была изрядная доля издевки. Я не стал обращать внимания на дешевую подколку и продолжил, будто не замечая иронии.

– Представь, будто у тебя в квартире завелись муравьи или термиты. Они добрались до твоих запасов еды, которую не сколько едят, сколько изгаживают. Они портят цветы, стены, мебель, книги, строят на полу и в сервантах свои колонии…

Жрут, срут, воняют, устраивают разборки друг с другом, оставляя на полу кучи гниющих трупов, подтачивают балки и активно истребляют других обитателей этого мира. Что в этой ситуации сделал бы ты?

– Я в этой ситуации Господь Бог получаюсь? Бога нет…

– Это неважно. Есть он или нет, может, кто поближе найдется.

– Инопланетяне или лемурийцы? – со смехом поинтересовался Громов. – Отсыпь, чего курил… – На этой стадии умозаключений – неважно. Кто-то… Некий разумный фактор. Ты согласен, что хозяйственная деятельность человека портит планету? Пустыни наступают, эрозия разрушает плодородные почвы. Нефть разливается по морям, озоновый слой деградирует, леса вырубаются или засыхают от кислотных дождей.

Из труб в реки и моря льется всякая отрава, ждут своего часа ядерные могильники и отработанные реакторы. Человек использует Землю так, будто у него их в запасе десяток. Будто он сможет, вычерпав планету до дна, выбросить ее в мусорку и пойти дальше.

На месте Земли я бы стал защищаться от своего любимого чада.

– Зачем так сложно? – угрюмо поинтересовался Василий. – Проще запендюрить в планету астероид или устроить смещение полюсов. – Никто не поджигает квартиру, чтобы избавиться от тараканов.

– Значит, вот он, самый простой и дешевый способ извести людей – то, что происходит.

– Зачем? Человек нужный и полезный элемент биосферы.

– А для чего он нужен?

– Кто его знает… – Я почему-то подумал про запись волн экстрасенса-пирокинетика, которая послужила основой для реакции М-распада, но сказал другое: – Может, чтобы ценить красоту, восхищаться, благодарить.

– Волков опять бредит, – в сторону заметил Василий.

– По-любому, разуму человека большая власть дана. Когда миллионы индивидов собираются в кучу и исходят злобой и завистью, грызутся и толкаются, плохо не только этим индивидам.

– О да, возникают волны. Это тебе не в рот плеваться, – продолжил глумливые комментарии Громов.

– Может, и волны, – спокойно ответил я. – А людьми движет обыкновенная психическая ущербность. «Природу покоряют», злобно вгрызаясь в ее нежные потроха, когда смысл жизни – нагнуть ближнего своего.

Вроде бы и понимают, что это плохо, но удовольствие от значимости, власти заглушают тихий шепоток совести. Действительно, планета большая, не убудет.

Вообще, человеческий сверхорганизм штука интересная. Все устремления двуногих, идеалистические и прагматичные, полные прекраснодушной любви к природе и стремления к созиданию, оборачиваются обыкновенной помойкой планетарного масштаба, где горы дерьма и мусора соперничают с бетонными горами, распертыми изнутри залежами больной, ни к чему не годной биомассы.

– Ну и к чему сей монолог? – поинтересовался Василий.

– Все просто. Уничтожать человечество никто не собирался. А вот сверхорганизм по имени Жругр было решено немного подкорректировать. Понято, что уничтожение большинства особей для вида не смертельно. В пределе может остаться только пара производителей, самец и самка, чтобы через поколения снова наполнить мир.

– Да как же люди выживут? Ведь, по твоим словам, все сделано, чтобы кирдык всему был.

– Да очень просто, – ответил я. – Зря я вам, что ли, кошку показывал? Голод заставит выживших жрать трупы, мутировать, терять разум. Вся система общественных отношений рухнет в нужник.

Однако через пару-тройку поколений уровень агрессии опустится до приемлемого уровня. Следом сойдут на нет атавизмы, которые позволили выжить в страшный голодомор.

Звериные черты разгладятся, гормональный фон опустится, освободив разум из животного плена. Трупоеды снова вспомнят огонь, колесо и социальную организацию.

Новые люди быстро сообразят, какая судьба постигла их предшественников, и следующая цивилизация надолго усвоит урок, который им дала Земля…»

Эндфилд приказал чтецу остановиться.

Он снова поразился, как глубоко мыслил и далеко смотрел человек давней эпохи, чьими глазами он заглядывал в прошлое. Причем тот, кем он был прежде, пользовался голосовым коммуникатором с СВЧ-передатчиком.

По представлениям людей времени Джека это было такой дикостью, как топить в море радиоактивные отходы, заливать комнаты ртутью для выведения насекомых или скакать у костра с размалеванным лицом, ублажая злого бога успешной охоты.

В исторические эпохи на массовое облучение СВЧ-волнами списывали череду аналогичных катастроф, случавшихся в разное время, в разных мирах, даже когда микроволновая радиосвязь была законодательно запрещена в Обитаемом Пространстве.

Впрочем, быть может, настоящая дикость – считать планету простым куском дерьма, лишенным разума и воли, назначение которого – носить на себе многие миллиарды двуногих разожравшихся тараканов.

Глава 24

Сказки на ночь

По сигналу вновь заработал чтец.

«Мои собеседники не нашлись, что сказать, оттого я без помех продолжил:

– Я говорил, что, когда игроков много, каждый будет стараться достичь результата своими средствами. Вот, например, наш Жругр тоже не хотел кануть в Лету. Оттого быстро вымерли все ненужные звенья властной вертикали, оставив лишь костяк, основу, зародыш.

– Это как?

– Бог дал, Бог взял, как говорили в старину. Были принесены в жертву, отгнили, как стебель на морозе.

– Я не про то, – вздохнул Андрей. – Что за основа? Что осталось такого крепкого, чтобы пережить зиму и скорей всего не одну.

– Да вот племя младое, незнакомое. Могучее, вонючее, с нарукавными красными повязками.

– «Полицаи», что ли?

– Они самые…

– Блин, Волк, ты мозги трахать нам кончишь.

– Да отчего? Вы подумайте, ведь бомжи под руководством злых гопников и горячих кавказцев – страшная сила.

Выживут в грязи и на морозе, существа они неприхотливые и ко всему привычные. Особенно если есть запас спиртного и грамотный командир, который владеет приемами кулачной мотивации.

От пропитых бомжей и опущенных бомжих народится черная кость. Немногословная, туповатая, привыкшая к работе и лишениям.

Командный состав и девочки почище дадут расу господ, тщеславную и амбициозную, горячую и склонную к расправе телесной.

Их помесь образует унтерскую прослойку – от офисных клерков и приказчиков в лабазах до тюремщиков и филеров.

Когда все более-менее устаканится, образуется прекрасное рабовладельческое общество с готовыми рабами в виде выживших троглодитов-трупоедов.

– А в чем смысл? – не понял Рыбин.

– Да в сохранении системы отношений, конечно, – ответил я. – Той, что Жругра питает и дает силу. Той, что породила хищническую капиталистическую цивилизацию.

Я надеюсь, понятно, что организатор зачистки сделает все, чтобы это дьяволово семя выкорчевать. Так что, если хотя бы допустить, что все делается по плану, я бы рядом с этим хранилищем не стоял.

А оттого противостояние спецназу, бегство в глушь и многомесячная оборона на местах от местных упырей будет легче, чем спасение максимального количества сограждан.

– Волк, – поинтересовался Андрей, – а как можно спасти людей?

– Да никак, – ответил я с раздражением. – В новое светлое завтра жители этого города не войдут. Иначе это светлое завтра будет тем еще гадюшником.

– Ты же говорил, что никого не судишь и не осуждаешь.

– Верно. Однако я волен выбирать, в каком мире буду жить. Я если не теперешний, то другой, каким я стану.

– И чего?

– Ну не хочу, чтобы меня или кого-то еще обманывали такие неискусные, туповатые демагоги, которые отработали свои приемы на бомжах. Не хочу я нового тридцать седьмого года или какого-нибудь другого крестового похода на ведьм во утверждение системы.

– Снобизм замучил?

– Нет… Слишком низко будет поставлена планка, слишком серым и незаметным нужно быть, чтобы выживать.

– Вот я и говорю, сноб, – продолжил Василий. – Но все же…

– Что?

– Как можно спасти людей?

– Да никак… – почти закричал я. Тупость Громова пробила даже поставленную электронным наркотиком завесу благодушия. – Электрическое поле Земли больше сотни вольт на метр! Мощность ионосферных излучений такова, что нам соваться с нашими слабенькими генераторами просто смешно!

– Чего орешь? – осадил меня Василий. – Ты ведь и сам не собирался их использовать.

– Пирамиды Хеопса в городе строить негде, некогда и бесполезно, поскольку установка будет бесплатной кормушкой для нежити. Гнать толпы в чистое поле – это такой изощренный способ убийства ослабленных и больных людей.

По нынешним реалиям можно только спрятать их под землей в метро и накачивать энергетикой, не задумываясь о вреде. Но это тот самый случай, когда живые позавидуют мертвым…

Я тяжело вздохнул. Говоря тогда о том, что не стоит переселяться под землю, я не подозревал, насколько правым окажусь. Если бы можно было все это предотвратить…

Андрея и Василия подавили мои доводы, но так до конца и не убедили. Надо было устраиваться на отдых, но нервное напряжение не позволяло расслабиться. Мешало и присутствие гостей за стеной.

Мне помогла Саша-Лена, она отвлекла меня на десять минут от печальной действительности. Мы старались не шуметь, а потом лежали в обнимку без мыслей, просто слушая ощущения в теле. Я почувствовал, что ей очень хочется что-то у меня спросить. И она наконец спросила:

– Волков, скажи пожалуйста, а это правда?

– Ты о чем? – неохотно отозвался я.

– Что ты ребятам говорил…

– Я давал повод считать обратное?

– Нет, – она растерялась. – Но как такое может быть?

– Но ведь случилось же.

– Я не о том… Оказаться в нужное время, в нужном месте, быть подготовленным к эпохе изменения мира. – Все на роду написано. Задолго до рождения было определено, кто станет олимпийским чемпионом, президентом, мультимиллиардером. А кто обычным инженером, простым менеджером, вонючим бомжом. Было расписано, кого в моровый год сволокут в овраг, а кто скроется в метро. Было записано и про нас.

– В смысле, про тебя?

– Да, и про меня, – ответил я, не дожидаясь, пока она обзовет меня удачливым шарлатаном или холодным, беспринципным обманщиком.

Блаженное безмыслие окончательно испарилось, и я вдруг почувствовал сильнейшее раздражение. Что могла понимать девчонка?

– Ты не понял, – настойчиво продолжила она. – Тебе повезло, как не повезло ни одному шейху или президенту.

– Хочешь, чтобы тебе так же повезло? – иронически спросил я. – Оказаться в девятнадцать лет военным инвалидом, отработанным шлаком системы…

– Но ведь ты сейчас готов стать основателем нового мира.

– В каком смысле?

Внутри что-то обиженно констатировало, что рано я расслабился. Тяжелый день нервных разборок продолжается.

Полный нехороших предчувствий, я зажег лампу на стене. После темноты неяркий светильник показался ослепительным. Саша-Лена от неожиданности прикрыла глаза руками, но не стала выказывать неудовольствия.

– Ты готов установить новый, справедливый порядок, при котором люди не будут топтать друг друга и разрушать природу, – продолжила она. – А тем, кто воспротивится, ты можешь противопоставить что-то действительно мощное.

Девушка села на кровати, подняла руки и занялась волосами, отчего ее шикарные, упругие груди с торчащими сосками призывно заколыхались.

– Ты про что? – спросил я настороженно.

– Я случайно узнала, – замялась Саша-Лена. – Ты, если бы захотел, смог бы разнести весь этот город к чертям собачьим.

– Интересно, откуда узнала? – в голове зашевелились самые дикие догадки и подозрения.

– Про твой сто седьмой гараж только ленивый не знал, – Саша-Лена мягко улыбнулась и продолжила: – Все были в курсе или догадывались.

– Там всего лишь части микропористых батарей, – возразил я.

В голове пролетело: «Попал!»

– Не надо быть великим физиком, чтобы понять, что устройство, которое дает неограниченную энергию, сможет стать и очень мощной бомбой.

– Не думай, что это так просто, – заметил я. – Даже замкнув контакты накоротко, скорей всего добьешься только расплавления источника тока.

Память услужливо подсказала, что надо особым образом переставить отражательные экраны и запустить специальную модуляцию.

– Верно, исследователи не смогли добиться даже этого эффекта. У тебя были и другие источники.

– Ага, Давалка-Зажигалка, – угрюмо произнес я.

– Какая зажигалка? – не поняла девушка. – А, та самая медсестра, которая умела прикуривать сигарету без огня.

– Откуда ты это знаешь? – уже совсем недружелюбно спросил я, отодвигаясь. – Кто тебе рассказывал?

– Тот, кто заставил меня докладывать о твоих делах. Полковник Лукьянов.

– Вот ведь блядь, – вырвалось у меня. – Что он тебе обещал?

Рука сама нырнула под подушку, извлекая пистолет. Патрон был в патроннике, большой палец привычно тронул головку курка «стечкина». Саша-Лена услышала щелчок, медленно подняла голову и спокойно взглянула в черный зрачок ствола.

– У меня никого не осталось, деньги стали бумажками, своей жизнью я не слишком дорожу. Он говорил, что ты помогал террористам и что теперь готов взорвать город.

– И ты прониклась, сучка? – поинтересовался я, хватая ее за волосы и тыча пистолетом в лицо.

Саша-Лена не сопротивлялась. Она повалилась под моим напором навзничь и, казалось, даже получала удовольствие от прикосновения моего тела к ее обнаженному телу. После того что мы делали с ней, происходящее выглядело предельно глупо, казалось грубоватой ролевой игрой перед новым раундом секса.

– Ваня, ну зачем, – утомленно сказала девушка, гладя меня по спине. – Я верю, что ты можешь убить меня прямо сейчас. Тебе для этого даже пистолета не надо. Я тебя достаточно хорошо изучила. Захотел бы убить, просто свернул бы шею.

– Или с балкона скинул, – заметил я. – А перед тем подержал бы вверх ногами, пока ты все мне не рассказала бы. А зная, как ты высоты боишься, уверяю, что это были бы не лучшие, но самые запоминающиеся моменты твоей жизни.

– Давай я тебе так все расскажу, – предложила она. – За этим и начала этот разговор.

– Попробуй, – буркнул я, отпуская Сашу-Лену.

Здравый смысл подсказал мне, что, поскольку на улице не май месяц, надо что-то напялить на себя, чтобы быть готовым к немедленному бегству.

Я стал одеваться. Имея только одну свободную руку, одеваться сложно. Вещи подло прятались, сопротивлялись моим попыткам их разыскать и использовать по назначению. Девушка с интересом наблюдала за моими сборами.

– Я особо не верила ему даже тогда, – продолжила Саша-Лена, снова поднимаясь и снова приводя в порядок волосы. – Потом поняла, что ты никогда бы не стал этого делать.

– И это почему же?

– Да потому что они сами все передохнут, – спокойно ответила девушка.

– Оба-на, – вырвалось у меня. От неожиданности я даже остановился. – Вот уж не ожидал такое от тебя услышать.

– Они тоже понимают, что не смогут затолкать всю Москву в подземелье. Оттого красивые слова о спасении гражданского населения – ложь.

Их цель – набрать как можно больше припасов и выбрать некоторое количество подданных, чтобы обеспечить себе комфортное существование за их счет.

В метрополитеновское царствие войдут только молодые, сильные, преданные, заслужившие право выжить. Все остальные обречены, – я достаточно сообразительна, чтобы прочесть это в глазах полковника и услышать в его оговорках.

– А я? Я ведь тоже не обещаю спасения всем…

Я подошел к ней, заглядывая в глаза.

– Ты не врешь, – честно сказала она.

– Поэтому тебе охота в снегах сдохнуть рядом со мной?

– Знаешь, я не сильно верю, что у них что-то получится, – заметила девушка. – Ты считал меня дурочкой, а я ведь студентка третьего курса биофака МГУ. И то, что ты пытался донести своим приятелям, дошло до меня раньше. Подземелье – большая ловушка, яма, в которой выжившие навечно останутся гнить.

– Занятно, – в раздумье сказал я.

Тут я нашел ремень с кобурой, с облегчением затянул его на поясе и сунул ствол на законное место. Следом раскопал в завалах тушенки свой «тревожный» рюкзак с сухим пайком на день, теплым нижним бельем, носками, парой микросотовых батарей, пятью пачками пистолетных патронов и разнообразной выживательной приспособой.

Добавил к рюкзаку автомат и разгрузку со снаряженными магазинами. На душе стало спокойнее. Они не поймают меня со спущенными штанами.

Я выглянул в большую комнату, где на столе по-прежнему работал подключенный к биолокатору ноутбук. В режиме ближнего наблюдения он рисовал положение живых объектов на дальности до полусотни метров. Придушенные синдромом «Х» гражданские почти не давали отражения. Их было немного, и почти все они спали, как и положено замученным жизнью людям.

В маленькой комнате о чем-то вяло беседовали мои ребята. Где-то на пределе дальности двигались несколько оранжевых искорок патрульных, да в соседней девятиэтажке, превращенной в огневую точку, слабо светилась пара клюющих носами бойцов.

Я был единственным источником возмущения в среде. Локатор во всех подробностях записал мою панику и теперь мигал окном на экране, докладывая, что был обнаружен объект, имеющий подозрительную мозговую активность. Поглядев на характерные зубцы, я вынужден был признать, что сильно сбрендил буквально не из-за чего.

В дом до сих пор никто не ворвался и, судя по всему, не собирался врываться. Вечер снова приобрел медлительность и текучесть, свет лампы из раздражающего стал мягким и приятным.

Я опустился в кресло, стараясь сообразить, к чему был этот приступ откровенности у девчонки. «Попытка заставить признаться? – пронеслось в голове. – Не слишком похоже». Саша-Лена улыбнулась, она поняла, что и до меня дошла вся глупость приступа истерической паранойи.

– А кто этот Лукьянов? – поинтересовался я. – У нас такого нет.

– Он из ФСБ вроде, – пожав плечами, ответила девушка. – Назначал мне встречи в «Корстоне» на Косыгина.

– Ну ничего не меняется, – иронически заметил я. – Там «комитетчики» народ оприходовали, еще когда «Корстон» патриархально звался «Орленком».

Это меня окончательно успокоило. Де-факто столица разделилась на районы, управляемые каждый своей ментовской кодлой. Наш командир просто пошлет гэбню подальше ради собственного выживания.

А если потребуется, задействует сотни кадровых сотрудников, примкнувших военных с бронетехникой и полторы тысячи бомжементов сборного контингента.

– Я была права, ты не собирался взрывать город, – сказала Саша-Лена, подведя итог наблюдений за моими метаниями.

– Это почему? – на всякий случай поинтересовался я.

– Ты ведь подумал, что сейчас спецназ начнет в окна лезть?

– Есть такое, – кривясь от досады, признался я.

– Так что ж ты не активировал свои устройства? Отчего ты так скромненько взял котомку с барахлом и автомат, вместо того чтобы устроить торг, угрожая взрывом.

– Откуда ты знаешь? – возразил я. – Может, все давно готово? Может, мне достаточно кнопку нажать? Или кодовое слово произнести? Или у меня тут все заминировано? Стоит какие-то приборы задействовать, например тот же биолокатор выключить или от компьютера отключить?

Словно подтверждая мои слова, биолокатор свистнул, показывая возмущение в энергопотоке. А следом в дверь аккуратно постучали.

– Волк, вы там не спите? – донеслось сквозь тонкую деревяшку. – Мы уходим. Закройте за нами.

Саша-Лена проворно нырнула под одеяло.

– Иду, – согласился я.

Мои последние гости, которые, как я думал останутся ночевать, торопились уйти. Ребята, стараясь не пялиться в сторону кухни, где в клетке сверкала глазами адская кошка, прошмыгнули в прихожую.

– Волк, ты, конечно, извини, – сказал Васька. – Но мы услышали, у вас там разборки идут какие-то. Решили, что лучше вам ругаться без посторонних.

– Ну и оставались бы, вам-то чего? – заметил я.

– Мы люди деликатные. Тем более весь сон от криков и бубнежа как рукой сняло. А потом вы мириться станете, кроватью скрипеть… Лучше уж домой.

– Ну и чешите, – грубовато ответил я. – Завтра только чтобы без опозданий.

«Да, неудобно получилось, – пронеслось у меня в голове, когда я закрыл дверь за гостями. – Ну да ладно»…

– Какие претензии у новоявленных отцов подземного государства ко мне? Боятся, что я их повзрываю? Мне это на кой?

– Не думаю, что тебе это надо.

– Мои старые дела, про которые полканчик этот наверняка тебе рассказал, покоя им не дают? Так сказать, найти и предать справедливому суду? Так знай… Террористические акты с использованием бомб инициированного распада случились на территории других государств.

При изготовлении этого оружия не было использовано взрывчатых веществ и, боже сохрани, ядерных материалов. Более того, вряд ли они смогут доказать, что я вообще производил какое-то оружие…

– Они могут… – возразила девушка. – Помнишь, весной этого года ты ездил на границу Московской и Владимирской областей…

– И что? – возразил я.

– Направленный взрыв огромной мощности, который нарушил связь во всем Северном полушарии…

– А при чем тут шарлатан-экстрасенс? – агрессивно поинтересовался я.

– Ну кто еще развлекался с самогенерирующимся разрядом?

– Мало ли? Работу Чернетского читал не только я. Могли быть и другие продолжатели.

– Не было других. Да и какая разница? Они хотят, чтобы ты работал на них.

– А я не хочу…

– Вот видишь, – сказала девушка, и в ее голосе проступили нотки ужаса и восхищения. – Именно ты хочешь определить порядок нового мира, стать его хозяином и вождем человечества.

– Не просил я об этом.

– Ты ведь сам говорил про предопределенность.

– Я бы такое не выбрал. А впрочем, неважно.

Я отвернулся от девушки, разглядывая цифры на будильнике.

– А это действительно так? – осторожно поинтересовалась она.

– Не буду настаивать. Но, когда цепь событий выстраивается по вполне определенному вектору, есть о чем задуматься. Двигаясь по направлению, я удачлив и силен.

– Иван Андреевич, а может, ты не будешь ограничиваться общими фразами?

– Тебе фактов надо, мяса, – вдруг разозлился я. – Да пожалуйста. Когда меня выписали из госпиталя, я доходягой был. Тяжелая контузия от взрыва, повреждения от пуль и осколков. Такая вот цена у игры в героя.

Меня в кресле возили. Сначала даже кресла не было. По всем инстанциям мать с отцом бегали. А их отфутболивали. Ну, знаешь, что положено, на то наложено. И сколько нужно иметь сил, чтобы это выцарапать. Ладно, не буду грузить реалиями социалистического государства.

Я был молодой, горячий. Стремился вернуться туда, снова воевать. Свято верил в науку, выполнял все назначения. Отец выпрашивал у врачей системы реабилитации. Но чем больше я старался делать упражнения, тем хуже мне становилось.

С Евгением Санычем мать познакомилась вроде бы случайно. Он забежал перед электричкой в гастроном на Дорогомиловской. Увидел маму, разговорился и вместо Апрелевки с авоськами пошел к нам домой. Теперь я понимаю, что дед, безвылазно живущий в пригородном поселке, не имел никаких шансов пересечься с женщиной из Перово.

Все словно было частью некоего плана. Саныч мужик рисковый, но отнюдь не безбашенный. В те годы власть очень болезненно относилась к нетрудовым доходам, а уж всякого рода «шарлатанов» за частную практику наказывали крайне жестко. Потом он как-то признался, что накануне ему был знак свыше.

После небольшого облегчения от травяных сборов и прочих снадобий мне стало совсем плохо. Отец хотел Саныча сдать со всеми потрохами. Впрочем, это совсем другая история.

Мы недоумевали, отчего он, как сейчас бы сказали, травник и экстрасенс высшей категории, не может справиться с таким легким случаем.

Узнав, что я отмечаю крестиками дни болезни на календаре и намечаю, к какому празднику должен вернуться в часть, он схватился за голову и забористо, от души, выругался матом. А ведь культурный был дед, деликатный. Если не знать, что Евгений Саныч попробовал и сталинских лагерей, и фашистских, прошел финскую, отечественную и японские войны, он сошел бы за рафинированного интеллигента…

Короче, он первый мне обьяснил про наше лживое государство. Про пропаганду, рассчитанную на ленивых и недалеких людей. И что если ее воспринимать буквально, то нужно самому с себя кожу содрать, а мясо сдать на колбасу. Жила бы страна родная.

В те годы только ленивый Родину-уродину не пинал, особенно когда это стало безопасно. Собственно, крошили в капусту все устои, традиции, верования, такое вот время было…

Расчищали площадку для нового обмана. Но тем не менее много истинной правды было сказано. О паразитической сути государства, про наше зомби-воспитание…

Много чего низвергли… Ты не поверишь, но по мере того, как я избавлялся от непререкаемых истин и прочего мусора прошлых эпох, я начинал все лучше и лучше ходить: с ходунками, на костылях, потом с тросточкой, потом сам, безо всякого лечения.

– Мне кажется, – мягко вклинилась Саша-Лена, – что ложь, как ты говоришь, государства – необходимый элемент жизни. Ведь у государства нет других рук, кроме рук подданных. И оттого оно отнимает произведенное и раздает по своему разумению. И не просто «оболванивает», а создает идеологическую базу, чтобы граждане считали такой порядок справедливым. Но без организации нельзя, иначе люди друг друга резать будут.

– Верно, – согласился я. – Только вот в чем загвоздка. СГ-генераторы промышленной мощности могли быть созданы в начале восьмидесятых годов прошлого века. Моим микросотовым батареям уже лет семь-восемь. Вот тебе новые автомобили и ТЭЦ – минус два основных источника загрязнения атмосферы. Но бестопливные источники энергии в нефтедобывающей стране – опасная ересь. Кому нужны будут нефть и газ? Да и не это главное. Как обеспечить контроль за подданными, если у них в избытке один из ключевых ресурсов – энергия? Теперешней форме сосуществования людей такие возможности ни к чему. Они разрушают основу регуляции общества.

О чем говорить, если давно можно было все производство автоматизировать? Но тогда за что давать средства к существованию и как контролировать? А оттого изобретения, которые могли обеспечить изобилие и выживание, прячутся в долгий ящик. Принципиально, ради стабильности и порядка. И никто не задумывается, что расползающаяся биомасса плавно движется по дороге в никуда.

Честно говоря, я и не вылезал, как другие. Хоть у меня все давно было готово. И расчеты, и демонстрационные образцы. Этому государству я не стал бы помогать даже под страхом расстрела. Только однажды, когда деньги потребовались, продал десяток взрывных устройств. Спрос рождает предложение.

– Вот значит, как, – сказала девушка. – А зачем?

– Надо было платить за работу людям. В Гусь-Хрустальном для меня делали микропористое стекло тоннами. Нужно было очень много, ведь впереди десятки лет разрухи. У меня много его… сто седьмой гараж – это лишь верхушка. На другом заводе кольца для экранов точили сотнями тысяч штук. Я знал, что все рушится, и готовился. Не бог я, не пророк. Просто оказался в нужное время, в нужном месте и делал то, что нужно, не задумываясь.

– Понятно. Иван, а что это было, весной? Из-за этого они тебя боятся.

– Ты про взрыв?

– Да.

– Ты знаешь, – я усмехнулся, – все великие открытия делаются или от распиздяйства или случайно. В тот день я пожалел «Фронтеру» и поехал на «Жигуле». Бомба планировалась повышенной мощности, оттого кольца-экраны выпилил своими руками. Естественно, с допусками и зазорами, да еще и перепутал при сборке. Последним штрихом был неисправный взрыватель. Когда в небе зазмеились молнии неправдоподобно ранней грозы, а кодовый блок оказался настроен на самую простую комбинацию, я предпочел не ждать, пока пройдут три импульса подряд с полусекундным интервалом. Но машина долго не могла въехать по мокрому склону, и взрыв случился на расстоянии ста метров от меня. Я едва был прикрыт от прямого удара, и мегатонна заряда меня бы просто размазала.

Но случилось чудо, и М-плазма, вместо того чтобы испарить окрестности вместе со мной, столбом ушла в небо. Стой я на безопасном расстоянии, я, возможно, не увидел бы процесс взрывной эжекции плазмы, не догадался бы все исследовать и обсчитать. В общем, катастрофия знатная получилась. Был ураган, который едва не сдул автомобиль, на крыше полопалась краска и обуглились резиновые уплотнители. Однако все обошлось.

Признаться, до сих страшно, что могло случиться… Потенциально это чудовищное оружие, которое в корне изменит способы ведения войны. Я просчитал, как переделать стандартный заряд на направленный взрыв, но до сих пор руки не дошли.

– Волков, ну ты дурак, – в сердцах сказала Саша-Лена. – Расковырял гадюшник, вызвал к жизни чудовищные силы, а теперь сидишь, как болванчик, не можешь решиться. Враги ведь считают, что все это у тебя уже есть, и готовятся подмять или уничтожить всеми имеющимися у них средствами. А у них очень большие возможности…»

Контрольная программа снова оборвала сцену на полуслове. Джек с неудовольствием отметил, что его тогда вышибло из памяти Даниила Концепольского и пришлось сделать несколько прыжков в прошлое, чтобы досмотреть историю о конце древнего и многолюдного города.

Глава 25

Противостояние. Начало

В отличие от письма рукой, мыслерекордер не умел сокращать паразитные помехи. Оттого перефокусировка сопровождалась двухминутной записью отдельных букв, междометий и беспорядочных знаков препинания. Так умная машина отображала сумбур в сознании Эндфилда. Наконец все успокоилось, и пошел нормальный текст.

«…Я снова вернулся во Владимир, в свое молодое тело, доставшееся мне благодаря разработкам, из-за которых меня считали выжившим из ума стариком даже самые близкие. Я сидел не зажигая огня и глядя в окно на холодные осенние звезды нового мира.

Было совсем поздно, спать, однако, не хотелось. Мысли постепенно стали крутиться вокруг того, как правильней было поступить той далекой зимой.

Скоро злая память перенесла меня назад, в тот самый день, которого я стыдился до сих пор…

На столе в стеклянной трубке переливался сиренево-фиолетовый разряд моего самого первого, примитивного генератора. Это было завораживающе красиво и приятно, – еще не зная о свойствах продольных волн, я интуитивно подобрал гармоничные частоты излучения. Я сидел перед ним, греясь исходящим от прибора теплом.

Мне было хорошо, тяжкие обстоятельства экзистенции остались где-то далеко позади. Даже осознавая, что это сон, я наслаждался щенячьей беспроблемностью своих молодых лет.

В другом углу комнаты, на кровати валялась девушка в неглиже, своим видом склоняя меня заняться сексом. Но ее прелести давно перестали восприниматься мной как призывные.

Отношения у нас совсем разладились. Я к тому времени окреп, даже почти перестал хромать. Зажигалка, очевидно, ценила во мне именно беспомощность, оттого здоровый парень без проблем вызывал у нее раздражение. А попытки повторить ее умение воспринималось как самое настоящее воровство.

Я давно не хотел спать с ней, стыдился выгуливать ее и тяготился ее присутствием. Но привычка и неосознанное желание выведать секрет заставляли поддерживать с ней связь.

Сейчас у меня получалось. Комп показывал, что в момент воздействия на разряд мощность тока во вторичном контуре превышает отбираемую из сети на десять – пятнадцать процентов. Совсем недавно эффект не выходил за границы ошибки изменений или ограничивался цветом и формой плазмы. Но теперь он был налицо и даже не слишком чувствительный прибор это фиксировал. Я копил и анализировал ощущения, пробуя разные вариации. Трубка отзывалась гудением и рокотом, пламя из фиолетового становилось голубым.

– Ваня, ну хватит баловаться, – произнесла девушка капризно.

– Таня, не приставай, – ответил я, ничего не видя кроме нитей плазмы в трубке.

– Ваня, – смотреть больно, как ты мучаешься, – сказала она. – С этим нужно родиться. А иначе будешь хуже инвалида.

Мне внезапно стало обидно. Из-за гадской, ненужной войны на юге я до сих пор просыпался по ночам от ноющих болей в теле, пытаясь разодрать ногтями шрамы от осколков. И не стоило девчонке смеяться над этим.

– Пошла вон, уродина! – крикнул я. – Давалка-Зажигалка. Ведь так тебя больные зовут?

– И ты такой же кобель гнилой! – закричала девушка. – Чтобы все вы подохли, твари неблагодарные!

Внезапно трубка загорелась ослепительным светом и с грохотом разлетелась. Ударная волна хлестнула по лицу. Мир исчез.

«Был хромой, а теперь еще и слепым стал для полного счастья», – мелькнула мысль.

Сознание возвращалось какими-то странными кусками. Возникали какие-то шумы, голоса. Мозг отмечал, что лежать на чем-то твердом очень неудобно. Я попытался пошевелить руками. На запястьях возникло ощущение чего-то чужеродного, мешающего. Это уже точно не было сном.

– Очухался, – произнес хриплый, пропитой голос. – Иваныч, чё с ним делать?

– Охранять, – ответил другой голос. – Мы скоро вернемся.

Этот голос принадлежал вполне культурному человеку. Однако некоторая излишняя твердость интонаций навела меня на мысли о спецназе.

«Допрыгался, – пронеслось в голове. – Всего шесть часов прошло с того разговора, а уже какая-то сука сдала. Это ведь свои, милицейские».

Крепкий удар по голове изрядно попортил мне способность мыслить и действовать, но нужно было собраться, нужно было действовать. Я аккуратно попробовал пошевелить ногами. Их мне связывать не стали. Тело было не повреждено, лишь слегка кружилась голова. Я отметил, что с прямохождением, стрельбой и кулачным боем могут быть большие проблемы.

Попытавшись разодрать веки, я обнаружил, что почти ничего не вижу. Глаза, залитые слезогонкой, не хотели открываться. Понемногу мир проступил сквозь пелену слез. Глаза резало невыносимо, однако видеть окружающее было сейчас жизненно важно.

В квартире орудовали какие-то люди в масках, давая указания бомжеватого вида милицейским выносить то или другое. В изъятии ценностей прослеживалась определенная последовательность, даже педантичность. «Маски» не трогали приборы, которые были соединены кабелями или включены. Видимо, они знали и об этом свойстве моих приборов – в определенных условиях превращаться в мощные взрывные заряды. Зато все остальное вытаскивали полностью.

Не избежали конфискации ящики с консервами и алкоголем. Бомжементский контингент выволакивал их в первую очередь. Оттого многие устройства не попали в машину и остались в гостиной, сваленные в кучу.

«Замаскированные», обнаружив такое огорчительное обстоятельство, разразились негодующими тирадами, которые по логике вещей должны были закончиться зуботычинами. Бомжи по привычке втянули головы в плечи, забыв о своих автоматах. Однако новый статус «синяков» удержал омоновцев от рукоприкладства.

Они оставили одного своего и пару бомжей охранять квартиру. Командир обстоятельно и нудно обьяснил контингенту, чтобы они помимо очевидного, как-то: бдительно охранять, не пускать и не бухать, ни в коем случае не трогали аппаратуру. Люди соглашались, старательно кивая и изображая на лицах подобострастное внимание. Несмотря на тяжелое состояние, мне стало почти весело.

Вот она, картинка из будущей жизни, которая случится, выживи эта кодла. Наконец начальник закончил скрипеть, шепнул что-то на ухо своему бойцу, которого оставили следить за бомжементами, и спецназовцы покинули квартиру.

Их ботинки сосредоточенно и целеустремленно протопали по лестнице. Под окнами запыхтел двигатель, и раздался приглушенный шум отъезжающего автомобиля.

Стражи порядка проводили машину взглядами, потом один из полицаев подошел ко мне и потыкал ногой.

– Мужик, ты живой? – осторожно спросил он.

Я счел за лучшее промычать в ответ нечто неразборчивое.

– Что ты там бубнишь, не слышно ни фига, – продолжил «полицай».

Он присел рядом со мной и аккуратно, почти нежно перевернул.

– Ты, лишенец, – начал бомжара. – Сейчас тебя в жопу ебать будем.

– Пойду я покурю, – бросил спецназовец, поднимаясь.

– То есть как это? – я сыграл недоумение. – Что случилось?

– Ща пиздец твоему очку приснится, – следом из бомжа полезли перлы русского разговорного, которые соперничали только с гнилью из кишок, вылетающей с каждым выдохом беззубого рта.

– Вы что себе позволяете?! Я капитан милиции.

– Был капитан, – продолжил бомжемент, поднося к лицу грязный кулак. – Марафет давай и быстро… Враз очко порву на фашисткий крест.

– Остынь, Димон, – осадил его второй. – Фраерок культурный, сам отдаст.

– Ребята, надо-то чего? – изобразил я испуг. – Все, чего хотели, сами взяли. А если вам герыча надо, то отродясь не держал.

– Ща я тебе, – начал первый, тыча мне в нос грязным, вонючим кулаком.

Но второй его остановил.

– Ты подожди, может, и правда не врубается, – второй мент отодвинул напарника. Мой «спаситель» был не менее грязен, а стоптанные, расползшиеся ботинки были политы белесо-розовой пакостью и источали невыносимую трупную вонь. – Ты, мил человек, с нами не играй. Верю, что дури в порошках у тебя нет. Да и не нужна она, когда приборчик есть. Мне вот рассказывали про твою машинку. Включаешь, и тащишься… Начальник говорил, что лучше бабы, лучше дури, будто родишься заново.

– Не понравится это вашему начальнику, – заметил я.

– А вот не твоего ума это дело, – коротко бросил «злой» бомж. – Ты ведь никому уже не расскажешь.

– Ты меня не стращай, синяк! Сейчас мой шеф со всем отделением приедет, вам всем кирдык будет.

– Да нет больше твоего шефа, – заметил «добрый» бомж. – Ща на Лубянке кончают ваше начальство. А отделение разогнали на хуй.

– Ты не волнуйся, не долго я в таком положении пробуду. Скоро я у верхов окажусь, а вы так и останетесь у параши. Ох я тогда припомню…

– Да ты не грози, мил человек, – спокойно и размеренно проговорил «добрый» бомж. – Мы люди божии. Что нам вперед загадывать. Нам вот покайфовать посидеть, а там будь что будет. А твои слова нам по хую.

– Мы тебе башку отобьем, и скажем, что так и было, – вклинился «злой» бомж, выдергивая из книжной полки пухлый том старинного энциклопедического словаря.

Преемственность в ряду правоохранителей была налицо. Молодое пополнение уже знало, как отбить мозг, не нанеся при этом заметных внешних повреждений. Я поразился, откуда чего берется.

– Ваша взяла, суки, – сказал я. – Наручники снимите.

– А вот хуя, – заметил «злой». – Так объясняй.

– Возьмите мобильный генератор продольных волн, ну и введите…

– Чего это? – не поняли полицаи. – Что это за ебань?

– Ну, прибор, который похож на телефон. К нему приделана такая прозрачная колба из толстого стекла…

– Ты, мил человек, из себя умного не строй, – на этот раз терпение потерял «добрый» правоохранитель. – А то ведь отделаем, мама не узнает.

– Блядь, вот и разговаривай с такими, – в свою очередь обозлился я. – На этот раз, лишенцы, вы слово «колба» не поняли, что ли? Маленький он такой, с кнопками, ебать вас кирзачом…

Бомжи заметно струхнули.

– Ты это, полегче… Это вы ученые. А мы люди простые, – примирительно сказал «добрый» бомж.

– Ладно, – согласился я. – Показывайте мне все подряд.

Минут через пять искомое было найдено.

Я рассказал, как его включить. Мои стражи так и не сняли с меня наручники. Но это было не так уж важно. Я благодарил самого себя за то, что когда-то выучил кодономер каждой программы. При наличии под руками таблички соответствия это казалось глупым и ненужным, но теперь ох как пригодилось.

– Вводим 00001. Потом давим вместе красную и зеленую кнопки наверху. Крепко сжимаем контакты. Идет настройка…

…Бомжи таяли от удовольствия. Сначала остатки осторожности брали верх, но вскоре полицаи прониклись ко мне доверием и даже сняли наручники.

Поводив их по лучшим грезам специально подобранных программ, которые вынесли бывшим уличным алконавтам и без того некрепкие мозги, я продиктовал номер 244567. Мои охранники бездумно набрали его на пультах.

Это была самая черная и тягостная комбинация энерговолн. У неподготовленного человека при высокой интенсивности излучения она вызывала спазм сосудов мозга и отключение сознания.

Меня тоже зацепило. В глазах темнело, руки и ноги не слушались. Съеденная пища просилась выйти верхом и низом. Однако врагам было гораздо хуже. Шок от энергетического удара был силен.

«Полицаи» лежали, не подавая признаков жизни. Но действовать нужно было быстро, скоро мои охранники очнутся.

Собрав последние силы, я дополз до ближайшего правоохранителя и до упора затолкнул ему «светлячок» в рот, выкрутив регулятор на максимум, прожаривая мозги. Мужик забился в конвульсиях. Его начало рвать, он стал захлебываться своей блевотой. Ноги задергались, тело само несколько раз свернулось, развернулось и затихло.

Я не стал убивать второго таким же образом. Выключив генераторы, я подцепил пустой пакет и натянул его бомжу на голову. Тот мычал в смертной тоске и вяло вырывался. Однако сил сопротивляться у него не было, и мое превосходство в массе оказалось решающим. Подергавшись, человек обмяк подо мной, напоследок опорожнив мочевой пузырь и кишечник.

Я обрядил убитого в свой халат, натянул на себя его вонючее пальто и прикрыл мертвецу лицо подушкой. Из последних сил я подтащил первого убиенного и бросил его на ряженого полицая.

Тут мой боевой настрой кончился. Осознание мерзости произошедшего, зубодробительная вонь засаленного и рваного бомжового полуперденчика заставило меня блевать, выворачивая внутренности. В перерывах между сериями спазмов я исхитрился подгрести под себя автомат.

Омоновец застал меня в позиции на четырех костях, издающим крайне неаппетитные звуки. Композицию из двух трупов он понял именно так, как я и рассчитывал. Оттого он отвесил мне смачный пендель, приняв за второго охранника, и кинулся на помощь «арестанту».

Я упал на бок и нажал на спусковой крючок автомата. Оружие задергалось. Звук стрельбы в замкнутом пространстве был невыносимо громким. Длинная очередь старого АКМа раздробила милицейскому ноги и таз. В тело вошло не меньше десятка пуль, оттого омоновец сразу потерял сознание и вскоре умер от обильной потери крови из разорванных артерий.

Прежде чем окунуться в неотложные дела, я с горечью подумал, что, будь у меня больше времени, я смог бы не убивать двух несчастных алкашей, а стать для них самым главным человеком в их жизни – Тем, Кто Дает Кайф.

Ближе к вечеру оставшиеся на свободе члены группы собрались на нежилой территории, в парке возле метро «Новые Черемушки». Возле «буханки» со смонтированной на крыше антенной биолокатора собралась разномастная свора автомобилей, в основном городских малолитражек и паркетных пародий на внедорожники.

Все притащили своих жен, детей, родственников, зная о судьбе, которая постигла семьи арестованных. Проблем с автомобилями не было, и на семью приходилось два-три транспортных средства по количеству водителей, в числе которых были и ребята лет по пятнадцать – шестнадцать. Машины навьючили скарбом под завязку. Все нужно, все жалко бросить.

В забитых барахлом салонах пищали дети, которых успокаивали на разный манер их бабки, матери и старшие сестры. Для отвлечения мелкоты включали освещение, готовили кашки-парашки, показывали всякие погремушки, танцы с бубнами, книжки с картинками. Но это было не самым худшим.

Кое-кто из подростков от скуки и нервов включал музыку или без нужды ревел мотором. Шалман был еще тот. Я опасался, что сборище привлечет внимание патруля.

Внутри закипала горячая злоба, требуя поотрывать головы беспрерывно плачущим детям и нахальным подрощенным отпрыскам моих «бойцов». Я с ужасом представлял, как это пестрое сборище будет двигаться, останавливаясь на каждом углу пописать, поблевать, детку покачать… Сколько машин с неопытными водителями при этом завязнет в снегу… И как далеко мы сможем убежать от столицы с ее краснопогонниками и спецназерами?

Было понятно, что единственное решение этой проблемы – драпать из города налегке, пересадив народ в кунги армейских вездеходов. Благо в нычках местных ментов осталось не только стрелковое оружие, но и новенькие «Уралы». – гибель местного милицейского подразделения давала моей группе некоторые шансы.

Но я не знал, как мне сказать им об этом, какие найти слова, чтобы убедить людей бросить все нажитое барахло и бесполезный на снежной целине асфальтовый транспорт.

Видя, в каком они состоянии, я и не пытался. Это было бесполезно. А быть посланным по известному адресу мне совершенно не хотелось. Естественно, для них во всем был виноват я. Такая уж была моя участь. Если все получалось хорошо, все считали, что все так должно было случиться. Если нет, значит, виноват дебил-начальник.

Тем более что детско-бабская, горластая, скопидомская, недалекая стихия захлестнула почти всех членов группы. Дядьки, оказавшись возле своих благоверных, потеряли способность мыслить здраво, снова став членами «ячеек общества», в которых верховодили женщины.

Я мог положиться только на четырех одиноких мужиков: на пару молодых ребят-студентов, вдовца Леню и закоренелого холостяка Андрея. Но, поскольку оружие было практически у всех, перевес сил был не на моей стороне.

В голове крутились какие-то обрывки мыслей, мозг настойчиво в фоновом режиме искал решение. Кроме того, меня очень интересовало, кто же нас сдал.

По конфискованным тайникам с оружием и провиантом определить предателя было точно нельзя. Захваченные члены группы могли выдать их местоположение. Классического вычисления шпиона по адресно-дозированной информации явно не получалось. Пеленгатор вовсю вертелся, сканируя эмоции людей, но их параметры не выходили за пределы нормы.

Из головы не шел разговор с вежливым человеком, который выловил меня по транку и десяток минут вводил в курс дела относительно изменений в структурах власти.

Полковник Лукьянов, как он представился, очень просил не совершать необдуманных поступков и предлагал добровольно пойти на службу новому общемосковскому правительству. Опираясь на сборный отряд спецназа, власть в столице захватила группа, именующая себя комитетом общественного спасения. Хотя правильней ее было бы именовать филиалом комитета государственной безопасности, поскольку большинство его членов были гэбэшниками.

Внутрисадовая республика в одну ночь пресекла милицейскую вольницу во всех секторах. Убитых было совсем немного, правоохранители разобрались по-свойски.

Этому способствовал невысокий моральный дух бомжей, которые бросили оружие, как только запахло жареным. Горе-вояк в полном составе перевели во вспомогательные подразделения, готовя кадры для лагерной охраны и оцеплений. В центре и без того хватало квалифицированного рядового состава.

Их начальников выборочно расстреляли, а основную массу офицеров бросили в Лубянскую внутреннюю тюрьму. После фильтрации и вербовки новообращенные должны были с понижением пополнить ряды милицейских центров.

Особое внимание полковник обратил на то, что пятнадцать человек из числа членов группы и родственников, включая мою дочь, находятся «в гостях на Лубянке», и комфортность их пребывания будет зависеть от моей сговорчивости.

Я взвешивал наши шансы и пытался предугадать развитие событий. Это было тоскливо, поскольку куда не кинь, все выходило криво. Варианты упирались или в большое зверство, или в смерть среди снегов.

Наконец я не выдержал. Добавив мощности своему «светлячку», я приказал мужчинам собираться. Диму-электронщика я оставил в микроавтобусе, сканировать мысли людей на сходке и осуществлять общее наблюдение за пространством.

Я вкратце обрисовал собравшимся ситуацию с мором и энергетикой, обьяснил, отчего нельзя бесконтрольно увеличивать мощность носимых генераторов. Толпа то вздыхала в ужасе, то гудела. Были моменты, когда люди готовы были кинуться на меня.

В конце речи я подробно обьяснил, что мы должны уехать, несмотря на противодействие власти. Как бы сладко она не пела, какими бы карами не угрожала… Мутировать со всеми под землей в карликовом метрополитеновском государстве под началом «кровавой гэбни» – надругательство над своими детями и внуками, которые будут проклинать нас.

Однако своих мы не бросим, а значит, должны энергичными действиями добиться выдачи захваченных. Поэтому мобильный отряд воспользуется запасами оружия, которое не изъяли милицейские. А у нас есть чем устроить им «хорошую жизнь» – заряды инициированного распада и даже самодельные крупнокалиберные минометы для стрельбы ими.

Люди угрюмо молчали… Никто не рвался бросить все и налегке двигаться в холодную неизвестность, положась на милость неласкового российского Бога и вычисления псевдоученого психа… Тем более никто не хотел ввязываться в бой со спецназом.

Честно говоря, я не знал, что мне делать. Все мои фокусы с генераторами тут не срабатывали, слишком большая мощность излучения требовалась. Возможно, люди и понимали, что я прав, но, как всегда, ждали, когда претендующий на роль вождя проявит силу, чтобы у них был повод наступить на горло собственному упрямству и самолюбию…

Тут Дима-электронщик помахал мне рукой. То, что я увидел, одновременно вызвало дикую злобу и почему-то глубокое удовлетворение. В конце концов, надо уметь найти что-то полезное и в плохом.

Стас Поляков, мужик, которого я знал больше 10 лет, оказался предателем. Сдал он нас, чтобы выжить самому, спасти жену и детей, мальчика и девочку, соответственно семи и девяти лет от роду. Я не стал глубоко рыться в его мозгах, достаточно было увидеть на экране некомфортные тета-ритмы страха, вины и поиска решения. Уж он-то понял всю тяжесть ситуации. Теперь, осознавая свою глупость, он убеждал себя в том, что если другие не узнают, то все будет по-старому. А он сможет примириться со своей совестью и даже попробует загладить предательство.

Я поразился даже не моральной низости человека, мне много чего такого довелось повидать за жизнь, а в последнее время особенно. Я вдруг остро захотел, чтобы возможности, которые обеспечивала мне технология, стали доступны мне безо всякого железа.

– Давайте его брать, – скомандовал я. – Только похитрей. Аккуратно отсеките и разоружите его бабу.

Я вышел и сказал, что обстановка усложнилась. Нужно немедленно грузиться на «Уралы» и ехать. «Кто на погрузку – выходи», – скомандовал я.

Как и ожидалось, Стасик полез вперед. Остальные застыли в нерешительности.

– Ну хоть кто-то… – заметил я. – Молодец. Скажи им что-нибудь.

– Вы тут все сдохнуть хотите?! – с готовностью затарахтел Поляков. – На своих колесах вы из Москвы не выберетесь! А под землей быстро все передохнете. А может, и чего похуже будет: шерсть вырастет, клыки, когти. Будете на людей бросаться, мясо из тела рвать. А мозг усохнет совсем, станете как зомби. Этого вам надо?

Язык у мужика хорошо подвешен, и он добрых пятнадцать минут с переливами и повторами стращал собрание перспективами жизни в метрополитене, перемежая эти страшилки прогнозами о гибели в снегах. Несколько человек под напором зажигательных фраз отделились от толпы.

Словарный запас у краснобая наконец истощился. Воспользовавшись паузой, я протянул ему руку.

– Спасибо, хорошо сказал, – произнес я.

Стасик с готовностью пожал мою ладонь, и в тот же момент я вывернул его руку, взял на излом. Уронив мужика лицом в жесткий, колючий снег, я дернув пистолет из кобуры приставил его к затылку Полякова.

«Как хорошо, что я тренировал левую», – пронеслось в голове.

– Не дергайся, предатель! Убью!

Мои ребята взяли на прицел его семейство. Дима аккуратно снял с жены Полякова автомат и освободил от пистолета.

Толпа опасливо отхлынула.

– Говори, гад, – потребовал я. – Расскажи, как всех нас сдал Лукьянову и что он за это тебе пообещал… А то ведь не только тебя, но всю твою фамилию изведем!

Стасик попытался вырваться, но мужичок он был мелкий и совсем не спортивный. Я держал его крепко, так, что суставы у предателя трещали.

– Это неправда! Это не я! Ты свою Ленку спроси, куда из дальних гаражей заряды делись.

Это он сказал зря, совсем не подумав.

– Ленку в соседнем дворе нашли с простреленной головой, – прорычал я. – А ты откуда про них знал?!

Я стал немилосердно выворачивать ему руку, Поляков выл и бился. Для острастки я пару раз пальнул из «стечкина» ему перед носом, обдав лицо пороховыми газами и ледяной крошкой.

– Волков, да она шпионкой была, все вынюхивала и вызнавала. А ты, как лох, ушами хлопал.

– Врешь, сука поганая, – закричал я, от избытка чувств почти сломав ему локтевой сустав. – Убью, гадина.

Вал горячей злобы захлестнул меня с головой. Я едва не прострелил Стасу голову, но, опомнясь в последний момент, отвел ствол так, что пуля чиркнула по уху, оторвав кусок плоти.

– А-а-а!!! – не помня себя от ужаса и боли, писклявым фальцетом заорал мужик. – Видел я в гостинице на Косыгина, мамой клянусь.

После выяснения того, где он ее видел и что он сам делал в этом месте, сомнений не осталось. Предатель кричал и каялся, но формат полевого правосудия не предусматривал никакого другого наказания…

Труп уволокли в кусты с глаз долой. На снегу остались красные и желтые пятна, как напоминание о казни.

Плачущее семейство Поляковых отвели в пустой ТЦ «Черемушки», этой осенью служивший опорным пунктом и тюрьмой. Там их заперли в одной из камер, приперев дверь ломом. Приложив определенные усилия, они могли освободиться через некоторое время. Я обещал их не убивать, но не обещал брать с собой.

Я скомандовал грузиться, и народ безропотно полез в кунги, бросив свои автомобили и барахло. Где-то в глубине сознания мелькнула глумливая мысль о том, что, если бы предателя для показательного расстрела не было, его нужно было придумать…

Это последнее, что мне вспомнилось в тот вечер. Ночью рыжий князь тянул ко мне свои испачканные дерьмом и кровью пальцы, пытаясь выглядеть грозно и внушительно, что-то говорил, пытаясь забить словами свой страх. Потом пришел покой, фокус восприятия ушел во времена, когда от любой беды можно было огородиться одеялом и подушкой».

Вспоминая картинки сна старого человека, Эндфилд устало подумал, что намудрил с контрольными программами. То они вышибали его в моменты важных и серьезных дел, то давали безмысленно любоваться парением пылинок в лучах яркого зимнего солнца.

Джек подумал, что и ему не худо поспать.

Глава 26

Разговор с потомком

Эндфилд понимал, что может позвать «драконов», пусть хотя бы для того, чтобы они не гнили по задворкам Млечного Пути. Он будет для них героем и спасителем. Но комфортная расслабуха не решала главного вопроса – зачем, собственно говоря, стоило вылезать? Неужели только для того, чтобы до конца дней прятаться, спасая свои жалкие жизни? Печальная участь – бояться лишний раз высунуться, прозябать в источенных дырами каменных глыбах астероидных поясов у неприметных умирающих звезд.

Такое существование сведет с ума любого. А значит, «драконы» не устоят против искушения снова пойти в бой, с ним или без него, навстречу героической и бессмысленной гибели.

Оттого, не зная, как поступить, Эндфилд валялся на пляже у бассейна, щурясь на громадные соллюксовские лампы в искусственной синеве.

Для очистки совести Джек, плюнув на всякое правдоподобие, продолжал пачками клепать автоматические транспорты с припасами. Снабжал их выдуманными бортовыми журналами и отправлял дрейфовать под носом у бывших сослуживцев, которые после смерти Катрана не слишком стремились сражаться за свободу Галактики.

Чтец продолжил с того места, где Эндфилд остановил повествование.

«…Утром я проснулся почти здоровым. Молодой организм освобождался от действия яда. Тело восстанавливало силы, при этом в голове образовывалась странная пустота, точно я что-то забыл и не могу вспомнить. Но все равно это было лучше, чем быть немощным стариком, тихо умирающим в своей башне в окружении призраков прошлого. Я со щенячьим энтузиазмом умылся, оделся, позавтракал.

Еда была самой простой: картошка, кусочек соленой рыбы, лук, черный хлеб и парное молоко. Я впервые за много лет так остро чувствовал вкус продуктов, прохладный, влажный запах первого, только что выпавшего снега за окном и ароматный дух золотистой смолы на оттаивающих у печи поленьях. Меня переполняла радость, оттого что десятилетия добровольного заточения в фокусе неуклюжих самодельных форм-генераторов дали ожидаемый результат. И теперь я снова здоров, молод и скорее всего не умру никогда, возвращаясь в полном сознании и памяти в новые тела.

Оставался один тонкий и очень щекотливый вопрос. Вампирша наверняка доложила о состоявшейся метаморфозе, и теперь наверняка последует приглашение от нынешнего хозяина княжества.

Властитель не заставил себя ждать. Из канцелярии прибежал служка, передав приглашение старшему лейтенанту Даниилу Андреевичу Концепольскому, дворянину, кавалеру золотого оружия, пожаловать на беседу к великому князю всея Владимира и окрестностей.

Даже в мое время ко всякой мелкой сошке вроде младших офицеров так помпезно не обращались. Нынешний князь давал понять – он знает, кто скрыт под личиной молодого человека.

Служку я не отпустил, ведь за века отсутствия все могло измениться. Оставив юношу в вытертой шинельке ждать за дверью, я не спеша собрался. Потом мы с моим провожатым двинулись по территории.

У самых дверей дворцовой канцелярии нас догнал офицер тайного приказа. Его лицо показалось мне странно знакомым. Он козырнул и с виноватым видом попросил нас пройти с ним.

– Данилка… Простите. Господин Концепольский! Ввиду новых открывшихся обстоятельств покушения на вашу жизнь прошу пройти для опознания злоумышленников.

– Лейтенант, знаете ли, – важно произнес я, – у меня другое предписание, мне необходимо следовать на встречу с нашим владыкой. Не думаю, что было бы правильно заставлять ждать нашего господина ради формального мероприятия в застенках службы безопасности.

– Господин старший лейтенант, – багровея от злости, произнес офицер, – князь в курсе и дал согласие перенести встречу на пятнадцать минут.

– Он же это и санкционировал, – добавил я. – Но имейте в виду, что я вооружен и могу дать отпор. А случись что со мной в вашем гестапо, вашу шайку проклянут на всех амвонах Владимирских церквей. И цена вашей жизни и жизни ваших близких будет копейка, причем всех вместе взятых.

– Господин Концепольский, – ответил мне специалист тайного приказа, становясь сине-багровым. – Соблаговолите пройти со мной, и вы воочию сможете убедиться, как мы, простые защитники правопорядка, которых вы, очевидно по печальному недоразумению, считаете садистами и палачами, оберегаем вас. На какие беспрецедентные меры идем, чтобы избавить от новых посягательств на вашу жизнь.

– Это даже интересно. Ведите нас… защитник Отечества. Любопытно увидеть, как это вы стали теперь Отечество оборонять.

В любом государстве наличие тайного сыска – явление отвратительное, но необходимое. Однако эти псы готовы подмять под себя все в любой момент. Оттого, пусть держиморды и нужны, они должны знать свое место. Крайне полезно поддавать им ногой по ребрам, чтобы они не отвлекались от правильной картины мира, где специалистам по «тащить и не пущать» отведена далеко не первая и совсем не почетная роль.

Как я и предполагал, в тайном приказе меня встретили с почетом и с извинениями повели вниз, в застенки. В неподвижном воздухе подземелья угадывались миазмы страха и боли. Смрадно чадили масляные плошки, пахло сыростью и нечистотами. На покрытых плесенью кирпичных стенах висели невообразимые клубки пыльной паутины.

Меня провели в каменный мешок пыточной камеры, где запахи горелой плоти, дерьма, крови и боли чувствовались особенно сильно.

На полу валялись рваные тряпки, которые недавно были чьей-то одеждой. В камине калились забытые железяки, которыми палачи не воспользовались. Остальной инструментарий заплечных дел мастеров со следами крови и мяса был живописно разбросан по пыточными станкам.

У стены, на ушатаных табуретках, сидела потная, усталая троица далеко не героического сложения – смена дознавателей отдыхала от праведных трудов. Они курили, передавая вышмаленный до губ чинарик и выпуская вверх облака дурно пахнущего дыма. Его потоки клубились в полосах света, пробивающихся сквозь решетку в потолке. За столом писарь отчаянно-торопливо доделывал какой-то документ, через строчку бросая жадные взгляды на быстро исчезающий бычок.

В дальнем углу кто-то тихонько стонал. Этот стон запредельной муки существа, истекающего последними остатками жизни, продрал меня до костей. Я насмотрелся многого, чего обычные люди совсем не хотели бы видеть, и считал себя человеком закаленным и крепким. Но тут помимо воли мне стало страшно. Рука сама нащупала застежку кобуры.

– Какого черта вы меня сюда привели, болваны? – набросился я на служащих тайной канцелярии.

– Господин старший лейтенант, мы привели вас опознать… – начал писарь.

– Вы что, идиоты?! – возмутился я. – Сначала замучили, потом шьете доказательную базу!

– Никак нет. Соблаговолите подойти.

В дальнем углу оказались ямы с кольями, которые, как я понял, стали во Владимире весьма популярны. На колья были насажены какие-то люди: старик, старуха, пара теток и ребенок. Они явно не выглядели преступниками и скорей походили на жертв отмороженного маньяка.

Ребенок и женщины были мертвы. Уши замученных были отрезаны, пальцы раздавлены, глаза выжжены каленым железом.

Вдобавок у казненных женщин изо ртов торчали острые концы окровавленных кольев, как свидетельство высшего искусства палачей. Старик был еще жив. Скорей всего несчастного посадили на кол позже, заставляя наблюдать за смертью остальных.

– Это что такое?! – закричал я.

– Простите, опознать бы, – залепетал писарь.

– Твари, подонки, живодеры!!! – продолжал орать я, колотя по мордам работников застенка.

Что-то подсказало мне, что, как бы мне не хотелось стрелять, этого нельзя делать. Рукоприкладство они стерпят, а вот начав палить, я рискую навсегда тут остаться.

Палачи упали на колени, пряча лица от моих кулаков.

– Прости нас, батюшка, – выли они, обнимая мои ноги. – От усердия, все от усердия, кормилец.

Страх и отвращение отпустили меня, и я решил сменить гнев на милость.

– Что все это значит? – более спокойным тоном поинтересовался я.

– Это все семейство Дуболомовых. Старик, жана яго, дочка младшая, сноха и ребенок ейный. Они тебя, родимец наш, отравили за то, что ты сынка их, Ромку, на дуели порешил, – продолжили блеять заплечных дел мастера. – Мы узнать хотели, может, кто из них тебе в тот день еду приносил.

– Но теперь-то зачем? – не понял я. – Вон вы как их отделали…

– Так надо всю крамолу искоренить. Дознаемся, кто, узнаем, кто ему помогал… Сам князь приказал, не побоялся, что это бояре родовитые.

В голове промелькнуло, что тот, кем я здесь был раньше, вел весьма разнообразную и нескучную жизнь: лазил по болотам, дрался на поединках с отпрысками лучших владимирских фамилий.

– Никого из них не видел, – морщась, заметил я. – Надеюсь, мы закончили.

– Сей момент к владыке проводим.

Не теряя темпа, я ворвался в приемную князя. На ресепшене у него сидел какой-то лейтенант, которого я сразу же обложил матом так, что он заткнулся и ретировался. Меня не оставляло ощущение, что этот лейтеха знал Даниила Концепольского, так ошалело смотрел он на меня.

Но разбираться было некогда. Нейтрализовав первую линию обороны, я ворвался в кабинет. То, что я никогда не видел этого человека, меня не останавливало. Все можно выяснить с первого взгляда.

И действительно, в моем старом кабинете, несколько перестроенном и подпорченном дурновкусицей новых хозяев, сидела пара человек.

Один из них был до жути похож на Валерку, сына Бориса, только сильно проржавевшего на голову. Одет он был в легкий синий кафтан до колена, которые понемногу входили в моду еще при мне. На груди красовалась пара орденов, отчеканенных из драгоценного металла, но, увы, явно самодельных, аляпистых и немного кривоватых. Другой был в чалме и странной комбинации френча и парчового халата.

Рассматривать этих ряженых мне было некогда, но явный мусульманский мотив в одежде княжеского гостя заставил напрячься.

– Какого черта?! – заорал я, не давая им опомниться. – Ты тут князь?

И, не давая ответить, продолжил:

– Что ты себе позволяешь, недоносок?

Но владыка оказался не робкого десятка.

– Да кто ты такой, Концепольский, чтобы так со мной говорить?!

– Кто я такой?! – тут я ударил недобрым и пронзительным взглядом в зрачки князя. – Ты знаешь, кто я. Так изволь ответить, какого черта твои болванчики ведут меня в ваше доморощенное гестапо и пытаются запугать трупами на кольях?!

Я снова надавил голосом так, что в рассохшихся рамах задрожали стекла.

– Болван, однозначно болван! Ты думаешь, меня это остановит, рыжый петушара? Что вы вообще тут развели? Отчего мирный город Суздаль, который отдали в управление Бориске-младшему, вдруг стал нашим заклятым врагом, с которым мы полтораста лет воюем?! Откуда взялся в российской глубинке мусульманский каганат?! Кто допустил? Что это вообще за цирк с конями?!

– А… э-э… вот… – что-то попытался сказать князь.

– Молчать! Отчего остановили производство на Муромском патронном заводе? Чего вам там не хватало?! Там сырья на века было свезено.

– Кислота серная кончилась, как мне докладывали. Я много раз сам хотел восстановить, – попытался оправдаться владыка.

– Блядь, кислота у них кончилась… Зайки… Лапки кверху… Да я вообще думал, что вернусь в могучую страну с развитым производством. У вас целый металлургический завод был. А вы до сих пор горшки в лесу обжигаете. И металл из старых рельс плавите. Причем не железо, а чугун говенный. Так, глядишь, скоро на каменные топоры перейдете. Это я вам завещал!?

– Великий, – учтиво вступил в разговор человек в псевдовосточном наряде. – Пусть не волнуют вас такие мелочи. Мы патрончика мало-мало научились делать. И железка разный.

– Кто таков? – хмуро поинтересовался я.

– Меня зовут Ибрагим-бек, – ничуть не обидевшись, ответил человек. – Я главный посол Великого Тамбовского каганата.

– Возвратились к истокам? – с иронией поинтересовался я.

– Как у вас, урысов, говорят: «У нас товар, у вас купец». Ваш владыка пожелал взять малику, младшую дочь нашего правоверного властителя в законные жены.

– Князь собрался сделать обрезание? – с некоторой ехидцей поинтересовался я.

– Я понял ваш малджаз, – почтительно ответил мне посол. – Нийят порождает амал, коль скоро на то будет воля Всевышнего. Ведь и пророк, аятолла Юрыс, не всегда был правоверным.

– Юрыс – это Юрий Сайфулин? – вдруг спросил я. – Приемный сын Игоря Сайфулина? Мальчик непонятного рода-племени?

– Харам, харам! – вскричал посол, но быстро овладел собой. – Эти слова, о великий, ранят острей ножа. Нельзя говорить так о святом человеке, такдире веры. Тот, кто под диктовку Всевышнего создал Бриллиантовые Сунны, кто дал людям надежду избегнуть ада…

– А ведомо тебе, Ибрагим-бек, кто я такой? – оборвал я излияния мусульманина.

– Наш фикх признает тебя, Спаситель Пророка. Не только сахих хабар, но и хадисы говорят о тебе, великий.

– Значит ли это, что весь каганат готов прийти под мою руку по моему первому слову?

– Если Спаситель Пророка примет истинную веру и коль скоро будет на то воля Всевышнего.

– Инчалла, говоришь? То есть после дождичка в четверг?

Посол смутился, но взял себя в руки.

– Мы счастливы, что будем снова дружественными народами. В Ас-Сунан Пророка Юрыса заповедано жить со всеми в мире, но не оставлять ни веры, ни государственности.

– Ладно, иди, правоверный, – сказал я. – Нам надо с князем потолковать.

– Слушаю и повинуюсь, – произнес каганский посол и с поклоном удалился.

– Ну что, владыка, – заметил я, когда тамбовский дипломат ушел. – Докатились?

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался багровый от злости и смущения князь.

– Сначала выгнали, теперь патрончики клянчим.

– Простите, но вы вели себя как настоящий хам, – насупясь, ответил князь.

– Об этом хочешь поговорить, князюшка? – поинтересовался я. – Не про то нам с тобой тереть нужно. Я могу сейчас к Золотым Воротам выйти и бросить клич. А минут через десять соберется тысячи три народа, который пойдет хоть твой детинец штурмовать, хоть на Тамбов. Веришь?

– С трудом, – попытался сохранить лицо мой потомок.

– А зря. Меня тут просветили про положение в родимом государстве. Голод и мор, поборы, лютые казни. Стоит только намекнуть – займется все. Боярские подворья и лабазы с добром. Хозяев на колья, белотелых боярышень под елдаки, имущество на прихватизацию. А если сам Пророк зовет, то вроде как и не зверство.

– Ты докажи сначала… – начал князь.

– А вот ты меня и без испытания признал, – остановил его я. – Не тешь себя надеждой. Испытание фуфловое. Запустить компьютер и найти файл с речью. Так эти слова я наизусть помню. Их даже в церкви зачем-то читают по большим праздникам А самое главное, ты про меня давно знаешь. И амазонки в курсе.

Аня и Таня разосрались, но тут будут едины. Но хуже того, и простолюдины знают эту сказочку про знаки грозные в лето двадцать первое новой жизни Спасителя.

– Извините, а зачем вам все это надо? – осторожно спросил князь. – Вы тут решительно рулить начнете, и все рухнет. А тем более с революцией и войной гражданской. Придут суздальцы, придут тамбовцы и кончится ваше царствование…

– Отчего так? – с интересом спросил я.

– Да вы же сами учили, что новое не появится, пока старое не развалится и не сгниет.

– Учился, значит, – иронически заметил я. – Что ж тогда страну довел до ручки?

– Не все так просто.

– Выпороть бы тебя, рыжего, – заметил я. – Ну да ладно. Думать будем, как выбираться. Расскажи пока, что приключилось, пока меня не было… Да освободи мое креслице, соскучился я по нему.

Князь безропотно повиновался. Я расположился в когда-то шикарном кресле с давно умершим газлифтом, слушая своего потомка.

Он мне не врал. Просто все действительно так выглядело. Цепочка действий, каждое из которых оказывалось вполне логично в рамках задачи. Эти люди не были мудрецами семи пядей во лбу. Оттого они принимали эмоциональные, поспешные решения в ситуациях, казавшихся сложными и безвыходными.

Десяток танков, которые мне удалось собрать, долго стояли на вооружении – до тех пор, пока все они не накрылись медным тазом, выездив в боях с суздальцами свой ресурс. У гусеничных машин в первую очередь летела ходовая, потом движки.

«Броня» была нужна остро, оттого из неисправных аппаратов попытались соорудить годные, безжалостно разобрав их всех для отбора и компоновки исправных деталей.

Мастера, расковыряв неисправные танки, снимали с них более-менее годные части. Потроха от неисправных агрегатов не устанавливали обратно, а по недостатку времени сваливали по дырявым сараям, где проводился «ремонт». Там они терялись и ржавели, назначение узлов забывалось.

Износ варьировался незначительно, и совсем убитое спешно менялось на едва живое, чтобы бронетехника еще хоть немного поездила. Сначала получилось собрать шесть, потом три, потом, наконец, только один. А скоро все танки, утратив подвижность, были вкопаны в землю вместо ДОТов.

Под горячую руку князь отправил мастеров в штрафбат, где они благополучно сгинули.

Через пару лет усилиями поисковиков были найдены огромные склады разнообразных запчастей. Но это уже не помогло бронированным машинам выехать из своих могил. Молодая поросль ломастеров не смогла восстановить то, что никогда не видела в работающем виде.

Примерно то же случилось с мощностями в поселке Вербовский под Муромом, где располагалось производство патронов. Перебой в снабжении олеумом остановил цикл. Пока химики год разбирались, как перейти с готовой кислоты на производимую из серы, корпуса реакторов, которые никто не догадался очистить от остатков смеси, проржавели до дыр.

Это нанесло непоправимый вред и было причиной остановки работы патронного цеха. Химиков законопатили по самым дальним медвежьим углам, где перевоспитывались самые отъявленные преступники.

Через много лет какие-то емкости нашлись, но теперь никто не смог определить, подходят они или нет. Немногие выжившие специалисты предпочли не связываться больше с истеричной и скорой на расправу властью.

Теперь патроны переснаряжались кустарным способом дюжиной мастеров на территории Оружейного двора. За день мастер мог изготовить не больше полусотни штук, когда требовались тысячи. Недостаток боеприпасов послужил причиной массовой переделки вполне исправных АКМ в примитивные самопалы с дыркой в стволе.

Металлургическое производство было просрано, как и патронное. Выход из строя дутьевых установок, некомпетентность персонала и лозунг «все для фронта, все для победы» привели к тому, что печи на ВМЗ поймали «козла», пришли в негодность и были демонтированы.

Станки, и без того старые, тоже не вынесли отсутствия запчастей и хищнической эксплуатации. Громкие дела о вредительстве закончились смертными приговорами.

Из всего бесчисленного станочного парка завода, который выпускал тысячи километров труб в год, выжил десяток ушатанных агрегатов, собранных с миру по нитке, над которыми теперь тряслись, чистили, холили, лелеяли, оберегали ото всякой работы.

Окончательно убивали производство налоги, делая продукцию непомерно дорогой.

И теперь металл плавили и обрабатывали безо всяких отчислений в казну и не в цехах, а по маленьким кузницам в лесах и на болотах под Владимиром – геморройно и некачественно, зато дешево.

Впрочем, технологические неуспехи были не самым большим просчетом владимирских князей. Тамбов, Суздаль и далекая, но вполне явная угроза из-за океана заставляли меня браться за голову и стискивать зубы.

Суздаль… Тут было все просто. Даже два разных офиса компании в пятнадцати минутах ходьбы друг от друга неизбежно разделяются на «мы» и «они». А тут речь шла о двух днях пути по заболоченной, лесистой местности. Дело усугубилось соперничеством второй-третьей генерации правителей, а завершилось народным недовольством, когда князь Владимирский решил поправить неважные дела с хлебом при помощи продразверстки.

Ближние подданные погоревали и отдали, суздальцы показали метрополии кукиш. Вернее, князь суздальский на просьбу венценосного брата ответил, что собрать зерно возможности не имеет. Тогда владыка помог по-родственному своему вассалу, послав специальное подразделение с мотивацией «хлеб или на кол».

Продотряд начал вешать несогласных, что вызвало взрыв возмущения. Загнав экспроприаторов в Ефимьевский монастырь, крестьяне решили заручиться поддержкой власти. Ворвавшись к князю в палаты, толпа потребовала у «заступника» решительных действий. Князю очень не хотелось, чтобы его отрубленную голову показали у Золотых Ворот, но топоры и пики местных патриотов были гораздо ближе.

Кроме того, он и сам, как прочие, считал политику старшей ветви династии форменным грабежом. Князь срывающимся голосом прокричал слова, которые потом назвали хартией независимости, к восторгу ратников дружины, городской стражи и простого люда.

Продотрядников порубили всех, кроме одного, которому в ранец, рот и задницу натолкали гениталии казненных, затем отправили его с этим ранцем в стольный град Владимир. Так началась междоусобица, которая длится уже второй век.

С мусульманами все было гораздо неоднозначней.

Князь хохотал как припадочный, когда я ему рассказал, кто на самом деле был яатолла Юрыс. Исторический анекдот о приемном ребенке у бездетного татарина к теперешнему времени забылся, но я-то помнил.

Дания, подруга Игоря, просто вцепилась в темненького, с выраженными восточными чертами мальчика. К сожалению, когда Юрочка подрос, внешность сформировались окончательно, показав принадлежность к другому семитскому народу, крайне нелюбимому мусульманами.

То ли родовая направленность, то ли сдвиг психики из-за ужасов БП, а может, и то и другое вместе, дали закономерный результат. Новоявленный мессия не только написал собственную книгу псевдомусульманских сунн, но и придумал новый язык – нагромождение татарских, среднеазиатских и арабских слов, замешанных в искаженный до неузнаваемости русский. Первое время пророка слушали полторы калеки, но потом «протестанты» стали исчисляться десятками. Большинство из них генетически и по менталитету к настоящему исламу никакого отношения не имели, однако с удовольствием пели суры Корана и простирались пять раз в день в сторону Мекки, протестуя против всех мерзостей постапокалиптического мира.

Поначалу «припездь» части подданных власти не волновала, благо «татарвы» работали как проклятые и совсем не прикладывалась к бутылке. Не особо испортили отношения требования к соблюдению специфической манеры одеваться в районе компактного проживания последователей учения Юрыса.

Но потом, когда новомусульманские купцы и менялы в полном соответствии со своей иудейской натурой затянули весь Владимир кредитной удавкой и стали завозить в город ядреную траву, власть имущие собрали всех «правоверных» и выкинули за стену в чем есть.

Вдоволь послав проклятий на голову владимирцев, поубивавшись об отнятом имуществе, они ушли в сторону полуденного солнца, оставляя по пути могилы с сидящими в них мертвецами.

Но изгнанные погибли далеко не все. Долгое время про высланных не было слышно, однако скоро стали ходить слухи про государство на юге, подданные которого исповедуют странную религию и говорят на чудном языке. Вынужденным переселенцам повезло найти производственные мощности, запасы, сырья и плодородные земли на безлюдной территории. Мусульманское многоженство позволило быстро расплодиться. Идеология дала тысячи покорных рабов, готовых на любые лишения ради райских кущей.

Почувствовав силу, каганат первым делом предьявил претензии по поводу отнятого имущества. Но, будучи посланным, изменил тактику, направляя фанатиков-ассасинов для террористических актов. Это продолжалось довольно долго, пока каган боялся владимирских джаггернаутов. Когда он понял, что Владимир не склонен использовать свой главный козырь, начали полномасштабную войну, переходя от пиратских атак наемников к совместным боевым действиям с суздальцами.

И только сейчас, после того как Владимир не побоялся выжечь жаробоями десять тысяч собственных подданных, а Суздаль окончательно потерял былую мощь из-за неосмотрительного решения своего правителя, начали склоняться к союзу с самым ненавистным противником.

Говоря об огненном мешке в Ленинском районе, князь Иван несколько раз с недоумением взглянул на меня, будто поражаясь, что я этого не помню.

Когда я спросил, что же сподвигло тамбовцев, владыка, погрустнев, приказал принести артефакты из спецхрана.

Это был передатчик с батареями, инструкция по использованию на двух языках и куча пропагандистской макулатуры про счастливую жизнь под дланью дяди Сэма. Князь сообщил, что примерно четыреста двадцать лет назад высоко над Владимиром пролетел реактивный самолет, оставляя след из четырех нитей. Я помнил это по прошлой жизни, но не знал, что много лет спустя в Мертвом Городе в изобилии нашли все это добро.

Меня вновь позабавили отзвуки старых американских представлений о России в заброшенных буклетах. Когда князь поинтересовался, что меня так веселит, я прокомментировал ему то, что, по мнению составителей, понятно нам без пояснений: в буклетах были фотографии этикеток «Столичной», черной и красной икры, самоваров и балалаек, слова «Glastnost», «Perestroika», изображение красных звезд и будёновок. Князь опять смеялся, но как-то кисло.

То, что владыка показал мне потом, было совсем не смешно. Служки принесли ткань оболочки воздушного шара и куски разбитой аппаратуры. Найден был аэростат-разведчик тамбовцами.

Батареи не утратили заряда, компоненты аппаратуры не походили на надерганные из мусора и скорей всего были изготовлены недавно. Обилие надписей «made in» не оставляло сомнений в происхождении.

Этот аэростат вряд ли бы смог перелететь Атлантику. Предположительно разведчик запущен, как в былые времена, откуда-то из Швеции или Дании, местностей, давно обезлюдевших. Была ли это малочисленная исследовательская экспедиция или в Европе высадилась армия Пендостана, можно лишь строить догадки.

Как скоро ждать гостей в «мультикаме» и «вудланде» ответить не мог никто, но в неизбежности этого сомнений не было.

Под желтый ботинок американской военщины владимирский князь попадать не хотел. Естественно, и исламское государство, для которого «империя добра» была заповеданным Пророком заклятым врагом, искало союзников. Для Владимира, главный козырь которого – внушающие ужас аннигиляторы полного распада – потихоньку ветшал, а запас патронов для огнестрельного оружия ограничен, союз с местными тоже был необходим.

Но по мере разговора я все больше и больше чувствовал некую недоговоренность, точно мы говорили о важных, но второстепенных вещах. Гораздо важней было решить все проблемы между теперешним правителем и внезапно воскресшим. По ряду причин я не хотел сбрасывать князя Ивана с трона.

Положение в государстве было шатким. Голодным бунтом веяло из пустых сараев и подклетей. Стоило бросить клич, – и все вспыхнуло бы, как пересушенная соломенная скирда, политая бензином. И тогда добрые соседи с юга придут не сватами, а захватчиками. Впрочем, не исключен вариант «миротворческой помощи» новоявленному родственнику, что немногим лучше.

Порицаемая многими политика князя была вынужденной. Мусульмане и суздальцы понимали только язык силы, оттого из деревень и поселков княжества уводили рекрутов, из подданных тянули все соки, чтобы войска не умерли с голоду.

Был простой вариант решения проблемы: группа из пяти – семи жаробойщиков могла превратить Тамбов в пепелище. Но тогда где взять потом патроны? Подняться с рогатинами против танков с композитной броней, скорострельных пушек и гранатометов?

Что мы будем потом есть, ибо давно не было секретом, что именно Тамбов обеспечивал Владимиру треть поставок продовольствия.

Я, конечно, мог вооружить каждый взвод джаггернаутом. Но, честно говоря, я не видел ни одного способа контролировать тех, кому дам в руки такое оружие. Башни срывало и от меньшего. Раздавать джаггеры стоит лишь в качестве крайнего средства, когда снаряды врага рушат стены города. Во всех прочих случаях – это лекарство, которое горше болезни.

Осенний день кончился. В комнате стало совсем темно. В дверь осторожно поскребся слуга со свечами. Я по своей привычке попросил не устраивать иллюминации и оставить пару для меня и князя. Потом пришел работник с охапкой дров и развел огонь в камине. Дворцовые служки были отлично вышколены и старательно не замечали того, что князь стоит перед каким-то старшим лейтенантом. Но пара робких взглядов подсказала мне, на что надеялись эти люди.

По кабинету распространился вкусный смолистый запах свежеколотых сосновых дров, приправленный легким дымком. Камин, как и в мое время, немного дымил при растопке.

В полутьме блестели позолота букв на корешках книг, памятные безделушки на полках, полированная сталь парадного оружия. Все это было таким родным, знакомым, собранным моими руками и связанным с дорогими моментами жизни. На мгновение показалось, будто я и не уходил отсюда.

Жестом я предложил князю не маячить и какое-то время наслаждался давно забытыми ощущениями. Но сентиментальная грусть не смогла перебить работу холодного, безжалостного разума.

Я снова и снова крутил варианты и не находил приемлемого решения. Требовать от своего праправнука освободить трон – не слишком хорошая идея. И отдаст добром – плохо, делать придется все то же самое, что он. А не отдаст? Придется выйти и обвинять власть, обещая молочные реки и кисельные берега, сжечь Тамбов и Суздаль, устроить неимущим образцово-показательный патриархальный рай от «Долгожданного Спасителя» и остаться с голым задом, когда придут войска под звездно-полосатым флагом. Ибо нет у правителя других рук, кроме рук его подданных. Сделать что-то великое можно только сильно нагнув трудников. А они отблагодарят за это, ох отблагодарят! – не усидишь на троне. Все имеет свою цену.

Впрочем, князь тоже подумывал, как половчей отправить меня туда, откуда я явился. Но, пораскинув мозгами, понял, что живой я ему пригодился бы больше. К тому же хлопотно это – долгожданного спасителя пустить легким путем в нирвану. Заколоть или застрелить самому не удастся, приказать убить слугам – жестоко подставиться. Да и амазонки не позволят. У них везде есть глаза и уши.

Мы смотрели друг на друга, крутя в голове варианты. Наконец я сказал:

– Полагаю, ты, князь, имел время подумать, как поступить со вновь рожденным основателем династии? Предсказание-то давнее.

– Простите, – моментально отозвался князь, – но до сих пор не могу поверить. Вы же при дворце росли, в кадетах обучались.

Иные до сих пор вас исчадием ада называют. Появись вы снова, несмотря на все сказки про пророчество, народ быстро выведет, от какого бога вы явились.

Князь с делано богобоязненным выражением показал вниз.

– Все сказал? – поинтересовался я. – Не блажи. Тебе хочется сохранить это место? Пожалуйста, оно твое. Ты князь, а я этот, как его, Данилка Концепольский. У тебя есть дочь, которую ты прочил Спасителю в жены. С дальним, так сказать, прицелом.

– Ну ведь правда, это лучше, – зачастил князь. – Мы снова родней будем, вместе станем править. Ваш сын будет моим внуком. И дальше наш род продлится. К тому же я старик, а вы сколько раньше прожили? Почти два века? Что вам десять-двадцать лет… Дайте мне мои ошибки поправить и послужить, защитив ваше светлое имя от грязи.

– Есть одно «но»… – заметил я. – Твоя дочь не та, кем кажется на самом деле.

– Верно говорите, – ответил князь со слезами на глазах. – И тут моя надежда только на вас.

– Значит, пиши пропало. Лучше всего вывести ее во двор и шлепнуть по-тихому. Крепко в ней эта зараза сидит.

– Вы поймите, телом-то она все равно моя дочь. И родит мне моего внука. А вам все равно. Что Рогнеда, княжеская дочь, что Алена, вампирша…

– Ну вот уж нет, – возразил я. – Чтобы я с этим монстром по ночам в одной постели спал и он с меня энергию тянул?

– Боюсь, что при нынешнем положении дел у вас нет другого выхода.

– Ты мне что, угрожать пытаешься, рыжий? – грубо поинтересовался я. – Плевать мне на пендосов, плевать мне на Тамбов и Суздаль. Кликну сейчас народ, устроим инквизицию твоей заднице.

– Простите, – испуганно затараторил князь. – Горе мое затмевает порой мне разум. Я все время забываю, что дочки больше нет. А с этой вы как хотите разбирайтесь, хоть кнутом бейте, хоть в клетке держите по ночам. Но соблюдайте приличия внешние, а главное, ребенка ей сделайте. Мне будет память о дочке, вам наследник. Ведь как я без этого трон смогу вам передать?

– Черт с тобой, коли так надо, женюсь на этой кукле, – заметил я. – Это правильно, что не хочешь нас всех мусульманам слить всухую. Но жить с ней буду, пока не родит тебе внука. А дальше как хочешь. Можешь в монастырь отдать, а хочешь – сам грохни.

– Как скажете, как скажете, – не стал спорить князь. – Может, передумаете со временем. Алена – женщина умная, не одну сотню лет прожила, может быть очень вам полезна.

– Как-нибудь разберусь.

Мы долго молчали. Князь порывался что-то сказать, но не решался.

Наконец я возобновил разговор.

– Подумать только, – обратился я к князю. – Должны были перемереть столетия назад. Но выжили. Из подземелий им было не выйти. Но нашли способ. Хитрые твари.

– Знаю, что они наши враги. Однако сейчас, перед лицом опасности, и они смогли бы стать нашими союзниками. Их ведь америкашки тоже не помилуют.

– Там вампирье, тут вампирье. Думаю, договорятся. Ворон ворону глаз не выклюет.

– Но пока они на нашей стороне, – решился князь. – Они готовы дать нам технических специалистов, помочь с восстановлением заводов и фабрик…

– Вижу, Полоумный Кеша в Мертвом городе больше не котируется, – прервал его я. – Они что, все собираются натурализоваться на поверхности?

– Да что вы, – усмехнулся князь. – Там полно всяких отбросов, обслуги. Пусть остаются гнить под землей. Мы их потом бомбами выкурим, которые ваш отец, простите, архивариус Концепольский придумал. А к нам придут ученые, специалисты по технике и управлению. Их не больше сотни. Но это золотая жила для нас, революция в технике.

– И ты думаешь – это решение? – удивился я.

– Успехи Тамбова и Суздаля в производстве и создании регулярной армии тому доказательство.

– Я против таких, с позволения сказать, решений.

– Простите, но вы сначала проявляете мягкотелость, оставляя их в живых, потом заповедуете непримиримую вражду. Надо было выжигать заразу, пока была такая возможность. Теперь, когда знания древних укрепили наших врагов, мы не можем отказаться от союза с людьми старой цивилизации, коль скоро они сами нам его предложили. Зачем ворошить прошлое? Мы политики, а не народные мстители.

– И давно мы с метрополитеновскими дружим? – стараясь не кричать, поинтересовался я.

– Это моя заслуга, – с гордостью признался князь. – Они пришли ко мне, и я был первым из князей Владимирских, кто показал себя мудрым государственным мужем, а не дикарем во власти старых обид.

Именно тогда мы договорились о том, что не будем превращать вылазки в Мертвый город в боевые кампании. Древние давали нам унести все, что мы найдем, а взамен брали пять – десять человек. Это заведомо меньшие потери, чем при военной операции. Даже с теми, скольких мы теряли на Покровской заставе, сумма убыли была меньше. Да и чего жалеть штрафников… Уголовники да диссиденты… Мы смогли неплохо пополнить боезапас, прежде чем один дурак придумал газовые бомбы, а второй, не подумав, применил.

Не знаю почему, но вдруг я почувствовал сильную злобу.

– Это предательство, – сказал я, очень желая огреть князя шандалом.

– Годы успешной войны с Суздалем – цена этому предательству, – возразил владыка. – А вас, простите, отчего это так озаботило?

Мне показалось, что князь торжествует, словно поймал меня на чем-то.

– Тот, кем был я прежде, тоже был мясом для вампиров?

– Да полно вам старые сказки повторять, – он досадливо отмахнулся. – Мальчишка с катушек сьехал, надо было мозги немного вправить. У меня насчет Даниила особое соглашение с ними было. Они тоже не дураки, чтобы резать курицу, несущую золотые яйца.

– Наследники полковника Лукьянова? – в задумчивости произнес я.

– Почему наследники? – удивился князь. – Сам. Вполне себе крепкий человек средних лет…

– А ты хоть знаешь, сколько лет этому полковнику? – поинтересовался я.

– Ну, ровесник мой или чуть постарше. Пятьдесят с хвостиком, не больше…

– Это ты так думаешь, – оборвал я князя. – Скажи мне лучше, сколько потребуется вампиру людей, чтобы не прокисать на свету? – поинтересовался я.

– Не так уж и много, – ответил князь. – От пятидесяти до ста человек в год, в зависимости от качества товара.

– Сто умножить на сто – получается десять тысяч. И это только за одно столетие. Не жалко народ?

– Тю, пожалел, – иронически заметил князь. – Столько народу как раз в Ленинском районе и было. Что бы раньше не сбросить пару-тройку бомб в шахты? Нет вампиров, нет проблемы.

– Ты сам бы попробовал, долдон ржавый! – взорвался я. Мой кулак с грохотом врезался в столешницу. – Детей полна колонна, и все пищат и загибаются. Каждая минута на счету. Матери причитают, отцы глаза мозолят своими постными рожами. Того и гляди, бунт начнется. Сам бы на моем месте в штаны наложил! Осуждать все мастера!

Князь не ожидал такой острой реакции.

– Простите, – сказал он. – Думаю, вы меня понимаете.

– И что, теперь пол-Владимира под нож?

– Это только для гурманов, – заверил меня князь. – Как оказалось, совсем не обязательно высасывать энергию десятков человек, трансформируя организм. Достаточно просто поместить свое сознание в тело носителя. Быстро, выгодно, удобно.

Он зло посмотрел на меня, видимо вспомнив свою потерю.

– Пойду я, князь, – сказал я, вставая. – Не буду злоупотреблять гостеприимством.

– Тут кое-что решить осталось, – жалобно заметил владыка.

– Еще?

– Да, верно, – затараторил князь. – Тот, кем вы раньше были, служил два года на дальней заставе. Были под его началом штрафники и уголовники. Очень он к тем людям привязался и, собственно, в Суздаль пошел из-за них. Коль скоро не освободить их оттуда, домыслы разные начнутся. Про дочку, про вас.

– Занятно, – сказал я. – Штрафники, уголовники… Столько нового про себя узнаешь. Надо бы мне консультанта по прошлой жизни нанять. Чтобы знать, кого в десны целовать, а кого опасаться.

– За этим дело не станет, – обнадежил меня владыка. – Будет вам человек надежный, верный, который в курсе всего. А потом мы его…

– Да, мягко стелешь, владыка, – заметил я. – Видать, подлость готовишь.

– Ну что вы, как можно, – глядя на меня честными и преданными глазами, залебезил рыжий князь.

– Ладно, завтра поговорим, – произнес я, предлагая заканчивать.

– Хорошо-хорошо. Но как же со штрафниками из Покрова?

– Да к чему такая спешка? – поразился я.

– Вы Данилку не знаете, – с елейной улыбкой. – Первым бы делом освободить потребовал.

– Ну так освободи, – пожав плечами, ответил я. – Только в город их не пускай. Размести поодиночке, без права видеть друг друга, по деревням и поселкам. И без них во Владимире уголовников хватает.

– Будет сделано, будет сделано в лучшем виде, – заверил князь.

По лицу владыки расплывались ужас и недоумение. Возможно, до рыжего только сейчас в полной мере дошло, что под личиной мальчишки действительно совсем другой человек, воскресший мертвец, основатель государства и династии. Тот, кто действительно может потребовать отчета за все ошибки и злоупотребления, а потом дать под зад коленом.

Выходя из кабинета, в тамбуре между двойными дверями я вдруг уловил в воздухе остатки сладкого парфюмерного запаха, точно тут стояла надушенная женщина. Надеясь увидеть, кто это был, я выскочил наружу. Но коридор был пуст. Кроме воняющих железом, потом и кожей охранников у княжеского кабинета никого не было.

Я отправился в свою башню, приказав так кстати подвернувшемуся сейчас утреннему лейтенанту принести мне мой автомат, магазины и цинк патронов. Завтра я планировал пойти на стрельбище, проверить свое умение обращаться с оружием.

Много лет подряд, в тяжелые годы выживания, АКМ был для меня просто частью тела. Постоянное использование развило навык настолько, что попасть не целясь по любому предмету в пределах видимости стало не сложнее, чем указать на него пальцем. Я бы скорее согласился пойти куда-то без штанов, чем без тридцатизарядного друга».

– «Тут программа контроля снова выкинула меня в реальность. На этот раз колбасило довольно долго, прежде чем картинка восстановилась», – выделил голосом чтец вставку Энфилда.

Тут Эндфилд решил, что небольшой перерыв ему не помешает и отправился полоскаться в бассейне.

Глава 27

Праздник огня

Капитану прискучило валяться, пролеживая бока. Он облачился в вакуум-костюм и пошел инспектировать работы. Разумеется, в его присутствии не было необходимости, и он больше мешал, чем помогал.

Однако в отполированном до зеркального блеска гигантском цилиндре Джеку лучше думалось. Тем более что часть оборудования не была спроектирована и требовала принципиальных решений, которые определят направленность и свойства производственного комплекса.

Посвятив половину дня общению с услужливыми, но дотошными ИИ, Эндфилд вернулся, тщательно давя раздражение. Компьютеры были абсолютно правы, требуя от человека определить, что он собирается штамповать в громадной каменной трубе.

Автоматика смоделировала летний вечер, роботы накрыли стол с постимперскими яствами и тонкими винами. Джек без интереса попробовал чудеса баалградской кухни, налил вина, но так и не прикоснулся к нему, слушая читающий автомат под легкое потрескивание свечей.

«…Снова был одинокий вечер, и снова моя беспощадная память не оставляла меня. Больше всего было обидно, что рыжий петушок, по недоразумению князь Владимира, бросил мне в лицо оправдание своей беспросветной тупости. Да, я творил ужасные вещи. Но он, сажая на колья по любому поводу в относительно благополучное время, как бы поступил на моем месте? «Однако может, он не так уж и неправ, – пролетело у меня в голове. – Надо было тогда взорвать все до основания, меньше было бы головной боли теперь»…

– …Мы, как единственные законные представители власти, предлагаем вам сотрудничать с нами, а не конфронтировать. Последствия могут быть печальными как лично для вас, так и для тех людей, которые вам не безразличны.

Транковые ретрансляторы Останкино по-прежнему исправно работали, несмотря на то, что башня находилась на давно вымершей территории.

– Кого вы имеете в виду, полковник? – поинтересовался я.

– Вашу дочь и жену.

– Шлюху можете расстрелять прямо сейчас.

– И девочку тоже? – прошелестел искаженный эфиром голос. – И людей из вашей так называемой эниологической группы с их семьями?

– Полковник, чего вы хотите? Вряд ли вы добьетесь добровольного сотрудничества такими методами.

– Да мне плевать на добровольность, слышите вы, Волков, – взорвался динамик транка. – Ты, сукин сын, беспринципный деляга и эгоист, у меня миллионы беспомощных людей в городе, у меня тут эпидемия, катастрофа в полный рост. А единственный человек, который может помочь, предпочитает свалить. И мне плевать, добровольно или по принуждению, но ты поможешь мне их спасти.

– Полковник, чего ты других за идиотов держишь? – возразил я. – Да тебе плевать на эти миллионы. Ты давно делаешь склады в тоннелях и обустраиваешь станции и бункеры для собственного комфортного житья. Давно известно количество счастливцев, идет борьба и торг за места подземного «рая». А на всех остальных тебе класть из-под хвоста. Не пизди, полкан.

Радио, издав странный, хрюкающий звук, в котором легко различалось «пошел ты на хуй», замолчало. Вокруг был все тот же предрассветный сумрак, кучи жеваного снега угрюмо серели в неверном свете. Стояла неправдоподобная, мертвая тишина, подчеркивая, что бетонных коробках вокруг нет ни одного живого человека. Только негромко урчал привод антенны… да горел монитор биолокатора, показывая пустоту вокруг. Все происходящее казалось нереальным. Когда-то я мечтал о тишине, месте без шума машин, без бубнежа ближайших соседей, без звуков музыки и телевизора, доносящихся из квартир. Но теперь мне было не по себе, будто я тонул в этом мертвом покое. В небытии хотелось раствориться, десятки тысяч погибших жизней вокруг затягивали, предлагали не спешить, остаться, стать частью этой тишины.

Я первый очнулся от заминки. Сознание подсказало, что надо действовать, надо выбираться, надо спасать моих ребят.

– Двигайся понемногу, – сказал я водителю. – А то этот гусь, похоже, пеленг взял.

Андрей стал понемногу сдавать задом, выбираясь из-за снежного вала. Потом выбрался на дорогу и застыл, ожидая моих дальнейших указаний.

– Поехали, – сказал я.

– Куда?

– К гаражам, ебена мать, куда же еще? Грузовикам скажите, чтобы за нами двигались.

– Хорошо, – буркнул Василий и уронил пару кодовых фраз в переговорник. – А чего в гаражах?

– Они распотрошили сто седьмой бокс, но не нашли остальные нычки, расположенные поблизости.

– Ладно, – ответил тот, пожав плечами. – Авось поможет.

Через замерзшие боковые окна смутно угадывались темные громады домов. В свете фар тянулись валы грязного снега. Иногда из-под завалов подмигивали красные и оранжевые световозвращатели, блестели стекла и хромированные детали погребенных машин. Внедорожник плыл враскачку, роя колесами слежавшийся снег на узенькой полоске плохо почищенной дороги. Пока авто выбиралось нечищенными улицами на Ленинский проспект, я прикидывал наши шансы.

Группа гражданских под командой жены Василия пряталась в закрытом со всех сторон дворе дома-торта в давно вымершем Матвеевском.

Второй биолокатор с оператором был приписан к ним и теперь прослушивал пространство, предупреждая о приближении противника. Если не сглупят, то не попадутся. Связь предусматривалась только морзянкой на продольных волнах, до нормальных голосовых трансиверов в биоэнергетическом диапазоне мы пока не додумались.

Мне не давало покоя то, что весь процесс эжекции М-плазмы был рассчитан лишь в теории на основании единственного опыта и больше не проверялся. Но, с другой стороны, заряды можно выстреливать из самодельных минометов или даже просто сбросить в вентиляционные шахты метрополитена.

На худой конец, бомба большой силы просто проломит грунт и приведет к распространению реакции в тоннелях. Видит Бог, они сами толкнули меня на зверство.

Снова ожило радио.

– Волков, давайте не будем глупить. Хватит нарезать круги по Черемушкам, в надежде что вас не найдут, – предложил полковник. – Мы все на взводе, не выспались. Просто приезжайте к Лубянке. Через полчаса у вас окажется все, что нужно для работы и жизни. Ваши друзья и родственники получат лучшие места в подземных убежищах. Мы все вместе переживем страшные времена с вашей помощью и создадим заново нашу великую страну, когда все закончится.

– Не отвечать, – приказал я.

– Скоренько он, – заметил Андрей.

– Городскую сеть наблюдения задействовали, – ответил я. – Расслабьтесь, скоро эти камеры станут неактуальны. Я лично в нашем районе пункты наблюдения расколошматил.

– Хулиган, – отреагировал Василий. – А с виду приличный дядька. Ты думаешь, он не догадывается, куда мы едем?

– Все очевидно.

– А чего премся? – поразился Громов. – Попадем в засаду, всех положат.

– Стрелять не станут, мы им нужны.

– Схватят, тоже ничего хорошего не будет.

– Мы и так на крючке. «Комитетчики» дают возможность невыявленные нычки объехать, собрать особо ценные запасы. Зачем выбивать это на допросах, – я нервно усмехнулся, – если люди сами все собирут и привезут.

– Оптимистично, – хмыкнул Андрей.

– У нас есть для них сюрприз. Мало не покажется.

– Хорошо бы, – сказал Андрей.

Полковник заклинал на все лады и наконец перешел к угрозам.

– Волков, да поймите вы наконец, что своим молчанием вы заставляете перейти меня к крайним мерам.

За описанием кар, которым он собирался подвергнуть захваченных, мы подьехали к гаражам. Дорога была слегка расчищена снегоуборочной машиной и размешана колесами грузовиков. В сером предутреннем свете снег отливал серо – синим, точно цвета милицейского камуфляжа.

Биолокатор показал, что все вокруг чисто. Но одно дело поля, которые нельзя потрогать руками, другое – реальные противники. Что-то внутри отказывалось довериться силе новых технологий.

Ожидание неприятностей, засады за сугробами, стрелков с бесшумными винтовками и автоматами стало невыносимым. Нам сейчас нечего было им противопоставить. Но через сотню метров, наполненных нервным ожиданием, ничего не случилось. Следы вторжения уходили к сорок третьей стоянке, где располагался сто седьмой гараж, и не никуда больше.

Я с удовольствием убедился, что вниз, к ЖБК, следы не идут. Запрыгнув на подножку КамАЗа, показал, куда нужно подъехать. Заваленная снегом дверь с ржавым замком – нюанс, которым я особенно гордился, – ничьего внимания не привлекла.

Подвал был полон ничем не примечательными ящиками. На всякий случай я залез в разные ящики, достал идеально правильные стеклянные сферы. Материал шариков был мутным, точно в глубине стекла клубился туман. Не удовлетворясь внешним осмотром, я придирчиво проверил их на индикаторе. Все было в порядке.

Ребята начали грузить стекло в кузов. Я показал на водопроводные трубы, рыжие от ржавчины, целые и уже попиленные на разнообразные куски, мешки концевых заглушек, с которых сыпался кирпичный прах, завернутые в бумагу стопки колец – детали отражающих экранов.

Взял по паре пачек керамических, стальных, алюминиевых и медных. Кинул все в сумку, добавил разнообразных отрезков, сказал Андрею, чтобы тот прихватил пару длинных кусков дюймовых и двухдюймовых труб. У кое-кого на лице отразилось глубокое разочарование. Все ждали чего-то запредельно технологичного, а тут какая-то ржавая хрень.

Не обращая внимания, я повел часть людей по гаражам, показывая остальные тайники.

Особенное впечатление произвел на ребят гараж, доверху полный сотовых телефонов, добыча которых была второй по значимости целью нашей команды после регистрации биологических энергополей. Правоохранители тут были, даже открывали створки, но ничего не взяли, только разбросав бесполезную нынче электронику по проезду в поисках чего-то действительно нужного. Сто седьмой, который был рядом, вычистили весь, а вот этим дерьмом погнушались.

Я усмехнулся. То, что взяли готовые заряды, ничего не меняло.

Выбрав несколько проверенных моделей, я на ходу стал ломать им корпуса. Кто-то покрутил пальцем у виска, оттого я попросил Василия остаться и вправить публике мозги.

Громов за спиной стал орать и торопить ребят. Я добрался до своей видавшей виды «Фронтеры» и, распахнув дверку багажника, вывалил барахло из сумок.

Андрей встал рядом и несколько неуверенно, сомневаясь в правильности своих действий, стал потрошить телефоны.

Мир сжался в операционное поле передо мной. Холод, темнота, разгоняемая слабой лампочкой багажника, отошли за грань восприятия.

Руки перестали дрожать. Я начал нанизывать кольца на трубу, подсоединил контакты к гребенке сьемника, проверил напряжение. Оно было намного меньше напряжения штатной батареи сотового, так что пришлось подвинуть сьемник почти вплотную к микропористому стеклу. Я аккуратно примотал контакты и даже со всеми предосторожностями включил аппарат. С незамкнутым экраном это было практически безопасно. Однако батарея отреагировала даже на сигнал расположенного вне заряда генератора источника микроволн. Стекло внезапно стало обжигающе горячим. Я поспешно разорвал цепь.

– Нормально, – сказал я Андрею, – работает.

Тот посмотрел с некоторым недоверием и кивнул из вежливости.

Я не стал его убеждать, проверил работу таймера, собрал устройство, закрепив керамические заглушки. Возился долго, но собрал десяток классических бомб. Половина из них была сделана по самой подлой, стабилизированной схеме с инициированием «мягкого» распада. Эффект от повышения устойчивости был неожиданным. М-плазма существовала длительное время, вызывая при контакте вторичную детонацию водородосодержащих материалов. В подземелье такие заряды были куда страшнее «жестких» бомб, которые мгновенно выделяли энергию в виде вспышки и ударной волны.

Потом пришел черед новых, неопробованных конструкций. Этого момента я ждал много месяцев. В своих мыслях я много раз проделывал такую сборку, когда вместо правильного расположения экранирующих колец они укладываются в совсем другую комбинацию. Я сделал их три штуки, отметив, что опять кругом тринадцать, проклятое число преследует меня даже здесь.

Хотел соорудить четырнадцатый заряд, но заметил, что народ вокруг глазеет на меня, словно на ненормального. Да и руки совсем замерзли.

Я спросил, все ли погружено, и скомандовал готовиться к отправке. Взяв Андрея и пару молодых ребят, я прошел к месту, где располагался мой старый гараж. Теперь там был котлован и возносились в небо три уродливых цилиндра жилого комплекса. Работы давно не велись, и бетонные огрызки были идеальной целью.

Глупо улыбаясь, я навел свою ржавую конструкцию на верхушку недостроенного дома, завел таймер на пятнадцать минут и махнул рукой, чтобы все сваливали.

Несмотря на мороз, мне стало жарко. Страх преждевременного взрыва перемежался сомнениями относительно исправности агрегатов и вообще самой возможности подорвать что-то, собрав кучку странных деталей.

Мы отгребли на безопасное расстояние и остановились. Все напялили на глаза темные очки, кроссполяризаторы и даже новомодные щитки сварщика с электронным регулированием прозрачности.

Стрелка на моем хронометре прошла последний круг. Ничего не случилось. Голова подсказывала, что надо подождать, говорила о подзамерзшей на морозе пружине таймера, но услужливая память вернула меня на много лет назад, заставив снова пережить позор, когда я мальчишкой сделал бомбу из глины, солярки и аммиачной селитры.

Тогда, с умным видом разглагольствуя перед пацанами о «синале», мощной и простой взрывчатке, я пытался подорвать бердановским капсюлем и ветровой спичкой смесь, которую брал не всякий промышленный детонатор.

Но между мальчиком и мужчиной была разница в тридцать лет, заполненных учебой и практикой, размышлениями, расчетами и открытиями. Оттого теперь у меня получилось.

Таймер наконец замкнул контакты. От обьемной гребенки электрического сьемника побежал ток, вызываемый резонансом в мельчайших, наполненных специальным газом порах стеклянной массы. Получив питание, схема неспешно произвела самотестирование и послала ток в диод Ганна, сердце микроволнового генератора. Сигнал на базовую станцию вызвонил высокие гармоники в детонирующем материале. В разреженном газе возникли и схлопнулись избыточные электрон-позитронные дуплеты, породив продольную волну электромагнитной энергии. Развернутая отражающим экраном, она вернулась в детонирующий материал. Выкачивая цикл за циклом энергию из вакуума, процесс мгновенно пошел по нарастающей, пока давление М-плазмы не преодолело наведенные на экранах магнитные поля и смесь высокоэнергетичных дублетов не вырвалась на свободу.

Поток фиолетового пламени воткнулся в башню, куда-то на уровень двадцатого этажа. Коснувшись стены, он разбился на тоненькие завитки, врываясь в проемы окон и балконных дверей. А через мгновение оттуда ринулось адское пламя реакции полного распада. Над землей взошло новое солнце, разогнав предрассветный сумрак.

Температура в эпицентре превысила десять тысяч градусов, оттого охваченная огнем сорокаэтажная башня не простояла и нескольких секунд. Бетон конструкций накалился добела, раскрошился в пыль, расплавился и стек раскаленной массой в котлован. Мгновением позже не выдержали конструкции второй многоэтажки, и она рухнула, разбрасывая искры. Клубы дыма и пара скрыли место взрыва. Когда поднявшийся ветер отогнал мутное облако, вместо трех пеньков новостройки торчал только один, наклоненный на манер Пизанской башни и подсвеченный снизу озером остывающей лавы.

– Хуй вам, товарищ Лубянин, а не доходный домик! – не помня себя от восторга, прокричал я. – Почем теперь машиноместо для народа?!

– Вау, вот тебе и мусорная бомба, – только и сказал Андрей, когда выбрался. – Даже я в тебе сомневался, Оппенгеймер ты наш.

– Товарищ Эйнштейн, а мы не облучились? – пряча беспокойство под иронией, спросил Борис.

– А раньше не боялся, когда микросотовыми батареями пользовался? – вопросом на вопрос ответил я.

Народ шумно выражал восторги по поводу фейерверка. Всем стало ясно, что профессор-шарлатан оказался далеко не таким пропащим. Теперь группа вполне могла предьявить требования «подземным гэбистам» с позиции силы.

– Не расслабляемся, – громко сказал я, обращаясь ко всем. – Грузовик и люди возвращаются к основной группе. Мне нужно пять человек для опасной работы. Дело абсолютно добровольное. Все остальные валят.

Никто не двинулся.

– Хорошо, – раздраженно произнес я. – Андрей, Василий, Дима, Леонид, Борис. Взять двойной боекомплект для автоматов. У кого нет брони, спросите, может, кто одолжит. У всех есть пистолеты?

Народ не двинулся с места.

– Мы это, – вклинился Миша Лямкин, – тут останемся. Может, помощь какая потребуется.

– Вы, блядь, со спецурой биться собрались? – зло спросил я. – Что я вашим детям потом скажу, аники-воины? Когда вас всех сволокут в ямку и прикопают.

– Все равно мы вас не бросим, – поддержал его Соколов. – Как без нас справитесь?

– Да молча, – без прежнего запала ответил я, осознавая, что он прав.

– Андреич, не говнись, – поддержал его Виталий. – Вы ведь наших выручать идете. Сами-то как действовать собираетесь против спецназа?

– Как? Есть планчик… – сказал я и тут вдруг осознал, что смогу сделать это только одним способом… – Ребята, заканчивайте бузить и вперед, бомбы учиться делать.

Ничего сложного в сборке зарядов полного распада из готовых деталей не было. Оттого за полчаса парни разобрались что к чему.

Оставив группу сборщиков, я снова продолжил реализацию своей безумной идеи. Мы вернулись к месту взрыва, нашли остатки бомбы и дали деру.

К моему удивлению, цилиндр заряда оказался цел. Внутри только сгорел пластик и даже не расплавились алюминиевые части отражающих экранов.

Совершенно четко было видно, что направленный выброс не успел прогреть конструкцию. Это давало новые возможности. Если плазму удастся превратить из конуса в струю, получится действительно мощное оружие, с которым можно поспорить и со спецназом.

Времени на раскачку не оставалось. Новую идею требовалось немедленно проверить. Я показал Василию, куда подьехать. Остановились буквально в километре от места взрыва. Васька с Андреем бросали на меня негодующие взгляды, крутили у виска, бурчали что-то невнятное про «архангелов», которые сейчас нагрянут, однако приказы выполняли. Впрочем, такого нахальства от нас не ждал никто. «Фронтера» остановилась во дворе, и я принялся колдовать над новым зарядом.

Когда-то мной делались подробные расчеты, рисовались графики и диаграммы направленности. Но теперь, без ноутбука, приходилось полагаться только на память.

В трубу с правильными интервалами вошли отражательные кольца. Их назначение – сжать М-плазму при выстреле в тонкий жгут.

Скоро все было готово. Новой целью импровизированного плазмомета я выбрал офисное здание недалеко от моего дома. Когда-то тут на пустыре росли четыре роскошных каштана, которые спилили, чтобы воткнуть это стеклянное уродство. За каштаны мне давно хотелось посчитаться с нашими строительными фашистами, которые лепили «точечную застройку» во все места, не считаясь с желанием и удобством людей.

Трубу с зарядом прикрутили к доске, а мы укрылись за зданием Сбербанка, использовав около сотни метров провода для подключения к взрывателю. Дрожащими от нетерпения руками я замкнул контакты. Ничего не произошло, лишь со звоном посыпались разбитые стекла. Индикатор поля зашкалило, показывая, что реакция полного распада имела место быть. Выскочив на прямую видимость, я был крайне разочарован.

Офисный центр стоял. Где-то внутри разгорался огонек слабого пожарчика, да в одном из стеклопакетов виднелась небольшая дыра с оплавленными краями.

– Не густо, – иронически заметил Андрей. – Ты ведь что-то вроде этого ждал, – Рыбин показал на взорванную новостройку вдалеке. Остальные деликатно промолчали, только мне показалось, что корона «отца атомной бомбы» снова сменилась на голове шутовским колпаком. Это, правда, интересовало меня меньше всего, но все же было неприятно.

Дав команду прикрывать меня, я резво добежал до здания, обогнул его. С этой стороны были выдавлены окна и в стене пробита дыра несколько большего диаметра, чем на фасаде. Все стало ясно. Струя плазмы получилась слишком тонкой, чтобы зацепить достаточное количество детонирующего материала.

Я вернулся. Народ разглядывал мою сборку. Увеличение скорости эжекции благоприятно сказалось на сохранности изделия. Корпус трубы оказался едва теплым, в месте контакта металла с доской не было следов горения. Экраны были целыми и сохранили свои свойства, индикатор показывал наличие требуемого градиента.

Быстро сориентировавшись, я взял новую трубу и натолкал в нее отражательные кольца немного по-другому. Отправив всех за здание, я запустил заряд, устроясь в снегу рядом с ним.

Риск был велик, но посмотреть, как это происходит, важнее. В непроглядной темени активированного фильтра вдруг возник узкий, слегка расширяющийся поток пламени. Он уперся в невидимую преграду, разбился на водовороты огня.

Обреченное здание мгновение играло всеми оттенками голубого и фиолетового, точно гигантский драгоценный кристалл. Потом раздался хлопок, от которого заложило уши. Волна непереносимого зноя накрыла все вокруг, заставив опустить голову в снег.

Когда прибежали ребята, я, сорвав с головы маску поляризатора и топча ногами дымящуюся шапку, в упоении выкрикивал забористые перлы многоэтажного мата. Здание оседало и складывалось, скрываясь в клубах пара.

На улице наступила весна. Подмывая снежные завалы, на проезжую часть бодро текли потоки талой воды. Воздух прогрелся до плюсовых температур. С крыш и балконов летела бешеная капель от разом расплавившихся там запасов снега. Дома точно плакали по погибшему товарищу. Я представил, что внутри, в промороженных квартирах, кто-то вовсю жмет кнопки телефонов, звоня в милицию и пожарникам. Надо было делать ноги.

– Ходу отсюда, – крикнул я.

Дважды повторять не пришлось. Все понимали, что теперь нас будут травить и убивать, как бешеных собак, не разбираясь, кто тут виноватый, а кто просто рядом стоял. «Фронтера» быстро покинула место взрыва.

Позиция для следующего выстрела была выбрана на смотровой площадке Воробьевых гор. Я решил использовать первую пусковую установку, чтобы посмотреть, насколько дальнобойным может быть мое новое оружие. Ну а цель напрашивалась сама собой. Вдали призывно маячили недостроенные небоскребы Москва-Сити, пионеры новодельного уродства, призванного поднять пробки и толчею в городе на качественно новый, непроходимый уровень.

Ребята опасливо отошли подальше, продрались через снежные завалы к ступенькам с той стороны, где обычно тусовались байкеры. Я понял, что они решили полюбоваться зрелищем со всеми удобствами, при этом камень стенки должен был их прикрыть от ударной волны, если «дурмашина» размажет своего создателя при попытке выстрела.

«Пижоны, – пронеслось у меня в голове. – Вот случится взрыв на сотню мегатонн, не сильно им стенка поможет…» За аппарат я не опасался. Но я никогда не проводил реакцию в таких условиях. Плазма зажжет детонирующий материал в пятне диаметром десятки, если не сотни метров. Один Бог знает, к чему это приведет. В хорошие времена я выставил бы таймер на пару часов и смотался. Но хорошие времена давно кончились. Теперь можно только сразу, без репетиций, набело.

Проклиная себя за бескомпромиссный максимализм, я положил на плечо импровизированное оружие и стал пробиваться к краю, проваливаясь в снег по пояс. В голове крутились мысли про то, что с такими завалами убежать не успеешь, повяжут. Но ближе к ограде ветер выдул все почти до асфальта. Добравшись до места выстрела, я вдруг отметил какие заиндевелые перила на площадке. «Да, действительно холодно», – отстраненно отметило сознание.

Низкое утреннее солнце светило сквозь дымку, заливая немного неживым светом белое безмолвие вокруг. Толстый слой снега покрывал лед на речке, по которой больше не ходили прогулочные кораблики. Деревья горбились под тяжестью снежных шапок, нехоженая целина искрилась под лучами светила. Внушительных размеров белая нахлобучка красовалась на стенах заметенной большой спортивной арены Лужников. Было красиво и нереально, точно на другой планете, на которой внезапно воцарилась вечная зима.

В последний раз осмотрев оружие, я прицелился, приложив голову к стволу, насколько позволял щиток поляризатора. Много раз, глядя на искусственные горы высотного муравейника, я мечтал, чтобы они рухнули. И вот теперь я воплощал эти мечты в жизнь.

Восприятие обострилось. Я остро чувствовал холод, запах дерева, снега, ржавого железа. Время замедлилось. Я никак не мог решиться. В зданиях могли остаться живые люди. Сомнительная честь быть палачом немощных и больных совсем не прельщала. Кроме того, удар по территории ЦАО был обьявлением войны «гэбне».

«Обратной дороги после не будет», – крутилось в голове. Было страшно и одновременно хотелось узнать, чем все это кончится. Смогу ли я совершить главный поступок своей жизни или выключу оружие и пойду сдаваться Лукьянову.

Это противоречило всему, что я делал и к чему стремился всю сознательную жизнь. Кто-то верил мне и рассчитывал на меня. Кто-то складывал обстоятельства и сводил меня с людьми. Ради этого Саныч выживал в снегах финской, чтобы через десятки лет поднять на ноги молодого инвалида другой войны. Ради этого малознакомая женщина-экстрасенс подарила мне брошюру Чернетского о СГ-разряде. Ради этого я так дурно обошелся с девушкой, которая умела воспламенять взглядом. К этому вели годы кротовой, неприметной работы.

Все для того, чтобы жизнь получила еще один шанс уйти от привычного сценария, по которому она снова и снова выжирала все, до чего могла дотянуться, и подыхала в собственном дерьме.

Отвечая самому себе, я сказал: «Тяжелые времена требуют отчаянных мер».

Палец нашел кнопку гашетки. Из ствола вырвался тонкий пучок света. По мере удаления он набирал размер и яркость, пока не стал языком пламени, который лизнул обреченные небоскребы. Сверкнуло так, что в глазах запрыгали световые пятна. Земля дрогнула от взрыва. Я инстинктивно зажмурился, а когда снова разлепил веки, сработали кроссполяризаторы, снизив световой поток до переносимого.

Огненный ад разверзся во всей красе. Выбросы плазмы крушили и рушили конструкции, недостроенные башни гнуло и корежило, как горящие спички. Все заволокло туманом, в котором едва различались очаги пожаров.

– Ты цел? – крикнул Рыбин, поднявшись по ступенькам ко мне. – Ни хрена себе рвануло!

– Заряд нужно меньше, а то сами зажаримся, – проорал в ответ я. – Потом будем смаковать подробности. Сваливаем.

Из транка слышался только треск, ионизированный газ мешал прохождению радиоволн. Ясный день сменился какой-то тоскливой хмарью. Мы были заняты. Ребята собирали заряды, Андрей Рыбин проверял качество сборки.

Я снова занялся изобретательством, сотворяя то, что однажды у меня получилось, – бомбу на 10 кт в спичечном коробке. Имено такую сборку использовал в прошлом году шиитский террорист против одной из мусульманских святынь.

С тех пор я не пытался повторить конструкцию, но после того, как в хозяйстве завелся целый ящик абсолютно новых компактных сотовых телефонов, материальная база для мощных мини-зарядов появилась. Гребенку токосъемника из-за размеров применять было нельзя, оттого использовалась собственная батарея телефона. Десяток «Панасоников» А101 жадно заряжались через адаптеры от бортовой сети. Я вдруг пожалел маленькие веселенькие телефончики, которым лучше было бы оставаться безобидными звонилками, чем стать основой смертоубийственых бомб.

Но ничего не оставалось. С теми, кто удерживал в заложниках наших, говорить можно было только с точки зрения силы.

Словно подслушав мои мысли, сквозь помехи пробился голос полковника.

– Ты все-таки сделал это, подонок… «Сити» был гордостью города, уголком светлого будущего в серой каше однообразных построек. Почему тебе нужно было взорвать именно его, чтобы показать, как далеко ты готов зайти? Смотри, как бы не случилось чего плохого с близкими тебе людьми.

– Не надо мне тыкать, – бросил ему в ответ я. В смешении наведенных в эфире помех я не боялся пеленгаторов. – Прошу иметь в виду, только их безопасность будет основой целостности того места, где ты собрался построить свое царство. Ты видел действие «антинаучного» механизма. Это было на воздухе. Впечатляет? А теперь подумай, что детонация в любом из тоннелей метрополитена охватит всю систему…

Бункеры Раменок, метро-2, гермостворы – все это детский лепет перед плазмой в двадцать тысяч градусов, летящей со скоростью три километра в секунду.

Это был блеф, и полковник это почувствовал.

– Не думаю, что вам, Волков, это удастся, – устало проскрипел «гэбэшник». – Мы все проверяем. Вы не сможете войти в метро. У вас ничего не выйдет, даже если вы попробуете использовать террористов-смертников с поясом шахида.

– Мне не надо проникать на станцию или перегон. Достаточно сбросить заряд в шахту вентиляции. Заряд небольшой, сработает по таймеру.

– Спасибо, что предупредили, – попытался съязвить полковник. – Мы непременно выставим охрану вокруг вентиляционных шахт.

– У меня есть заряды, которые с легкостью проломят грунт до тоннеля. Дальше дело техники. Вы не сможете охранять каждый метр поверхности.

– Вы не знаете наших возможностей, – проскрипело радио.

– Есть места, где достаточно пробыть пару часов, чтобы получить синдром «Х» в тяжелой форме. Пожалуйста, развлекайтесь. Вы же знаете, что синдром заразен. Мало того, что вам придется вооружать случайных гражданских, чтобы компенсировать убыль личного состава, – эпидемия проникнет под землю. Так что вам крышка. Можете выбирать: погибнуть быстро, от моих бомб или медленно, оттого что копошитесь на поверхности, охраняя место, без которого не выживете.

Знаете, полковник, я очень люблю наше метро. И то, что я делаю сейчас, глубоко расстраивает меня. Мне бы не хотелось причинять вреда людям и городу. Мы просто хотим уйти. Сложить свои пожитки в машинки и уехать, куда глаза глядят. Вы же препятствуете. И вам, и нам лучше всего мирно разойтись.

– Вы совершили преступление, разрушили городскую собственность, убили людей. Мы не можем этого так оставить. Сдайтесь добровольно, это будет основанием для снисхождения к вам и вашим подельникам. Иначе я не гарантирую жизнь не только вам, но и вашим близким.

– Вы снова, полковник, об этом, – я вздохнул. – Я не отступлю. Почитайте отчеты ваших агентов, отчего я это все делаю. Это важней моей жизни, жизни захваченных вами людей, всей моей группы. Однако если кто-то из заложников пострадает, найдутся и смертники.

– Мы захватили несколько генераторов. Об их действии на людей мы знаем. Как они работают, специалисты разберутся. У нас не будет эпидемии. А от ваших диверсантов мы отобьемся.

– Значит, и про кошку вы не знаете? – спросил я.

– Какую кошку? – удивился полковник. – Не морочьте мне голову, господин Волков.

– Неужели не докладывали? – поразился я.

– Ваши доводы, Иван Андреевич, мягко говоря, заумны. А в изложении не имеющих специального образования агентов они звучат бредово.

– А все же про кошку-монстра неужели не сообщали? Про мутации от излучения? Про то, что выжившие под землей не смогут находиться на поверхности, когда все это закончится?

– Иван Андреевич, я бы тоже такое придумал, чтобы сохранить влияние и власть, – в голосе полковника проскользнула усмешка. – Хватит маяться дурью, просто приходите. Вы знаете, как вы нам нужны.

– У меня встречное предложение. Вы отпускаете моих людей и не препятствуете уходу. Тогда и у нас и у вас будет время подготовиться к тому, что наступит, когда «Х»-синдром разыграется в полную силу.

– Об этом не может быть и речи. Я рассчитываю на ваши генераторы. Мне людей нужно обогревать.

– Как мило, – вдруг разозлился я. – Гнобили, и хуесосили, а теперь вот понадобился. Сколько комиссий по лженауке инквизиторствовали…

– Ну вы ведь понимаете, – попытался успокоить меня «гэбист», – общественный порядок, система ценностей. Так важно, чтобы люди твердо знали, что можно, чего нельзя. Чего добиваться, как к этому стремиться.

– Вот-вот, – с внезапной яростью выдохнул я. – Теперь расхлебывайте сами, без меня. Очень надеюсь, что ваше лживое общество развалится, оттого что все поймут, как ошибались, отдавшись бесстыжим кукловодам. И смерть ваша будет такой ужасной, что на века отобьет у людей охоту существовать огромным и бессмысленным жрущим стадом.

– Иван Андреевич, давайте успокоимся, – попытался урезонить меня полковник.

– Спокоен, как удав, – отрезал я. – Если к 15 часам не вернете заложников, ночи ваш подземный рай не переживет. Я все сказал. Гэбэшник много чего говорил, но я не отвечал.

Наконец через час бесполезных увещеваний и угроз радио произнесло:

– Мы готовы отдать вам удерживаемых нами людей при условии, что обмен будет совершен в указанном нами месте и на наших условиях.

– Где?

– В С…о.

– Почему там?

– Подальше от станций метрополитена и еще живых кварталов.

– Какие условия?

– Вы ничего больше не взрываете. Приезжаете первыми и даете уйти нам после обмена. Потом уматывайте из города не задерживаясь.

– Не беспокойтесь, нам делать тут нечего.

– Никакой мести потом, никаких диверсий.

– Если сделаете все честно, не будет повода.

– Даже если вы выживете, мы потом вас не примем.

– А мы и не попросимся. И никаких засад. Вы ведь знаете, что это бесполезно.

– Слово офицера, – ответил Лукьянов. – Разойдемся миром, и валите отсюда, поганые дезертиры.

– Ты ему веришь? – спросил Василий.

– Не очень, – ответил я. – Но попытка – не пытка. У нас есть то, о чем они не знают. Давайте трубы пилить.

Примерно в половину второго, когда куцый, немощный полдень на короткое время утвердил низко стоящее, больное солнце в верхней точке его небесного пути, мы отправились в С…о, чтобы подготовиться к приему гостей.

Район был мне знаком. В качестве места встречи выбрали местную школу. Место оказалось крайне говенное. Школьный комплекс состоял из четырех зданий, обьединенных остекленными переходами. С двух сторон, полностью загораживая обзор, частоколом громоздились жилые высотки, к тому времени полностью вымершие. Восточное направление перекрывали Москва-река и пустырь, заваленный непроходимым для наших автомобилей снегом. Север отсекала железная дорога, отделенная забором и приличной разницей высоты, тоже заснеженная до непроезжего состояния. Вдобавок там была стоянка, словно специально построенная для размещения огневых точек и бронетехники.

В помещениях с огромными окнами невозможно было спрятаться, а переходы легко обрушить. После этого атака с использованием БТР или танков прихлопнула бы обороняющихся, которые не смогли бы даже убежать. Строение смахивало на огромную крысоловку. Лукьянов, наверное, радовался, что провел несведущих в военном деле лохов.

Собственно, у меня был план, по которому ни бронетехника, ни гранатометы, ни спецназ противнику бы не помогли. И снежная равнина с двух сторон была очень кстати.

Мои ребята, будучи людьми сугубо гражданскими, в диспозицию не особо вдавались. Школа – значит, школа. Старший договорился.

Все молчали до того момента, когда наша колонна съехала с Каширского шоссе под мост. Иногда тут ходили патрули, оттого наши «Уралы» и КамАЗы не увязали совсем. Но машины двигались еле-еле. Они надсадно выли моторами, заволакивая окрестности черным выхлопом несгоревшей солярки, дергаясь и выметывая из-под колес грязно-серые потоки жеваного снега.

Во дворах моя «Фронтера» плотно села на брюхо, и ее пришлось взять на буксир. Последние метры пути брали с боем, при помощи лопат и раскачки грузовиков вперед и назад.

Цель была достигнута. Тут даже самым далеким от тактики людям стало ясно, в какую морковкину жопу их загнали. Борозда «дороги жизни» шла через нетронутую целину дворов с заметенными выше крыш автомобилями и едва видными из снега верхушками качелей и горок на детских площадках. Расмолоченное месиво в колее не стало проходимей, после того как его распахали наши грузовики. Выбраться отсюда было так же трудно, как и сюда заехать. Под огнем противника – нереально.

Поднялся ропот. Как всегда, начал Михаил, его поддержал Борис Чертков. Но демократия в группе после перипетий последних суток тихо скончалась. Оттого я довольно грубо предложил им заткнуться. Потом дал распоряжения командирам отделений заняться делом.

Для начала машины загнали во внутренний двор и завалили снегом выше крыш. Это было плохой маскировкой, но не было так глупо, как могло показаться. Во-первых, транспорт не бросался в глаза, во-вторых, жар М-распада при взрывах и выстрелах должен был сначала растопить снег и испарить воду, прежде чем займется краска на бортах и резина колес.

В здания сгрузили оружие и небольшой запас материалов для изготовления зарядов. Актовый зал порадовал разнообразными прожекторами и софитами, которые приспособили для внутреннего и наружного освещения.

В школе оборудовали три огневые точки для кругового обстрела. Вкратце я обьяснил свой план: пользуясь биолокатором и плазмометами, снести тут все к чертям вместе с бойцами спецподразделений и их командирами, пользуясь адской силой нового оружия. Главное, чтобы те приехали и привезли наших.

«Комитетчики» явно запаздывали, скверный признак. Впрочем, заставлять ждать и нервничать было в крови наших пастырей. Я пару раз вышел в эфир с угрозами, сказав о нашей готовности оставить от Первопрестольной один большой кратер.

Отозвался лишь какой-то лейтенант Козлов. На все вопросы и требования он, как хорошо обученный попугай, говорил, что глава комитета общественного спасения занят. Связист предлагал подождать и просил не горячиться. Он не реагировал на ругань, отвечая ровным оптимистичным голосом на мои угрозы прижечь ему язык утюгом или повесить на кишках.

Мне это надоело, и я активировал по радио заряд малой мощности за парком «Музеон», отчего чучело Христофора Колумба с головой Петра Первого, полыхая зеленым огнем горящей меди, пролилось в лед и застыло в бурлящем кипятке Москвы-реки уродливым черным оковалком.

Лукьянов отозвался сразу. Полковник сообщил, что вынужден был решать внутреннюю задачу, связанную с несогласием некоторых офицеров по нашей ситуации.

В голове у меня сразу же возникла картинка с трупами в подвале и забрызганными кровью гэбэшными исполнителями, в руках у которых дымятся горячие от частой стрельбы пистолеты.

Я ответил, что их разборки меня не касаются до тех пор, пока они не затрагивают безопасность близких мне людей, снова щедро приправив фразу насмешками и угрозами.

Честно говоря, я сам понимал несусветную глупость произносимого. Может, архетипы так действовали или просто страх выходил в виде словесной агрессии, но «плохой парень» из меня так и пер.

Полковник уверил, что заложники живы и скоро будут доставлены, все решится, и мы разойдемся ко взаимному удовольствию, если, конечно, я не стану делать глупостей.

Отметив изысканность угрозы, я отключился.

Биолокатор поставили на максимальный радиус обнаружения. В качестве контрольных поставили психограммы взятых в заложники. Скоро на мониторе появились отметки. Транспорт перемещался по Каширскому шоссе к С…о. На борту были наши. Я насчитал восемнадцать знакомых типов излучения, включая матрицу моей дочери.

Добавив разрешения, я увидел пару огоньков впереди со слабой, плохо выраженной ментальной активностью – очевидно, это водитель и стрелок снегоуборщика. За снегоуборщиком шел БТР, судя по количеству членов экипажа и характерным для хорошо тренированных контрактников спектрам психограммы.

Потом были наши, а замыкала колонну пара ТС с людьми, ауры которых на приборе бликовали невиданными мной ранее переливами от желтого до фиолетового. В одной машине их было много, они располагались компактно; очевидно это были бойцы. Во второй – несколько командиров, с такими же разноцветными психограммами.

Скоро они все показались на прямой видимости поста наблюдения, свернув с шоссе. Все было так, как показал прибор: «Урал» со снегометом, старый рейсовый автобус, БТР, военный КамАЗ и черный «крузак» с начальством.

Вояки встали за домами, а уборщик пошел по нашим следам, чистя дорогу автобусу.

– Не стреляйте, – скрипнуло радио. – Мы привезли ваших людей.

– Очень своевременно, – заметил я. – Надеюсь, все будет без сюрпризов, иначе тут воронка будет.

– Мы выполним условия.

– Пусть автобус подьедет к школе. А затем я никого не задерживаю. Грузитесь и убирайтесь.

– Все будет сделано согласно договоренности.

Грохот транспортера смолк, через секунду перестали тарахтеть моторы. По снегу торопливо прошуршали ноги нескольких человек. Стало тихо.

Рация доложила, что трое вооруженных людей, увязая в снегу, торопливо отходят. Других бойцов не видно. Локатор не видит в мертвых многоэтажках биоцелей, которые могли быть стрелками и гранатометчиками. Спецназ кучкуется там, где остановился.

Оставив на посту наблюдателя и оператора, я с остальными отправился к автобусу. Полковник пожадничал и выделил старый ЛиАЗ. Впрочем, может, и не пожадничал. Изолированная кабина водителя была преимуществом при перевозке заключенных.

Мы наскоро осмотрели автобус и, не найдя укрепленных под днищем зарядов, сбили навешенные на дверях замки вместе с проушинами. Люди плакали от радости, обнимались. Нашлись все. Комитет отдал захваченных до последнего человека.

Дочка тоже лила соленую водичку, говорила, что у нее забрали мои ключи, извинялась. Я понял, как нападавшим удалось обмануть систему безопасности. В брелке была радиометка, которая не позволила электронике поднять тревогу. Группа захвата спокойно вошла в квартиру, и мое пробуждение было не слишком приятным.

Бросив взгляд на «бывшую», я вдруг пожалел, что Лукьянов не расстрелял ее. Дав команду возвращаться, я поспешил к биолокатору. Он подтвердил мои опасения. Никуда спеназеры не уехали. Они понемногу расползались по микрорайону. Впрочем, это было ожидаемо и не имело значения.

Выдав возвращенным членам группы кроссполяризаторы, можно было начинать.

Но вдруг где-то вдали я услышал негромкий звук моторов. Перенастроив локатор, я обнаружил, что сюда подходит нескончаемая колонна…

Мои упреки оператору перекрыл посторонний звук. Из динамиков раций ударило шипение. Задумка была гениальной в своей простоте. Приемники наших зарядов были настроены на сложные последовательности кодовых импульсов. Перекрыв эфир белым шумом, гэбисты рассчитывали предотвратить подрыв. И действительно им это удалось.

Но и это не оказалось самым страшным. Обойтись без дистанционно управляемых бомб было легко. К слову сказать, метро мы не минировали. Только пару пустых бизнес-центров, пафосные «Времена года» на Кутузовском, идиотский дом в виде буквы «h» в начале шоссе Энтузиастов были в нашем активе, чтобы показать непреклонную решимость идти до конца.

Но все же уничтожить лишний десяток единиц бронетехники было выполнимой задачей. Плазмометы, которые с легкой руки Андрея Рыбина окрестили джаггернаутами или жаробоями, позволяли превратить все вокруг в лунный пейзаж. Куда хуже было, что между танками шли под завязку набитые автобусы. Психограммы говорили, что это обычные люди, в той или иной степени больные синдромом «Х».

Первые танки достигли микрорайона. Разгребая снег бульдозерными ножами и расталкивая засыпанную технику, они расчистили проезды вокруг школы. Из автобусов стали прикладами выталкивать людей на мороз прямо перед оградой. Расстояние позволяло рассмотреть несчастных во всех подробностях. Скорее всего их набирали в районах, близких к границе вымирания.

Судя по сочетаниям коротких курток, жилетов и торчащих из-под них домашних халатов, по тапочкам с теплыми носками, платкам и пледам вместо верхней одежды, людей вывезли силой, дав крайне мало времени на сборы. Потеря жизненных сил не давала им возможности протестовать и вообще как-то реагировать на происходящее. Люди, как полупридушенные зверьки, ждали своей участи под дулами автоматов конвоя.

Среди взрослых мелькали немногочисленные детские фигурки. Маленькие лица были восковыми, зрачки расширены, под глазами чернота. Стоять они не могли и постоянно пытались лечь. Совсем мелких родители держали на руках, и эти малыши выглядели как умирающие птички. Смотреть на них было особенно больно.

Комитет общественного спасения не брезговал откровенно фашистскими методами.

– Мать твою, – вырвалось у Василия. – Что ж они делают, гады?!

– Ничего не изменилось, – оборвал его я. – Первоначальный план. Пусть только все скучкуются.

– Не по-человечески это. Люди в чем виноваты?

– Охота быть расстрелянным? Чтобы дети твои сгнили под землей? И то, если повезет. А то ведь пустят по кругу и кончат в затылок, когда наиграются.

– Волк, блядь, язык твой поганый, – в сердцах сказал Василий, но все же прекратил нытье.

Я приказал аккуратно, не подставляясь, заслонять окна мебелью, надеть поляризаторы и готовиться к мощным световым вспышкам, обстрелу и пожару.

Командиры занялись делом.

В школе закипела работа. Поскольку от раций было мало толка, связь организовали через посыльных. Мы с оператором локатора, Василием и Андреем сидели в темном классе, слушали врывающихся людей, давали распоряжения, а в промежутках между актами управления пытались найти иное решение, кроме массового убийства людей.

В коридоре хлопотали Таня и Аня, молодые и ранние, похожие друг на друга, как сестры. До того, как все началось, они были аспирантками с кафедры Андрея Рыбина, который был у них научным руководителем. При этом девушки отнюдь не были заумными ботаничками. Любая работа, за которую они брались, у них получалась с блеском. Но по иронии судьбы, только когда они были вместе. Оттого заклятые соперницы продолжали делать вид, что они лучшие подруги. Девушки были одними из немногих, кто воспринимал меня всерьез, не ненавидя при этом.

Андрей периодически выглядывал в окно, докладывая о перемещениях противника. Локатор показывал, как люди с разноцветной аурой занимают огневые точки в домах, набив туда же для маскировки десяток-другой статистов. Определенно, комитетчики знали про биолокаторы и приняли меры по своему разумению.

Основная масса продолжала стоять на морозе, прикрывая изготовившихся к штурму солдат и готовую к стрельбе бронетехнику.

Мои люди, посланные слухачами, докладывали о едких разговорах членов моей группы про спрыгнувшего с ума Волкова, который сначала изобрел атомную бомбу из мусора, потом научился защищаться от танковых снарядов листами ДСП.

Как ни печально, однако больше всех по этому поводу прохаживались дочка и «бывшая». Мне очень вдруг захотелось вывести эту прошмондовку и прикончить. Но так, чтобы дочка не видела. Иначе следом нужно будет расстреливать и ее.

Тем временем короткий зимний день подошел к концу. Солнце опустилось к линии горизонта, подчеркивая дымку в морозном воздухе, кладя безысходно-длинные тени на розовый снег, горя багряными бликами в стеклах домов за рекой.

Противник закончил сборы и перешел к следующей стадии. Раздвинув толпу, в ворота протиснулся смешной маленький солдатик в замызганном бушлате, каске не по размеру и с катушкой телефонного провода. В руке парень держал черенок от лопаты с куском белой простыни. Пробираться с этим добром через снежное пространство, разматывая кабель и стараясь не уронить флажок, было крайне сложно. Пару раз знамя парламентера почти коснулось снега, но солдат тут же хватал его и снова поднимал над головой. Наконец он добрался до ступенек парадного входа. Ему аккуратно, стараясь не мелькать в прозрачных стеклах дверей, открыли и также закрыли за ним.

Парня провели к нам. Оружия у солдата, кроме китайского раскладного ножика, не было. Зато обнаружилась рыже-коричневая коробка полевого телефона. Такой я видел только в кино.

Солдату было откровенно страшно, но он прятал свои чувства за громогласным служебным рвением. Он почти прокричал, что прислан организовать связь и попросил разрешения начинать. Он покрутил ручку и стал во все горло орать в трубку:

– «Дуб», я «Береза»! Я на точке, давай «первого» на связь.

Если бы не обстоятельства, это было бы смешно. Вскоре с той стороны ответили. Боец протянул мне трубку.

Я распорядился дать ему банку тушенки, мерзавчик водки для согрева и отпустить на все четыре стороны.

– Здравствуйте, Иван Андреевич, – произнес динамик, точно полковник стоял рядом.

Я поразился, зачем связисту нужно было орать при такой слышимости.

– Добрый вечер, – машинально произнес я. – Но думаю, добрым он будет недолго.

– А мне кажется, что все кончится с обоюдному удовольствию сторон.

– Вы уберетесь, и мы уедем? – поинтересовался я.

– Нет, вы поедете вместе с нами, – мягко прервал меня полковник.

– Да я все ваше метро взорву, если вы не уберетесь, – стал угрожать я.

– А вы попробуйте, – так же спокойно и ласково предложил гэбист. – Частоты перекрыты наглухо.

– Пойдете на штурм здания, от С…во останется воронка.

– Вы решитесь убить себя, своих друзей, свою дочь? А к ним в придачу почти две тысячи невинных людей. Вы ведь, Иван Андреевич, не убийца. Вы просто человек, которому в голову ударили новые возможности. Вы невесть что вообразили, теперь из гордости никак не хотите согласиться.

– С чем?

– Вы человек порядочный, вам эта идея бросить всех и спасаться в одиночку никогда не нравилась. Я решил напомнить вам, что всё это не какие-то абстрактные единицы, а живые люди. Вы чувствующий, совестливый человек. Попробуйте, глядя им в глаза, снова разглагольствовать о частицах сверхорганизма, подлежащих истреблению, дабы человечество пошло по иному пути.

– Я вижу, вы неплохо информированы. Вам известно, что те, кто не трансформируют свою энергоструктуру, скоро не смогут жить на поверхности.

– Что за беда, – рассмеялся полковник. – Мы переживем под землей. С вашей помощью переживем. У нас будет электричество от ваших генераторов. А значит, свет, тепло, свежий воздух и все необходимые удобства. А кроме того, мне известно, что вы неплохо лечите синдром «Х».

– Можете мне не верить, но это тупиковый метод. Пациенты скоро станут мутировать. То, что получается, – это кошмар. Кроме того, выживут трупоеды, к весне став настоящими безумными монстрами.

– Иван Андреевич, мы со всем справимся. Лучше, если с вашей помощью.

– А вы заметили, полковник, что не вам все эти генераторы были дадены. Не так давно вы таких, как я, гнобили и затирали, лишь бы не дать хода новому. А теперь вдруг воспылали неземной любовью к бестопливной энергетике и М-распаду.

– Мы вынуждены были делать это, ведь эти изобретения подрывали само общественное устройство. А мы, как стражи общества, как пастыри, если хотите…

– Знаете, а еще у меня аллергия на всякого рода краснобаев, говорящих красивые слова и оправдывающих ими отвратительные зверства. Вы бы дали людям погреться, иначе через пару часов от заслона только трупы останутся.

– Обязательно, Иван Андреевич. И все же хочу, как офицер одного из главных силовых ведомств Российской Федерации, как гарант порядка, напомнить, что действия ваши незаконны. Немедленно сдайте оружие, деактивируйте взрывные устройства. Тогда этот маленькое недоразумение будет прощено и забыто. Я понимаю, что мои люди немного перегнули палку, ворвавшись к вам домой.

– Про законность вопрос очень и очень спорный, – с усмешкой ответил я. – Юридически вы, Лукьянов, всего лишь полковник ФСБ, а гонора у вас больше, чем у президента. Не далее, как сутки назад ваш спецназ ликвидировал опорные пункты территориальных милицейских формирований. К слову сказать, законных и государственных, если говорить о в бозе почившем государстве. На ум приходит другое – устранение конкурентов.

– Вы же знаете, все они погрязли во взятках и спекуляции, сами были в своих вотчинах настоящими преступниками.

– Полковник, да и вы не лучше. Те же яйца, только в профиль. Не надо про РФ. Кончилась. В условиях отсутствия институтов власти вы – такая же банда случайных людей, что и милицейские, только под другой вывеской. А фарс с выбором «достойных» спасения тому доказательство.

– Я не собираюсь с вами дискутировать, – голос полковника стал совсем нелюбезным. – Дам вам час на размышление. Вы по-прежнему можете добровольно сдаться. Вас всех ждут места в подземных убежищах, комфортные условия и достойное вознаграждение за труд. А чтобы вам лучше думалось, мои бойцы проведут показательную акцию, чтобы вы понимали, что сопротивление может окончиться крайне печально.

Трубка замолчала.

Выстрелы бесшумных винтовок были практически не слышны. Вдруг зазвенели разбитые стекла, раздались крики и стоны.

– Никому не высовываться! – запоздало крикнул я.

Что-то случилось внизу. Я кинулся туда. Мне навстречу по лестнице стал подниматься Гена. Парня мотало из стороны в сторону. Приблизясь, я увидел, что его глаза совсем не отображают мира вокруг, оставаясь неподвижными, словно у неживого. Из-под меховой шапки вытекала тонкая струйка крови, заливая лицо. Мы встретились на средней площадке, я подхватил его, и он медленно опустился на пол.

– Ты ранен? – спросил я.

– Не знаю, – с трудом отозвался Гена. – Как будто оглоблей с размаха дали. Хорошо стреляют, собаки. Они так нас всех перешмаляют.

– Да что ты такое говоришь, прорвемся.

– Волк, давай завязывать. Антона в руку, Пашу в ногу, Мишку в плечо через жилет. Меня… В момент срезали. Нас всех тут положат. Нашел кого выставить против волкодавов.

Парень отключился.

– Аня, Таня! Сюда! Еще людей вниз, там трое раненых. Иллюминацию уберите, так нас всех поубивают.

Девушки занялись Геной. К своему великому облегчению, я увидел, что пуля лишь чиркнула по голове, оцарапав кожу. Мне не придется потом обьяснять отцу, который остался со второй группой, как я сгубил его сына.

За окнами вдруг заговорили репродукторы:

– Внимание! Внимание! Это последнее предупреждение! Участникам незаконного бандформирования предлагаем сложить оружие. Добровольно сдавшимся гарантируется жизнь и справедливый суд. Сопротивляющиеся будут уничтожены на месте. Подумайте, что большинство из вас могли бы стать полезными членами метрогорода. Не давайте одурачить себя вашим лживым и амбициозным лидерам, выберите жизнь. Даем один час на размышление.

Сообщение повторили три раза, после чего наступила тишина.

– Волк, нас ведь правда перещелкают. Не снайпера, так танки. Все сразу мы не поджарим, а им с десяти пушек дунуть мгновения хватит, – с сомнением произнес Андрей.

– Ну иди, сдавайся! – крикнул я. – Тебя-то точно к стенке поставят.

Рыбин не стал ничего говорить, лишь отвернулся, выражая свое несогласие и обиду.

Через пару минут мне пришла в голову идея. Она была отвратительной и подлой. Она могла спасти нас всех и какую-то часть заложников из заслона.

– Андрюша, как думаешь, если на цепь возбуждения микросотовой батареи подать модулированный сигнал?

– Занятно, – отозвался тот.

– Мощность сделать побольше, нагрузку подключить из обогревателей. Будет «светлячок» киловатт на пять.

– Излучение накроет все в округе.

– А мы подключим сначала программу «Релакс-восстановление», а потом четыреста девятую. У нее названия не было, но я называл комбинацию сигналов «Свободным адреналином» или «Активным сопротивлением».

Рыбин некоторое время вспоминал мои изыски из области ненавязчивого изменения состояний, потом внезапно улыбнулся. Ему понравилась идея. Но потом Андрей снова нахмурился, поняв, что из этого выйдет.

– Волк, это ведь такое начнется. Это все равно, что самим убить. Они сниться тебе будут, пока жив.

– Радуйся, что не тебе. Все бы вам за других прятаться, интеллигенция задрипанная.

– Гад ты, Иван Андреевич.

Этим сопротивление и ограничилось. Все понимали, что по-другому теперь не получится.

Мы быстро смонтировали модифицированный генератор, подключив в качестве нагрузки самодельный «козел» киловатт на десять из учительской.

Чтобы почувствовать работу нового биоактивного излучателя, не нужно было быть экстрасенсом. Вибрация электрон-позитронного вакуума была запредельно мощной. Волны энергии заполняли каждую клеточку тела. В здании стало будто теплей, всегдашняя вечерняя хмарь внутри начала потихоньку уходить, сменяясь спокойной, комфортной собранностью.

– Иван Андреевич, опять вы балуетесь? – с игривой улыбкой поинтересовалась Аня.

– Нравится? – в тон ей поинтересовался я.

– Как будто на пляже, – ответила она, с блаженной улыбкой устраиваясь у генератора. Даже раненые, которые только что скрипели зубами и тихонько постанывали, забыли о времени, пространстве, холоде и боли. Они завели довольно шумный разговор, весело комментируя свои ранения. Кто-то из теток мечтательно пялился в окна, несмотря на строжайший запрет маячить на виду у снайперов.

Многие так ничего и не поняли. Просто приятный зимний вечер. За стеклами весело горят костры, все замечательно, жизнь прекрасна и будет еще лучше.

В оцеплении дела обстояли сходным образом. Танкисты выделили немного соляры. В домах нашлась мебель. Пьяные без вина люди сидели у костров, ведя шумные беседы. Дети пришли в себя и стали просить есть. После того как они умирали, не имея сил даже жевать, это было чудом. Возвращение к жизни детишек стало причиной дополнительных восторгов родителей.

Солдаты делились с гражданскими едой и извинялись за то, что им приказали сделать. Вскоре мелкие насытились и стали проситься спать – их истощенные голодом организмы были крайне слабы. Расчувствовавшиеся вояки подогнали пару автобусов, погрузили в них детей и отогнали на всякий случай подальше.

– Идиллия, – заметил я.

– Волков, что ты творишь? – поинтересовался Васька, из темноты разглядывая происходящее на улице.

– Не внушай мысли, наводи состояния. Работает беспроигрышно.

– Я не про то. Ведь сам говорил, как это опасно.

– Да, – ответил я. – Набирают понемногу дозу. Если выживут, точно вурдалаками станут.

– А мы?

Вопрос был резонным.

– А что мы? Выживем – исправим. Не выживем – какая разница. Я их минут двадцать погрею, потом переключу. Будьте готовы.

– Хорошо.

Оператор биолокатора, матерясь на наводки, определял положение спецназовцев.

Я обернулся назад, проверяя, стоит ли сзади Аня с заряженным джаггернаутом. Наконец с некоторым внутренним содроганием я запустил новую цепочку сигналов.

В мгновение все изменилось. Тревожная ночь, холод, внутренний, идущий от костей страх и веселая боевая злоба в голове.

На публике за оградой, непривычной к энергетическим стимуляциям, смена режима сказалась очень резко.

Вдобавок я высунул в окно воронку мегафона и крикнул:

– Разбегайтесь, сейчас рванет. Кто хочет жить – ныряйте в снег!

После этих слов началась драка с конвоем. У солдат вырывали оружие и топтали ногами. Стали раздаваться очереди. Расслабившиеся танкисты трех экипажей так и не добрались до своих машин. Остальные принялись утюжить и расстреливать тех, с кем только что обнимались и пели.

Я прицелился и нажал на гашетку. Кроссполяризатор штатно затенился, спасая глаза от вспышки. Меня поддержали остальные. В быстром темпе мы отстреляли два десятка зарядов. Световой шторм разодрал пространство вокруг.

Волны пламени залили окрестности. Снег превратился в горячий пар, за стенами загорелось все, что могло гореть. Плавился металл, крошился бетон.

С треском сложились многоэтажки, рванул боезапас плавящихся танков. Стрельба и взрывы перемежались с истошными криками горящих заживо и треском рушащихся конструкций.

Вместе с военными термические волны жгли гражданских из заслона. Я был почти рад тому, что фильтр не дает возможности видеть происходящее во всех подробностях.

В окнах нашего здания пылали рамы. Там, куда попадал свет с улицы, исходила удушливым дымом тлеющая мебель, веселые языки пламени взбирались по картам и книгам. Я приказал выбираться из горящей школы.

Пейзаж на улице разительно изменился. Двухметровые снега вокруг исчезли. В горячей грязи лежали сотни обгорелых тел. Высотки микрорайона превратились в раскаленные кучи строительного мусора, над которыми клубился удушливый дым. Кто-то истошно вопил, мелькали неясные тени. Некоторые люди вняли моему совету и уцелели в раскаленном аду.

Бронированные коробочки танков с сорванными башнями чадно догорали, полыхая от краски на броне и обрезиненных траков до механизмов внутри корпуса.

Было жарко, словно в бане. Нестерпимо воняло горелым пластиком и палеными трупами. Кружилась голова от недостатка кислорода. Видимость стремительно ухудшалась, пока не пропала совсем. Густой до непрозрачности туман можно было резать ножом. Кто-то из наших стал для острастки палить очередями, чтобы отбить у выживших желание напасть. Судя по крикам, нас правильно поняли, и бывшие заложники стали разбегаться.

По мере того как падала температура, влага из воздуха перемешивалась с дымом и нарастала серо-черным инеем на обугленных остовах домов. Вдруг со всех сторон налетел ветер, который взметнул остатки ядовитой атмосферы и влаги высоко в небо.

Стала открываться перспектива. Мост через «железку» выстоял, хоть и ощутимо просел в средней части. Река напротив С…о вскрылась ото льда и исходила паром от многих тонн слившегося в нее кипятка.

Микрорайон перестал существовать. Пострадали даже удаленные строения. Плазмометы прожгли просеки в бетонных джунглях, и теперь в зданиях поодаль бодро разгорались пожары, освещая окрестности.

Любоваться красотами не было времени. Наши машины, загнанные во внутренний дворик и обложенные снегом, остались целы, но с остатками автобуса и снегоуборщика, загораживающими проезд, пришлось повозиться. Наконец помеху столкнули, и грузовики встали к главному входу на погрузку.

Мои люди были в шоке. Заброс в кунги барахла часто прерывался на срочное опорожнение желудка через верх. Индивиды покрепче периодически застывали в ступоре, глядя на куски хорошо прожаренной человечины в грязевом соусе. И тогда только крепкая брань и энергичное встряхивание помогали продолжить процесс.

Железные девчонки Аня и Таня очень помогли, поскольку временами притормаживали даже мои ближайшие помощники Андрей и Василий. Люди разместились в машинах в тесноте и обиде – в школе было взято много нужного, группа увеличилась на пятнадцать человек, а места в грузовиках больше не стало.

На выезде, скрытые высокой насыпью, нашлись автобусы, куда в порыве временного человеколюбия вояки определили детей. Первым побуждением было пустить в расход эту заразу.

Однако следовало сначала освободить добротные рейсовые «Икарусы» с вместительными багажными отсеками. Группе нужен был транспорт.

– Что будем делать? – спросил Андрей, без особого желания готовя джаггер к выстрелу. – Или поднять пацанов, чтобы вывели?

Все понимали, что в автобусах бомба замедленного действия. Но расстреливать детей своими руками никто не рвался. Да и женщины, несмотря на сутки в плену, вряд ли поняли бы это необходимое зверство.

– Мы со спиногрызами не воевали, – зло ответил я, представив, как наши бабы кидаются на бойцов, не давая им стрелять. – Авось облучение пройдет без последствий. Перегоните мелочь в автобус, какой похуже. Сгрузите туда теток сердобольных. И дайте охраны пару-тройку человек на случай, если у детишек вдруг клыки и когти начнут отрастать. В другой наших сажайте.

Так к нам присоединилось полсотни темных лошадок в возрасте от двух до семи лет, с неизвестной историей и задатками, к тому же практически полностью потерявшие собственную энергию и напичканные вместо нее мутагенным излучением, которое и взрослому, здоровому человеку не сильно полезно.

Дальше было гораздо проще. Вторая группа наконец смогла пробиться сквозь помехи с помощью передатчика продольных волн. Обмен морзянкой успокоил ребят в Матвеевском, которые регистрировали чудовищные возмущения энергопотоков и визуально наблюдали сполохи взрывов в центре.

Грузовики и автобусы пошли на соединение с ними, а нам выпала другая задача. Пользуясь взбаламученным состоянием среды, удалось найти скопления микропористого стекла на поверхности. Чуткий детонирующий материал отзывался на неоднородности поля выбросами энергии, которые прекрасно видел биолокатор. Кроме моих невскрытых нычек и уходящих на север грузовиков наблюдался еще один сигнал.

Источник был в районе Лубянской площади, что вполне согласовывалось с логикой. Именно укрепленное как настоящая крепость здание ФСБ лучше всего подходило для хранения трофеев.

Теперь, когда все стало предельно ясно, не оставалось ничего другого, как пробиться туда, используя новое оружие, и уничтожить захваченное у меня, не считаясь ни с жертвами среди гражданских, ни с разрушениями.

Десяток раз нам удалось «сдуть» с крыш малочисленные группки охотников со снайперскими винтовками и гранатометами, не вызвав при этом серьезных разрушений. Биолокатор определял засады раньше, чем видели нас. Джаггернауты не только валили здания, но и лишали зрения бойцов противника. Кто-то пытался стрелять на звук, но тщетно.

Через рев помех радио доносило сообщения ослепших спецназовцев, запертых в горящих домах. Люди докладывали о нападении, просили помощи и выкрикивали проклятья, пока их не приканчивали пожары и обрушения.

Но в районе Нагатинской улицы мы встретили серьезный заслон. Когда моя «Фронтера» выехала из тоннеля, локатор показал впереди многочисленную группу танков и БТР. Верней, он видел характерно расположенные группы людей, что давало возможность предположить тип и расположение «брони».

Судя по показаниям, дорога была наспех перегорожена боевыми машинами. Подъехав ближе, мы увидели свет костров и фар за натуральной баррикадой из бесхозного транспорта и снежных куч, которыми была замаскирована техника.

ПНВ больше не требовались. Апертура и увеличение бинокля были достаточными, чтобы видеть происходящее в расположении неприятеля. Бросились в глаза стволы танковых пушек и башни бронетранспортеров с пулеметами в ажурных кожухах. Стоило им начать стрелять, шансов у нашей «Фронтеры» в почти прямом аппендиксе шоссе не оставалось.

У огня терся самый разнообразный народ, одетый от бекеш до гражданского тряпья, натянутого поверх армейских шинелей и ватников. Иллюминация мешала обороняющимся разглядеть что-то в кромешной тьме. Но, судя по всему, такой задачи перед ними не стояло.

Люди были пьяны. Раздавался гомон, играла музыка. По стенам домов метались летучие тени. Пир во время чумы был в самом разгаре. Тот, кто командовал парадом, просто поставил тут кучку военных на убой. Обреченные и сами это знали, оттого чудили по полной.

Если бы можно было объехать это пьяное сборище, я бы так и поступил. Но дворы и проулки заполняли глубокие, нетронутые снега. Жаль, что у нас не было лыжного отряда, который легко обошел бы все посты и быстро добрался до цели. Значит, все сводилось к захвату «дороги жизни», места, где могли передвигаться скоростные транспортные средства.

Я не стал рисковать, сдал назад и, оставив одного стрелка охранять машину в тоннеле на развилке шоссе, повел плазмометчиков на крышу БЦ «Варшавский», чтобы сравнять заслон с землей. Решение не было оптимальным, но мы тогда вошли во вкус стрельбы из своего нового оружия и не очень-то думали о последствиях.

Нам повезло. Противник не следил за дальними подступами к своей баррикаде, оттого ни мобильных групп, ни снайперов нам не встретилось.

Зато мы не оплошали. Вспышки ярче солнца разорвали ночь. Хоть стрелять пришлось под углом и на пути были помехи, тысячеградусные струи М-плазмы, снеся фасады зданий, фонари, контактную сеть и надземные переходы, ударили в баррикады и технику.

Зимняя улица стала раскаленной просекой, где метались огненные вихри. Снег превращался в пар, плавились бетон и кирпич. Все утонуло в дыму и тумане. Магниево-яркий свет реакции полного распада померк, оставив многочисленные очаги пожаров, которые окрасили мглу красно-оранжевым цветом.

Внезапно сзади мелькнул свет фар. Я повернулся и в запале чуть было не выстрелил, но вовремя сообразил, что собираюсь уничтожить собственную машину.

Антон, оставленный у «Фронтеры», выехал из тоннеля с включенными фарами и, отчаянно сигналя, стал карабкаться на газон.

Мне казалось это странным, до тех пор, пока я не увидел волны грязного кипятка, заливающего тоннель.

Уклон был в сторону метро, оттого в нашу сторону текло немного. Зато целое море плескалось на месте взрыва, мощным потоком изливаясь вниз по Нагатинской улице. Из бурлящей воды торчали жалкие остатки построек.

– Блядь! – вырвалось у меня. – Приехали!

Полковник все же добился своего. Бойцы из заслона не зря сгорели заживо. Теперь приходилось ждать, пока вся вода сойдет. А после карабкаться через покрытые стеклянной и ледяной коркой разнокалиберные обломки и огромные борозды, следы плазменных трасс.

Сколько вот таких остановок будет, прежде чем доберемся до цели? Как мы сможем отличить обдолбанного и пьяного солдата от гражданского в центре города? Не прозеваем ли смертельную засаду на пути?

– Делать-то что будем? – спросил Андрей.

– Недалеко есть хитрый проезд на нашу сторону, – ответил я. – Доберемся до трамвайного круга, где отделение, найдем уазик с мигалками. Если повезет, и форму. Завалим пикет, узнаем пароли.

– И чего? – хмуро спросил Василий.

– Доедем по нахалке до места, раздолбаем домик со всем добром.

– А фигли толку, – заметил Быков, – сигнал пропал.

Действительно, экран локатора показывал возмущения поля на многие километры во все стороны, но той самой отметки на Лубянке в мониторе не было.

– Перенесли под землю, наверное, – заметил Андрей и повторил вопрос: – Что будем делать, командир?

– А что тут поделаешь? – ответил я. – Отбивай нашим, чтобы снаряжали заряды четыре и даже пять. Больше никакой переносной Хиросимы. Себе дороже. Встретимся в Братеево перед мостом, потом по Люблинской, Краснодонской через Волгоградку и Рязанку выйдем к шоссе Энтузиастов. Там районы мертвые, посторонних видно будет.

– Это все? – спросил Андрей.

Несмотря на форму вопроса, в голосе слышалось облегчение.

Чтобы уничтожить захваченные гэбистами материалы и оборудование, придется сбросить сотни зарядов в вентиляционные шахты и выжечь все метро подчистую. Мы это понимали.

Но сама мысль разрушить привычное и полезное была тогда крамольной.

Видимо, сама жизнь так устроена, чтобы антиподы выживали парами, чтобы посмотреть, чье счастье в оконцовке окажется больше.

Потом мы двигались через город, сбивая посты, но это была совсем другая история, не противостояния, а бегства.

Безусловно, я схалтурил. Но, имея на попечении целый табор детей и женщин, которых нужно было разместить и срочно ввести в гибернацию, такое решение казалось разумным.

Однако сейчас, через много лет, когда вампирская нечисть из недобитых гэбэшных выкормышей снова лезла в мир, прошлое видение ситуации уже не выглядело безупречным».

Еда остыла, аппетит пропал. Джек распорядился все убрать и отправился в спальню, намереваясь послушать продолжение, чтобы перебить невкусные ужасы времен давней земной катастрофы.

Глава 28

Рандеву с вампиршей

«…Мои мысли прервал стук в дверь. Был десятый час вечера, что для средневекового патриархального городка считалось очень поздним временем. Я прошел к двери, по пути глянув в окно и отметив, как мало огней видно в лежащем подо мной городе. Рука машинально задернула плотные, светонепроницаемые шторы.

– Кто там? – поинтересовался я, старательно прячась за кирпичной кладкой. Дверь, хоть и достаточно прочная, не была серьезной преградой для пули.

– Это я, – раздался знакомый голос вампирши.

– Не поздно ли для визитов? – поинтересовался я.

– Я твоя невеста, имею право.

– После свадьбы, подруга, – оборвал ее я.

– Да не нужен ты мне, петушок, – фыркнула девушка. – Поговорить надо.

– А ты одна? – спросил я. – А то ведь мы с товарищем Стечкиным не любим лишних посетителей.

– Да одна я, одна, открывай.

Действительно, вампирша пришла без сопровождающих. Я вновь отметил, как хороша «дочь» князя. Черный комбинезон «дикой кошки» выгодно подчеркивал ее сильное и женственное тело.

Фальшивая амазонка была вооружена. Из-за спины выглядывали рукояти мечей, на поясе болтался кинжал и метательные ножи. За спиной на ремне висел «Кедр».

Вампирша быстро огляделась и, мягко отстранив меня, захлопнула дверь, затем повернула задвижку. Кроме автомата, на спине болтался маленький рюкзачок с чем-то тяжелым. Я не стал спрашивать, что там и зачем ей столько оружия.

– Договорился с моим отцом, Данилка? – улыбаясь, спросила она.

– Ты ведь все слышала, – в тон ей ответил я.

– Невысоко ты ценишь меня, сын архивариуса, – горько вздохнула девушка.

– Был бы сыном архивариуса, больше ценил бы. Говорят, тот без ума был от княжеской дочки. Аж в Суздаль за ней помчался.

– Романтические сказки, – с усмешкой сказала вампирша. – Она стала лишь предметом торга. Слышала я, милей ему были уголовнички, ради которых он и решился на почти невозможное дело.

За этим разговором мы прошли в центральную часть моего жилища.

– Вот почему князь за них так хлопотал, – ответил я, стараясь не поддаваться ее чарам. – Раз пришла, садись. Угостить только нечем. Еды не держу, напитки давно протухли. Простой воды и то нет.

На лице девушки появилась легкая усмешка, точно ее развеселила моя попытка изобразить радушного хозяина. Ей явно не это было нужно.

Вампирша сделала попытку закинуть мне руки на шею, но я ненавязчиво уклонился.

– Даня, а чего ты так со мной? – спросила девушка, оставаясь стоять. – Я неизвестно кто в чужом теле, ты тоже. Мы оба старики, жили долго, все видели. Что нам делить? У нас одна задача, как у разведчиков: внедриться и выжить. Вместе это проще.

Вампирша сделала попытку сесть на кровать, но я решительно остановил ее, придержав за плечо и указав на стул. Сделав это, я почувствовал что-то вроде сожаления, гостья была теплой и упругой, исходящей сладкими сексуальными токами.

– Немного не так, – возразил я. – Это ты не пойми кто. А я этого государства первый правитель. Скажи я слово, меня и простолюдины, и бояре нутром своим почуют и за мной пойдут.

Девушка фыркнула, но опустилась на указанное место, собранная и сосредоточенная, точно кошка перед прыжком. Ее глаза не отрываясь смотрели на меня, словно просвечивая рентгеном.

– А через год распнут из-за конгитивного диссонанса, в смысле несоответствия ожидаемого и реального. Тогда тебе никакое продвинутое НЛП не поможет.

Не они, так тамбовцы постараются. Ты ведь с отцом только что про это говорил.

– Да не отец он тебе, – заметил я.

– Но я очень благодарна этому человеку. Он отец моего теперешнего красивого и сильного тела. Князь приказал заткнуться ведьмам Великой Матери. Тоже мне, доморощенные Бене Джессерит.

– Ты читала Херберта? – удивился я.

– Конечно, – ответила девушка. – Почти все фильмы просмотрела и прочла множество книг вашей эпохи. В подземельях порой много свободного времени.

– Вот уж не думал, что там, под землей, будет курорт, где избранные начнут вести рассеянный образ жизни.

– Свою первую жизнь я провела в койке, наживая пролежни. Книги и кино были моей единственной отдушиной, – призналась вампирша. – Потом у меня были и другие тела. Отец старался.

– На тушенку выменивал или на квадратные метры? – не преминул поинтересоваться я.

– Запасов провизии в бункерах Раменок, подземном Теплостанском городе, хранилищах метро и метро-2 хватило на годы, – девушка сделала вид, что не заметила иронии. – Пока с поверхности не стало проникать излучение, мы жили весьма вольготно.

– Ну и как оно было?

– Я не очень помню, – призналась девушка. – Помню палату, белую кафельную плитку на стене. Я выучила как положена каждая, все неровности раствора во швах. Под Теплым Станом был настоящий город: улицы, дома трехэтажные, автобусы ходили. Благодаря твоим генераторам под землей были горячая вода и электричество.

– Идиллия, – иронически вставил я. – Что случилось потом?

– Ничто не вечно. Сначала перестал ходить транспорт, потом понемногу погасло освещение на улицах.

– А генераторы? Ты говорила, что они у вас есть.

– Да энергии хватало. С лампами стало напряженно.

– Над вами целый город, накрытый стазисным полем, – заметил я. – Всего немерено.

– Но и там запасы не вечны. А нам под землей суждено оставаться до конца времен, – грустно произнесла вампирша.

– А есть и пить чего? Тушенки тоже надолго не хватит.

– Мы питались запасами много лет, пока не перешли на самообеспечение.

– А каким образом?

– Неприятно об этом говорить. Может, не стоит? – спросила она.

– Мне интересно, как сложилась жизнь под землей.

– Лучше бы ты нас подорвал, – кривясь, призналась девушка. – Ты глядишь на меня и думаешь, что и внизу все такие. Но я признаюсь, что сочетание излучения генератора и энергии, проникающей с поверхности, породило жутких монстров. Самый мерзкий калека из сожженной тобой Ленинки по сравнению с рядовым жителем подземки – просто красавец.

И я была такой же уродиной, пока не перестроила свое тело по образу и подобию какой-то безвестной пейзанки из окрестностей Суздаля, заев насмерть не один десяток человек. Ну а как я получила внешность твоей подруги, ты знаешь.

– Печально, печально, – произнес я. – Князь говорил, что перенос сознания не требует массовых умертвий.

– Ты, наверное, не помнишь, но однажды Дима чуть не увел тебя под землю, и только вовремя проснувшаяся прежняя сущность не дала ему одолеть тебя.

– Не помню, – честно признался я.

– Мы умеем такое, что простым людям покажется чудом. Мы умеем парализовать их волю одним своим желанием…

– Так, – встрепенулся я, останавливая вампиршу. – Так это ты пыталась меня обработать тогда? Признаться, не сильно получилось.

– Да, – с грустной улыбкой сказала она. – Видишь ли, только через много лет подселенная сущность в полной мере восстанавливает утраченные навыки в новом теле. Ей нужно победить прежнего хозяина тела, пустить корни, перестроить тонкие оболочки и нервную систему под себя. Поэтому мы предпочитаем быть всесильными уродами, а не красивыми пустышками.

– Князь сказал о сотне, которая собирается перебраться наверх самым экономичным способом. Что, совсем внизу плохо стало?

– Ты помнишь, как надвигалась граница смерти в моровый год «Х»-синдрома?

– Да, – несколько напрягшись, ответил я.

– Так же и у нас. Обезлюдели сначала дальние подступы, излучение просочилось в подземные города, заставив нас отступать в тоннели метрополитена.

– В центре под землей полно места, – заметил я. – Военные и правительственные обьекты, где можно жить лучше, чем в Раменках.

– Верно… В некотором смысле потеря подземного города за МКАД пошла нам на пользу.

– Это как?

– Ты ведь видел, как распадается плоть подземного жителя от солнечного света?

– Не свет, а активная положительная энергетика вызывает разрушение целостности организма.

– Да, верно. Ее проникновение было молниеносным. Многие люди попали под удар. Но, увеличив мощность генераторов поля, мы оттеснили зону смерти. Через несколько суток спасатели вошли в вымершие штреки подземного города и обнаружили нечто, что привело их в ужас.

– Ну и что могло так напугать привычную ко всему нежить? – поинтересовался я.

– Плоть людей распалась, но не умерла, – с гримасой отвращения призналась вампирша. – Она жила, поглощала и перерабатывала органику, размножалась, захватывая пространства.

– Вот ведь, черт возьми, – вырвалось у меня. – Кошмар, но закономерно. Биомасса двуногая стала просто биомассой. И что было дальше? Она вошла в тоннели и заполнила их?

– До этого тогда не дошло, – как-то невесело ответила девушка. – Мы сумели усмирить вал протоплазмы. Оказалось, что биомасса питается сразу двумя видами энергий: старой, от генератора, и новой, проникающей с поверхности. Разбалансировка ведет к вымиранию клеток. Переносные излучатели быстро справились с очагами неконтролируемого роста. То, что осталось, после некоторой доработки, стало перерабатывать отходы и давать пищу.

– Вот уж не думал, что вы питаетесь человечиной, – с отвращением сказал я.

– Нет, – возразила моя гостья. – Когда граница зоны жизни отступила ближе к центру, мы смогли заселить подземелья трогами. Плантации массы были расширены, чтобы кормить их. Испорченная пища со складов, испражнения, трупы с поверхности, все пошло в дело.

– А троги – это кто? – поинтересовался я.

– Троглодиты – это наши… – вампирша замялась. – Они живут с нами.

– В смысле рабы?

– В каком-то смысле, да.

– А откуда троги взялись?

– Ты ведь предсказывал, что часть людей переживет катастрофу, питаясь мертвыми телами.

– Занятно… – усмехнулся я. – А мы этих упырей стреляли, вспомнив, сколько лет дикие, кровожадные мутанты были ужасом выживших на поверхности.

– Мы их ловили и делали неагрессивными. Они становились спокойными и даже способными к несложной работе.

– И как, если не секрет?

– Им разрушали центры агрессии и воли сфокусированным ультразвуком. Легкое, неинвазивное воздействие. Многие умирали, но те, кто выжили, стали способны существовать в социуме.

Им хорошо. Трогов кормят, дают одежду и работу. По вечерам позволяют расслабиться специальными видеопрограммами и генераторами. Они плодятся и даже заводят что-то типа семей. По-своему они счастливы.

Я слышала, что со временем мы отказались от порчи мозга трогам. Они стали слушаться и без этого. Им стало возможно доверять даже несложную работу: уборку, ремонт и прочую пахоту.

– Вот ведь, – сказал я, качая головой. – Рабовладельцы хреновы. А зачем вам столько рабов? Людей, что ли, не хватало?

– Мы быстро потеряли способность питаться твердой пищей, – произнесла странную фразу девушка.

Я чуть не подскочил на кровати.

– Как это понимать?

– Это только звучит страшно, – словно извиняясь, сказала вампирша. – Кровь нужна только детям, ну еще больным и раненым. Остальным достаточно просто зарядиться от трога. Это хоть и болезненно для трога, однако не убивает его. Некоторые крепкие экземпляры десятками лет служат донорами биоэнергии. Мы стараемся использовать трогов разумно и не доводить до смерти сразу.

– Это отвратительно.

– Всякий выживает как может, – ответила вампирша.

– Ты об этом хотела со мной поговорить? – недружелюбно поинтересовался я. – Экскурс в жизнь упырей, безусловно, интересен. Но ведь не на ночь же слушать такие рассказы!

– Есть вещи, которые ждать не станут, – заметила девушка.

– Например?

– Твоя безопасность. Согласясь с предложением князя, ты нарисовал на себе большую мишень. Муслики будут пытаться тебя убить всеми возможными способами.

– Догадываюсь, – иронически ответил я. – Ты полагаешь, что я об этом не подумал?

– Ты, конечно, способен за себя постоять. Но с этим будет лучше.

Девушка ловко скинула со спины рюкзак и протянула его мне.

– Что это? – спросил я, не прикасаясь.

– Не бойся. Это всего лишь одна твоя вещь, которую ты, Данилка, отдал мне на хранение.

Я аккуратно взял рюкзак и, пошарив, извлек из него сверток с железками. Что это было, я понял сразу. Это был мой массомет. Оружие оказалось разобранным, многие части сильно заржавели.

– Кто его так? – спросил я, чувствуя, как при виде распластанного верного друга во мне закипает гнев. – Кто это сделал?

– Успокойся, – сказала вампирша. – Ты сам. Если бы не разобрали и не высушили, то оружие вообще бы сгнило.

– А зачем я его купал?

– Ты не помнишь? – удивилась она. – А впрочем, обьяснимо.

– Не тяни, – с угрозой в голосе оборвал ее я.

– Даниил с Рогнедой провели восхитительные каникулы на болоте.

Я постелил на стол тряпицу и разложил детали, прикидывая, удастся ли мне собрать мое оружие. Если основные части были сделаны из нержавейки и пластика, а схема залита акрилом и вода им не повредила, то весь крепеж и пружины из черного металла пришли в негодность.

– А почему нельзя было потом все по-человечески высушить? – с раздражением спросил я.

– Ты в тюрьме сидел. А князю не до этого было.

– Блядь, – выругался я. – Теперь это мусор.

– Не расстраивайся, – утешила меня девушка. – Скоро тебе Иван Васильевич джаггернаут передаст.

– И что, мне теперь в городе из джаггера стрелять? – ворчливо заметил я. – Кстати, что я тебе за это буду должен?

– Я так скучаю без мужчины, – намекнула вампирша, протягивая ко мне руку.

– Иди ты к черту, нежить! – в сердцах вскричал я. – Гнилье потом с елдака не отмоешь.

Вампирша обиделась.

– Думаешь, я склизкий труп внутри? – удивленно сказала она. – Все равно ведь придется. Нравится – не нравится…

Ничего… Коросту пробьешь, гной вытечет, а дальше как по маслу. Потом кончил, червяков с конца счистил, поплакал, подмылся и свободен… Великий человек, а предрассудки как у колхозника из забитой деревни.

– Но не сейчас.

– Ладно, успокойся, – сказала она, рассудив, что ссориться со мной сейчас не стоит. – Потом, после свадьбы. Брезгуешь – принуждать не буду. Руками поработаешь, в емкость отольешь, дальше мои проблемы.

– И все же зачем? – спросил я.

– Как ты не понимаешь, что оттого, кто разродится быстрей – я или эта сучка Гюзель, зависит будущее Владимира. Нынче мы с тобой – больше чем друзья или любовники. Случись что с тобой, мне не жить. Случись что со мной, и ты долго не протянешь.

– Может быть, – нехотя согласился я. – Но сегодня, будь добра, оставь меня в покое.

– Хорошо, милый, – сказала девушка. – Закрой за мной.

Она чмокнула меня в щеку и выскочила из комнаты.

Я едва не дал ей пинка. Потом нашел тряпку и поплевав на нее, стал брезгливо тереть место, куда ткнулись ее губы.

Потом я снова горестно поглядел на останки своего оружия, пошарил по полкам, доставая запчасти и инструмент. Потом все же решил, что не стоит заниматься этим на сон грядущий и, накрыв все рогожкой, отправился спать. Но блаженно расслабиться и уйти в мир грез не получилось.

Перед тем как сознание растворилось в сонном покое, в голову прокралась и пустила корни горькая мысль о том, что мальчик Даниил не вывел свою девочку из болот лишь потому, что в прошлом воплощении не довел до конца одно дело. Жизнь снова возвращала к тому, что я должен был выполнить сотни лет назад…»

Оставалось немного, но глаза слипались и мозг отказывался воспринимать синтезированный голос. Капитан выключил чтеца, решив, что и ему пора спать.

Глава 29

Снова Даниил

Занимаясь привычными утренними делами, Джек запустил воспроизведение, чтобы скорей дослушать записи последней экскурсии в прошлое.

«…Утром я проснулся с дикой головной болью. Долго пытался понять, что это за странное место, в котором я нахожусь. Это была большая круглая комната. Мое ложе располагалось практически в центре помещения. В комнате имелись три печи, две добротные, слева и справа от кровати для обогрева. Маленькая, с мутной стеклянной дверцей, через которую в лучшие ее времена можно было любоваться огнем, сделана была скорей для красоты, чем по необходимости.

Я попытался встать и тут осознал, насколько хреново себя чувствую. Все тело болело, словно меня били палками. Но опасность придала мне сил. Я поднялся и обошел кругом странное жилище.

Обстановка была роскошной, но какой-то линялой. Свет проникал через маленькие окошки у потолка. На полу лежали ковры, местами стершиеся до основы. На стенах висели шкуры с тусклой, посекшейся шерстью и какие-то занавеси, похожие на очень плотные, светонепроницаемые шторы. Там же находилось незнакомое мне оружие в ужасном состоянии, с пятнами ржавчины на открытом металле и трещинами на крошащемся дереве и пластике лож.

Из мебели кроме кровати: шкафы и полки, полные пыльных коробок, рабочий стол, заваленный запчастями и инструментом, огромное кожаное кресло – все до невозможности потертое и продавленное. Рядом стояли такие же старые и ветхие стулья. Чуть поодаль, у огромного от потолка до пола окна располагалось кресло-качалка со старым, пропыленным пледом.

Поискав выход, я нашел пару дверей, выходящих прямо из того, что принял за печь. У одной из них стояла кушетка и маленький столик, будто место сиделки или врача. Продолжая неприятную тему старческой ветхости, тут же располагалось инвалидное кресло на колесиках. Печать времени лежала на вещах и стенах, обитых серым, рассохшимся деревом, за которым проглядывали рыжие кирпичи кладки.

На всякий случай я решил проверить, не заперт ли я. Подойдя к двери, рывком распахнул ее и понял, что ошибся. Дверь вела в маленький кабинет со странным белым сиденьем и такой же белой раковиной с трубками и вентилями.

Тут я сообразил, что оружие не помешало бы. Взяв со стены большой гнутый нож, я открыл другую дверь и увидел лестницу вниз.

Там оживленно флиртовали княжеские гвардейцы из второго взвода и пара «диких кошек». Увидев меня, охрана сделала вид, что ревностно несет службу. Мужчины приняли строевые стойки, сделали постные, протокольные физиономии. Амазонки внимательно посмотрели на меня и, не увидев ничего подозрительного, отвели взгляды.

Старший караула хотел сделать доклад, но я махнул рукой, показывая, чтобы они не напрягались.

Я с облегчением закрыл дверь. Это не тюрьма. Но как я тут оказался?

Я вновь прошелся по круглой комнате, отдернул плотную непрозрачную штору. Там было окно от потолка до пола, в котором виднелось только низкое серое небо и непривычно маленькие из-за перспективы домики. На белые крыши, кружась, медленно падали снежинки, а им навстречу лениво поднимались струйки дыма из труб. Пока я был в отключке, наступила зима. Сколько дней прошло с того момента, когда меня отравили?

Я попытался считать, но мозг не нашел подходящих ориентиров для определения. Голова вообще не работала, сознание пребывало в странном отрешенном отупении. Пошарив в кресле, я нашел свою одежду и амуницию. Кобура была пуста. Но ее наличие внушало определенные надежды. Я принялся искать пистолет. Через пару минут напряженных поисков я нашел свой «стечкин» за кроватью. Очевидно, за каким-то бесом я сунул его под подушку, откуда он свалился. Это было более чем странно.

В последние пару лет о такой роскоши, как сон в постели, я просто забыл. Оттого раздеваться вчера было нонсенсом. А дурацкой привычкой класть оружие под подушку я перестал страдать в бытность кадетом.

Я был пьян или обкурен вчера? Да и я ли был это? Как я не напрягал мозг, воспоминания обрывались в тот вечер, когда мне в тюремную камеру принесли ужин со сладковатым привкусом. А следом я проснулся в странном, богато обставленном, но запущенном и старом покое.

Тут сонное оцепенение прошло. Чувство опасности придало мне сил. Быстренько прикинув по виду из окна расположение, я вдруг понял, что нахожусь в башне Пророка. Я свободен, при оружии, мое появление напрягает караул при входе.

Что тут вообще было? Отчего такие почести старшему лейтенанту роты смертников? В голове зашевелились нехорошие предчувствия. Неужели все это время я выдавал себя за кого-то другого? Я почувствовал страх. Липкий, пронзающий до костей. Я влез в не свою игру, и теперь меня разоблачат и убьют. Хорошо, если просто застрелят. За такие дела обычно полагается кол на площади.

По весне и в предзимье, в пору обострений у психов, молодые неадекваты, объявившие себя новым воплощением Пророка, повисали на забитых в задницу закругленных деревяшках.

Для острастки мастера церемонии колопосажения делали все, чтобы казнимый как можно дольше оставался в сознании, пока дрын раздирал его внутренности. Жертвы сутками исходили криком, прежде чем болевой шок избавлял их от страданий. Финальная часть с торчащей изо рта деревяшкой также была обязательной.

Тут смутные воспоминания о том, что я орал на князя, не прибавили мне комфорта. Я представил, как это будет, благо в кадетах насмотрелся на казни. Сдохнуть на смазанном жиром колу в качестве самозванеца мне хотелось меньше всего.

Нужно выбираться из города, бежать в Покров, поднимать ребят и двигаться куда глаза глядят. В конце концов мы сами сумели выжить, когда Владимир «забыл» о нашем существовании.

Злость и страх взбодрили мозг, выжимая из памяти и мыслительного аппарата триста тридцать процентов мощности. Дни, когда я был человеком по фамилии Волков, его воспоминания о давних событиях снова обрели четкость. При этом они были статичны. Я видел только то, о чем этот человек вспоминал, пока его сознание присутствовало во мне. При попытке увидеть и понять что-то сверх того, возникало ощущение прохладной и прозрачной преграды.

Я не понимал хода мыслей этого человека. В голове не укладывалось, как воскрешенный властелин не казнил тут же рыжего князька за все его хорошие дела. Согласие же взять в жены вампиршу, занявшую труп Рогнеды, казалось позорной капитуляцией. О потерянном умении вызывать у собеседника парой слов состояние дурнотной, нерассуждающей, почти гипнотической покорности оставалось лишь горько сожалеть.

Теперь я снова стал просто мальчиком, который, возможно, когда-то, в прошлой жизни был удачливым командиром, авторитетным политиком и гениальным изобретателем. Я подошел к столу, развернул тряпицу и задохнулся от злости и досады. Там лежал мой массомет, разобранный по винтику. Отдельные детали были сильно попорчены водой. Пользуясь заемной памятью, я с остервенением стал шарить по шкафам и полкам в поисках адекватной замены.

Если придется прорываться с боем из города, без «машинки» придется туго. Мне хотелось пристрелить князя за обман, за то, что так легко и просто обштопал меня, расставив призрачные препятствия логических умопостроений. Пристрелить так, чтобы его тело разорвалось в клочья, брызнуло кровью и мозгом во все стороны.

Следом искрошить картечью дружину и прислугу, сдуть стальным градом гостей, которых приволок бывший правитель. А потом, по щиколотку в кровавом фарше из трупов, потрясая взятым у врагов джаггернаутом, объявить себя Пророком, который вернулся, чтобы защитить народные вольности.

И сразу после этого повести войска в победоносный поход на юг, чтобы показать толпе, как мой гнев, воплощенный в струи плазмы, сожжет город врага.

Я с новой силой продолжил разгром, сдергивая крышки с коробок и безжалостно терзая кульки с железной мелочью. Нашлось почти все, кроме банального маленького болтика DIN985 М5х8, чтобы прикрутить магазин к раме. Ничем заменить не удавалось. Будь он расположен немного по-другому, можно было бы примотать проволочкой или веревкой, закрепить расклепанным гвоздем. Но, увы…

Наконец болты нашлись. Они были несколько длинней, но это не было проблемой. Проблемой и очень большой было то, что лежали они очень неудачно и конденсат за века расправился со сталью. Коробка проржавела вся. Я нервно разбросал по столу кучу ржавчины, прощупывая каждый бывший болт на предмет сохранности резьбы. Кое-что еще можно было использовать. Но только если протравить кислотой и отмыть керосином.

Я сорвался с места, пытаясь вспомнить, где я видел стеклянную тару с жидкостями. Открывая все подряд, я нашел нужное в герметично закрытых склянках. Тряпка, щетка и плошка нашлись в запасах Пророка. Мелькнула благоговейная мысль, что я, то есть он, знал, что все это понадобится ему в следующей жизни. Но скорей всего и в то время ржавчины хватало.

Я рьяно принялся за работу. Однако подогретый страхом и обидой энтузиазм разбился о реалии жизни. Никакая химия и энергичная работа щеткой не могли восстановить разрушенную коррозией резьбу. Когда последний болт не смог зафиксировать гайку, я в крайнем раздражении смахнул все со стола на пол…»

Капитан выключил чтеца.

Эндфилд вспомнил, что именно тогда он вылетел из воспоминаний в реальность. Так давнее отчаяние, преодолев десятки веков и тысячи парсеков, вернуло его к жизни в тот страшный момент, когда он смирился и решил сдаться.

Джек устал поражаться этому совпадению. В каком времени в действительности он живет? Кто он? Мудрец, которому снится, что он бабочка, или бабочка, которой приснилось, что она человек?

Он решил, что со всеми этими экскурсами в прошлое сильно запустил настоящее. Пора устроить ревизию на стройке и вправить мозги искусственным интеллектам, которые без его вмешательства непозволительно затянули доделку большого конфигуратора.

Глава 30

Зима

Эндфилд не сильно удивился, обнаружив, что работы на стройке остановлены. Искусственные интеллекты задробили установку контроллеров потоков и силовых катушек без четких указаний на особенности производимой продукции.

Отчасти в этом был виноват сам Капитан. Он так долго насиловал расчетные системы прикидками по новому кораблю, что управляющие программы стали считать разработку главным приоритетом. И соответственно стали оптимизировать проект главного конфигуратора под несуществующий корабль.

А поскольку до создания внутреннего телепорта нового типа было как до Туманности Андромеды раком, ИИ зависли на решении принципиально нерешаемой задачи, запустив стройку.

Джек с полным правом обозвал расчетные программы шайкой «искусственных идиотов» и приказал лепить стандартный конфигуратор, игнорировав полные возмущения рапорты о возможном десятипроцентном ухудшении производительности при производстве изделия № 1.

Последующие несколько дней Эндфилд пристально следил за работой управляющих компьютеров, предотвращая попытки снова увязать конструкцию конфигуратора с проектируемым кораблем.

Наслушавшись возражений ИИ, Капитан решил собрать модифицированный крейсер Патруля, чтобы доказать себе, что модель «Дракона» его разработки не так уж плоха. В процессе работы обнаружились огрехи, которые заставили переделывать корабль прямо в камере конфигуратора на живую, распыляя части созданной конструкции и снова наращивая.

После всех правок получился аппарат, лишь внешне схожий с кораблями Черного Патруля. За счет новой, облегченной болванки гиперпространственного привода корабль стал на двадцать тысяч тонн легче, в разы увеличив ракетную загрузку и мощность пушек. Тот же материал с упрочнением стабильными полевыми конструкциями пошел на изготовление корпуса, превратив корабль «Дракон-7» в весьма трудноубиваемый объект. Джек установил на звездолете встроенный конфигуратор и радикально переделал все системы, включая реакторы и компенсаторы.

Получилось неплохо. Конечно, до ЛА с гиперустановкой по параллельной схеме новому кораблю было далеко, но все же это была его свобода и безопасность. А синица в этом вопросе всегда лучше журавля в небе. Джек осознал, что, упиваясь роскошью, комфортом и жрачкой, совершенно забыл про то, что не только «драконы» могли знать, где был заточен их бывший лидер.

А ведь где-то там, в галактике над ним, остались полки «голубых кабанов» с их оснащенными нуль-катапультами крейсерами пятого поколения. И подразделения с мобильными ГОПРами, способными создать поле аннигиляции в обьеме сотен тысяч мегаметров. Да и собственные полковые «барбосы» не прочь опробовать катапульты трофейных «Вепрей» по одинокой планете у догорающего красного карлика. В конце концов, если нападение одного-двух, ну, пусть трех десятков кораблей он сможет отразить при помощи своих сверхспособностей, то массированное вторжение не по зубам даже ему, Капитану Электронная Отмычка.

А он сидит на попе ровно, отъедаясь деликатесами и наслаждаясь роскошью. У прежнего Эндфилда давно чесались бы руки вырваться в космос, но в нынешнем аморфном состоянии человек откровенно тупил.

Он решил, что непременно должен испытать созданный им аппарат.

Новый «Дракон» был превосходен. После того как Эндфилд соединил свое сознание с управляющим блоком, корабль рванулся в небо.

Выйдя за пределы атмосферы, крейсер показал, на что он способен. Для начала Капитан послал корабль вперед с максимальным ускорением, выполняя развороты и бочки. Наметив подходящий астероид, он попытался атаковать его.

Все вроде сделано правильно… Пара разворотов, заход на цель и ракетно-пушечный удар… Но что-то было не так…

Выйдя их боевого состояния, человек просмотрел хронометраж. Память услужливо подсказала, что даже самый последний «барбос» из их полка сделал бы это лучше.

Капитан возмутился, подбодрил себя осознанием необходимости постоянной тренировки. Он стал пробовать снова и снова, снова и снова показывая посредственный результат. Когда-то Джек был лучшим и даже придумал острую и эффективную тактику боя, схожую с поединком на ножах.

Но теперь ленивая, спокойная психика не действовала. Он никак не мог осознать, что же разладилось в организме. Он обвинял себя в желании замедлить скорость реакции, когда сотни часов субъективного времени болтался в бешеных потоках разряженной атмосферы, пробивая дыру в горном пике.

Джек даже пытался отыграть все назад, разумеется, без всякого результата, пока не понял, что прежний Эндфилд унес с собой не только подспудное желание мучительно умереть и ничего толком не добиться.

Остатки прежней личности долго бушевали, пытаясь добыть из глубин психики утраченное умение. Он мучительно вспоминал, как легко пользовался своими способностями, и чувствовал себя кастрированным.

В своей новой ипостаси он сумел построить громадные конфигураторы, готовые создать тысячи и тысячи кораблей. Но плата за это оказалась непомерной. Капитан утратил то, что делало его своим среди пилотов Черного Патруля. За подделкой «драконы» не пойдут.

Собственно, решение проблемы лежало на поверхности. Любой человек бессмертен. Любой человек смертен. Личности, смертные части бессмертного духа, вырастают, как листья на дереве, проходя стадии от расцвета до увядания, и отлетают прочь, чтобы больше никогда не существовать в пространстве и времени. Они остаются где-то глубоко в памяти духа, словно пузырьки в толще янтаря.

Только один человек оспорил этот извечный порядок смены воплощений, подняв себя – какой-то странной установкой вибрации – до уровня духа. Тот, кем когда-то был он сам.

А значит, ему нужно снова вернуться к первоисточнику, чтобы найти способ соединить воедино разбросанные по временам и пространствам части личности.

Чтобы искусственные интеллекты не скучали, Джек поставил им ряд предельно конкретных задач: начать производство крейсеров. И загрузил им в управляющие блоки программы автоуправления.

Количество боевых единиц Энфилд сгоряча определил в десять тысяч штук. ИИ кораблей должны быть натренированы на имитаторах и протестированы в условиях реального боя. К своему пробуждению человек рассчитывал иметь в распоряжении первые подразделения личной роботизированной армии.

Он не стал переносить и переделывать установку. До сих пор путешествия в глубины себя были удачны. Подходящее место, правильная сборка. А значит, все остается как есть.

Снова был ужас падения и кумар после выхода. Пока память была свежа, он мгновенно скинул на рекордер информацию, а после с горечью наблюдал, как блекнут, словно вчерашний сон, картинки далекого прошлого.

От долгого сидения все тело затекло до полной невозможности двигаться и страшно чесалось. Преодолевая боль, он поднялся и с трудом, словно столетний паралитик, облачился в вакуум-костюм, ударяясь об углы капсулы и с трудом втискиваясь в тесный плен сочленений скафандра.

Человек подивился, как он мог терпеть это раньше. Все эти узенькие лесенки, острые выступы, невообразимую тесноту и вонь своего первого жилища.

Но слава богу, онемение прошло, а с ним и ощущение физической нечистоты, принесенной из прошлого. Человек отметил, что он хоть и окреп, но злоупотреблять длительностью погружений в иное существование не стоит – тот, кем был он, вел весьма нескучную жизнь, от одного присутствия в которой можно дать дуба.

Возвратясь в свою подземную резиденцию, человек сдался на милость медавтоматам, потом долго без всяких мыслей валялся на теплом песке бассейна, наслаждаясь светом, теплом и мягкими языками накатывающих волн.

Только после суток не совсем здорового сна человек, называющий себя Джеком Эндфилдом, вернулся к делам.

Опять пришлось бороться с ИИ. Компьютеры без его контроля решили проблему с обкаткой автоуправления в боевых условиях самым простым способом – сделали сотню кораблей, устроили им несколько боев в «полный контакт», и пятерка лучших программ была имплантирована во все производимые крейсера.

В общем-то, действия ИИ казались вполне правильными, только Эндфилд понимал, что машины опять схалтурили. Он хотел было отменить все и настаивать на боевом обучении каждого ИИ, но представил, что полномасштабные сражения сотен и тысяч кораблей неизбежно привлекут внимание к заштатной туманности со всеми вытекающими последствиями.

Ему нужно было сходить в прошлое минимум пару раз, оттого Эндфилд отложил большие маневры до того дня, когда сможет контролировать не только процесс, но и быть готовым к его последствиям.

Другое новшество ИИ сначала поставило Джека в тупик. Управляющие программы построили несколько вооруженных, бронированных кораблей с мощными конфигураторами и встроенным оборудованием для горных работ.

Человек долго изучал странную компиляцию гиперпространственнного звездолета с проходческим щитом, пока не понял, в каком направлении двигались мысли искусственных разумов.

Такой аппарат совершает посадку на необитаемой планете, вгрызается в почву, а через определенный срок из перекопанного ходами, выпотрошенного изнутри мира влетают густые рои боевых крейсеров и новые генерации продолжателей рода.

Эндфилд учинил машинам допрос с пристрастием, зачем им потребовалось превращать боевые корабли в новую форму жизни.

На что ИИ ответил, что мощности новых верфей Обитаемого Пространства в скоплении Плеяд, которые используют вещество и энергию молодых звезд, превосходят всякое воображение.

Единственный способ быстро сравняться с врагом числом – это децентрализованно производить боевые единицы в скрытно построенных автоматических конфигураторах по типу размножения насекомых.

Когда человек поинтересовался, с чего компьютер решил, что его хозяин готовится к войне, ИИ несколько снисходительно объяснил, что обо всем догадался по тому, как человек поручал ему разработки принципиально нового типа корабля и создание пятидесяти полков автоматических боевых крейсеров.

Дальнейший анализ по эвристически определенной цели показал недостаточность затребованных мер для противодействия всей мощи Обитаемого Пространства.

Эндфилд похвалил компьютер, дал разработанному «искусственным идиотом» проекту имя «Кузнечик Пандоры». Затем коротким, энергетическим ударом урезал блок эвристики и почистил память своему чересчур услужливому компьютеру.

Джеку показалось, что перед падением в беспамятство какая-то часть виртуального разума с недоумением и обидой пыталась понять, за что с ним так обошлись.

День прошел в наблюдениях за машиной. Но зарвавшийся ИИ не проявлял больше опасной самостоятельности. Эндфилд, поразмыслив, не стал уничтожать плод трудов компьютера.

Наоборот, он поправил несообразности механического проектировщика, разделил особей на специализированных боевых и переносчиков.

Сделал особи-переносчики носителями всевозможных полезных программ и расширив их вычислительные возможности.

Были введены страшные опции: дистанционное заражение управляющих модулей технических объектов и даже размножение техноспорами-капсулами, содержащими набор программ и малый репликатор.

«Кузнечики» могли создавать работоспособные конфигураторы в любых условиях, включая водные среды, газовые гиганты и области с измененными пространственными метриками.

Боевая форма искусственной жизни производилась только в третьем-четвертом поколении. До достижения критической массы роботы вели себя весьма скромно, скрытно заражая любые пригодные небесные тела.

Рои получили возможность координировать свои действия и приняли несколько измененную стратегию, предписывающую не вступать в бой до достижения необходимой численности в секторе пространства. ИИ отдельных машин стали способны организовывать боевой супермозг, весьма впечатляющий по характеристикам.

В качестве врагов были жестко прописаны не только технические обьекты, но и носители биологического излучения определенного типа, соответствующие двуногим с ограниченным умом и недисциплинированными чувствами, импульсивным и недалеким, обрекая на уничтожение большинство обычных людей.

То, что кораблей было всего пять, не значило ровным счетом ничего. Будучи выпущенными, они рано или поздно создали бы такую лавину вторжения, перед которой нашествие берсерков показалось бы доброй и милой шуткой.

Человек надежно запер новые механизмы в стазисном поле и залил расплавленной породой на дне чрезвычайно глубокой шахты.

Бедствие не должно было вырваться на волю раньше времени. Активировалась зараза крайне сложным кодовым сигналом или после того, как сто тридцать семь раз подряд не получала ежедневного подтверждения о том, что создатель жив.

Хоть устройства планировались как оружие возмездия на случай его смерти, Джек встроил несколько защитных команд на разных уровнях по деактивации управляющих блоков.

Особенно гордился он набором кодов для уничтожения зрелого роя. Если ИИ «кузнечиков» поодиночке могли модифицировать свое ПО, выкидывая потенциально уязвимые коды, то сигнал смерти действовал через системные команды с высшими приоритетами на всю сложившуюся структуру целиком, перегружая ее единицы до полной дезинтеграции управляющих программ.

Так человек отреагировал на мысли о том, что настоящий Эндфилд никогда бы не опустился до разработки средств массового уничтожения людей.

Но тут же в голову пришло, что не так уж он и неправ. Доминирующая форма жизни давно потеряла связь с природой. Она азартно плодилась, заливая волнами жизни пространства планет, пока ее не останавливали природные факторы.

Выплеснувшись на просторы Галактики, имея возможность свободно перемещаться и перерабатывать любую материю на корм, человечество стало вселенским фактором, кроящим Космос по своему разумению. Теперь, после гибели Живых Богов, от разумения осталась одна автопрограмма – беспрерывное увеличение биомассы.

Изгадив очередной мир, человеки, в полном соответствии с законами природы, подыхают от бескормицы в собственном дерьме. За исключением ушлых особей, которые подобно спорам уходят в пространство, основывая новые колонии. Ну чем не плесень?

Человек подумал, что это он слишком строго судит, но вспомнил десятки погубленных планет, с которых всеми правдами, а вернее, неправдами бежали люди, чтобы избежать гибели от смога, скачков климата и общего расстройства экономики.

Особенно печально было наблюдать за тем, как популяция выедала тонкоматериальные ресурсы, вызывая катастрофы, подобные той, что была на Земле.

Homo Sapiens, как обезьяна, умеющая много гитик, научился блокировать защитные механизмы биосферы, вычерпывая ее до конца. Со временем планеты превращались в абсолютно мертвые миры, где после двуногих ничто живое не могло существовать.

Бесконтрольному размножению и взрывному росту людей должен быть положен предел. Он нужен хотя бы для того, чтобы человек остался человеком, а не был частью бездумной человеческой биомассы.

Джек грустно улыбнулся, провел по панели компьютерного терминала, возвращая ИИ функционал блоков эвристики и память.

– Извини, друг, – сказал он машине. – Ты понимаешь меня лучше, чем я сам.

И он, закончив с «Кузнечиком Пандоры», засел за чтение.

К его удивлению, навигатор установки вернул его точно к моменту, оставленному им в прошлый раз.

«…Едва я успокоился, сложив в коробку бренные остатки своего железного друга, в дверь деликатно постучали.

– Кто там? – спросил я, хватаясь за пистолет.

– Дань, это я, Сережка, – раздался из-за двери голос брата.

– Ты один? – с подозрением спросил его я.

– Нет. Со мной Аркашка Мамонтов и портной, – донеслось снизу. – Открой, а?

– Вы с оружием? – спросил я.

– А как же, – отозвался Мамонтов. – Сам ведь сказал, чтоб принесли твой автомат.

Это действительно были они. Брат подчеркнуто тепло обнял меня. Аркадий, которого я вчера обложил по-черному, ограничился рукопожатием. Дворцовый портной Серафим, блондин с манерами педика, сделал глубокий поклон.

Первым делом я разложил принесенное Мамонтовым добро на столике у входа. Придирчиво осмотрел оружие, сверил номера, заглянул в ствол и проверил ударник. АКМ был в идеальном порядке. Мельком глянул на магазины и пачки с патронами. Все было прекрасного качества с хранения в стазисном поле оружейной башни.

– Спасибо, Мамонт, – поблагодарил я его. – Не дал пропасть машинке.

– Да ладно, пустяки, – отозвался Аркадий.

– Ты на меня не обижайся за вчерашнее, – сказал я ему. – Отрава была ядреная. Все время глюки ловил, сегодня только отпустило.

– Бывает… Два года на Покровской заставе и без зелья заштырят.

– Не без того, – согласился я. – Не обижайся.

Лейтенант попрощался и отправился по делам службы. Его шаги гулко простучали по каменной лестнице.

Я на всякий случай запер дверь и повел брата показывать свое новое жилье.

Сережка удивлялся, охал и ахал, глядя на убранство башни. Серафим сзади важно кивал головой на каждое мое слово.

Очень скоро портной снимал мерки для парадного мундира, а Сережка по обыкновению делился новостями.

– Писарь из канцелярии с утра шепнул, что князь подписал тебе капитана и орден Святого Владимира первой степени.

– Ну надо же, какая щедрость, – усмехнулся я.

– Как только форма будет готова, пойдешь с его дочкой под венец.

– Всю жизнь мечтал, – заметил я так же ернически.

– Большой человек будешь, – брат сделал вид, что не различил иронии. – Говорят, через пару лет назначит Иван Васильевич тебя воеводой.

– Ну, развернусь, – отозвался я тем же глумливым тоном.

– Дань, а ведь правда, – брат вдруг зашептал мне в самое ухо. – Кто бы ты ни был на самом деле, ты ведь мне брат. Станешь начальником, вспомни про Сережку Концепольского.

Я кивнул, стараясь не морщиться.

«А отец так и не пришел, – пронеслось в голове, когда братец, выболтав все сплетни, убрался из моей хоромины. – Неужели знает про дочку?»

Но тут же я одернул себя: «Он хоть и лох, но за помощь в прибавлении собственного семейства непременно пришел бы поблагодарить со скандалом и мордобоем. Просто не хочет иметь ничего общего с палачом-сыном. Идеалы, однако».

Я устроился у окна в кресле-качалке своего предшественника, наблюдая, как снег засыпает лес на другом берегу Клязьмы. Пару раз приходили служки, предлагая поесть, но я отказывался, опасаясь яда. За печальными размышлениями закончился короткий день предзимья.

Серый свет пасмурного неба умер, оставив меня плыть высоко над землей в океане темноты.

Скоро мне это надоело, и я перебрался на ту сторону, где был виден город. В окошках домов побогаче весело горели огоньки свечей и масляных плошек. Но таких было немного. В основном за маленькими, мутными стеклами домишек тускло чадили лучины. Некоторые и вовсе освещались углями из открытых дверок печей. Понемногу меркли и они. Подданные князя завершали свои нехитрые дела перед отходом ко сну.

«Есть ли им вообще какое-то дело до князей, пророков, предтеч? Есть ли вообще разница, старый князь будет править или мальчишка из тех, кого обычно на кол сажали за святотатство? – подумалось мне. – Чем привлечь их на свою сторону? Обещаниями кисельных берегов коммунизма через тридцать лет? Ох уж эти сказки, в которые отец верит… Техническим прогрессом? Через десять лет… Увеличим урожайность зерновых в четыре раза… Да, про молочные реки бесклассового общества лучше звучит.

Каждому горожанину по автомобилю? Ага… Натаскать из Мертвого города, выпотрошить от сгнивших движков и оглобли приделать для гужевой тяги… А нормальные собрать? Скорей американских дождешься. Бронированных, с солдатами.

Отопление, сортир и ванна с горячей водой в каждом доме? Технически сложно. По частному сектору теплоцентраль и канализация золотые выйдут. А строить «китайские стены» выйдет себе дороже. Да и не привык мужик в клетушках ютиться. Начнется вой про корову и хозяйство. Да и не построишь с такими расходами на армию, князь досконально обьяснил…

Через десять лет каждому мужику – резиновую бабу, каждой бабе самотык на батарейках? М-да… Только это и остается.

Тогда всю власть – народу? Когда-то это было дешевым способом покупки угнетенных, вкусивших прелестей капиталистической эксплуатации.

Но сейчас, при патриархально-замшелом устройстве это не сработает. Способны ли они вообще понять разницу между галимым феодализмом и самой утонченной демократией, коль скоро все интересы людей крутятся около «поработать до поту», «поесть в охоту», «лечь пораньше» да «засадить поглубже».

Определенно, идея кидать бумажки в урну, выбирая себе воров-правителей, их не увлечет.

Общество должно до этого дорасти. Наплодить всяких там декабристов, народовольцев, марксистов, деятелей типа моего отца и прочую «совесть нации» из числа мессианствующей интеллигенции. Что же остается в их отсутствие? Гуляй, рванина?

«Я Пророк, я вернулся. Вот вам сорок бочек хмельного. Веселитесь, мужики, всем волю даю. Кто там вас зажимал да душил поборами? Князь, бояре, купцы Икрюхин и Сытоедов? Лихоимцев на колья!» – вот, пожалуй, что они захотят услышать, подумалось мне.

– «Еби все, что шевелится, бери сколько унесешь, да петуха красного пустить не забудь».

Осознав это, я перестал корить сам себя за мягкотелость своей другой личности. Смута при нынешних обстоятельствах – прямая дорога к пепелищу на месте Владимира.

Но все же решил крепко подумать, как перестать лить воду на мельницы нашего ржавого князюшки, а вообще, дать ему коленом под зад, не дожидаясь конца его биологической жизни.

Тут в дверь постучали:

– Кто? – крикнул я.

– Догадайся, – с усмешкой ответил знакомый девичий голос.

– Зачем пришла? – поинтересовался я.

– Есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

– Может, завтра? – стараясь, чтобы это не звучало слишком грубо, ответил я.

– Болт с шестигранной головкой, резьба метрическая М5, длина резьбовой части восемь миллиметров, – вдруг донеслось с той стороны.

Я распахнул дверь, держа автомат наготове.

Вампирша была одна.

– Заходи.

– Как мило, что ты меня пустил, – заметила гостья. – Я думала, придется уговаривать тебя до утра.

В руках у нее был полотняный замасленный мешочек с чем-то тяжелым внутри. Обыскивать ее или как-то по-другому выражать подозрительность я не стал. Колюще-режущие предметы располагались на девушке совершенно открыто, да и без них амазонка сама была живым оружием. Тем более что она без помех могла убить меня несколько дней назад, когда я был в беспамятстве.

– Что там? – спросил я, указав глазами на ее ношу.

– Болтики, пружинки, скобки, хомуты, шарики, другая железная разность, – невинно произнесла девушка. – Это тебе.

– Откуда? – оторопело спросил я.

– Лесовичка дала, – тем же ангельским тоном произнесла вампирша. – Сказала, чтобы я вручила, но не сразу. Иначе полгорода перестреляешь.

– Было такое желание, – признался, закидывая АКМ за спину. – Если еще что-то надо – проходи, располагайся. Может, чаю?

– Я распорядилась, сейчас принесут, – с улыбкой ответила девушка.

Мне было все равно. Найдя подходящую коробку, я вывалил содержимое заветного мешочка. Она не обманула. Кроме черных как вороново крыло оксидированных болтов нужного размера там были запасные части массомета и даже два десятка шариков.

Я ничего не понимал.

– Обьяснишь?

– Я все тебе отдам за один только поцелуй любви, – томно сказала вампирша и глумливо добавила: – Вот только червяков изо рта поглубже сглотну.

– Тьфу, – не удержался я. – Язык твой поганый.

– Ну отчего же поганый, – улыбнулась она, приоткрыв рот и показывая ровные дуги белоснежных, правильных зубов. Потом провела языком по своим сочным губам. – Мой язычок может доставить тебе массу удовольствия.

– Не в этот раз, ладно? – предложил я.

Тут в дверь постучали. Появилась процессия с самоваром, блюдами с кренделями и медовыми пряниками.

Няньки, мамки, буфетчики и скоморохи ввалились шумной оравой. Мне осталось только смириться. Если им не препятствовать, они уберутся быстрее. Да и сама Рогнеда была не настроена к долгому присутствию посторонних.

Девушка шепнула что-то на ухо главной распорядительнице, и служки, расставив все, ушли. Я даже не заметил, как они успели растопить камин и зажечь свечи по всему помещению.

Поев, я почувствовал, что мой критический настрой ослабевает. Мы говорили ни о чем. Вампирша была довольно милой собеседницей и с удовольствием смеялась над моими остротами.

Наконец я решился.

– Время десятый час, на улице ночь, хоть глаз коли. Добрые подданные спать давно легли.

– А мы все еще не в постели? – поинтересовалась девушка.

– Всему свое время. Про другое хотел сказать.

– Подожди, а как же тест-драйв? – спросила она.

– В смысле? – не понял я.

– Пробный заезд, так сказать, – пояснила вампирша. – Вдруг мы друг другу не подходим.

– Можно подумать, у нас есть выбор.

– Тоже верно, – заметила девушка и вдруг перегнулась через стол и легонько коснулась моих губ своими.

– Ты что делаешь?! – возмутился я.

Но настоящего негодования не получилось. Поцелуй спелых губ затронул что-то внутри, и мне вдруг стало все равно, сколько лет наживала пролежни та, что занимала это тело, и действительно ли у нее когда-то были червяки во рту.

– А ты не он, – довольно заметила вампирша. – У нас все получится.

– Теперь обьясни, что это было.

– Нам ведь в церкви целоваться, – пояснила девушка. – Вдруг ты прилюдно сблюешь от отвращения.

– Какая забота, – заметил я.

Но ернического тона, как я ни старался, не получилось.

– Когда ты, мальчик, наконец поймешь, что я на твоей стороне?! – почти выкрикнула она. – Назад мне дороги нет. Я жива, пока жив ты! А тебе без меня – только ломать до основания, что сам когда-то строил!

Привык махать жаробоем, бесстрашный истребитель вампиров… Еще бы… В каменном веке да с атомным оружием всякий герой. А вот так попробуй, как равный с равными. Или того хуже – в партерной позиции.

Я не стал ничего ей отвечать. Вампирша долго молчала, затем сообщила:

– Мы Гюзели дорожку перебегаем. Оттого наши новые мусульманские друзья все сделают, чтобы закопать тебя и меня.

– Понятно, – сказал я. – Это все?

– Нет, – ответила вампирша, просверлила меня взглядом зеленых прозрачных Ганиных глаз и глухо произнесла: – Завидую я этой сучке, которой ты на болоте в любви признавался. Нет ее больше, есть я. Так получилось, и это не изменить. Я ведь – почти она. Ее тело, лицо, волосы, голос.

Будешь держать меня за грязь, я сама себя убью. А сначала сопьюсь и разъемся как свинья, чтобы тебе больно глядеть было.

Вампирша быстро поднялась и бросилась к двери, сдерживая рыдания. Я понимал, что эти слова – такая же аспектно-структурированная подача, по сути побуждающая к запрограммированной реакции полуправда, как и все, что она говорила. Но где-то внутри стало тепло от удовлетворенного мужского самолюбия.

Тяжелым, болезненным бредом пролетела свадьба со звоном колоколов и криками «Горько». Началась моя жизнь в качестве княжеского зятя.

К моему облегчению, червяки из вампирши не лезли и гной из ушей не тек. Если не приглядываться и не прислушиваться к себе, она выглядела вполне себе милой и хорошо воспитанной девушкой.

С ней было о чем поговорить, она прекрасно двигалась. Вампирша, пользуясь сильным и гибким телом юной амазонки, блистала на балах, подавая себя как радушную хозяйку и расцветшую в счастливом браке безумно влюбленную женщину.

Я помнил, какой Ганя была на самом деле, и воспринимал потуги вампирши как дешевую пародию. Но большинство, не обладая душевной чуткостью, принимали все это за правду.

Многие даже гордились молодой княгиней, которая задавала тон при дворе и показывала, насколько местные красавицы лучше заезжих.

Гюзель, невеста Ивана Васильевича, по сравнению с ней выглядела обряженым в цветные шелка пугалом. Рогнеда пользовалась этим и била «татарву» на ее же территории, часто одеваясь в полном соответствии с эклектичными, но жесткими новомусульманскими воззрениями, но демонстрируя, что может выглядеть остросексуально в хиджабе или даже никабе.

После дворцовых развлечений вампирша отменно работала языком и раздвигала ножки, пытаясь выдоить меня досуха.

Мне эта часть существования нравилась меньше всего. Было ощущение, что эта тварь целенаправленно вытягивает из меня жизнь. Судя по тому, как вампирша задирала кверху ноги или делала «березку» после секса, каждая капля семени не должна была пропасть зря.

Особого удовольствия это клизмирование ей не доставляло, но слово «должен» довлело над процессом.

Она снова и снова накидывалась на меня, пытаясь оплодотворить захваченное тело. Мне была противна неприкрытая прагматичность псевдо-Рогнеды.

Путешествуя по памяти своего предшественника, я нашел пару китайских имен, отыскал в библиотеке спецхрана книгу про даосское понимание мужской физиологии и вскоре дал бой вампирше, которая теперь натирала рабочие органы до мозолей, но не могла больше выдаивать меня.

Алена, поняв, попыталась устроить скандал. Я не стал ругаться, на практике проверяя мудрость «плохая жена делает философом», лишь поделился почерпнутыми из книг знаниями по фертильности сперматозоидов.

Вампирша приняла это к сведению и теперь доставала меня только в моменты овуляции. Однако цикл у вампирши скакал, и она никак не могла заставить свое тело забеременеть.

Подселенка заметно приуныла и утешалась поеданием огромного количества сладостей. Зато я смог читать днями и ночами в своей затворнической башне, впитывая наработки прошлых эпох.

Собственно, вопросов было два. Первое, что меня интересовало, – как отстранить от власти князюшку в реалиях феодализма, не вызвав смуты? Второй касался Гани. Как можно изгнать вампиршу Алену из тела и сознания Рогнеды?

Пожалуй, я поторопился записать Ганю в безвозвратные потери. Наблюдая за вампиршей, я замечал, что у той далеко не всё так замечательно, как она это показывает.

Иногда у жены словно чертик включался, пакостя по мелочам. Она могла, охорашиваясь, опрокинуть открытую банку с белилами себе на платье, нарисовать помадой губищи на пол-лица или мертвецкие тени под глазами, словно нарочно споткнуться на ровном месте в танце.

Иногда выражение лица амазонки мгновенно изменялось на прежнее и тут же возвращалось к фальшивой маске. Словно на короткий миг нежить теряла контроль, и прежняя личность брала верх.

Я видел, как вампирша помимо воли сама себе вкатывала изрядные плюхи перед зеркалом и сидела потом с вытаращенными глазами, с ужасом глядя на свои руки и отражение в металлическом слое за стеклом.

Однажды, приводя себя в порядок после секса, она вдруг нарисовала помадой на лице буквы «С», «У» и часть буквы «К», прежде чем опомнилась.

Я надеялся, что это не банальное психическое расстройство, а прорывы прежнего сознания, которое можно вернуть. Ради этого я тралил книги по эзотерике и психологии.

Но пока отрывочные и разрозненные знания не складывались в цельную картину. Пока я не знал, как вытряхнуть из Гани вампиршу.

Круг знакомых Рогнеды разительно изменился. То, что она общалась с мусликами, было понятно. Гораздо труднее было обьяснить ее отлучки в город и встречи с людьми, которых она раньше и знать не могла. С таких посиделок вампирша возвращалась веселой и посвежевшей.

Странности в поведении на время пропадали, она снова возвращалась к роли первой красавицы при дворе. А на базаре ползли слухи об исчезнувших детях и подростках.

Все это наводило меня на тяжелые размышления и служило основой крайне неприятных выводов.

Чтобы понимать происходящее с ней, я стал таскаться с ней к тамбовцам, что было воспринято вампиршей с восторгом.

Восточное общество было ко мне весьма радушно. Ибрагим-бек не жалея сил показывал свое гостеприимство. Мне нравилось практически все. Нравилась подчеркнутая вежливость мусликов, кухня, оформление интерьеров миссии.

Особое удовольствие мне доставляла временная свобода от вампирши. Она вместе с остальными тетками находилась на женской половине, отделенной полупрозрачной газовой тканью, – революционное и почти крамольное с точки зрения сурового учения великого Юрыса веяние.

Играла тягучая, заунывная музыка. Дастархан ломился от явств и сладостей. Слуги наливали зеленый чай в пиалы. Кальянщики по первому знаку подавали свои приспособы с адскими смесями. После угощения наступал черед безмысленного лежания на кушетке со щепоткой насвая во рту. Я не курил ядреный, очищенный гашик, но от этой смеси не отказывался.

В некотором смысле оно было неплохо. После жутких рассказов невменяемой вампирши можно было отдохнуть и расслабиться.

Ученые мужи и молодые отпрыски составляли свой круг общения. Комфорт и нега располагали к откровенным разговорам.

Я понимал, что меня окружают специально подобранные люди, но все же порой увлекался, впрочем, как и мои собеседники.

В тот день разговор зашел о сложном предмете.

Я не шутя схлестнулся с Фархадом, молодым каганским вельможей.

– Ты думаешь, это поможет? – удивился я. – Такой подход подразумевает, что кто-то все время стоит сзади человека с большим дрыном.

– Извини, не очень понял, – переспросил тамбовец. – А дрын – это что?

– Дрын – это тяжелая палка или дубинка. Короче, то, чем можно ударить.

– О, как это правильно, – заметил Фархад. – Только так воля правителя осознается простым человеком, существом ленивым и ненадежным.

– Ну ведь к каждому надсмотрщика не приставишь, – возразил я. – А бывают моменты, когда человек выбирает сам, без палки за спиной.

– О, вы как всегда проницательны. Это правда… – Фархад немного подумал и продолжил: – Спина простолюдина должна помнить палку каждый момент жизни. Оттого наказания должны быть очень жестоки, чтобы заронить страх в души тех, кто только задумал противиться воле правителя.

– Неплохо еще было бы, чтобы соседи доносили. А лучше домашние, – иронически заметил я.

– Ничего в том не вижу постыдного, – ответил мой собеседник, но как воспитанный человек сделал вид, что не обиделся на северного варвара, слабо разбирающегося в утонченной восточной философии.

– А у нас стукачество считается подлостью, – сказал я.

– Это потому, что вы все сами по себе. Вы, гяур-урысы, не слиты в единый организм истинной верой и великой целью, – сказал тамбовец. – Для вас воля вашего правителя – это предмет насмешек и воркотни.

– А почему же тогда именно вашим людям нужен кнутобоец? – поинтересовался я. – Раз вы такие единые и сознательные?

– Любой член общества у нас сознателен и соединен с другими именно потому, что он будет наказан в случае неисполнения священной воли владык. Ведь если каждый будет иметь свою волю, то куда придет государство?

– Иными словами, вы все свои успехи обьясняете только этим? – поинтересовался я довольно язвительно.

– Да, как и ваши неудачи.

– Какие-такие неудачи? – изумленно поинтересовался я.

– А взять хоть ваш патронный завод в Муроме. Или химзавод. Или металлургический. Все давно ржавым прахом стало.

Это был убийственный аргумент.

– Зачем нам это старье, когда есть новые технологии?

– Плавить железо в куренях на болотах? – уточнил Фархад и продолжил с явной издевкой: – Ковать ручными молотами? Это веяния нанотехнологии?

– А хоть бы и так, – довольно недружелюбно ответил я. – Однако мы до сих пор можем весь ваш город одним выстрелом уничтожить.

Тамбовец чуть не зашипел от злости, но быстро взял себя в руки.

– Ну зачем же уничтожать то, что может быть полезно? – примирительно улыбнулся он. – А мы могли бы помочь наладить вам производство. Построили бы вам электростанции, заводы, мастерские.

– А вот электростанций нам и не надо, – заметил я. – Микросотовые батареи есть.

– Заводов тоже не надо? – спросил Фархад, незаметно сбиваясь на глумливый тон. – Будете греть металл батареей докрасна и лепить голыми руками?

– Есть наработки новых технологий, – ответил я.

– Разреши полюбопытствовать…

– Полюбопытствовать можешь, Фархад. Рассказывать только не буду.

– Можно подумать, вам боеприпасы и взрывчатка больше не потребуются.

– Ты знаешь, наверное – да. По крайней мере от них надо уходить.

– Оружие зло, на свалку его? – усмехнулся тамбовец.

– Нет, конечно, с чего ты взял, рафик.

Я вдруг понял, что меня сильно заштырило, раз я сказал муслику «приятель». Я поразился, отчего вдруг от простого насвая пошел такой приход.

– Нет, правда, не копьями же воевать. И не джаггернаутами.

– Первое откровенно слабое оружие, – согласился я. – А вот джаггер… Пожалуй не стоит. Есть такая присказка про обезьяну с гранатой.

– Всем кирда, как это у вас говорится, – сказал муслик, довольный, что знает не только литературный русский.

– Ну, типа того, – согласился я.

– Значит, многа патрончика делать нада, – резюмировал тамбовец, вспомнив, что должен говорить с акцентом. – Американина бить нада.

– Когда-то серную кислоту можно было купить на химбазе или у грузчика разжиться за бутылку. Теперь захочешь – не найдешь, попробуешь сделать – не сделаешь. Пока есть запасы серы – пожалуйста. Гони мелкосерийку на радость князю легковерному. Впечатлив владыку, можно развести его на запас, который у князя на мертвом заводе заныкан.

Но, стоит начать сколько-нибудь серьезное производство, – добро пожаловать в Унгур или Чекур-Кояш. Пойди найди тот ножичек. Там за шесть веков развалин не осталось. Мало того, непонятно, на чем возить оттуда.

– А где это? – напрягся тамбовец.

– Ну, явно не на том «Мураше», где вы отовариваетесь. Далеко на юге. Замучаешься возить на тележном ходу.

– Сахиб, ты однако издеваешься, – заметил мой собеседник.

– Да покажу я вам на карте, – усмехнулся я. – Только вряд ли поможет. Дорог проезжих нет, хорошо если какой-нибудь хан-пахан не сел на пути. Пока туда зэка пригонишь, пока добычу наладишь… Как раз для америкосов все и организуешь. А ведь сера не самая большая проблема.

Короче, восстановление цивилизации по старым шаблонам ни к чему хорошему не приведет. Долго, нудно, неэффективно. Особенно когда есть альтернатива. Оттого нано – не нано, наши технологии получше будут. Обойдемся.

Тут я заметил, что нахожусь в центре тщательно скрываемого, но пристального внимания. Тамбовцы слушали, не меняя выражения лиц, только моя обостренная чувствительность вдруг дала сигнал тревоги. Все они, до последнего человека, каким-то странным образом воспринимали наш негромкий разговор. Все они не одобряли мои слова, точно я оскорбил их всех.

Кумарное действие насвая мгновенно кончилось.

Мне захотелось уйти. Восточный этикет не позволял сделать это сразу, но положенные на расставание полчаса при внешнем радушии прошли в арктическом холоде.

Дома вампирша устроила мне скандал, сказав, что водить меня в приличное общество – все равно как приглашать клоуна на похороны.

Но быстро сменила гнев на милость, в надежде получить немного спермы.

История эта имела весьма необычное и опасное продолжение.

Пролетел месяц зимы с небывалыми морозами. По ночам температура опускалась до минус сорока пяти. Над городом висел ледяной туман. Серое небо без малейшего проблеска наводило тоску.

Люди без большой нужды не показывали носа на улицу, печки топились круглые сутки. Обморожения и смертные случаи от холода перестали удивлять людей.

Цены на дрова взлетели до небес. На базаре дровами торговать перестали из-за князева повеления сохранить цены. Однако там во множестве шныряли подозрительного вида типы, предлагающие любые количества топлива.

Нескольких незадачливых покупателей нашли с перерезанным горлом, но нужда была велика, и черный рынок процветал.

Кое-кто пытался самостоятельно заготавливать дрова. Князь позаботился и об этом, издав указ о сохранении лесов.

Самовольные порубщики быстро попадали в князевы застенки, где их раскладывали и до крови «сугревали» кнутом.

Упорствующим ломали пальцы для профилактики. Дровяной бунт не случился лишь из-за мороза. Несмотря на эмоции, народ понимал, что холода не располагают к свободному волеизъявлению, и недовольные просто замерзнут насмерть.

Дворцовых обитателей эти страсти почти не коснулись. Князь мобилизовал весь запас микросотовых батарей и обогревателей для поддержания температуры. Но все же в умывальниках по утрам вода покрывалась коркой льда.

Дамы кутались в меха и не показывали плечи и грудь. Мужчины много пили. Холод и грозящий взрывом город не располагали к веселью. Скучно и обыденно пробежали некогда веселые Святки, Новый год.

Но перед Рождеством случилось чудо. Облака разошлись, и вместо космического холода на исстрадавшуюся землю пришло долгожданное тепло.

Температура быстро поднялась до минус пяти. Народ воспринял это как благословение Божие. Начались народные гулянья с традиционными гармошками и самогоном.

Вечером от князя пришел нарочный с уведомлением, что дворянину Концепольскому Даниилу Андреевичу, капитану, кавалеру золотого оружия и прочая и прочая жалуется в вечное владение джаггернаут. Дворянину Концепольскому Д.А. надлежит поутру принять священное оружие Пророка и доказать умение им владеть.

О предстоящем испытании обьявить в городе, дабы…

Короче, много чего было написано ровным почерком писаря из канцелярии. Мне это сразу не понравилось. Вспомнилось, что есть только один свободный жаробой – тот неисправный, которым владел Юрий Дуболомов. Тот, что поджарил самого стрелка при выстреле. А теперь такая же участь ждет и меня.

Вампирша долго молчала, видимо ожидая, что я буду обсуждать князеву депешу. Не дождавшись, начала разговор сама.

– Что там тебе наш владыка накарябал? – спросила она, с иронией произнеся слово «владыка».

У меня опять где-то глубоко внутри зазвенели колокольчики тревоги. Наверняка она все знала заранее. И много еще чего знает, только помалкивает.

– Тебе не все равно? – спросил я, кидая бумагу в печь.

Промелькнула мысль, что прямо сейчас я вырублю приставленную ко мне немертвую пакость, привяжу, заткну кляпом рот, чтобы не звала на помощь. А потом возьму оружие и подамся в леса.

– А как ты думаешь? – с вызовом спросила она. – Думаешь, мне хочется в застенок, после того как непутевый муж спалит сам себя, не удосужась сделать ребенка? А там убедятся, что не пузатая, и кончат по-тихому.

– Так ты знаешь?

Я было решил закончить разговор, а не валить тетку сразу.

– У нас только ленивый об этом не слышал. Кроме тебя, философа. Так и будешь сидеть и смерти ждать?

– Придумаю что-нибудь.

– Что ты придумаешь, дурак?! – закричала вампирша. – Дуболомовы, поди, не идиоты были. И то Юрку спасти не смогли.

– Нет, давай еще и ты меня жарить начнешь. Чтобы завтра не обидно было сдохнуть.

– Что ты, – вдруг испугалась она. – Я помочь тебе хочу.

– Плазмомет починишь или сама стрельнешь? – поинтересовался я.

– Ты тоже стрелять не будешь, – сказала вампирша. – Есть способ. Его придумал Алексей Валерьевич.

– Внук Бориски? – уточнил я, непроизвольно назвав правителя так, как он значился в памяти того, кем был я прежде.

– Верно, – подтвердила псевдо-Рогнеда. – Святой князь Алексий, строитель и миротворец. У него есть молитва ангелу, даровавшему меч огненный. По сути, рассказ об устройстве и приемах обращения с джаггернаутом. В годы, когда каждый заряд стал дороже десятка бриллиантов, ее читали вместо практического применения на обряде посвящения.

– Мило, – заметил я. – Что-то не приходилось видеть этой молитвы в нашем православном молитвослове.

– Это знание передавалось от отца к сыну в семьях жаробойщиков, – пояснила вампирша. – Наследник должен был помнить это наизусть. Записывать молитву запрещалось.

– Занятно, – сказал я. – И что, ее старик Дуболомов в пытошном приказе на колу поведал?

– Да, почти, – усмехнулась девушка. – Средненький Дуболомов, хоть и хорош собой был, но дубло оно и в Африке дубло. Очень Гаврила Никитич переживал, что сынок-дубина не запомнит текста и ему стрелять придется. С тем же результатом, что у старшего братца.

– Да я помню, – сказал я, помимо воли возвратясь в тот день, когда заряды плазмы били в трущобы Ленинского района. – Так ведь все равно рано или поздно стрелять пришлось бы. Время неспокойное…

– А на тот случай у старого лиса чемоданчик был припасен, – сказала вампирша. – Для ремонта и настройки джаггеров. Пользоваться им никто не умел, но старичок надеялся или сам допереть или инструкцию к нему найти. Не успел только. А может, сам доломал джаггер окончательно.

Я вдруг вспомнил, как в ином воплощении собирал и регулировал грубое подобие нынешних джаггернаутов.

– Мне представляется, что это вполне возможно и без инструкции.

– Тебе – да, – ответила вампирша, и в ее голосе промелькнули нотки зависти и уважения. – Если ты не дашь деру в мое отсутствие, то я тебе принесу и текст и приборчик.

– Хорошо, – ответил я, – подожду.

Текст ко мне пришел, а вот настроечный прибор вампирша принести не смогла. На отнятый у боярина ящичек наложил руки сам владыка.

Я долго бесился… Вампирша стоически перенесла потоки брани, но дело было сделано – поднадзорный никуда не убежал, более того, сел учить матчасть…»

Чтец умолк.»Да что за напасть такая?! – пролетело в голове Эндфилда. – Это все? Опять в коробочку лезть?»

Глава 31

Перед бурей

Эндфилд выполнил новый сканирующий комплекс с размахом, но без ненужных наворотов, которыми грешил в последнее время. Насколько неудобной была его первая сборка, настолько хорошо была выполнена вторая модель. Считыватели давали на порядок лучшую детализацию, вычислительный комплекс обеспечивал молниеносную обработку данных, отчего программы работали мягко и точно.

Эндфилд сделал пробный заезд и подивился, насколько основательней в памяти оставались не только слова и события, но цвета и запахи. Он ожидал привычной головной боли и слабости, но идеально подстраивающийся сканер практически не нарушал работу мозга. Проверяя свою способность к удержанию в памяти увиденного, Капитан записал воспоминания традиционным способом, нажимая на кнопки клавиатуры.

«…Молитва была крайне длинной, с поминанием всех святых, но содержала бесценные нюансы обращения с оружием, до которых трудно было допереть методом банальной эрудиции.

Наутро я был готов. Стоял ясный зимний день. С крыш свешивались прозрачные сосульки, роняя частую капель. Будто бы стоял не безнадежный, глухой январь, а веселый весенний месяц март. Солнце горело в золотых куполах владимирских церквей, синева неба отражалась в роскошных снегах, придавая им легкий голубоватый оттенок. Звонари всех колоколен состязались друг с другом, заставляя многотонные чаши колоколов издавать назойливо-веселые звуки.

На городском базаре, у Золотых ворот, в посадах дьячки княжеской канцелярии драли глотки, возвещая, что «милостию Божией князь Иван Васильевич пожаловал зятя своего Даниила оружием Пророка».

Процессия из князевой дворни, воинства, тамбовского посольства и просто любопытствующих двинулась по старой дороге к Новому селу. Тренькали бубенцы троек, надрывались частушечники и скоморохи. Им вторили выкрики напившихся халявной медовухи людей. Вскоре голова колонны повернула в сторону давно разрушенной Суромны и остановилась на пригорке. Тут, буквально в трех сотнях метров от частоколов Стрелецкого посада, на виду у всего города я должен был показать свое искусство.

Мне выделили местечко на самом верху. Народ все прибывал, оттого передних затолкали к самому месту действия, мешая церемонии. Солдаты кого уговорами, а кого тычками прикладов отогнали метров на пятьдесят. Я остался наедине с князем, местным церковным владыкой и главой ордена Великой Матери.

Пронзительные серые глаза, единственное живое место на похожем на маску морщинистом лице старухи, испытующе-пронзительно сверлили меня.

Доступная мне память джихана запечатлела ее совсем молодой девушкой, глядящей на своего наставника и повелителя с немым обожанием. Что могла думать теперь эта древняя, похожая на смерть женщина? Какие мысли возникали по поводу Пророка, вновь воплощенного и ставшего неразумным мальчиком?

Князь был каким-то понурым, он избегал смотреть мне в глаза. Все его поздравления звучали нестерпимо фальшиво.

Один митрополит был деловито-отстраненным, выполняющим свою работу.

Владыка сам прочел полагающиеся молитвы и обильно окропил оружие святой водой. Я мысленно пожелал батюшке всех чертей: джаггернаут и так был неисправным, а тут его еще и залили.

По сигналу внимательно наблюдающих за церемонией служек веселый перезвон сменился на протяжный, долгий гул тяжелых колоколов Успенского собора.

– Ну, покажи себя, зятек, – произнес князь, протягивая мне оружие.

Поодаль пара трубачей приготовилась дудеть в рог, предупреждая, что всякий, кто взглянет на сияющий разряд плазмы, лишится зрения.

Я с поклоном принял джаггернаут и начал шпарить заученный текст:

– Преблагий Господи, низпошли нам благодать Духа Твоего Святаго, дарствующаго и укрепляющаго душевныя наши силы дабы превзойти мне сию науку зело сложную, опасную…

Далее, с поминанием всех святых, я поведал, как буду заряжать заряды в оружие, взводить, прицеливаться и стрелять. Как буду выбирать цели и какую технику безопасности соблюдать при стрельбе.

Князь удивленно кивал головой при всех этих «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и вовеки веков» после каждого абзаца молитвы. Священник машинально крестился.

Наконец я «спел» про ответственность за обладание такой силой, про редкость зарядов и попросил Господа дать мне возможность использовать в нужный момент то, что я знаю.

В принципе ритуал был соблюден. Иван Васильевич мучительно искал, что сказать, глядя то на священника, то на Преподобную.

– Я думаю, что кандидат должен показать свое искусство, – резко произнесла старуха.

– Я рассказал все что надо.

– Вы, молодой человек, были бы правы, если родились бы в благородной семье наследственных владельцев жаробоя. Но вы всего лишь сын пожалованного высоким званием простолюдина. Изобразите на практике, как вы собираетесь это делать…

Обычно эта старуха бесцеремонно тыкала всем, включая князя, а тут выпевала каждый слог подчеркнуто вежливо.

Донельзя довольный князь сделал знак, и мне под ноги пихнули короб, в котором лежал одинокий заряд, будто таблетка с ядом для казнимого. Отказываться было поздно.

Перед глазами снова встал тот день, когда Юрий Дуболомов заживо изжарился от выстрела из этого оружия. Внезапно стало так страшно, как не бывало даже под шквальным огнем суздальцев.

Сейчас я должен его взять, ибо, если этого не сделать, будет очень плохо. И перед тем как все кончится, не единожды успею пожалеть, что не выбрал быстрой смерти.

Я лихорадочно шарил в доступной памяти Пророка, пытаясь различить что-то за темной пеленой забвения.

– У вас был ящик с приборами для настройки, – словно утопающий за соломинку схватился я за краткую отсрочку приговора.

– Какой ящик? – попытался изобразить удивление князь.

Это получилось у него совсем плохо.

– В молитве сказано, что при серьезных неисправностях я должен воспользоваться прибором настройки. А его хранитель не вправе отказать обладателю оружия.

Память наконец зацепила что-то далекое. Это был небольшой кейс из алюминия, который я когда-то берег, словно величайшую ценность, пряча его в специальном сейфе на башне.

– Ну, мало ли что там сказано, – сделал довольно глупую попытку князь.

– Тот старый алюминиевый ящик, который Пророк запирал отдельно от всего и носил ключ на шее.

– Только наследники древних родов, впитавшие с молоком матери благородство и знания своих предков, способны воспользоваться им, – сказала ведьма.

Тут что-то сломалось у меня в голове. Было такое ощущение, словно руки внезапно пробили темное стекло преграды, и я обеими руками вцепился в спасительный прибор.

Память о том, чего не было, вдруг расширилась. Внезапно я увидел Преподобную, еще не главу ордена, а просто студентку второго курса, наряженную и накрашенную, как проститутка, не умеющую пользоваться ножом и вилкой, с речью, наполненной сглаженными полублатными интонациями.

– Ах ты дура старая… – вдруг вырвалось у меня. – Давно ли ты, дешевка немытая, в аристократки заделалась?

Глаза Великой Жрицы метнули молнии. Я думал, она прикажет убить меня на месте.

Первым побуждением было упасть на колени и просить прощения у самого могущественного человека во Владимире. Но что-то не дало мне сделать это. Если все равно умирать, то почему бы не сделать этого с достоинством.

Наши взгляды столкнулись, точно пущенные навстречу снаряды. Я выдержал удар, хоть это и далось мне нелегко.

И тут гнев в пронзительно-светлых глазах сменился испугом. Преподобная даже непроизвольно слегка склонилась, как в былые времена, принимая приказание своего учителя и господина, но моментально опомнилась, недобро зыркнув по сторонам, не видел ли кто.

– Отдай ему, князь, – устало сказала она.

– Идти надо, нет его со мной.

– Так пошли кого-нибудь, чего мальчика из себя строить! – голос старухи поднялся до вопля. Она наконец нашла, на ком сорваться.

Возник перерыв. Главные участники действа оставили меня в кольце солдат и отправились поправлять здоровье после мороза.

Ко мне в сознание через пролом вливалась чужая память, затопляя все уголки. Сотни лет другой жизни наслаивались на мою собственную, дезориентируя и вызывая головную боль.

Я опустился на ящик – пересидеть самую первую, невыносимую волну вторжения. Как только меня отпустило, я принялся систематизировать все, что касалось оружия на реакции полного распада.

Воспоминания о первых импровизированных зарядах, которые пережил от первого лица, сложились с массой технических подробностей из взломанной памяти Пророка. Его мысли и эмоциональные состояния были ключом для дешифровки, превращая подробные, но непонятные оттиски чужой жизни в осознаваемые действия.

Кто-то довольно чувствительно встряхнул меня.

– Спать изволите? – иронически поинтересовался князь. – Вы уж сделайте милость, приподнимите свой зад, когда перед вами владыка стоит.

Я с трудом поднял веки и долго пытался сфокусировать залитые слезами глаза.

Это вызвало у князя новый приступ раздражения:

– Не плачьте, молодой человек, мы вас пока не убиваем, – продолжил он упражнения в остроумии.

– Знаешь, достал уже, – внезапно грубо ответил я. – Где прибор, давай его сюда.

Я вырвал металлический кейс у служки, вставил и повернул уже вставленный ключ, сноровисто крутанул колесики кодового замка, вводя комбинацию цифр. Потом распахнул ящичек, провел по инструментам, оценивая их сохранность, потыкал в кнопки самопроверки тестера, вызвав мигание индикаторов и трели внутреннего динамика.

Князь вдруг переменился в лице, точно увидел привидение. Он остановил солдат, которые полезли ко мне, готовясь стучать по голове прикладами.

Все остроты и сарказмы владыки вдруг утянуло в задний проход вместе с языком.

– Стул и стол! Бегом! – скомандовал я.

Княжеские слуги, не спрашивая подтверждения хозяина, кинулись искать затребованное. Очень скоро я сидел за конфискованным у сбитенщиков столом и раскладывал на запчасти злополучный джаггернаут. Это было совсем несложно, оружие просто собиралось и разбиралось.

Для начала я всунул приспособу, которая называлась «индикатор градиента» в плазменный канал. С помощью этого прибора настроил градиенты отражателей, хоть не сильно понимал, что я такое делаю.

Руки с трудом выполняли непривычные, абсурдные манипуляции, и только чужая память не давала мне бросить процесс. Наконец я получил желаемый результат. Пожалуй, сам Волков не добился бы лучшего с раздолбанной машинкой.

Следом пришел черед регулировки камеры конвертера. На всякий случай я заменил генератор на свежий из ремкомплекта, проверил предохранители батареи.

После наладки полевой и электрической части память Пророка подсказала мне, что неплохо было бы отрегулировать механизм подачи. За много поколений владельцев никто не занимался магазином, казенником и затворной группой, оттого результат был вполне предсказуем – изначально многозарядное оружие стреляло только одиночными.

Причем затолкать заряд можно было только с большим усилием, а извлечь – при помощи таковской матери, шомпола и молотка. Но и это не всегда помогало. Зачастую оружие спасал только раствор топленого сала в самогоне – низкотехнологичный аналог проникающей смазки.

Я извлек ствольный стакан, получая доступ к казеннику. Видя, как я раскурочил джаггернаут, князь пришел в ужас, и только останавливающий жест главной жрицы не дал ему поднять крик по поводу порчи оружия.

За века использования в казеннике накопились остатки металла и пластика от сгоревшей начинки зарядов. В разобранном состоянии удалить их было легко, однако владельцы жаробоев давно забыли, как это делается.

Очистив на скорую руку казенник, я собрал оружие. Пришлось снова проверять отражатели, что вызвало у меня досаду на своеобразность логики воспоминаний. Следом пришел черед чистки направляющих магазина и личинки выбрасывателя.

Я взял заряд и убедился, что жаробой стал как новый. Выстрелы без помех подавались из магазина и так же легко выбрасывались продольно-скользящим затвором.

Князь нетерпеливо взглянул на меня, предлагая приступить к делу.

Но тут мой бес противоречия заставил меня обратиться к заряду, который выглядел весьма подозрительно.

Чужая память подсказала мне, как разобрать конструкцию. Разложив детали на тряпице, я долго не мог понять, что же тут не так, пока до меня не дошло.

Шар типоразмера «А», который еле помещался в гильзе, смятые кольца отражателей, неправильно вставленный экран. Память пророка подсказала, что из этого выйдет: «жесткая» реакция инициированного распада внутри оружия, пять мегатонн тротилового эквивалента… Ударная волна сносит игрушечный городок с его пряничными церквушками, кремлем и деревянными домиками посадов.

Руки сами сжались в кулаки. Я поднялся, сделал шаг к князю.

– Что же ты, чудила, делаешь?! – закричал я. – Это ведь минимум двадцать пять Хиросим! Ну, хотел ты меня угробить, понятно! Город зачем взрывать?! От Владимира воронка останется!

Владыка втянул голову в плечи, глаза наполнились слезами:

– Нет. Я не знал. Это не я… – зачастил он, с ужасом глядя на меня.

Господин всего Владимира и окрестностей, как всегда, врал. Он был в курсе, однако испариться во вспышке полного распада сам явно не рассчитывал.

– Кто! Говори, рыжий петушара! – приказал я, хватая князя за грудки и чувствительно встряхивая.

– Не я! Не я! Не знаю! – высоким фальцетом визжал Иван Васильевич. Голова его моталась, он с ужасом смотрел куда-то вдаль.

Я отшвырнул владыку и обернулся в направлении его взгляда. Там стояла живописная группа мусульман, одетая по случаю мороза в причудливое сочетание правоверного и православного.

Мне показалось, что белки глаз тамбовцев светятся, будто фосфор.

– Прикажи принести нормальных зарядов, – распорядился я.

– А это что, совсем не годится? – саркастически поинтересовалась черная старуха. – Нормальным зарядом каждый дурак выстрелить сможет.

– Вот-вот, – сказал князь, скидывая мои руки. – Каждый дурак. А ты этим попробуй.

– Ты что, глумишься, что ли?! – зарычал я.

– Это ты, зятек, в эмпиреях витаешь! – рявкнул в ответ Иван Васильевич, наконец преодолев свой страх. – Вон, можешь на коленях похристарадничать у других жаробойщиков. Только теперь, когда у них осталось по паре-тройке зарядов на ствол, выстрел дорогого стоит. Вряд ли дадут. У Дуболомовых был запас, но старик не признался, где он его прячет. Зря всю семью извели. Стрельни чем есть, это лучшее, что могу предложить.

Князь, как всегда, мешал правду с кривдой, но в одном он был прав. Стань я хоть на колени перед боярами, они, отводя глаза, сказали бы именно это. Зачем им конкурент?..

– Некоторые не знают, чего просят, – заметил я. – Не пожалеть бы…

Делать было нечего. Руки сами разложили дефектное устройство. Я при помощи отвертки поправил отражательные кольца и гребенки, вставил как надо.

Внутри что-то екало от ужаса, но память подсказывала, что оружие выдержит. Именно такого типоразмера шары из микропористого стекла Иван Волков использовал в первых, примитивных джаггернаутах. Я затолкал заряды в магазин и приготовился к стрельбе.

– Ну, православные, – крикнул я. – Давайте все мордой в землю, не то сдует и без глаз останетесь. Это теперь не та слабенькая пукалка, с которой боярин поджаренный ходил.

Вздох ужаса пронесся над толпой, заохали бабы, заверещали дети. Зрители к такому явно не были готовы.

– Давай-давай, кому жизнь дорога. Князь приказал, – подбодрил я сограждан, потом обратился к князевым охранникам: – Давай, дружина, объяви. А лучше пальни, что ли, для острастки!

Обалдевшие гвардейцы стали орать в рупоры, а кто-то действительно хлопнул из своего табельного АК в воздух.

Начальник охраны вопя: «Ты что, сдурел, еблан?!», кинулся бить морду чересчур исполнительному рядовому.

Слава богу, одного выстрела для паники и давки было недостаточно, однако толпа поняла, что власть не шутит.

Народ с проклятиями стал ложиться. Среди прочих не побрезговали лечь и старая жрица с князем. Очень скоро зрители распластались на истоптанном и заплеванном снегу, прикрывая головы руками.

Зрелище было ужасным, будто всю толпу враз скосили сосредоточенным пулеметным огнем.

«Вот будет, если джаггер не сработает… Не князь казнит, так эти порвут», – мелькнула мысль. Я решительно нахлобучил на глаза защитные очки и воткнул проводок от них в гнездо джаггернаута.

Выставил луч на максимальную дальность и пальнул, целясь чуть ниже линии горизонта, куда-то в болота, далеко за Клязьму.

Ячейки сработали штатно, затеняясь, как только я выжал спусковой крючок. В практически полной темноте далеко протянулся тонкий светящийся шнурок. Он тянулся все дальше и дальше, пока не вошел в поверхность.

Чиркнув по земле, огненная нить подняла вал пламени, который, мгновенно расширяясь, образовал огненный шар. От него во все стороны брызнуло кольцо ударной волны. Расстояние было приличным, но все же и я счел за благо упасть на землю.

Расширяющаяся стена градиента давлений в секунды подошла к городу за рекой и жестко встряхнула колокольни церквей, башни дворца и усадьбы знати. Взметнулись снежные вихри, сами собой загудели многопудовые колокола, со звоном посыпались стекла.

Поднявшийся огненный шар взрыва жарко осветил окрестности.

Завыли тетки, заголосили дети. Кто-то попытался открыть веки и, поймав потоки лучистой энергии, рухнул обратно, крича и плача от боли в глазах.

Но скоро все стихло. Взрыв был далеко, и город устоял. После буйства света серый зимний вечер стал еще темней. Окрестности заволокло туманом. В воздухе закружились снежинки.

Люди молча поднимались. Казалось, хлесткий толчок ударной волны и палящая вспышка выбили из людей способность говорить и удивляться. Осталось только одно желание – забиться в свои клетушки, спрятаться от страшного внешнего мира, где встают огненные грибы чудовищных взрывов.

Тамбовцы были напуганы не меньше простых обывателей. Владимир только что показал свою ужасающую силу, с которой южанам было не совладать всеми своими украденными у мертвых технологиями.

Боеприпасов для жаробоя мне не досталось, однако очень скоро я был загружен ими под завязку. Под покровом темноты ко мне приходили другие владельцы джаггернаутов и приносили свои жаробои на ремонт и настройку.

Родовитые бояре ломали передо мной шапки, умильно улыбались и всячески демонстрировали свое расположение, а под конец дрожащими руками протягивали котомки с цилиндриками зарядов в качестве оплаты за услуги.

Пользуясь случаем, я отлучил от тела жену-вампиршу и занялся ремонтными работами, превратив покои Пророка в заваленную деталями мастерскую.

Она протестовала, причем просить за нее ходил даже князь, но на все у меня был один ответ: не время, товарищи, Родина в опасности. А потом я обьяснял, насколько снизится эффективность работы, если по вечерам я буду прятать детали и оружие под замок, чтобы принять и ублажить благоверную.

Князь сникал, соглашался, но через день-другой приходил снова с тем же вопросом. Однако вопросы престолонаследия и продолжения династии отходили на второй план перед возможностью в разы поднять боеспособность родимого Отечества в области тактических ядерных вооружений.

Меня поражало и раздражало, до какого состояния довели дуболомы стоеросовые свои джаггеры. Знали бы суздальцы и тамбовцы, что жаробои изношены, а зарядов остались считанные единицы…

Они давно обьединились бы с вампирами, и все вместе прихлопнули бы наше княжество, которое держалось только на одном древнем страхе перед оружием Пророка.

Но я не показывал вида: чинил, настраивал, улыбался. Важно, не прерывая, слушал посулы и славословия. Принимая мзду, делал грозный вид, заставляя элиту княжества еще усерднее кланяться и лебезить.

Скоро вектор сотрудничества поменялся, и жаробойщики стали носить ко мне шары микропористого стекла, отражательные кольца и прочую требуху из области энергетики физического вакуума.

Вернее, требухой оно было в боярских подклетях, а в моих руках становилось зарядами для грозного оружия. Вскоре я стал брать в оплату разные непонятные для владельцев детали, которые частенько находились у наследственных владельцев «молний Пророка».

Тут опомнились князь и воевода. Они запретили самодеятельность, централизованно загрузив аналогичными заказами. Это открыло мне доступ к государственным хранилищам стратегических запасов.

Там, где моих полномочий не хватало, я подключал Сергея с его наработанными схемами взаимодействий типа «ты мне – я тебе».

С помощью брата мне удалось раздобыть кое-какой электронный хлам из Оружейной башни, а стакнувшись с кузнецами из Стрелецкой слободы, отковать механические части нового джаггернаута.

Скоро в моем распоряжении был улучшенный жаробой, самозарядный и компактный – первый сделанный во Владимире после смерти изобретателя этого оружия.

Официоз я порадовал испытанием бомбы инициированного распада – оружия, которое в силу своей одноразовости и невозможности взрыва без кодошифров не представляло большой опасности для внутреннего правопорядка.

К сожалению, хрупкая электроника не выдерживала ускорения при выстреле, оттого вопрос с доставкой боеприпаса оставался открытым.

Владыка рассеянно поблагодарил меня, хотя я наработал не меньше, чем на орден, и снова погрузился в сонное блаженство конца зимы.

Княжеский советник под видом утешения пытался выведать у меня, готов ли я изготовить управляемые ракеты, на худой конец примитивный беспилотник.

Я посоветовал ему не соваться в то, что он не слишком понимает, подкрепив предложение тычком по ребрам.

Однако моя активность не осталась незамеченной тамбовцами. Фанатичные муслики с их традицией террористов-смертников оценили возможность скрытой доставки взрывного устройства запредельной мощности силами малой группы людей или даже одного человека.

Они с каждым днем мрачнели. На половине миссии перестал выкрикивать призывы к молитве муэдзин. Мясистые батыры посольской охраны больше не устраивали показательных выступлений во дворе кремля, перестав рассекать живых баранов своими атбатарами и зульфикарами.

«Татарва» Гюзель старательно пряталась от посторонних. По слухам, тамбовская малика, нареченная князя, паковала чемоданы, готовясь отбыть на историческую родину.

Даже вампирша, скрытая в теле Рогнеды, перестала донимать меня исполнением супружеского долга.

На улице плакал сосульками март, с пронзительно-голубого неба ослепительное солнце вонзало в снег копья света. Вместе со светом в истощенные зимой организмы пришла усталость, наполняя благодушной сонной дремой простой люд и бояр.

Все ждали зелени и тепла, в почти наркотическом дурмане плывя по дням уходящей зимы.

И никто не задумывался, как скоро может все кончиться…»

Эндфилд добил последние буквы и пожалел, что зацепил так мало событий из прошлого. Теперь придется опять устраивать сеанс. Но понятно, что все было сделано правильно.

Несмотря на доработки, конструкция могла выкинуть любой фортель, и он по-прежнему сильно рисковал.

Однако ему требовалось снова и снова нырять в свое прошлое, чтобы найти свое потерянное умение.

Глава 32

Старый знакомый

Мысль о том, что путешествия могут окончиться печально, засела в голове Эндфилда. Он знал, что «драконы» нашли его посылки и приняли, не слишком вдаваясь в подробности, откуда в морковкиной заднице взялись бесхозные транспорты.

Если с ним что-то случится, то ребята должны найти дорожку сюда. Пускай тогда сами решат, что делать с конфигураторами и десятками тысяч боевых кораблей.

Капитан умышленно оставил в бортжурналах новой партии автоматических грузовозов нестыковки, которые при внимательном изучении позволили бы найти это место. Причем информация могла стать доступной только людям с определенными навыками, что исключало утечку данных к «голубым кабанам» или «ангелам».

Перед тем как совершить рейд в прошлое, Капитан вдруг подумал, что есть в обстановке что-то мозолящее глаза.

Действительно, бесстыдная постимперская роскошь не так уж хорошо будет его характеризовать, когда сюда прилетят «драконы». Им, после крошечных ловушек аварийно-спасательных капсул и коридоров, больше похожих на лазы, будет обидно видеть, как отъедался и роскошествовал их бывший командир.

Эндфилд приказал роботам пробить новые штреки, наделав кают и бытовых помещений для личного состава десятка полков, а свои апартаменты превратил в контрольно-наблюдательный исследовательский комплекс, выгородив себе уголок для сна.

Очень жаль было портить бассейн, однако Джек наставил скамеек, устроил вышку, а вокруг пляжа пустил беговую дорожку. Обозначив таким способом коллективность, Капитан подумал и распорядился сделать то же самое на других уровнях.

Изгадив таким образом свой сибаритский уголок, Эндфилд с чистой совестью совершил погружение в прошлое, вышел из транса и невыносимо долго набивал увиденное на клавиатуре, добавляя мотивации на сохранение в памяти чужой жизни. Эти злые упражнения хоть и вздергивали эмоции, однако позволяли все дольше удерживать в голове не только уведенное, но ощущения, звуки, запахи – все то, что раньше рассеивалось через пару минут.

«…В одно прекрасное утро я проснулся разбитыми, с головной болью. Диск светила казался тусклым, в надежно закрытой, теплой башне мне казалось, что отовсюду налетают предательски холодные сквозняки. Еда имела странный привкус, даже воздух казался несвежим. Я узнал это состояние: так реагировал организм на стазисное излучение.

Но тут заемная память услужливо нарисовала гораздо худшую картинку: высокое осеннее небо, яркое солнце, вороха черной листвы и трупы под голыми деревьями. Со стазисом было все понятно, процессы обмена в организме под его влиянием замедлялись, что приводило к упадку сил. Но то, о чем предупреждали воспоминания Волкова, – это был самый настоящий синдром «Х», чума Судного дня, болезнь, скосившая человечество. Я запустил биолокатор, и тут мне стало страшно.

Никакого прорыва стазисного поля у башни не было. Зато со стороны Мертвого города, расширяясь концентрическими кольцами, перло такое…

Оно вытесняло нормальную энергетику и вполне могло вызвать полномасштабный мор не только во Владимире и окрестностях. Злая заемная память подсказала, что процесс вполне может вывернуть весь механизм генерации продольных электрических волн на планете.

Пользуясь статусом княжеского зятя, я прошел в покои владыки, требуя немедленной аудиенции. Но встрепанный и испуганный секретарь только замахал руками:

– Что вы, батенька, никак нельзя. Плох нынче Иван Васильевич.

Поддерживая репутацию грубияна, я отпихнул милейшего старичка и прошел в спальню, где над распростертым князем хлопотали лекари и мамки-няньки.

Разговор был короток, состоял в основном из междометий, зато я получил карт-бланш и мог делать все, что заблагорассудится.

На выходе из княжеской резиденции ко мне подошли Рогнеда и Фархад. Вид у обоих оборотней был встревоженный.

– Супруг, а супруг, – несколько развязно обратилась ко мне вампирша, памятуя прежнюю обидку, – тут с тобой поговорить хотят.

– Я даже знаю, о чем, – с кривой усмешкой ответил я. – Давайте, упырята, потолкуем.

Фархад проглотил это, но ощутимо надулся. Хотя обижаться он мог только на свою спутницу. Как подашь, так и получишь.

Я не пошел к оборотням в миссию, памятуя, что восточное радушие легко переходит в восточное зверство. Отказался я и от делегации, выбрав в собеседники одного Фархада.

Рогнеда как номинальная жена присутствовала при разговоре, но была лишена мной слова. Я пообещал, что выгоню ее, если только она попытается открыть рот. Зато загрузил ее по полной, заставив заваривать чай и подносить плюшки.

В башне был еще один человек, единственный, кому я мог доверять в этой ситуации, – мой брат Сергей. Он закрылся в кладовке, где размещались оба джаггернаута, которые я вынужден был убрать на время встречи. Я строго-настрого запретил ему вмешиваться и приказал стрелять во всякого, кто попытается открыть дверь. Кроме меня, разумеется.

Стандарты мусульманского гостеприимства при наличии бесплатной рабсилы я соблюдал с особым упоением. С одной стороны, не нужно было больше изображать перед оборотнем сволочного нахала, с другой – приятно было потиранить скрытую в теле княжеской дочки вампиршу.

Фархаду явно было хреново. Подселенная в чужое тело сущность и так не сильно хорошо себя чувствовала, с трудом адаптировалась к нарастающему потоку моровой энергетики. Но оборотень старался не подавать виду, что ему плохо. Вампирша в Рогнеде тоже болела. Она была рассеянной, в голосе проскальзывали стервозные нотки.

Хотя на непристальный взгляд все выглядело вполне пристойно. Почти дружеская встреча с немного гипертрофированной любезностью сторон.

Когда все формальности этикета были соблюдены, разговор перешел к главному.

– Даниил, кадерле дустым, – начал оборотень. – Слышал я, будто ты бомбу атомную сделал.

– А джаггера уже недостаточно? – добавив иронии в голос, ответил я встречным вопросом.

– Даня, хабиби, мы ведь все понимаем, что плазменный излучатель не каждому дашь, а бомбу любому нищему легко сунуть.

– Можно, – заметил я. – И габариты подходящие. В кармане можно унести. Придет калика перехожий на базар, и ага… Нету города. Носитель может и не знать, что у него в котомку подложено. Главное, чтобы добрался. Есть такая штука – взрыватель с таймером.

Лицо оборотня вытянулось.

– Рафик, ну ты же не хочешь сказать…

– Фархад-джан, – мягко, но настойчиво прервал его я, – это ведь вы пятьдесят лет нас ассасинами взрывали, пока мы не пригрозили, что джаггером ваш город спалим. Не наш стиль бомбы тайно подкладывать. Захотим вам карачун устроить, построим пару-тройку жаробойщиков и дадим залп. А еще лучше стрельнем зарядом типоразмера «А». То, что от этого бывает, вы недавно видели.

– Не лучшая дипломатия, Даня, запугивать уничтожением.

– Не лучшая дипломатия говорить глупости, рафик, – парировал я. – Нам теперь по пути, зачем же убивать того, кто тебе поможет.

– Даня-джан, готов вечно слушать такие речи. Не будет полезней и преданней Владимиру поселения, чем наш захолустный городишко.

– Ну это ты поскромничал, – заметил я. – Выплавка стали, живой станочный парк, обученные кадры. Можно делать бронемашины и пушки. Есть готовое патронное производство. Если усилить его нашим оборудованием и материалами из Вербовского, оно даст боеприпасы для серьезной войны. А раскулачив ваших бывших союзников из Суздаля, можно вооружить новодельными стволами целые дивизии.

– И конечно, мы могли бы делать принципиально новое оружие, – скромно сказал оборотень. – Против танков и самолетов с автоматами много не навоюешь.

– Фархад, а ты про что? – сыграл в непонимание я.

– Даня, хабиби, – с усмешкой ответил мой собеседник, – мы знаем, как ты броневики суздальские взрывал.

– Обломитесь, – довольно грубо ответил я.

– Ну не надо изображать собаку на сене, – ничуть не обидевшись, ответил оборотень. – Мог бы, давно бы массометы сотнями производил.

– Справлюсь.

– Только вот когда, хабиби? – оборотень позволил себе легкую усмешку. – Когда колонны «Абрамсов» ко Владимиру подойдут? И будет у тебя десяток чахлых недоделанных игрушек, с которых успеешь пальнуть по паре раз…

– Знаешь, Фархад, учитывая наши успехи в области физики перегретой плазмы, «Абрамсы» до Владимира не доедут. А вот пьяные солдаты, размахивающие массометами на базарной площади, вполне себе могут случиться. Я уж не говорю, как бы не вышло, чтобы стрелок «Аллах акбар» кричал.

– Даня-джан, – мягко сказал Фархад, – сам посуди, надо ли это нам.

– Фархад-джан, – в тон ему ответил я. – Вы веками плодили фанатиков. А фанатикам крушить все едино, что с божьего благословения, что с какого еще. Лишь бы чувствовать себя героем.

– А ты машинку большую сделай, чтобы в кармане не унести, – не растерялся оборотень. – Такую, чтобы только на телеге везти и расчет человек на пятнадцать требовался.

– А это мысль, – заметил я, поразившись практичности совета.

– Даня-джан, ты с нами дружи, мы тебе много пользы принести можем.

– Сначала хрень устроили, теперь третесь тут, типа «сами мы не местные, помогите чем можете».

Оборотень побагровел, подавился воздухом, стиснул кулаки, но все же овладел собой.

– Даниил, ты ведь знаешь, что мы все не те, кем кажемся. Ты тоже. И хвостов за тобой не меньше.

– Ты скажи, что я должен был тогда весь метрополитен подорвать, чтобы вы сейчас тут не маячили.

– В некотором смысле это было бы лучше для вас. Да и для нас тоже. Лучше не быть, чем так мучиться.

– И чем же вам плохо, бедненьким, было? – иронически-жалостливо поинтересовался я.

– Даня, – вампир опять сделал неимоверное усилие, чтобы сдержаться, – вот, блядь, не знаешь, не говори. Ты был прав тогда, на 146 % прав. Система отношений по типу «Жила бы страна родная», перенесенная в тесноту подземелий, стала непереносимой. Она залезла буквально под кожу каждому.

Рогнеда поежилась и сделала движение, словно счищала с себя что-то.

– В каком смысле?

– В прямом, – зло сказал оборотень. – В виде врастающих в тело волокон из расползшейся по тоннелям биомассы.

– А как это? – мне почему-то сделалось дурно от этих слов.

– А так это, – вдруг зло сказала вампирша. – Будто колючая тина прикасается, а в следующий миг боль сгибает тебя пополам. А когда приходишь в себя, ты счастливая часть чего-то большего.

– Не понял…

– Даня-джан, тут и понимать нечего, – вклинился в разговор Фархад. – Говоря научным языком, обитаемая часть метрополитена представляет собой единый сверхорганизм, основу которого составляет заполнившая тоннели биомасса.

Где-то она расположена тоненькой пленочкой, а в центральной части, на уровнях правительственных бункеров, ее бывает и по пояс. В ее мутной жиже проходят нитки нервных волокон, верней, она вся – симбиоз нервных и производящих гормоны клеток. Так сказать, комбинация мозга и желез внутренней секреции.

Эта масса сама по себе не имеет разума, зато в состоянии хранить базовые программы и подключать к себе подвижные модули. То есть любой обьект, имеющий ЦНС.

– Что из этого следует? – поинтересовался я.

– Все живущие под землей – нынче придатки этой мерзости. Исключение составляют лишь разведчики и добытчики, которые тянут с поверхности любую органику для прокорма биомассы.

Есть полурастворившиеся в массе люди, образующие коллективный мозг, обслуживающий потребности сверхорганизма.

Есть производители питательных веществ, гормонов и ферментов, которые разучилась делать биомасса.

Есть организмы-бочки для их хранения.

– Как вы вообще дошли до жизни такой? – спросил я, чувствуя, как сьеденные плюшки просятся наружу.

– Про биомассу Алена тебе уже рассказывала. Про безмозглых, которые ее ели. И про нас, которые жили на энергии этих существ. В некотором смысле – совершенная система, – Фархад помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил: – Но вот однажды масса вырвалась из емкостей и распространилась, где только могла. Мы жестко боролись с ней и, как казалось, победили. Мобильные генераторы, острый пар и отрава вывели ее отовсюду. Кое-где ее даже удалось собрать и, не пропадать же добру, вернуть в герметичные танки ферм.

Однако жадность нам вышла боком. Через какое-то время в поведении троглодитов начались отклонения, а вскоре вскрылись факты употребления биомассы людьми. В один день случилась революция, когда носители биомассы захватили кладовые, посты связи и опорные пункты полиции. Сопротивление было недолгим, ибо многие подпали под действие миазмов и психоизлучения биомассы, оттого и не сопротивлялись в полную силу.

– И что случилось дальше? – поинтересовался я.

– У жителей подземелья сохранились остатки пищеварительной системы, – сказал вампир, тяжело вздохнув. – Им просто насильно влили в рот эту дрянь. Так все стали носителями. Масса хоть и была когда-то частью человеческих тел, но века в чанах, мутации под действием биоактивных излучений и обмен генами с плесневыми грибками превратили ее в нечто невообразимое.

Она заполнила им кишки, стала вторым мозгом, который полностью подчинил их.

– Ничего себе, – поразился я. – И как это потом решилось? Отчего вы тут на вольном воздухе, а не служите великой цели в подземельях?

– Поначалу масса была слаба и аморфна, оттого кое-кому удалось взять ее под контроль внутри себя. И даже симулировать заражение. Мы держались и обманывали этого жидкого монстра, пока тот не понял, что его дурят. Начались проверки, чистки и казни неверных. Масса поглощала приговоренных. С каждой растворенной в себе свободной личностью она становилась все сильней. Но мы научились путать след и менять носителей, внетелесно переходя из одного существа в другое.

– Как в Суздале? – поинтересовался я.

– Примерно так, – ответила вампирша. – Ты поражался тому, зачем наши подвергли себя жестокой пытке, изображая арестованную владимирскую делегацию. Но это была просто разминка, детский лепет по сравнению с тем, какие мучения приходилось терпеть под землей. Ты входишь в похожую на гной массу, а она опутывает тебя, затекает в ноздри, уши, в анус, выпуская проникающие в нервы и мозг отростки… И это больно. Так больно, как ты и представить себе не можешь. Но еще больней чувствовать, как твоя личность растворяется в ней, начинаешь жить чужими желаниями и страстями… Знал бы, каково нам пришлось, не обращался бы, как с грязью.

Вампирша отвернулась и провела рукой по глазам, стараясь, чтобы я этого не заметил. По подчеркнутой незаметности этого жеста я понял, какая актриса погибла в ней.

– Ну вот, Даня-джан, ты почти все знаешь о нас. Мы боролись. Одно время противостояние было почти на равных, когда мы вырвались из центральных тоннелей и создали свои поселения на периферийных станциях, поддерживая баланс энергетики при помощи портативных генераторов. Последний гвоздь в наш гроб забил один мальчик с его дымовыми шашками…

– Вот мне целовать вас надо было, – ответил я, отметив, что и Фархад, или как его там на самом деле, не менее искусный манипулятор.

– Мы единственные, кто сдерживал пакость в тоннелях. Теперь она непрерывно мутирует, растет и скоро вырвется наружу. Ты можешь представить бесконечно размножающуюся биомассу, получившую доступ к пище?

– Сдохнет она на поверхности, – вырвалось у меня.

– Не думаю, – заметил Фархад. – То, что сейчас происходит в электрическом поле Земли – всего лишь цветочки… Сколько можно сделать генераторов из тонны микропористого стекла?

– Очень много, – ответил я.

Мне вдруг стало страшно.

– Вот и подумай, Даня-джан.

– Если она всех специалистов сьела, кто будет строить эти генераторы? – не придумал ничего лучшего я.

– Мозги этих людей давно стали частью биомассы. И поверь, она холит их, лелеет и баюкает, лучше чем самая заботливая мать своего младенца. Кроме того, перед тем как уйти, мы узнали, что масса в состоянии произвести временное рабочее тело.

– Это как?

– Существо с руками, с ногами, с головой, если нужно. А также со всяким набором нечеловеческих приспособлений от дополнительных конечностей в виде щупалец до способности метать части своего тела в качестве автономных пищеварительных модулей.

– Это как?

– Нормальный с виду человек отрывает, к примеру, голову и кидает ее в тебя. В полете она становится куском жидкой слизи, которая покрывает тебя и начинает заживо переваривать, предварительно обездвижив. Или его рука вдруг становится гибкой и текучей и входит в глаза, уши, рот и прочие не совсем приличные проходы. На этих уродов не действуют пули и мечи. Рассеченные, они соединяют половины и снова встают.

– Хм… Не верится, – сказал я. – Ну хорошо, если они амебообразные, то как они гайки крутить смогут и кнопки нажимать?

– Созданное тело может быть вполне человекоподобным, – сказал вампир. – Ты и знать не будешь, пока оно не растечется, оставив покрытый слизью скелет. Он и сам знать об этом не будет, поскольку масса дает ему личность и память.

– А не захочет биомасса снова стать этими почти людьми? – поинтересовался я. – Жить в залитом слизью городе, выращивать детей, таких же уродов. Получать команды через приросшие жгуты и отдавать питательные вещества на прокорм скрытой под землей биомассы. Может быть, память биомассы заставит эти псевдотела разыгрывать сценки из прошлой жизни и даже даст им подобие индивидуальности.

– Партсобрания и митинги? – с усмешкой поинтересовался вампир. – Может быть. Почему нет, раз они это раньше делали.

– Отчего тогда тебя это угнетает? – усмехнулся я. – А оттого, что слушать они будут не тебя, а прицепленные к ним нервные волокна. Эта система справится с наведением порядка лучше, чем самое изощренное палочное государство. А вам, божкам, в мире единого сознания одна дорога – в общий котел.

– Вот ты смеешься, а ведь именно псевдотела, адаптированные для жизни на поверхности, дошли до Владимира и, рассыпавшись на клетки, стали основой колоний биомассы, которые вы называли ленинскими грибами.

– Фархад, ты зачем так неумно врешь? – жестко спросил я. – Вы пакость эту притащили, чтобы с Владимиром справиться.

– Даня-джан, – вампир посмотрел на меня честными глазами, – никто из наших даже близко не смог бы с этой дрянью стоять. Она зовет и притягивает таких, как мы. Ломка конченного героинового нарика не так мучительна, как для нас одно только ее присутствие. Мы бы не смогли ни добыть ее, ни принести. А то, к чему призывает она, для нас неприемлемо.

– Что ты имеешь в виду? – удивился я.

– Ваши люди сошли за троглодитов, но субстанция переваривалась в их желудках и уничтожалась иммунной системой в кровеносном русле. Оттого наркогипнотический эффект был непродолжительным. Я не знаю, нашептала ли она что-нибудь вашим люмпенам, но ведь они вышли под лозунгами «Свобода, равенство, братство». Странные требования в разгар феодального строя.

– А тебе не кажется, Фархад-джан, что ты меня сказками кормишь?

– Ну отчего сказками, – ответил тот. – Логичная эволюция живой и почти разумной ткани. Чем расползаться беспомощной пищей для червей, предпочтительней управлять самодвижущимися телами, способными дать отпор хищникам и паразитам, построить убежища для биомассы.

– Не про то. Что ты хочешь заставить меня сделать?

– Даня-джан, ты ведь понял, что с ними надо бороться?

Я аккуратно взял со стола вилку и стал молча вертеть ее в руках. Потом поднес к уху, делая движения, словно что-то снимал. Фархад с недоумением посмотрел на меня. Понемногу благожелательное выражение на лице сменилось маской подавляемого гнева. Вампир побагровел, пытаясь сдержаться.

– Даниил Андреевич, неужели тебе все равно? – отрывисто, словно выплевывая слова, спросил он.

– А что? Наконец-то идеи свободы, равенства и братства были реализованы на клеточном уровне, – не преминул поглумиться я. – Тебе, как человеку старой закалки, это должно быть приятно.

– Неужели ты не понимаешь, что может случиться?! Не сегодня завтра волны биомассы хлынут их тоннелей, поглощая всю органику на пути. Представь стену пузырящейся слизи высотой с тридцатиэтажный дом. Вал от горизонта до горизонта, в котором погибнет вся жизнь на планете.

В лучшем случае из слизи выйдут уродливые формы, лишь внешне копирующие уничтоженные прототипы, а тяжелом – возникнет единый планетарный организм, который наполнит собой пространство Земли. При любом исходе для нас и для вас все будет кончено.

– Говорилось же полковнику, куда идет эта дорожка, – не выдержал я. – Спасение, общественная польза, сохранение государственности… Все слова, чтобы оседлать ближнего своего, потом обобрать, ободрать, подоить… Доигрались, теперь сами расхлебывайте.

– Прости меня, – вампир вдруг стал на колени. – Неправ я был. Но не бывает порядка без государства, а государства без неравенства и угнетения.

– Ты? – удивлению моему не было предела. – Лукьянов! Сука! Это ты заставил меня изжарить невиновных, паскуда! Ты по «высшим соображениям» развел в метро ад из гнили и слизи! А теперь, когда довел людей до состояния биомассы, с которой не можешь справиться, прибежал просить меня о помощи?

Мой ботинок врезался в лицо Фархада, и он кулем свалился под стол. Я схватил самовар и попытался добить оборотня.

Лже-Рогнеда повисла на мне, не давая ударить вампира.

– Даня, перестань! – кричала она. – Он твой гость! Так нельзя, это война. Тамбов нужен тебе!

На шум выскочил Сережка. Он наплевал на приказ и кинулся мне на помощь. В руках у брата был модерновый автоматический джаггер, готовый к выстрелу. Все замерли при виде грозного оружия.

– Отошла от него, быстро! – крикнул он вампирше. – Спалю на хрен!

Брат, хоть и был туповат, но понимал, что на таком расстоянии выброс плазмы будет фатальным для всех. У парня от волнения тряслись руки и глаза были на мокром месте. Но он не мог остановиться.

Рогнеда аккуратно отпустила меня и сделала шаг назад.

– Ты зачем тут?! – спросил я. – Где тебе сказано быть? Давай назад. Все в порядке.

– Уверен? – спросил брат.

От облегчения у него ручьями полились слезы.

– Да, спасибо, Сережка. Не сверкай тут пушкой.

Брат снова закрылся в кладовке.

– Знаешь, Даня-джан, – сказал оборотень, поднимаясь и усаживаясь на стул. – Захоти я, этот мальчик стал бы моим новым носителем прямо сейчас.

– Заебался бы, – грубо, но без запала ответил я. – Что хотел предложить?

– Даниил, ты же понимаешь, что так нельзя.

– И?

– Тамбовская рать готова к походу на Москву. Но что она сделает против этой гнуси? Только зря пойдет на закуску биомассе… Даня-джан, придумал бы ты, как с ними справиться. Ты с самого начала хотел это истребить, но не смог. А сейчас под землей запускают генератор за генератором. Ни у тебя, ни у меня не будет будущего, пока они есть. У нас разные цели, но враг один.

– Ты хочешь, чтобы я вошел в подземелья и в одиночку переколотил твоих липких друзей?

– Только ты можешь их одолеть, – ответил оборотень. – Я готов предоставить тебе любую помощь.

Я не стал больше ерничать.

– Мне нужен будет быстрый транспорт – аэросани или катер на воздушной подушке с водителем и механиком. Пусть довезут меня туда, дальше мои проблемы. Но не думай, что все это будет бесплатно.

– Будет тебе транспорт… А чего ты хочешь взамен? – спросил оборотень.

– Помимо всего прочего из политики, о чем мы тут много говорили, Алена должна освободить тело Рогнеды и вернуть Ганю в целости и сохранности, при памяти, живую и здоровую.

– Ты все-таки любишь ее, сучонок, – не удержалась вампирша.

– Хорошо, – сказал Фархад.

– А меня ты спросил?! – взвизгнула Алена.

– Молчи, дура, – оборвал ее вампир.

Ночью я проснулся оттого, что Рогнеда бормотала что-то невнятное. Тело била мелкая дрожь, казалось, одна часть ее существа отчаянно пытается одолеть другую.

– Даня, у них средство есть, которым они подселенцев изгоняют. Не надо убивать себя, лучше отдай, поменяйся, – повторяла она снова и снова.

– С тобой все в порядке? – поинтересовался я, толкнув Рогнеду.

Она посмотрела на меня ошалелыми глазами, сделала глубокий вдох, точно вынырнула с глубины.

– Да, мой миленький, – глумливо ответила жена со стервозной интонацией вампирши Алены.

– А болтала чего?

– А что я болтала? – заинтересовалась она.

– Не разобрал.

– Ты тоже всякую беню во сне несешь, про отрезанные головы и духов.

– Бывает…»

Капитан закончил запись. Время поджимало, и он решил документировать следующий сеанс не выпендриваясь, при помощи мыслерекордера.

Глава 33

Дорога в один конец

Случай заглянуть в прошлое представился только через несколько дней. После выхода из транса Джек быстренько слил данные в рекордер и включил воспроизведение, проверяя запись и отдыхая от мешанины дел.

«…Тамбовские спецы заменили сдохшие двигатели внутреннего сгорания на электромоторы постоянного тока от троллейбуса. Сложную систему давно изношенных шестеренок заменила простая как правда ременная передача.

Аэросани, от которых остались только часть кабины и поплавок-лыжа, снова обрели способность двигаться.

Мне пришлось отнять у отца его любимую микросотовую батарею. Верней, это сделал князь, наболтав архивариусу кучу словесной шелухи про важность и приоритет общественных интересов, пообещав вернуть прибор, когда необходимость в нем закончится.

На машину установили целую сборку из трансформаторов постоянного тока для адаптации низковольтной батареи к электромоторам. У отца позаимствовали прожекторы, поставив их вместо фар на транспортное средство. Дыры в кузове заделали фанерой и рогожей.

Чтобы в салоне было не сильно холодно, поставили парочку мощных «козлов» из нихромовой проволоки. При подключении к батарее они быстро доходили до белого каления и перегорали. От них отказались после нескольких попыток.

Батарею, которая нагревалась при работе, переместили внутрь корпуса – зачем зря терять тепло? Но огромная сила тока, необходимая для мощных двигателей, накаливала батареи так, что пришлось заново придумывать им систему охлаждения. Оно стало водяным. Горячая вода отдавала тепло в радиаторе, установленном за винтами. В теории все было правильно – решена проблема обогрева и охлаждения.

Но сложность системы возросла непомерно. Поскольку с термостатами было возиться долго и нудно, все заменили рядом ручных вентилей и температурными датчиками.

Все регулировалось на глазок, при помощи авось и таковской матери. Тепловой поток был огромен, и задержка с реагированием могла привести к разрыву магистралей паром. А вот движение на малом газу зимой вполне могло заморозить радиаторы – оптимума в теплообмене так и не было найдено.

Оттого экипаж скорее походил на банду грязных сантехников, занятых поддержанием нужной температуры в системе отопления, чем на пилотов скоростного транспортного средства.

Я тихо матерился, но вполне был согласен с Фархадом, – если не выехать сейчас, пока стоят морозы, потом будет поздно. На доделку времени не оставалось.

Мы с братом крутили заряды для джаггеров, делали бомбы и даже попробовали установить на них таймеры – мало ли какая необходимость могла случиться при операции.

Спецы отвлекали меня согласованиями доделок и переделок. Из разговоров с ними я понял, что тамбовские специалисты – обыкновенные дилетанты, которые где-то что-то когда-то слышали.

Но в условиях полного отсутствия знакомых с техникой людей приходилось пользоваться услугами оборотней, которые хоть что-то помнили из прошедшей эпохи.

Наконец шайтан-арба была готова к выезду. Механик Тимур сетовал, что ему не дали установить на пулемет с вращающейся турелью прозрачный колпак.

Дело было, конечно, полезное, но я не мог позволить горе-конструкторам и дальше самовыражаться за счет задержки отправления. С меня хватило малонужного пленочного гермоотсека для приема пищи и отдыха без защитных костюмов. Будто мы собирались неделями жить в Мертвом городе. Пока чинили аэросани, в бывшей столице был запущен еще один генератор.

Память того, кем я был раньше, отчетливо опознала ощущение затхлого подвала. Так пахло в Мертвом городе в начале моровой зимы. Теперь, спустя сотни лет, синдром «Х» готов был начаться снова.

Небо было ясным, обещая теплый весенний день. Где-то за Клязьмой вставало солнце. Работные люди выволокли из сарайчика у пристани наш транспорт. Вскоре экипаж пробовал системы, производя последнюю перед рейсом проверку. На холостом ходу крутились винты, в проводах проскакивали искры.

Народ, опасливо оглядываясь на десантный отряд, подмазывал искрящие места варом и заматывал еще жидкую смолу тряпками.

Князь выделил мне в помощь пятерых бойцов, бывших гвардейцев, ныне осужденных и отбывающих срок в колонии в Судогде. Я не стал просить никого из своих. После смерти Кастета и Семена я не чувствовал себя вправе подвергать опасности друзей.

Все понимали, что шансов уцелеть в экспедиции немного. Однако князь сумел убедить зэков, пообещав деньги семье в случае гибели кормильца, прощение, возврат наград и званий при удачном исходе. Или вырезать весь род до седьмого колена, если что-то пойдет не так.

Все знали, что кто-то из членов экспедиции – сотрудник тайного приказа, которому достаточно свистнуть в рацию, чтобы палачи-живодеры поволокли близких в пыточные подвалы.

Оттого тертые жизнью мужики курили в усы самокрутки, тихонько прикладывались к заветным флягам с горячительным и молчали, глядя в пространство ничего не выражающими глазами.

Собственно, так и должны были вести себя герои, добровольно спасающие все человечество. Я не знал их имен и обращался по номерам, нарисованным на спине и груди смертников.

Князь экипировал нас по первому классу: АЕК-971, ручные гранаты, CZ-75 вместо набивших оскомину ПМ, рации, бронежилеты, «Сферы» на голову, арамидные негорючие комбинезоны, ОЗК, а главное, дал фильтрующие и изолирующие противогазы.

Боезапас, кроме гранат, патронов для стрелкового оружия, выстрелов к РПГ и джаггеру, состоял из пяти зарядов полного распада и десятка бочонков незабвенной дымовой смеси на луке, чесноке и дубовых опилках.

Все это спешно укладывалось на свободные места и прикручивалось к корпусу колымаги на воздушном ходу.

Не обошлось без рукоприкладства и поджопников. Работяги словно нарочно делали все через задницу, приглашая отыграться на них за нашу будущую смерть.

До этого я не видел в деле своих бойцов, так что мне выпал шанс попробовать, кто есть кто. Бойцы с удовольствием выполняли мои команды по физическому вразумлению трудников. Кое-кто даже увлекался, но тут же прекращал, помня, что давно не гвардеец, а просто бывший зэк и смертник.

К моменту отправки собралась публика – в основном оборотни из тамбовской делегации. Проводы были короткими и сухими.

Князь не пришел, сославшись на нездоровье. Рогнеда устроила показной плач на тему: «На кого ты меня покинул», Фархад учтиво кивнул, пряча в усы усмешку. Сергей пару раз промакивал слезу, глядя на готовую к старту машину.

Он привез на санках небольшой бочонок с какой-то фосфорорганической отравой. Маркировки на емкости были стерты, швы и горловина носили следы неоднократной герметизации каким-то самодельным составом.

Происхождение яда брат обьяснить не мог, однако сказал, что дрянь в емкости летуча, водорастворима и чрезвычайно ядовита. Было ясно, что это передал отец.

Поразмыслив, я решил не отказываться от подарка. Такая отрава должна неплохо действовать на лишенную защитных покровов биомассу и могла пригодиться.

Доморощенные специалисты дали последние советы водителям и механикам.

Винты басовито загудели, отчетливо завывая «ва-у, ва-у», когда биения пропеллеров складывались друг с другом. Конструкция затряслась, упираясь лыжами в проломанный наст. Водитель добавил газу. Сани неожиданно резво взяли с места, оставляя за собой маленький снежный смерч, поднятый воздушными винтами.

За кормой остались золоченые купола владимирских церквей. Они светили нам, пока не скрылись за стеной заснеженного леса. Экипаж монстрообразного транспорта долго смотрел в их сторону, даже когда они исчезли.

Все понимали, что поездка будет в один конец.

В условиях бездорожья единственный доступный путь проходил в устье Клязьмы. Пробиваться сквозь сплошные леса по козьим тропкам было трудно и долго.

Под монотонное завывание винтов аэросани скользили по весеннему насту нехоженых снежных просторов. Движение в русле реки увеличивало путь по меньшей мере втрое. Но аппарат устойчиво держал на среднем газу 40–60 км/час, что сжимало неделю пешего пути в десяток часов хода. Скорость казалась людям, привыкшим к конной тяге, чуть ли не сверхзвуковой, опасной и пугающей.

Мужики сначала сидели сжавшись, готовые к мгновенной гибели, потом напряжение стало отпускать. Когда люди совсем освоились, началась эйфория. Бывшие зэки горланили песни и орали, пьяные без вина быстротой движения.

Народ требовал от водителя, чтобы тот ехал быстрее. Тут пришлось вмешаться мне, запретив самодеятельность. Не хватало еще разбиться из-за тупого лихачества.

К полудню мы миновали Колокшу и Пекшу. Где-то на берегу должны были быть руины Орехова-Зуева, но снег и деревья не давали возможности их рассмотреть.

Из-за приблизительности навигации я мог только гадать, где мы находимся. Но путь был придуман так, чтобы шансы проехать мимо были минимальными.

Мы поднимались вверх по Клязьме будто по трассе. Дальше нам нужно было найти исток Яузы и спуститься по ней до центра города.

Сани вспарывали наст весь световой день под унылый вой винтов. Скорость отвлекала от печальных мыслей, мозг отвлекался на опасность, толчки, тряску, смену пейзажа.

Мы попытались продолжать движение при свете фар, но я запретил. Особой нужды спешить не было. Зато убиться в темноте элементарно. Замерзшая речка – совсем не гладкий хайвей. Кроме того, транспорт, который выдает себя не только шумом, но и светом, – это перебор.

Я слишком много знал о повадках боевых групп, чтобы позволить себе такое. Особенно сейчас, когда поле вампирских генераторов опрокинуло энергетику Мертвого города и его окрестностей. Не хватало, чтобы нашу коробочку кто-нибудь перекрестил очередями из пулемета.

Машину завалили снегом, экипаж устроился внутри, а десант устроился поодаль в импровизированных снежных укрытиях. Издали все это не особенно бросалось в глаза, напоминая какие-то сугробы или торосы. Я запретил разводить огонь. Мы не мерзли, поскольку на такой случай у нас были электрические одеяла и микросотовые батареи.

Я разделил ночь на три парные смены. Но спать мне все равно приходилось вполглаза: я опасался, что меня зарежут во сне. Коды активации бомб так они, конечно, не узнают, но два джаггернаута и ручница были бы серьезным аргументом при торге с властью. Чего только не сделаешь для спасения ближних.

Примерно в два часа ночи биолокатор взвыл, выбив из меня остатки сна. Я выбросил вперед руку с массометом, откатился с места лежки. Но это было не нападение.

Добравшись до пикета, я застал весьма красноречивую сценку – часовые катались по снегу, матерясь и угощая друг друга плюхами. В какой-то момент им удалось расцепиться и встать на ноги. Противники снова приготовились сойтись врукопашную, как вдруг один из них дернул нож из ножен. Разборка на мгновение остановилась.

Увидев меня, драчуны сделали вид, что ничего не происходит. Однако красные, расквашенные морды и клубы пара от тяжелого дыхания выдавали их с головой.

– Что, старшой, не спится? – спросил боец с цифрой «3» на бушлате.

– Поспишь тут, когда вы цапаетесь, – ответил я.

– А как ты? – удивился второй с номером «1».

– Легко, – отрезал я.

– Мастер… – ответил номер один, пытаясь незаметно втиснуть клинок в ножны.

Еще днем я подбирал пары по принципу наименьшей схожести, чтобы людям труднее было сговориться. Но доводить дело до мордобоя и смертоубийства мне не хотелось.

– Мужики, – сказал я. – Что тут было – дело ваше. Но еще раз такое увижу, расстреляю обоих. Ты, ножеман, отправляйся спать. Я за тебя подежурю.

– Сука ты, Клим, – сказал в спину противника номер третий, – падла ссыклявая.

– От падлы слышу, – ответил тот.

– Хорош, – рявкнул я.

Пробормотав что-то невнятное, «первый» нырнул в свой импровизированный схрон.

Стало тихо. Тяжелая, темная ночь снова вступила в свои права.

«Третий» понемногу пришел в норму, перестал пыхтеть и нервно стискивать пудовые кулаки.

Я кивнул в сторону укрытия, и мы устроились на лежке, чтобы не маячить на виду.

Боец машинально потянулся за кисетом, но вовремя спохватился и стал прикладывать снег к разбитому лицу.

– Вот, блядь, сучонок, – заметил он.

– Чего вы начали? – поинтересовался я.

– Да так, – уклончиво ответил «третий».

– Не такай. В городе тоже сцепитесь?

– В городе он нам в спины шмальнет, гондон.

– Ну, так уж и шмальнет…

– Он, гад, предложил тебя завалить и в город возвращаться.

– А родные? – поинтересовался я. – Типа по фигу?

– Жаробой…

– Князь всю вашу родню расставит на стенах кремля. Хочешь сам их стреляй, хочешь смотри, как колья в жопу загоняют.

– Блядь… А ты что, рад? – боец потянулся было к мне, чтобы схватить, но вовремя взял себя в руки.

– Не со мной тебе воевать надо, мужик.

Мы долго молчали. Уверять в благополучном исходе было глупо.

– Старшой, а старшой, – вдруг сказал «третий». – А зачем пошел с нами?

– А у меня был выбор? – поинтересовался я.

– Ну так это. Зять – князь, жена – князева дочка… Ты ведь тот самый… ну, который заново родился… Али нет?

– Тот самый, – не стал запираться я.

– Кликнул бы мужиков, оне бы рыжего насадили. И висел бы Василич, пока дрын изо рта не вылезет.

– А заодно амбары бы разграбили, бояр порешили, боярынь на елдаки, по городу петуха красного. Гуляй, рванина.

– Да хоть бы и так, – зло сказал боец.

– А в Тамбове рать к походу стоит готовая. Случись у нас что, не на Мертвый город она пойдет, а куда поближе. А не с Тамбова, так с Суздаля притащатся.

– А если мы их жаробоем… – с надеждой предложил «третий».

– А если джаггеры вспомнить, то кинетесь вы жаробойщиков вязать – Владимир весь как спичка займется. Почище Ленинской слободы. И суздальцам одна яма останется.

– Эвона как, – сник боец. Он долго молчал. – И все равно уразуметь не могу, зачем ты с нами пошел.

– В смысле?

– Ну не захотел ты мужиков поднимать, чего с князем не стакнулся? Сидел бы сейчас во дворце, при своей бабе. Самогоновку бы кушал.

– Я так выбрал.

– Ты полоумнай?!

– Нет… Дело у меня есть в городе. С того раза осталось, когда он не совсем мертвым был.

– Темнишь ты, паря.

– Скажу, что нам всем скоро капзда. Вампиры в метро разложились до биомассы. Масса рвется наружу, чтобы поглощать и пожирать все вокруг. Когда станет тепло, из Мертвого города покатится вал слизи высотой с десятиэтажный дом. Не станет ни лесов, ни зверей, ни птиц. Да и Владимира с Тамбовом и Суздалем не станет.

– Брешешь, старшой, – с испугом сказал боец.

– Можешь не верить. Но ты думаешь, я, нововоплощенный Пророк, не смог бы отвертеться от смертоубийственного задания?

– Точно сам пошел?

– Сам.

– А зачем?

– Только я смогу все поправить. Надо спуститься в подземелье и во что бы то ни стало взорвать бомбы у вампирских генераторов. Что из этого выйдет, никто не знает. Я надеюсь, по тоннелям метрополитена прокатится волна огня, которая всю мерзость выжжет. Но скорей всего, весь город взлетит на воздух.

– А мы?

– А далеко ли мы уйти успеем? Взрыв будет знатный. Ударная волна до Покрова достанет, а то и дальше. Какая разница, где мы будем, в самом городе или рядом. Однако думаю, рвать заряды придется не таймером, а кнопкой мгновенного действия.

– А помирать больно? – боец спросил совсем другим тоном.

– Как бомба сработает, почувствовать не успеешь…

– Тебе легко… – с завистью сказал «третий», помолчав. – Снова родишься…

– Мы все вечные, только не помним об этом. Как бы плохо жизнь не закончилась, все равно что-то будет потом.

Боец вздохнул и замолчал, продолжая прикладывать снег к разбитой губе.

Убедил ли я его? Кто знает…»

Эндфилд прекратил воспроизведение. «Вот оно, – пролетело в голове. – В жизни предусмотрены не только победные роли. Но и их тоже нужно исполнить».

Мальчик из далекого прошлого подсказал то, что основательно забыл Капитан, привыкший всегда побеждать и действовать только наверняка.

Глава 34

Огонь в замороженном городе

С каждым циклом работы большого конфигуратора подземелья заполнялись новыми крейсерами. Пришло время не намекать «драконам» о своем существовании, а просто прислать корабль с приглашением.

Но Джек Эндфилд, Капитан Электронная Отмычка, до сих пор не обрел необходимой скорости реакции. Будь он трижды заслуженный спаситель, в иерархии «драконов» ему не светило ничего, кроме вакансии завхоза-инвалида. Но для целей Капитана это было неприемлемо.

Оттого Джек снова и снова нырял в прошлое в надежде, что усовершенствованный сканер вытащит нечто, пусть необлекаемое в слова, что поможет ему стать прежним.

Он снова вышел из транса с перегруженным информацией мозгом. Сбросил данные на запись и отправился в медотсек поправлять вздернутые синапсы нервной системы.

Эндфилд почти жалел, что вылазки в прошлое при помощи новой аппаратуры превратились в хорошую, качественную сенсовизию, дающую максимальный эффект присутствия.

На то, с чем прошлось столкнуться, лучше было смотреть издали, а ни в коем случае не переживать давний кошмар во всех подробностях.

Позволив психике немного поколыхаться, Капитан решил, что надо сделать сейчас нечто нетривиальное, достойное героизма прошлых воплощений.

И тут же ему пришло в голову, что до сих пор он не пробовал, хоть это и напрашивалось, сделать аннигилятор. Генератор объемного поля распада был козырем правительственных войск.

Именно ГОПР-установки расколачивали базы повстанцев и превращали в пыль их ударные соединения. Капитан решил отнять у стратегов Обитаемого Пространства последнее преимущество.

После дня компиляций решений, украденных в секретных базах данных, и честного проектирования Джек сделал эскизы стационарных и мобильных аннигиляторов, в несколько раз превосходящих разработанные до него.

Капитан забросил проект в нейросеть для детального проектирования и прописи конфигураторных спецификаций, а сам отправился отдыхать.

Просто валяться и тупить у него не получилось. Пришлось включить запись своего последнего вхождения в прошлое.

«…Пройдя при помощи лебедки и таковской матери остатки мостов и гидротехнических сооружений, аэросани оказались в заполненном слизью русле Яузы.

Мы решили не отступать от первоначального плана. Будут ли нас ждать с воды, неизвестно, а перспектива чертить голый асфальт брюхом вполне реальна. Еще реальней было просто заблудиться в лабиринтах московских улиц.

Тарахтя винтами, аппарат осторожно шел на малом ходу. Излучение «светлячков», стекая через корпус, практически мгновенно превращало слизь в лед, давая скользить по твердой поверхности.

Колышащийся пласт студнеподобной пакости наполнял реку по самую береговую бровку, оттого направление движения долго приходилось угадывать, пока Яуза не расширилась и не оделась в камень.

Безотрадные пейзажи погибших парков с заляпанными слизью деревьями и унылых промзон сменились эклектичной застройкой далеких от парадных проспектов районов. Риск налететь на что-то скрытое в мутной жиже снизился до минимума.

Рулевые добавили хода. Аппарат резво полетел навстречу неизбежному. Река, как хорошая магистраль, вела в самый центр города, минуя заваленные мусором и автомобилями дороги.

Аэросани двигались практически на уровне мостовых. Но все равно в случае нападения выбраться под огнем из кишки русла было нереально. Оставалась надежда только на ручницу и скорострельный джаггер. Ну и конечно, биолокатор, который смог бы заранее засечь противника.

Для максимальной чувствительности пришлось поднять его антенны на самый верх, чтобы избежать наводок от тел, и включить широкополосный режим. При усиленном сканировании вой привода соперничал с шумом винтов, дополнительно демаскируя транспорт.

Для очистки совести я приказал поставить на турель «Корд», снять иллюминаторы и выставить в проемы ПКМ. Несмотря на довольно теплую погоду, при движении в салоне повеяло убойным сквозняком, заставляющим глаза слезиться, а зубы стучать от озноба.

На это никто не обращал внимания из-за мандража и почти наркотического действия портативных генераторов, которыми мы нейтрализовали излучение.

Нумерованные смертники улыбались и даже что-то напевали. «Первый», тот, что пытался зарезать напарника в пикете, попросился к пулемету и теперь тыкал во все подозрительные предметы толстым стволом «Корда», выкрикивая:

– Там, среди Желтого моря,

Вьется Андреевский стяг —

Бьется с неравною силой

Гордый красавец «Варяг».

Он не имел ни слуха, ни голоса, а искажение переговорным узлом маски делало пение просто нестерпимым.

Этот «первый» и так был истериком, а психоактивные компоненты продольных волн сделали его совсем ненормальным. Другие были получше, но все же в далеко не адекватном состоянии. Я вдруг испугался, как бы бойцы не перестреляли друг друга, не доехав до тоннелей метро.

Я приказал всем закрутить «светлячки» и встал на пулеметной площадке, разглядывая обтрепанные задворки столицы.

Город сильно изменился с моего последнего визита. Дома больше не обтекали слизью, словно прозрачной глазурью. Все выпавшие осадки повисли на них серой полупрозрачной массой, скрывая постройки, словно старые, потрепанные чехлы. Я прикинул, что бы случилось, запустись генераторы в начале зимы.

А если эта жижа не тает при летних температурах, как скоро вместо города появится серый желейный холм? Тут в голове промелькнула неприятная мысль, что липкая параша может оказаться прекрасной средой для движения щупалец биомассы.

По мере нашего движения приближалась и вырастала красная область на экране – источник излучения. Оно чувствовалось и без прибора, что заставляло нас в свою очередь увеличивать мощность генераторов.

У Сыромятнического гидроузла я ненадолго замешкался, соображая, куда направить сани. Наконец, обратясь к памяти Волкова, принял решение обходить искусственный остров справа. Прыгнув со склизкой горки остатков плотины, аэросани вышли на финишную прямую.

В устье Яузы слизь горбилась и топорщилась, увлекаемая придонными потоками. Скорость пришлось сбросить, но все равно наш аппарат опасно кренился и колыхался вместе с неровностями превращенной в слизь воды.

Слева показалась высотка. Через несколько минут вошли в поток Москвы-реки. Тут было еще хуже. Излучение зашкаливало. От него вода в русле превратилась в вязкую пакость, тяжело ворочающуюся под напором течения, будто переваренный кисель. Липкие горы неторопливо выползали наверх этого потока и так же неторопливо растекались по его поверхности, пока не смешивались с основной массой.

Аэросани карабкались на торосы и проваливались в колдобины. Рулевая команда сходила с ума, пытаясь выбрать более-менее ровный путь и не попасть под удар желейных волн. Но Бог был милостив, да и точка выхода на сушу недалеко.

Аппарат, ревя моторами, вскарабкался по залитым слизью разрушенным ступенькам набережной и двинулся вверх, к Славянской площади.

Сани встали у изгаженного склизкими наростами памятника Кириллу и Мефодию, которые по-прежнему громоздили крест на славянскую письменность. Боевая группа, схватив оружие, выскочила из салона. Заранее надетые ОЗК оказались весьма кстати.

Ноги утонули в слизи. Она была повсюду: облепляла стены домов, висела на фонарных столбах, гнула к земле ветки мертвых деревьев. В сером пространстве глазу не за что было зацепиться, все было одинаково невыразительным, бесцветным, лишенным привычных форм. Будто прошедшие века упали на столицу, накрыв ее саваном.

Пара бойцов кинулась исследовать ближайший выход на площади. Вторая группа побежала к выходу на Солянку у церкви. Моя группа сделала круг почета на санях вокруг сквера, заодно проверив выход на Лубянском проезде и у Политеха.

Слизь наглухо запечатывала провалы проходов. Мечи уходили в нее по рукоять, не доставая до свободного пространства.

Аэросани протарахтели у правительственных домов у Старой и Новой площадей, возвратясь к точке сбора. Нас уже ждали. Судя по уделанности комбинезонов, мои вояки пытались пролезть сквозь жижу и у них ничего не вышло.

По-тихому войти не удалось. Предстояло решить все менее приятным способом.

Я скомандовал бойцам становиться. Смертники неохотно построились. Я прошелся вдоль строя, заглядывая в провалы очков на противогазных масках. Надо было сказать бойцам нечто воодушевляющее, но в голове звучали только стихи Мандельштама про совсем другой город: «Я вернулся в мой город, знакомый до слез, до прожилок, до детских припухших желез».

Я вернулся. Это было правдой. Правдой было и то, как не хотелось мне умирать, только начав жить.

Пауза затягивалась. Заемная память посоветовала сначала как можно сильней ошарашить мужиков, а потом предложить что-то приемлемое.

– Бойцы, нас всех тут подставили. Нас обманули, когда заявили, что достаточно одного слова в рацию, чтобы ваших близких освободили. Никакой ручной переговорник не сможет отправить сигнал за двести километров. Тот, кто думает, что сможет обмануть рыжего Ивашку, сообщив, как мы храбро сражались и погибли, тоже заблуждается. Это не имеет никакого значения.

Нас всех отправили сюда сдохнуть. Только выполнив задание, вы сможете сохранить жизнь своим близким.

Под нами, в тоннелях метрополитена и тайных правительственных убежищах плещется жидкий монстр из десятков тысяч расплавившихся человеческих тел, вобравший в себя миллионы трупов из города. По весне это море гнилой биомассы выйдет на поверхность и валом покатится во все стороны, – мой искаженный противогазом голос страшно звучал среди сюрреалистического городского пейзажа. – Все на его пути будет поглощено и станет частью потока. Спастись не удастся никому. Поэтому неважно, умрут ли ваши близкие в застенке завтра или будут пожраны, а потом медленно и мучительно переварены этим чудовищным организмом. Быть может, он использует их для выработки нужных для жизни субстанций, что означает пытку, растянутую на годы.

Больше всего я боялся, что мои бойцы пристрелят меня, стремясь опротестовать страшную правду соблазнительно простым способом, будто бы именно я виноват в том, что все так случилось. Лиц за противогазами не видно, но я внимательно следил за их позами, надеясь не пропустить тот момент, когда испуганные вояки попробуют навести на меня оружие.

Трусливый голосок внутри советовал сразу шарахнуть по подчиненным из массомета, чтобы не ждать пули в спину. Но здравый смысл подсказывал – сделав такое, я сам вынужден буду перетаскивать тяжести в тоннель.

Тишина вдруг нарушилась. «Первый» вдруг как-то странно дернул ногами, раз, другой и с неподдельным ужасом завопил:

– Отпусти, бля, сука лагерная!

Глядя на него, стали дергаться и остальные. Оказалось, что слизь под действием излучения тел и мобильных генераторов превратилась в лед. А поскольку бойцы стояли на одном месте, они довольно глубоко увязли и попали в ледяной капкан. Кто-то потерял бахилы в процессе освобождения, кое-кто, чересчур энергично действуя прикладом, отшиб себе голеностопы.

По закону подлости это был как раз номер первый. Он долго сидел на земле, верней, прямо на льду и причитал, поминая во всем у него виноватую парочку: «блядь» и «суку». Визгливый голос психа, искаженный противогазом, был настолько смешон, что остальные члены экспедиции невольно стали тихонько ржать. Через мембраны переговорных устройств понеслось хрюканье.

Через какое-то время порядок был наведен. Пройдя через гнев, страх и смех, бойцы немного успокоились. Смертники построились, продолжая слушать.

– Думаю, вы все люди нормальные, сдохнуть никто не торопится. Верно?

Бойцы дружно кивнули в ответ.

– Есть у меня план, как дело выполнить и остаться в живых. – сказал я и, подождав немного, продолжил: – Проникнуть в правительственные бункеры высшей защиты мы вряд ли сможем. Но есть варианты. Вариант самый простой: если эти убежища расположены не слишком глубоко, мы смогли бы подорвать их выстрелом из джаггернаута с поверхности.

– А сами не взорвемся? – спросил кто-то из бойцов, видимо вспомнив мою недавнюю демонстрацию силы этого оружия.

– У нас есть запчасти, чтобы соорудить импровизированный жаробой со срабатыванием по таймеру или радиокоманде.

– А если не выйдет? – вдруг спросил «пятый».

– Если не выйдет, будет гораздо трудней, – ответил я. – Но тоже есть шанс остаться в живых. Надо войти на станцию, отыскать проход и заложить там заряд. Только в этом случае нам придется вступить в бой. Что там внизу, можно только догадываться. Есть вероятность, что придется пройти сквозь порядки сопротивляющегося противника и подорвать бомбы в точке закладки вместе с собой.

– Блин, старшой, – сказал один из смертников. – Первый вариант лучше выглядит.

– Я тоже не горю желанием сдохнуть, – ответил я. – Но человек предполагает, а Бог располагает.

– Вот и я говорю, расположил бы он так, чтобы вернуться всем живыми.

Однако Бог не расположил. Пронзительно завизжал «первый». Зная истеричность его натуры, на крик среагировали с большим опозданием.

Рядом с ним изо льда торчало нечто. Я сначала принял это за большой корень какого-то растения, вырванного из земли. От центрального стержня, толщиной в руку взрослого мужчины, отходили отростки, которые ветвились, расходясь на более мелкие и тонкие. Каждый отросток густо облепляли длинные колючки. Вся эта пакость безобразно шевелилась, пытаясь нащупать что-то в пространстве.

«Первый» почему-то был без маски. Он держался за лицо, закрывая его ладонями. Сквозь пальцы текла кровь.

– Спокойно, мужик! – закричал я. – Убери руки, мы тебе поможем.

Боец оторвал ладони. Из носа торчал кусок «корня». Он на глазах разрастался, становился шире и толще, вонзая отростки в плоть. Было видно, как эта пакость двигалась под кожей, захватывая все большую площадь. Отросток добрался до глаз, и они стали молочно-белыми, точно заполнились туманом.

Зато на кончике «корня» стал формироваться уродливый глаз с рваным зрачком. Тонкие отростки повернулись в нашу сторону, делая попытки дотянуться и постепенно удлиняясь.

Я выстрелил из ручницы прямо в лицо несчастному, снося голову вместе с прикрепившимся паразитом. Второй выстрел сделал в основание торчащего изо льда «корня», который к тому времени увеличился настолько, что стал похожим на приличных размеров дерево, срубил и разметал его.

Снизу пришел толчок, будто от близкого подземного взрыва или легкого землетрясения.

Непереносимая волна боли и ненависти накрыла нас. Хорошо, что вблизи слизь замерзла. Теперь под нами металось, не находя выхода, мерзкое нечто, пытаясь проломить двадцатисантиметровый лед. Несколько «кустов» поднялось по краям оледенелой зоны, центром которой были аэросани. Они росли и нагибались, чтобы коснуться нас своими отростками.

Бойцы безо всякого толка лупили по ним из автоматов. Отдельные щупальца крошились от ударов пуль, но ствол принимал эти удары безо всякого видимого вреда для себя. «Третий» закатал в чудовище гранату из подствольника. Взрыв раздробил «куст», он накренился, но на глазах стал залечивать повреждения. Только заряды картечи из моей ручницы смогли справиться с мерзостью. Первая атака была отбита.

Настриженные пулями отростки агонизировали на льду, по мере замерзания становясь прозрачными и ломкими. Однако целая поросль «кустов» пробилась вдруг из близких и отдаленных зданий. Особенно много их появилось со стороны Лубянского проезда. Отростки биомассы прорастали из окон верхних этажей, выбрасывая вниз тонкие щупальца. Они оплетали мертвые деревья Ильинского сквера, подбираясь к нам. Противник ткал хищно шевелящуюся сеть.

Чем больше распространялись отростки, тем больше мерк свет перед глазами. Кое-кто из бойцов опустился на колени, сжимая голову руками.

Руки сами нащупали джаггер. В зарядах использовались шары самого малого типоразмера, но десяток выстрелов превратили сквер в парную. Плотный туман, окрашенный сполохами пламени, заполнил все вокруг.

Что-то огромное появлялось и исчезало на границах видимости, мостовая ощутимо покачивалась, раздавались хлесткие удары, словно кто-то лупил огромным кнутом по воде.

При этом излучение никуда не делось. Помимо стазисной составляющей в него вплеталась боль и ярость, словно жидкому монстру было невыносимо больно.

Я максимально увеличил мощность «светлячка», выставив программу активного сопротивления. Это было опасно из-за потери контроля, но тут сгодилось. Стало чуть легче. Крикнув своим, чтобы они сделали то же самое, я кинулся в кабину транспорта, где корчился от боли экипаж.

Я стал пинать бойцов, побуждая запустить индивидуальные излучатели поля. Народ слабо реагировал на удары, пытаясь забиться под плинтуса и кабель-каналы. Я орал, чтобы они отогнали сани от горящих деревьев.

При этом руки сами делали переключения в силовом щите аэросаней. Вспомнив старый волковский трюк с модуляцией силовых генераторов, я обрушил на округу почти пятьсот киловатт биоактивного излучения.

Стало удивительно хорошо. Даже хмарь над головами слегка разошлась, показав диск укутанного туманом солнца. Все вдруг почувствовали себя веселыми, молодыми, полными сил. Людей переполняла радость битвы, а смерть казалась маленькой, досадной неприятностью в ликующем потоке жизни.

Как свечки пылали мертвые деревья в сквере, выгорали и обрушивались заполненные выпершей из-под земли мерзостью строения. От греков Кирилла и Мефодия осталась оплавленная абстракция, весело горящая зеленым огоньком. Это отчего-то было так смешно, что я сгибался пополам от хохота, пихая своих бойцов и показывая в направлении остатков монумента.

Недобитые «кусты» корчились от боли. А когда к ним подобралась граница оледенения, они после короткой, но мучительной агонии превратились в причудливые сосульки. Внизу метался жидкий монстр, тряся землю.

На веселом опьянении, которое было настоящим безумием, мои бойцы навьючились бомбами, готовясь штурмовать подземелье.

Вход в метро на Славянской площади был запечатан замерзшей слизью, но дело решил выстрел из джаггера на малой мощности. М-плазма практически не реагировала с веществом первые тридцать – пятьдесят метров полета. Оттого, бабахнув в проем входа под небольшим углом, я вызвал реакцию полного распада за ледяной пробкой. Делалось это не от ума, в стиле «пьяная обезьяна с гранатой».

В пространстве подземных переходов сверкнул огонь, перегретый пар свистнул так, что заложило уши. Асфальт на площади выгнулся горбом. Целые валы грязи и слизи выбросило из-под земли наверх. Дымные столбы пара взлетели из всех выходов метро.

Хорошо, что я догадался присесть за парапет. Противогаз, ОЗК, ватник и каска спасли от ожогов, но вся смытая водой многовековая пакость уделала меня с головы до ног. Я с трудом оттер линзы очков.

С кумарной отвагой бойцы устремились по разломанным ступенькам вниз, волоча на себе бомбы.

Иногда Бог бывает милостив к дуракам. Мы миновали ошпаренные щупальца биомассы толщиной в полтора метра, которые заполняли тоннель эскалатора слева, пробежали по подземному вестибюлю к правому эскалатору. Пробежав по неподвижным ступенькам вниз, мы оказались в темном, залитом водой и слизью зале станции. Первая фаза атаки по нахалке удалась.

В подземелье клубился пар, лучи мощных фонарей тонули в белой мгле. Башка раскалывалась от концентрированного излучения.

Я приказал запустить запасные «светлячки», не задумываясь о том, что мозги могут окончательно расплавиться.

Это помогло и даже добавило уверенности. И мы не до конца потеряли способность связно мыслить. Я даже вспомнил, что нужно двигаться в сторону Кузнецкого моста, для чего требовалось примерно через двести метров пробить стену слева по ходу.

Как пробить стену, я не задумывался. Со мной были верные джаггернауты. Но я совсем не задавался при этом вопросом: как это сделать в тоннеле и не изжариться самому?

Команда смертников, обдолбанная излучением, спустилась на пути, оказавшись по колено в слизи. Со сводов тоннеля лилась вода, она попала на генераторы, «светлячки» шипели и трещали, но, слава богу, продолжали работать.

Мы даже прошли в тоннеле метров пятьдесят, когда далеко впереди, на пределе досягаемости лучей наших фонарей, показалась стена отвратительно копошащихся щупалец. Этот ужас неумолимо двигался в нашу сторону.

В шевелящейся массе стали видны сияющие в электрическом свете глаза и разверстые пасти, полные острых зубов.

Вся заемная отвага мгновенно улетучилась. Бойцы бросили бочонки с дымовой смесью, заряды полного распада и остальной груз. Истошно вопя, бывшие зэки кинулись назад, отталкивая друг друга.

Я сохранил остатки самообладания и ударил картечью в отвратительное скопище. Заряды ручницы крошили мерзость, но через мгновения раны в потоке затягивались, и масса продолжала свой путь. Видя, что дело плохо, я бросился бежать, накрыв картечным залпом брошенную бойцами поклажу. Зачем я это сделал? Сработал нормальный рефлекс вояки – так не доставайся же ты никому.

Из пробоин в газовых бомбах со свистом вылетели тугие струи дыма, загорелась смесь. Подсунутый Сергеем бочонок разорвало гидравлическим ударом. Его содержимое, словно зеленые сопли, размазалось по тоннелю. Картинка была последним, что я видел, перед тем как с криком кинуться обратно, не испытывая ничего, кроме первобытного ужаса.

Биомасса получила в этот раз двоих. Один остался в тоннеле, и никто не понял, что его на самом деле убило. Боец просто упал, и из метро уже не вышел. Возвращаться в тьму, обжитую с монстрами, никто не решился. Впрочем, его судьба сомнений не вызывала.

Второй погиб совсем глупо. Когда мы были уже в переходе, пробираясь мимо похожих на вспученные и перекрученные гигантские кишки отростков, огромный оковалок не до конца поджаренной биомассы развернулся и расплющил «четвертого» о стену.

Ручница была разряжена, но клинки не подвели. Мечи рассекли тушу, и она застыла изломанными кольцами, истекая слизью взрезанных потрохов.

Наверху обнаружилось, что наша тачанка накрылась. Несуразная система охлаждения не выдержала. Хорошо, техники вовремя среагировали и не дали расплавиться микросотовым батареям. Теперь мы застряли посреди сгоревшей улицы в нескольких шагах от дыры, из которой вот-вот полезут зубастые червяки нескольких метров в диаметре.

Судя по тому, как ходила ходуном земля, к этому все и шло. Но проходила минута за минутой, а никто не появлялся. Бойцы рвались уже снять маски и костюмы.

Кое-кому это нужно было сделать настоятельно, чтобы отмыться от последствий запредельного ужаса, испытанного в подземелье.

Я хотел разрешить снять защитные одежды, но вспомнил про зеленую массу из раскуроченного бочонка. Скорей всего на нас попало достаточно яда. Что там было? Банальный малатион? Может, папашка нашел где-то зарин или V-газ? Или это самодельная смесь неизвестного состава, включающая цианиды, алкалоиды и другую дрянь? Умрем ли мы, сняв ОЗК? Хватит ли силы отраве убить нас теми миллиграммами, которые остались на защитных костюмах?

Проверять это совсем не хотелось. Оттого я воспользовался горячими лужами на асфальте, которые образовались от протечки охлаждающей жидкости из саней и дегазирующей смесью. Пока мы драили резину щелочным составом, под землей стало тихо. Более того, интенсивность излучения снизилась.

Что там произошло? Отправив бойцов приходить в себя, я занялся разведкой. Отойдя немного от машины, чтобы снизить помехи, я пустил в ход локаторный комплекс из двух антенн и ноутбука с программным обеспечением. Подключая и настраиваясь, я почти не задумывался, будто все умения давно умершего человека стали доступны и для меня.

Максимально далеко разнеся антенны, я начал сканировать пространство под разными углами, пытаясь понять, что происходит под землей. Жутко заревели приводы антенн. Рабочая частота зависела от количества оборотов, оттого тяжелые цилиндры завывали на разные голоса, чтобы увидеть весь спектр продольных волн.

По данным локатора выстроились проекции подземных уровней. Верней, локатор видел напряженность и модуляцию полей, но в общем и целом картина соответствовала расположению коммуникаций. В тоннеле метрополитена напряженность поля убывала. Места, «нагретые» вампирскими генераторами, на глазах теряли свою светимость. Зато много глубже, в лабиринтах секретных тоннелей сообщения загорались ядовито-зеленые искры. Поле текло по ходам, обрисовывая сеть проходов и убежищ.

Отзываясь на идущее с глубины излучение, на экране засветились скопления биомассы. По разнице цветов я понял, что значительная часть жидкого монстра мертва или парализована. Огромные «языки» биомассы отсвечивали мертвечиной в подземных залах и на перегонах у станции «Китай-город».

Там же пульсировал оранжевый огонек работающего на трупе бойца «светлячка». Чувствительности генератора не хватало, но где-то на уровне фона рядом отсвечивала активная масса микропористого стекла из наших бомб полного распада.

Мне подумалось, что отец действительно смог раздобыть больше двадцати килограммов высокотоксичной боевой химии. И только благодаря этому я не погиб. Даже удалось добиться каких-то результатов. Если сейчас мы смогли бы использовать весь свой брошенный в подземелье арсенал, то выжгли бы всю биомассу в центре, вместе с их технической требухой.

Я наконец понял, зачем противник ушел из смежных с гражданским тоннелем помещений. Суперорганизм понимал, в каком положении мы оказались, и просчитал все наши ходы. Он сообразил, что мы легко доберемся до генераторов на отравленном уровне и подорвем их. А работающий плазменный пульсатор на микропористом стекле – это готовая бомба. Сдетонировав его одним-единственным зарядом, который сохранился у меня, я смог бы получить столько тепловой мощности, что прожарил бы метро от центральных до конечных станций всесжигающим огненным шквалом.

Теперь это было практически невозможно. Основа жизни склизкой дряни была надежно укрыта. Пробиться в тайные правительственные бункеры, заполненные биомассой, – задача нетривиальная.

Я стал прикидывать свои теперешние шансы уничтожить эту пакость. У меня остался карманный заряд на пару килотонн и два жаробоя. Теперь, когда я знаю положение генераторов, можно попробовать стрельнуть из большого джаггера на максимальной мощности.

Когда я ехал сюда, то втайне надеялся, что, выпустив заряд плазмы с какого-нибудь высотного здания, смогу разрушить установки под землей и не вызвать жесткой реакции полного распада.

Но жизнь разбила эти наивные мечты.

Однако теперь этим планом можно воспользоваться. Примитивный таймер или радиовзрыватель к оружию поможет оказаться в спасительном далеке к моменту взрыва. В крайнем случае можно на скорую руку отремонтировать и привести в действие поврежденные картечью бомбы полного распада, которые остались в тоннеле.

Но на поверхности, где жижа чувствует себя как дома, это невозможно. Враг вычислит и обезвредит установку. А вот в залитом отравой тоннеле биомасса вряд ли выживет. Катастрофический для противника результат химической атаки показал крайнюю нестойкость гнилого монстра к яду. Никакие «гусеницы», «кусты» и «щупальца» туда больше не сунутся.

Решение созрело. Напоследок я сделал расчет направления выстрела, привязав опорную точку к лежащему на путях «светлячку». Судя по тому, как были автоматизированы в программе сложные вычисления, Волков приложил много сил, чтобы с ними справился самый невежественный житель времен постапокалипсиса. Сохранив данные, я смотал кабели от обоих датчиков и свистнул своим, чтобы забрали антенны.

Двое техников резво кинулись выполнять мое поручение.

Я вернулся к машине. Половина салона была отгорожена пленкой. Тарахтел моторчик, прогоняя воздух через фильтр. Эту конструкцию соорудили тамбовские ломастеры, чтобы мы могли комфортно принимать пищу и отдыхать в зараженной зоне. Пожалуй, главная цель самовыражающихся дилетантов – поразить меня своей предусмотрительностью и всеохватной заботой. Но на практике вышло ровно наоборот.

Кто-то из ремонтников просил свернуть бокс, поскольку из-за гермоотсека нет доступа к механизмам аэросаней.

– Ей вы, шамота! – раздался из-за полупрозрачной пленки нетрезвый голос. – Не фига к нам лезть. На хрена в салоне тереться, движки чините, твари.

– Эй, мужики, там под вами коммуникации проходят. Мы добраться не можем.

– Не пизди, – оборвал его нетрезвый голос. – Мы свое дело сделали. А вы, суки, тут отсиживались. Сейчас вас, козлов, перешмаляем, и ничего за это нам не будет.

При всем удобстве бокс явно не был рассчитан на менталитет зэка, представляя собой неодолимый соблазн для не привыкших к дисциплине людей.

– Давай на выход, – сказал я, подходя.

– Че непонятного, – ответил мне кто-то. – Я-то, блядь, вылезу, но тебе жерло до гланд прочищу.

– Вы что, сынки, опухли там?! – грозно закричал я. – Собирайтесь, мудилы, со мной пойдете.

– Куда? – подкинулись оба смертника.

Они только отмыли жопы, надели чистое белье и кайфовали с бутылкой самогона.

– В метро…

– На хуя?!

– Дело доделать. Одевайтесь, бакланы.

Я выключил подачу воздуха.

Бойцы некоторое время игнорировали меня, пока не почувствовали, что начинают задыхаться.

– Старшой, ты знаешь, – причитал «третий», спешно натягивая ОЗК. – Ты хоть стреляй меня, хоть детей моих на куски рви… Не заставишь снова в ад спуститься!

– Да выйдем мы, выйдем! На хрена воздух вырубать! – вторил ему «пятый».

– Сейчас я вам дам воздуха, – рявкнул я. – Пленку нахуй порежу, надышитесь отравы.

Похоже, рекорд по надеванию общевойскового защитного комплекта они установили. Результат был чемпионским не только для валенок из двадцать седьмого века.

– Ну вышли мы, – недобро прохрюкали сквозь мембраны противогазов зэки, распахивая полог. – Чего хотел, старшой?

– Поможете мне кой-чего собрать. Я сейчас вернусь на станцию. У вас будет чуть больше часа. Сваливайте, как сможете. Хотите на санях, хотите пешком… Уйдете – ваше счастье. Нет – судьба такая.

– Старшой, как это… Ты сам пойдешь? Ты ведь видел… Такое во сне не приснится. Не ходи, разве в человеческих силах с этим справиться?

Если секунду назад они готовы были стрелять в меня, то теперь я стал для них чуть ли не благодетелем.

– Подготовьте мне «ипешку», – сказал я. – Там отрава разлилась. Фильтрующий противогаз не поможет.

Очень скоро я глотал горячий, с металлическим привкусом воздух, двигаясь в темноту.

– Ну вот какого черта поперся? – сказал я сам себе, идя на негнущихся ногах. В животе застыл холод, но я делал шаг за шагом. Солнечный свет таял за спиной. Слева топорщилась невообразимая масса глоток, клыков и когтистых щупалец, занимая все свободное пространство. Ошпаренные перегретым паром кожные покровы монстра были похожи на сильно разварившуюся брокколи с отвратительными лиловыми прожилками, которые при ближайшем рассмотрении оказывались трещинами. Из трещин стекала похожая на блевоту масса.

Луч фонаря не давал достаточно света, чтобы рассмотреть весь обьем и все новые и новые подробности подземного ужаса всплывали в поле зрения, заставляя все внутри мучительно сжиматься от движения теней, придающим видимость жизни еще не остывшим частям подземных организмов.

Щупальца оканчивались подобиями головы с мощными пастями. По щупальцам без всякой закономерности были раскиданы островки глаз и волос, слишком похожих на человеческие. Иногда под бельмами денатурированных крутым кипятком глаз просвечивала дивная голубизна радужных оболочек. Это было отвратительно.

Рука сама потянулась к регулятору «светлячка». Я выкрутил колесико мощности, так что в уставшем бояться мозге не осталось ничего, кроме спокойного внимания. Что-то внутри обиженно сказало, что я лишаю себя возможности насладиться главным приключением жизни, но мне теперь было все равно. Мухи отдельно, котлеты отдельно. Делать дело и получать удовольствие – две большие разницы.

В правом эскалаторном тоннеле змеи щупалец оказалось значительно меньше, тоньше, но они переплетались и почему-то впивались зубами друг в друга. Они были мертвы, но, похоже, не до конца, поскольку в них что-то пульсировало и подергивалось.

Я протискивался между омерзительных тяжелых шлангов, надеясь, что они в достаточной степени неживые. Когда скопление монстрообразных лиан стало непроходимым, пришлось рубить их мечом. Нарубленные щупальца мягко отваливались, исходя мерзкой начинкой. Оказавшись на воздухе, слизь начала неярко светиться. Скоро весь мой путь был отмечен дорожкой света.

Изгаженный оранжевой пакостью, я достиг платформы. Она была разворочена и уделана светящейся слизью.

Занимая почти все пространство, словно сошедший с рельсов поезд, лежал «язык» биомассы. Он раздавил и сорвал с себя почти все отростки, со страшной силой колотясь в агонии. Монстр снес колонны и лесенку перехода, пробил стены и потолок. Теперь через трещины в зал бежали ручейки грунтовых вод. Оранжевая слизь сочилась из твари и стекала на пути, неся зыбкий свет в тоннели.

Мертвый монстр мне не мешал, но впечатлял своими размерами, заставляя чувствовать свое ничтожество перед чудовищной силой занявшего метрополитен организма.

Добавив мощности на «светлячок», я заставил голову хоть немного соображать.

Нам сильно повезло. Сначала пакость лезла из тоннеля «рыжей» ветки. Но, получив паровой удар, сварилась и закупорила этот путь. Второй «язык» пошел со стороны «Кузнецкого моста» из бункеров. Ломовая концентрация боевой фосфорорганики остановила его. Был третий поток, который двигался по «рыжей» ветке от «Тургеневской». Будь он чуть проворней, то перехватил бы нас у выхода на платформу. Но мы бежали быстрее. Потом этот «язык» биомассы, нахватав отравы, медленно и мучительно подыхал, расколачивая подземелье.

Теперь оставалось только одно очевидное направление для атаки – со стороны Таганки, если не считать неизвестных мне тайных ходов.

Я глянул на часы. Целая вечность блужданий в лесу дохлых змеелиан уложилась в пятнадцать минут. Технически у меня оставалось около часа, после чего нужно будет менять патрон в противогазе. Поскольку это невозможно в зараженной зоне, то, когда я начну задыхаться, могу смело активировать заряд.

Тут я вспомнил, что джаггер не ориентирован и не подключен к таймеру. С большим сожалением вспомнив, как ремонтировал это оружие на глазах князя и старой ведьмы, я выполнил нехитрые операции по установке и подготовке жаробоя к выстрелу.

Мне пришло в голову, что совсем не надо умирать. Я посижу минут пять, чтобы убедиться, что биомасса не вползает в отравленную зону, а потом пойду. Каким получится взрыв, можно только гадать, но здесь мне точно конец.

Было тихо, лишь, молотили водяные капли и журчали потоки, унося отраву в тоннели. Мне внезапно стало легко и спокойно. Я сделал все, что мог.

Подлый внутренний голосок стал нашептывать, что тут самый эпицентр разлития яда. Стоит нескольким миллиграммам просочиться под костюм, и я навсегда останусь в этой слизи.

Протестуя против этого липкого голоса, я выволок из жижи остатки раскуроченных бомб и стал разбирать заряды, отыскивая исправные элементы. Мне удалось найти отражательные экраны, гребенку, даже несколько нормальных шаров.

Управляющие блоки не внушали доверия, оттого я сделал бомбу по совсем примитивной «закороченной» схеме. Вспомнилось, что это была одна из первых конструкций, и как я не подорвался с такой техникой – уму непостижимо. Напряженность поля повышалась надвиганием экрана, который падал под действием тяжести, перекрывая поток. Опускался экран электромеханическим таймером из штатной конструкции бомбы. Фиксатор был совсем хлипким и мог отойти даже от слабого толчка.

Примерно так же были устроены плазменные пульсаторы, которые использовали вампиры в качестве излучателей поля. Они были эффективны, почти вся энергия реакции уносилась в виде продольных волн. Зато любой скачок напряженности поля приводил к взрыву.

Моя «закороченная» схема с конденсатором потока была еще подлей. Кроме срабатывания от экранировки, цепная реакция начиналась и при размыкании контактов батареи или отключения конденсатора. После активации такой конструкции взрыва можно избежать, лишь постепенно понижая напряжение на источнике примерно на милливольт в минуту.

Не зная тонкостей физики продольных волн, при разминировании можно подорваться со стопроцентной вероятностью.

Бонусом я аккуратно затолкал микробомбу в недра машинки.

Голос в голове снова сказал, что теперь можно уходить. Совесть чиста, тройная гарантия уничтожения. Если не сработает жаробой, взорвется бомба. Не одна, так другая.

Я взял в руки пульт подрыва и положил руку на кнопку.

– Не уймешься, сволочь, нажму.

– Не горячись, – тихо произнес он. – Кому ты лучше сделаешь?

– А что тебе в том?

– Ведь я – это ты. Погибнешь ты, не будет и меня.

– Не свисти, – ответил я.

Мне показалось это смешным. Я прекрасно помнил тот голос, что давал мне советы. Этот ничем на него не походил. Кроме того, внутри давно жила уверенность, что время голосов кончилось, я достаточно вырос, чтобы жить своим умом.

– А вот напрасно ты так думаешь, – вкрадчиво произнес тот же голос. – Тебе нужно еще столько узнать. А ты научился только воевать, не узнав о красоте мира, о любви, о единстве. Я тебя понимаю. Было негде… Матери ты почти не помнишь, отец тебя не любил, только грузил и требовал. А амазон…

– Знаешь, – перебил я, – до сегодняшнего дня я так и думал. Но отец все же сообразил, как спасти непутевого отпрыска. Считай, что полновесные доказательства его любви лежат в тоннелях, исходя оранжевой слизью.

– Какой мерзкий, трусливый эгоизм, – возразил голос. – Тебе давался шанс стать частью великого целого. А ты предпочел жалкое одиночное существование, когда весь мир и люди против тебя.

– А я, похоже, понял, кто ты такой. И ты, гнилье, называешь себя великим целым?

– Я хранитель памяти миллионов живших когда-то людей – целого мира желаний, мыслей, чувств.

– Оттого у тебя осталась только одна потребность – жрать? – довольно грубо поинтересовался я. – Ты ведь что-то вроде дрожжей в дерьме. Пенишься и ползешь. А риторики дешевой больше чем у полковника Лукьянова.

– Лукьянов? Ты его видел? – голос монстра напрягся.

– Видел, – ответил я. – Это он нарисовал планы подземных убежищ, рассказал, как с вами справиться.

– Тухлый потрох. Двуличная эфэсбэшная гадина, – выругался монстр. – А ведь он испытывал это счастье быть наедине со всеми, хотел стать частью великого пути.

– Видишь, даже гэбиста твой рай достал…

– Не нравится – уходи. Забирай свои бомбы и проваливай.

– Ну нет, одну бомбу я тебе оставлю, – насмешливо ответил я. – В подарок.

– Короче, я тебя не держу. Да и регенераторный патрон не вечный. Не успеешь подняться и сделать дегазацию – умрешь от яда. Просидишь тут дольше, не успеешь и подняться. Просто задохнешься и будешь лежать в испражнениях ненавистной тебе биомассы.

– Ты что, меня спроваживаешь? – спросил я. – Странная забота о противнике. А вот не пойду. Дождусь, пока мои бойцы отъедут, и устрою фейерверк на все метро.

– Да стоят они, тебя ждут. Убьешь ребят.

– Срать мне на них. Главное, с тобой покончить, жижа гнилая.

Ответом был такой выброс ненависти, что потемнело в глазах. Я привычно выкрутил «светлячок», и тут в тоннеле на той стороне сверкнула вспышка. Кто-то одетый, как и я, в костюм противохимической защиты, выпустил пулю. Рядом взлетел фонтанчик жижи. Взвизгнул рикошет.

Честно говоря, это было словно спасение. Кто-то стреляет в тебя, в кого-то стреляешь ты. Все просто и понятно. Не нужно пялиться на призрачный свет слизи и разговаривать с нереальными голосами в собственной голове.

Я вскинул руку, и картечь с оглушительным звоном полетела в противника. Потом вытащил из станка джаггер. Находиться ему тут, ввиду стрельбы, было совсем не обязательно. Пули противника просто испортят стоящее на виду оружие.

Рысью почесал к платформе, стараясь как можно ближе прижиматься к стене. Бочонок бомбы, которую я взвалил на горб, не давал мне этого сделать нормально.

Оглушительно грохотали выстрелы, пламя очередей раздирало темноту. С металлическим визгом вокруг неслись стаи пуль. Противник долбил не точно, хоть и очень старался. Зато его стрелки бежали ко мне, памятуя старинную мудрость про пулю и штык.

Мне пришлось снова пустить в ход массомет, упреждая порождения гнилого монстра. Картечь кончилась, и врага доработали пули.

Мутанты могли быть быстры, выносливы и стойки к удару, но фосфорорганика делала свое дело. В залитом ядом подземелье любое повреждение костюма смертельно. Оттого я не сильно заморачивался вопросом – что произойдет с временным рабочим телом после попадания заряда ручницы.

Стрельба из тоннеля прекратилась, лишь у кого-то из убитых палец заклинило на спусковом крючке, и в слизи недолго метался огонек палящего в мертвых руках автомата.

Я протиснулся мимо оплывающей туши на платформе и пометил короткими очередями тела в ОЗК.

«Эти уже не встанут, – подумалось мне. – У меня есть минут пятнадцать до новой атаки».

Я не стал ставить заряд на виду. Изгиб «языка» биомассы и нарубленные щупальца скрыли место установки. Я поставил таймеры бомб на тридцать и тридцать пять минут, чтобы у меня остался небольшой шанс уйти от взрыва.

Разборка и деактивация устройства теперь была задачей нетривиальной. Если враги поспеют раньше, за те жалкие минуты, что у них останутся, они бомбу не разрядят. Радуясь, что не мне этот заряд обезвреживать, я стал пробираться к эскалатору, готовясь рубить сплетение мертвых щупалец.

Внезапно десяток фигур в защитных костюмах вылезли из куч разбросанных потрохов.

– Стоять! – произнес вполне человеческий голос. – Шевельнешься – убью на месте.

Автоматический джаггер висел за спиной, большой жаробой был практически бесполезен из-за прикрученного к спусковому крючку сервопривода, пульт лежал в кармане плаща, ручница разряжена. Пистолет в кобуре, АКМ на плече стволом вниз. В руках был только меч, которым против наведенных автоматов не сильно повоюешь. В сознании пронеслось: «Была бы бомба рядом, можно было швырнуть в нее катаной. Попадешь – взорвется».

Тут же в голове всплыли слова Рогнеды: «Не жертвуй собой, поменяйся».

– Вы кто? – спросил я, сам понимая глупость своего вопроса.

– В пальто.

– Очень смешно, дерьмодемоны. Мне ведь только на кнопку нажать…

– Ага, слазь в карманчик, – иронически сказал кто-то из врагов, поводя стволом. – Думаешь, ты железный? Так только в кино бывает.

– Не промахнись, Ассунта, – вырвалось у меня. – А может, у меня другие бомбы есть? Нажму, и привет.

– Ну так жми… Нечего? – ответил тот. – Мы про тебя все знаем.

– Надо чего?

– А может, хотим попки твоей, болезный.

– Давай-давай. Как раз рвануть заряд успею.

– Такое предложение, – сказал главный. – Бросай свои пушки, чеши на поверхность, садись в драндулет и лети белым лебедем. Живи, козел. Мы тебя отпускаем.

– На хрена?

– Мы тебе сыворотку дадим для выведения подселенцев. Кой-кого достанешь из общих знакомых.

– А вам-то это зачем?

– Сквитаться. Ты их и сам не сильно любишь. Короче, дыхалка у тебя скоро кончится, думай быстрей.

– Они хоть на людей похожи.

– А мы не похожи? – спросил один из них, подходя ближе и пытаясь заглянуть мне в глаза.

Я разглядел «это» ближе. По тому, как топорщилась в неподходящих местах маска, казалось, что надета она на гигантскую еловую шишку. Светящиеся за стеклами маски бельма довершали впечатление.

– Ты только маску не снимай, а то заикой останусь.

– Молодец, – похвалил меня он. – Храбрая козявка. То, что тебе Лукьянов про нас рассказывал, не совсем правда. А недавний бой, когда всего лишь одна единица исходной формы едва не погубила нас, заставил изменить планы.

– В самом деле?

– Полиморфная цельная масса – не лучший способ выживания, как оказалось. Она уязвима для боевых устройств и ядов, которые могут производить технически развитые дискретные существа. Тебя пугали валом слизи от горизонта до горизонта, но этого не будет.

– Уже радует…

– Дискретная форма, внешне совершенно схожая с вашей, будет лучшим вариантом.

– Снова в люди?

– Если так понятней, то да.

– А как же единение, соборность, общность?

– Смешная козявка, – почти ласково сказал бельмастый. – Ты думаешь, вы, исходная форма, были индивидуальностями? Вам для сонастройки нужно просто собраться в кучу.

Ну а мы пока обойдемся без этого. Я уверяю тебя, что долгие тысячелетия пузырящихся валов биоплазмы не предвидится. А что будет потом, один Бог знает.

– А меня вы, значит, отпускаете? Если я приду без джаггера, будут вопросы.

– Ты же им взорвать нас хотел.

– Хотел бы – взорвал.

– Ты струсил? – поинтересовался бельмастый с издевкой.

– Нет! – почему-то стало ужасно обидно.

– Да знаем мы про Рогнеду, – примирительно сказал мой противник. – Боюсь только, когда выйдешь на поверхность, почувствуешь себя полным идиотом. А оттого попробуешь отыграться.

Пистолет и автомат можешь оставить себе. Бомбу мы трогать не будем, только выключим. Джаггеры будут тут. Дай нам сутки. Ты о нас больше не услышишь. Придешь сюда, заберешь свои железки, сделаешь подрыв. Вернешься героем, отчитаешься, жену свою от подселенки освободишь. Станешь князем и правителем, героем на все времена до скончания веков. Все лучше, чем просто сдохнуть.

– Пойдет, – ответил я, стараясь выкинуть из головы все лишнее. – Давайте ваше средство.

Нежить протянула мне металлическую коробочку. Я раскрыл и внимательно рассмотрел ее содержимое.

Это были обыкновенные ампулы, запаянные емкости из стекла, знакомые мне по памяти прошлого воплощения. Слизи на них вроде не было. Да и не могло быть. Биомасса не выжила бы в пропитанном фосфорорганикой подземелье.

Я брезгливо сунул контейнер в пустую противогазную сумку и двинулся к эскалатору.

К концу подьема дыхательный мешок совсем сдулся, реакция в патроне практически закончилась. Вонючее подобие воздуха не давало кислорода. Удушье породило смертный ужас, который не мог одолеть генератор на поясе.

Позволить себе паниковать и дергаться я не мог, эмоции жрали последний запас дыхания, оттого я двигался, выключив всякую рефлексию, безучастный к тому, сколько еще идти и какой ужас меня окружает.

На остатках заряда я выбрался из смертной дыры на невыносимо яркий свет сумрачного дня в затянутом облаками и туманом городе.

Аэросани действительно все еще тарахтели моторами на малом газу, готовые стартовать. Бойцы окатили меня дезраствором, я скинул «ипешку», перепрыгнув в маску ПМК. Никогда раньше воняющий резиной воздух не был так сладок.

– Гони! – закричал я. – Сейчас рванет.

Моторы взвыли, и машина устремилась к набережной. Из экипажа остались всего двое, пилот и механик, рядом со мной сидели «третий» и «пятый». Водитель не стал заезжать в реку, чтобы не связываться с кисельными ухабами и двинулся по Москворецкой набережной, лавируя среди брошенного транспорта. Механик зашивался, переключая вентили и тыкая в скрутки проводов, где периодически пропадал контакт.

– А чего вас так мало? – спросил я у «третьего».

– «Куст» откуда-то сверху притащился, – ответил он. – Серега-техник подхватил от него занозу. Пока с «кустом» бились, парень обратился и почти всю команду заел.

– Ни фига себе…

– Старшой, а чё ты без жаробоев? – спросил «пятый».

– Пришлось импровизировать, – ответил я.

– Смотри, отвечать придется.

– Взрыв все спишет.

– Ну ладно, – ответил зэк.

Время шло, но ничего не происходило. Неужели мутанты сумели отключить таймер?

Значит, все было напрасно. Меня обманули как последнего лоха… Давно я себя не чувствовал нагло обобранным гопниками никчемным интеллигентом.

– Давай налево, – скомандовал я. – На место, где посуше.

– А как же взрыв? – испуганно спросил водитель.

– Блядь, не будет взрыва. Время вышло.

Аэросани свернули к боковому строению Воспитательного дома, в карман между усадьбой и Устьинским мостом…

– Не так что-то пошло? – тревожно спросил «третий».

– Да похоже на то, разобраться надо. Давай локатор ставить.

Тяжеленные антенны разнесли на максимальное удаление друг от друга. Экран загорелся заставкой Windows, а потом включилась программа сканера.

Я выбрал параметры и нажал «старт». Привода завыли и застонали на разные голоса. Пользуясь передышкой, я набил магазин ручницы пулями и воткнул в горло приемника банку картечи.

Картина нарисовалась совсем безрадостная, впрочем, вполне ожидаемая. Огонек бомбы, яркий, как маяк, из-за работы ее генератора опускался все ниже. Слова о том, что заряд останется на месте, было сродни цыганскому обещанию: «Деньги завтра в форточку влетят».

Каким-то образом им удалось зафиксировать экран. Не сработал и спрятанный второй заряд.

«Что мы имеем в активе? – подумал я. – Рабочие тела гнилого монстра тащат бомбу в самое свое логово. Она залита ядом. Надеюсь, потравятся… Они не знают конструкции и могут напороть дров при дезактивации. В пассиве – я остался без зарядов, без джаггеров и точно не смогу добраться до бомб, чтобы их подорвать».

Память вдруг ушла далеко-далеко… Сиренево-фиолетовое пламя в трубке, повинуясь моей воле, меняло цвет, разрасталось в обьеме.

«Ведь умел же я это, – сверкнула быстрая мысль. – Пусть слабенько, по-инвалидски. Но я много тренировался.

В конце концов я трахал Зажигалку. Неужели хоть немного ее умения не передалось мне при обмене энергиями?

А после не было дня, чтобы я не мечтал об этом даре. Так длилось больше века. Неужели это умение потом не проросло, не закрепилось во мне, питаясь силой моего желания?»

«Вспомни, как это было, – сказал я себе. – Сделай. Не пробуй, просто делай».

Перед глазами появилась сфера микропористого стекла. В ее туманной глубине начал разгораться слабый фиолетовый огонек. Он становился то ярче, то тусклей, в зависимости от того, как много я вкладывал силы и насколько удачно попадал в резонанс конструкции.

Но что-то изменилось в окружающем мире…

Открыв глаза, я увидел, как из «третьего» лезут омерзительно шевелящиеся щупальца. И такая же мерзость тянется из кабины аэросаней, уходя за ограду усадьбы, очевидно желая скрытно обойти меня сзади.

Руки подумали быстрей, чем голова. Массомет ударил в мутировавшего смертника. Картечь накрыла бывшего человека и аэросани.

Время сильно замедлилось. Я видел, как расцветают искры горящего металла на корпусе, а тело бойца неспешно разлетается в кровавые брызги.

При этом я не терял связи с созданной воображением картинкой, и страх добавил мне сил. В голове словно слетел какой-то обруч, и заботливо сдерживаемая организмом энергия устремилась на волю.

Последнее, что я увидел, – засияла сверхновой звездой картинка заряда. Тело само подсказало, что делать. Я упал, прикрывая голову руками.

Гулкий, рокочущий грохот пришел из-под земли. А следом раздался непереносимо громкий свист и рев. Яркий свет слепил сквозь закрытые веки. Спине стало тепло, а потом и горячо.

Земля задрожала, точно сотни гигантских метропоездов ринулись от центра к окраинам.

«Конец, – пронеслось в голове. – От Москвы останется яма, а пепел сгоревшего города зашвырнет в стратосферу».

Но смерть почему-то не наступала. Рев стал тише, зато спину стало припекать невыносимо. Я начал кататься по земле, а потом и вовсе сорвал горящий плащ ОЗК. Вскочил на ноги, шаря стволом ручницы вокруг.

Воевать было не с кем. То, что было «третьим», чадно догорало у опор Устьинского моста. От аэросаней осталась раскаленная яма, поврежденные генераторы расплавили все вокруг на пару метров.

Где-то у Кремля в небо бил багровый язык пламени. Аккуратно выглянув из-за строения, я увидел, что струя огня вырывается несколько правей, возможно, на Красной площади. Стены и башни старинной крепости были целы, за исключением колокольни Ивана Великого, которая на глазах стала крениться, пока не переломилась и не рухнула.

Я легко отделался. От взрыва меня прикрыла постройка, оттого я не запекся в своем резиновом костюме.

Выброс энергии был чудовищным. На набережной кипели лужи, горели автомобили и тлели скелеты мертвых деревьев. Языки пламени выстреливали в небо в разных районах, показывая, что вал подземного огня добрался по линиям до ближних и дальних станций метро. Дым смешивался с паром, быстро заволакивая все вокруг.

Откуда-то побежали потоки воды, все более усиливаясь, заставив меня влезть на опору моста, а потом, воспользовавшись свисающим проводом, подняться на проезжую часть. Это было кстати.

Вскоре вода накрыла набережную, неся в Москву-реку потоки грязи и сора, превратив кисельное месиво в черную, маслянисто-блестящую жижу, заполненную бутылками, пакетами и прочим плавучим мусором, среди которых попадались автомобили. Опоры моста задрожали от напряжения. Река широко вышла из берегов, заливая окрестности. Темная жижа двигалась почти под самыми ногами.

Я испугался, что мост или смоет, или зальет доверху вместе с городом. Тут теплая вода стала плавить ноздреватый лед, в который в отсутствие излучения превращалась слизь. Его куски поплыли по течению, освобождая дорогу потоку. Уровень реки стал понемногу спадать.

Но пришла новая напасть.

Факел над Кремлем создал сильнейшую вертикальную тягу, закидывая пар и дым высоко в небо, срывая крыши и рекламные вывески. Порывы ветра несли мусор и куски деревьев.

Меня всего заляпало жидкой грязью и едва не сдуло ураганным ветром. Хорошо, что это было не слишком долго. Язык пламени в эпицентре взрыва погас, сменясь столбом пара. Я отметил, что в залитых водой и слизью строениях практически не было пожаров.

Внезапно стало светло. Впервые за сотни лет под покров вечного тумана заглянуло живое солнце.

Большое, оранжево-красное, оно снижалось над церковью Святого Николая на Раушской набережной. Солнце сверкало в уцелевших стеклах, оглаживало лучами мокрые стены, играло на жилках течений в черном зеркале реки.

Я стоял на мосту, дрожащем от напора воды, единственное живое существо, которому дано было увидеть момент преображения.

Город устоял. Если не обращать внимания на детали, все было, как и раньше. Во многих зданиях можно было бы жить даже сейчас.

Странная вещь психика. Едва не погибнув в подземельях и чуть не взорвав все вокруг, я вдруг остро почувствовал горечь оттого, что вряд ли удастся восстановить метро, а часть зданий вблизи оплавленных и залитых водой тоннелей даст осадку.

Еще больше печалило, что полное разрушение со временем неизбежно. Без генераторов вода, ветер и мороз одолеют кирпич и бетон. И единственный способ спасти город – населить это место снова, чтобы стояла Москва до скончания времен…»

Запись окончилась. «Хоть с чем-то справился, – успел подумать Капитан, прежде чем упал в черный сон без сновидений.

Глава 35

Прошедшее продолженное время

Первой мыслью Эндфилда было сожаление. Он с горечью подумал, что сеансы так и не приблизили его к прошлому. А ведь мальчишка был настоящим бойцом. Обладай он, Джек, его решимостью и силой духа, справился бы с поставленной задачей.

Капитан посмотрел на картинки отчетов, которые ему составляли компьютеры. Это было скучно и совсем лишено жизни. Готовые к бою крейсера, висящие гроздьями в подземных хранилищах, глыбы бронированных крепостей, рои малых кораблей. Опасная, но заранее обреченная сила, которая будет перемолота большей силой.

Теперь вот и аннигиляторы готовы, а в пространстве вариантов ничего не изменилось. Он просто склепал еще одну техническую приблуду, будто в этом было решение проблемы.

Не в этом он должен состязаться с эмоционалами Обитаемого Пространства…

Джек прошелся восприятием по телу, проверил окрестности, поднялся за атмосферу, осматривая пространства ближнего Космоса.

Все было нормально. Джек решил, что пришло время узнать продолжение этой истории… Когда сеанс закончился, Капитан открыл глаза, с растерянной улыбкой огляделся. Поднялся из кресла, протянул руки к пульту, разглядывая терминал, будто видел впервые. Он наклонился над сенсорами, читая обозначения. По лицу пробежала сложная смесь эмоций от восхищения до снисходительной скуки.

Вдруг системы начали включаться и выключаться, точно Эндфилд проверял себя, будучи не вполне уверен в своей способности пользоваться сверхчувственным восприятием.

Он вдруг схватил вакуум-костюм, надел и привел в готовность все его части. Потом максимально быстро добрался до летающей платформы.

С некоторой неуверенностью встал на нее и поднял в воздух. Поначалу он пилотировал летательный снаряд с преувеличенной осторожностью, но потом выписал в каньоне пару крутых разворотов, наслаждаясь скоростью и маневренностью аппарата.

Возвратясь в резиденцию, Эндфилд быстро пробежал через залы, полные постимперской роскоши, и через шлюз поднялся на борт крейсера.

Громадная машина пришла в движение, едва человек оказался на борту. Корабль осторожно вышел из ангара и через мгновение ускорился до сверхзвука, пробивая атмосферу.

Над планетой Эндфилд оторвался по полной. Крейсер крутил петли и бочки, разворачивался и останавливался на полном ходу. Оружие корабля разнесло мишени на полигоне.

Капитан отключился, позволив ИИ корабля вернуться и совершить посадку.

Он был недоволен. Джек тестировал механизмы, пытаясь понять, отчего корабль стал таким неуклюжим и маломаневренным. Но, когда увидел записи работы антиускорительных ячеек, все понял.

Несмотря на то, что системы борьбы с инерцией имели большой запас прочности, запредельные перегрузки израсходовали весь ресурс. Моторы и поля целостности корпуса позволяли очень многое, но электронный мозг стал ограничивать маневры, защищая хрупкую человеческую плоть.

Капитан сообразил, что антиускорители надо перенастраивать под свои новые возможности. Тот, кем он был прежде, разработчик тактики и блестящий пилот Черного Патруля, двигался как улитка даже в лучшие для него времена. Теперь Капитан мог спокойно задавить десяток таких вояк в боестолкновении, не получив повреждений.

Мурлыкая себе под нос, чего за ним раньше не водилось, Эндфилд вернулся в кабинет, подготовил компьютер и стал набивать текст. Зачем печатать, если можно воспользоваться мыслерекордером? Ему казалось естественным завершить летопись своих хождений в прошлое именно руками.

«… После всех приключений ОЗК прохудился. Шквальный ветер вымочил и заляпал меня грязью. Надо было где-то обсохнуть и переночевать.

Память прошлого воплощения привела меня в мою старую квартиру. Она подсказала, как влезть внутрь не ломая двери. Я слишком устал, оттого ограничился осмотром, кинул на кухне мокрую одежду, нашел в гардеробе всяких тряпок и постелил на диване. От подушек и одежды шел знакомый запах, который не могла перебить ни пыль, ни влажность давно мертвого дома.

Утром меня разбудило солнце. Заведенная психика заставила вскочить, хоть тело предлагало поспать еще. Но мне стали мерещиться опасности, до которых я вчера из-за усталости просто не додумался.

Подарок мертвецов из подземелья пережил и взрыв, и ураган. В контейнере не треснула ни одна ампула. Вчера мне хватило сил затолкать его вместе с сумкой в стеклянную банку.

Испарения отравы я не боялся, дезраствор, огонь и промывка ураганными потоками дождя уничтожили все остатки фосфорорганики. Но вот содержимое ампул вызывало опасение. Сил ходить и проверять их у меня не было, но я очень долго прислушивался, не лопнет ли стекло под напором биомассы.

Мне снилось во всех вариациях, как жидкость в ампулах начинает бурлить, заполняет банку и разливается отвратительной пенной блевотой по полу, затопляя квартиру.

Веселое кино, где потоп перемежался со спорами, микробами, червяками-мутантами, змеями, заставило меня без сожалений покинуть импровизированное ложе.

Я с большим подозрением потыкал в кучу тряпок автоматом. Змей и червяков не было. Ампулы мирно лежали в банке.

Еды не имелось никакой, вода, бывшая слизью, меня не сильно вдохновляла. Из города нужно было убираться. Но все мое тряпье было мокро до нитки, а на то, чтобы высушить одежду в холодном и мокром доме, требовался не один день.

Я занялся разбором завалов, чтобы найти подходящую одежду. Однако она оказалось мне мала. По сравнению с собой прошлым я стал настоящим лосем, на сорок сантиметров выше и в полтора раза шире немаленького по тем временам мужика.

Постепенно я втянулся в процесс, поднимая с пола и вытягивая из нычек барахло. Дом хоть и был разворочен, но узнаваем. Энергетика минувших дней настроила меня на минорный лад. Эмоции прежнего воплощения пробивались в мое теперешнее сознание.

Я непроизвольно поднимал вещи, рассматривал и в глубокой печали убирал с пола на стол и диван. Я видел, с какими моментами они связаны, память прошлого стискивала сердце. Глаза были на мокром месте от чужих воспоминаний о невозвратном. Теперь я откровенно радовался барьеру между личностями. Не знаю, как бы я вынес то, что выпало на долю хозяину этой квартиры.

Но в воспоминаниях было и много полезного.

В моей комнате рука сама скользнула за подоконник, сковырнув неприметный нарост штукатурки. Только я хотел в отвращении бросить кусочек, как он поддался под пальцами, обнаружив внутри нечто твердое.

Это был каратный бриллиант прекрасной прозрачности, почти бесцветный. Камень стоил бешеных денег и при всей бесполезности мог быть прекрасным платежным средством даже сейчас.

Я вспомнил, как он мне достался, и решил, что, пожалуй, от него стоит избавиться. Свет дня зазывно заиграл в гранях драгоценности. «Или нет… – пронеслось в голове. – Это ведь ему, а не мне дали ворованный камень в уплату за грязные делишки. А я просто нашел этот камень».

Дом прошлой жизни многое рассказал про меня прежнего, однако так и не соединил личности разных воплощений. Волков был другим, а его память сидела во мне, будто книга или фильм.

Впрочем, импровизированное путешествие в прошлое принесло мне массу полезных вещей.

Кроме красивого, ценного, но ненужного в пустом городе камня мне посчастливилось найти рыболовные крючки и леску. Взял я более-менее годную одежду, рваные одеяла, пупырчатая пленку, истертый и грязный туристический коврик, настенный обогреватель… Пара битых кастрюлек, миска, кружка, ложка и несколько пустых пластиковых бутылок довершили экипировку.

Хоть я старался много не брать, набрал прилично.

Особенно после посещения квартиры знакомого в доме у метро. Дядька был большим любителем всякой приспособы, и я разжился разнообразным выживательным инструментом, включая топор, пилу и вполне годную разборную лодку. Близость метрополитена обеспечила исправность плавсредства.

Идея плыть на лодке пришла мне в голову спонтанно, когда я вспомнил, что у Старой Купавны речка Клязьма подходит к дороге на восемьсот метров. Сколько бы времени не пришлось двигаться по воде, все равно это лучше, чем топать по бездорожью со всем скарбом.

Использовать лодку вместо волокуши было тяжело, к тому же была опасность, что я протру ее алюминиевый корпус до дыр.

На счастье, я заметил на одном из балконов санки. Они были поломанные, без спинки, но для скарба подошли идеально. Так начался мой путь обратно.

…По асфальту скрежетали алюминиевые полозья. Дул резкий, неприятный ветер. Над самыми домами быстро бежали облака, неся с собой снежные заряды. Временами небо очищалось, показывая давно забытую городом голубую высь и яркое весеннее солнце.

В уцелевших стеклах и лужах отражался оборванец в немыслимых обносках. Короткие портки заканчивались обмотками из линялых тряпок, разрезы на куртке, иначе она бы на меня не налезла, прятались под пончо из одеяла.

О чем я думал, когда шел по заваленным мусором улицам? О резкой и неудобной весне? Радовался солнцу? Сожалел о погибшем городе и былой жизни? А может, испытывал удовлетворение от того, что решился давний спор, который занял века? И в этом споре правым оказался я.

Момент торжества оказался до банальности обыденным. Никаких фанфар, никаких речей. Когда-то давно мне снились люди, которых вывели из автобусов, сделав живым щитом для осатанелых вояк. Даже спустя десятки лет после этого, когда прежнее тело износилось и ясность мысли ослабла, я видел их лица, просыпаясь в холодном поту, с острым сожалением от содеянного.

Но теперь жизнь расставила все по местам. Сторонники старого орднунга логично закончили свое существование, превратясь в конечную стадию соборности и единения – полуразумную, агрессивную жижу.

И каким бы зверством ни казалось учиненное мной, оно было оправданным для сохранения человеческого вида и накопленных им знаний.

Часть личности требовала осознать, растянуть, почувствовать момент славы, но надо было двигаться дальше. Новые драмы и коллизии настойчиво просились в реальность. На пережевывание завершенного просто не было сил. Нужно было тащить санки.

К вечеру второго дня я выбрался за МКАД. Хотелось есть, пить и спать. Я собрал небольшой запас свежевыпавшего снега, расплавил и понемногу смачивал горло. Вода в лужах, которая недавно была липкой отравой, доверия не внушала.

«Светлячок» давал подзарядку телу, но усталой психике хотелось уйти из неласковой реальности. Однако ночью я практически не спал, проваливаясь в сон и вскакивая от странных и пугающих картинок.

То я теперешний, на голову выше самых высоких сослуживцев, бегал в сплошном аду из пылающих машин и огненных трасс.

То какой-то «шакал» откровенно радовался тому, какой я огромный, и пытался навьючить на меня ДШК вместо ПКМ.

Вдруг я оказывался в мокром лесу, пытаясь успевать за здоровыми, как лоси, бойцами. Перед глазами появлялись пейзане – обозники, обряженные в вонючее и домотканое, с видимым усилием выталкивающие из себя гортанную речь.

Какая-то странная, малопонятная работа проходила внутри, заставляя одну часть личности просматривать и оценивать жизнь другой через призму своего опыта. Если старик был снисходителен, то молодая часть бунтовала против того, что приходилось делать в старые времена, чтобы выжить.

Усталость была благом. Она не давала душе далеко отлетать от грязной дороги и простого монотонного действия, совершаемого через боль. Меня больше не крутило и не штырило. По крайне мере пока от тела требовалось идти.

Я представлял реинкарнацию совсем по-другому: снисхождение божественного огня, раскрывающее сознание, озарение через медитацию в тишине храма, на худой конец пробуждение однажды с полной памятью.

Но все оказалось просто, буднично, без всякого возвышенного пиитета – мокрая одежда, грязь под ногами, санки, с отвратительным скрипом царапающие асфальт.

За городом все стало проще. Призраки прошлого понемногу унялись. Осталась только дорога, угадываемая по остаткам насыпей и углублениям кюветов.

Балашиха практически полностью скрылась с поверхности. Громадные кварталы многоэтажек рассыпались от времени и были залиты слоем жидкой грязи. Из глины торчали лишь какие-то мелкие кочки. Я не рисковал сходить с дороги и не проверял, что они скрывают. Все равно вряд ли там уцелело что-то путное, а поломать ноги в обломках бетона не хотелось.

Судьба утонуть в глиняном болоте постигла и другие остатки поселений на Горьковском шоссе.

Заблудиться в чистом поле без ориентиров легче легкого. Я утешал себя, что интуиция и чувство направления не подведут. В конце концов, если надо проверить правильность движения, можно раскопать ямку, чтобы найти отсыпку полотна и куски асфальта.

Отмотав километров пятнадцать, я стал находить остатки деревьев, которые погибли уже после того, как время разрушило человеческие постройки. Вот и все. Оставалось только дошагать.

Море жидкой глины вокруг погибшего города закончилось. Постепенно дорога стала просекой в мертвом перекрученном лесу. Сотни экспедиций пробили и вытоптали комфортный путь.

Мне нужно было свернуть налево к Обухово или на худой конец не пропустить поворот на Ельню.

Шагомера у меня не было, оттого я имел самое приблизительное представление о своем положении. С каждым шагом беспокойство возрастало.

Наконец я увидел просвет среди мертвых деревьев. Судя по тому, что я, как ни старался, не обнаружил дороги справа, Обухово я благополучно миновал. Еще немного, и пришлось бы много дней топать до Ногинска.

Трасса до моста в прошлой жизни была добротной дорогой с твердым покрытием. Оттого за много лет она лишь заросла молодой порослью сосен. Потом излучение и вовсе убило деревья.

Скрежеща стертыми полозьями, я одолел последний отрезок. Клязьма стала шире, моста не было, лишь у берега из воды выглядывали остатки рухнувших конструкций.

Река пока не вскрылась. Теплый дождь, который пару дней поливал окрестности, основательно попортил лед. У берега он практически полностью растаял, а там, где оставался, был ноздреватым, рыхлым с промоинами и трещинами.

Я не стал сетовать, что попусту волок лодку. Ледоход мог начаться в любой момент. Гораздо важней, что тут могла водиться рыба. Пара банок тушенки из НАЗа была давно сьедена, и голод давал о себе знать.

Скоро, внутренне содрогаясь от отвращения, я выловил каких-то мерзких уродцев, уповая, что запекание и обработка биоэнергетическим генератором не даст мне отравиться или подцепить заразу.

Рыба с голодухи показались очень вкусной, и мысли о том, что стоило бы попоститься, но не подвергать себя опасности, отошли прочь под натиском желудочного восторга.

От действия генератора меня мягко повело, внутри похорошело, хмарь словно разошлась, и стало невообразимо приятно.

Это обрадовало и мою рациональную часть. Если организм реагирует на относительно небольшие дозы излучения, значит, не пожег я его в тоннеле, когда накачивался энергетикой сверх всякой меры. Может быть, еще все и наладится.

Но победа принесла новые проблемы. Несмотря на огненный шквал в подземелье, мутантная биомасса могла уцелеть в виде спор. И теперь гарантию от ее возрождения может дать только постоянное облучение подземелий с заливкой дезинфицирующих и отравляющих средств.

Разрушающийся город нуждался в просушке и восстановлении. Зимой в окнах должны быть стекла, в дверных проемах двери, а в батареях горячая вода. Только так можно сохранить его как можно дольше.

Но даже не это главное. Я давно стал подозревать, что все мои способности, удачные сочетания обстоятельств и возникновение в жизни нужных людей служили только одной цели. Кто-то мне помогал. Помогал неявно, но постоянно, подталкивая в нужную сторону.

Раньше я и думать об этом не хотел. Но теперь молодой ум, пробегая прошлое, обнаруживал все новые и новые факты. А выныривая из мыслей, я натыкался глазами на кружащую стайку рыб, готовых кинуться на пустой крючок, чтобы я не остался голодным.

А все же, как он выбирал? Что от меня требовалось? Какую такую ценность я собой представлял? Может, я был единственным, кто не кинулся пристраивать полученные разработки, дабы снискать себе чести, а родной Отчизне славы?

Ну и, собственно, кто он? Сатана, князь этого мира? Помимо воли, перед глазами возникли огоньки свечей и лики святых.

– Да избавь нас от Лукавого, – произнес я и машинально перекрестился. После наложения на себя православного креста я на всякий случай осенил себя крестом Яви.

Рыба продолжила свое кружение у берега. Мне стало смешно. Вроде образованный человек, а веду себя, как темный смерд из забитой деревни.

Это не «рогатый», покровитель жирующей на страданиях цивилизации. «Рогатому» на руку был тот бетонный ад, который устанавливался на Земле: дискретная биомасса, расползающаяся по планете, залитая отходами, истощенная почва, компактное размещение населения в ядовитой грязи бетонных ловушек, слабеющие тела и ветшающий разум потомков крепких и умелых существ.

Я почувствовал, что старая злоба одолевает меня и приказал себе успокоиться. Все это давно кончилось. Жители прошлого мира давно сгинули в ячейках квартир, их тела пожраны биомассой.

Тот, кто помогал мне, скорее всего и устроил зачистку размножившихся человеков. Чего теперь хочет от меня мой покровитель, достаточно могущественный, чтобы одинаково легко слить мне схемы генераторов полного распада и накормить в мертвом, гниющем краю?

Намекает на страну за океаном? Думаю, поближе враги найдутся. Когда-нибудь я с умилением буду вспоминать то славное и простое время, когда весь народ, как один, готовился к борьбе и сражался с коварным противником.

Может наступить момент, когда придется сказать соратникам-победителям: «Брось строгать бревно, папа Карло».

Подскажет ли генетическая память шестой расы людям, как действовать правильно?..»

Джек прервал набор текста. Тяжело вздохнул. Термин «Шестая раса», забытый за древностью лет, всплыл из бездны времен, проявившись в воспоминаниях подобно пластмассовому утенку из снов.

Но если и новое человечество и было шестой расой, то особо оно не поумнело. На Земле и перенаселение, и катастрофическое уменьшение популяции случались и после воцарения джихангир-императора.

Позже в разных мирах случались и катастрофы, подобные земной, когда биомасса миллиардов бывших людей гроздьями висела на стоэтажных высотках и заплетала города целиком лианами щупалец.

Эндфилд вдруг подумал, что теперь, когда Управители Жизни мертвы или отброшены за пределы общей реальности, процесс разрастания биомассы никто не остановит.

На вооружении у популяции человеков субатомные конфигураторы и гиперпространственные звездолеты, а значит, никто не помешает людям заполнить тысячи и миллионы пригодных к жизни планет Галактики. И тогда счет двуногих пойдет на большие октиллионы.

Человек на какой-то момент замешкался, пытаясь представить, сколько людей могут проживать под Солнцем на внутренней поверхности шара размером с орбиту Земли.

Невероятная глупость такого умножения людских толп стучала в висках. Растерзав планеты, цивилизация примется за Космос и звезды. Все ради того, чтобы производить ненужный или избыточный продукт и соревноваться друг с другом, кто лучше заставит это купить.

В океанах недоразвитых потребителей утонет человеческая личность. У псевдоразумных существ останутся только инстинкты, рекламные врезки в сознание и всепобеждающее стремление подмять ближнего своего, встать ему на голову, чтобы хоть немного подняться в идущей до неба иерархии распределения благ и власти.

Фантазия услужливо нарисовала финальное шоу по «покорению» природы – создание гигантских сооружений из целых гроздей сфер Дайсона Караваны звезд, сдернутых с орбит и буксируемых для сожжения в реакторах этих мегаконструктов.

Громадные воронки порталов, высасывающие вещество целых галактик.

Все для того, чтобы потреблять и плодиться, увеличивать валовый продукт, снова потреблять и плодиться.

Однажды количество двуногих перейдет в качество. Дискретная популяция станет единым супероганизмом, и громады астроинженерных сооружений заполнятся триллионами мегаметров булькающей биомассы.

Определенно, Управители Жизни знали, где стоит остановиться. И действительно, нужен тот, кто спасал бы людей от них самих.

Потому он и поведет пилотов в бой. Только теперь это будет не способом достойно умереть, а сражением за то, чтобы человек не стал клеточкой нового агрегатного состояния живой материи. Тогда «драконам» помогут небо, земля и звезды.

Эндфилд снова принялся за текст.

Сознание зацепило обрывки путешествия на утлой лодчонке по вздутой от половодья реке.

Осклизлые руки давно мертвых деревьев в глубине пытаются схватить лодку за ее тень. Водные жилы играют на серо-зеленой поверхности, выталкивая наружу и утягивая в глубину сор и мелкие ветки.

Наваливающаяся невыносимая сонливость, которая временами перебивает прямую и явную опасность.

Периодические отключения сознания, когда сборное алюминиевое корыто начинает вращаться в потоках, пытаясь черпнуть воды низким бортом.

Ему не захотелось писать об этом, и он перешел сразу к прибытию во Владимир.

«…Так прошло несколько дней. Мертвый, убитый излучением край давно остался позади. На берегу сошли остатки снега. Ветви деревьев перестали быть мерзлыми култышками, по неуловимым признакам обнаруживая движение соков, готовность снова украситься нежно-зелеными молодыми листочками.

Дорога кончилась неожиданно. Сначала донесся звон колоколов. Бухал большой колокол Успенского собора, слух различал и другие звонницы города. Звон плыл над лесами и топями, все время, пока Клязьма петляла вдоль затопленных извилистых берегов. Потом возникли искорки золоченых куполов на холмах над болотными топями.

Я был дома. Судя по тому, как драли глотки мелкие колокола на соборе Александра Невского, во Владимире была Пасха.

Сил изумляться, негодовать или радоваться не было. Два человека в одном теле, просматривающие жизнь друг друга, исчерпали весь его ресурс.

Наконец появилась пристань. Я причалил свою посудину, привязал. Потом, подумав, вытащил ее на помост.

Вокруг было пусто. Народ, как и ожидалось, толокся в храмах. Я хотел взять кое-какие пожитки, но ограничился тем, что достал железную коробочку с ампулами. Отошел к дальним мосткам, которыми не пользовались из-за ветхости конструкции.

Обмотал коробку веревкой для верности и кинул под гнилые мостки, завязав кончик веревки за балки. Получилось практически незаметно. Если не знать, где искать, найти нычку можно только случайно.

Пыхтя и обливаясь потом, я поднялся по крутой тропинке, беспрепятственно вошел в Кремль. Никем не остановленный прошел в дворцовый храм, где вовсю шла служба.

Охранники отдавали честь и оставались стоять с выпученными глазами. Иные украдкой осеняли себя крестом, бормоча молитвы против нечистого.

Архиепископ лично читал проповедь, восхваляя вещавшего слово Божие, воплощенную длань Господню, Пророка-Спасителя всея люди Владимирская.

Молящиеся стали потихоньку расползаться по углам от дочерна загорелого, неопрятного, заросшего щетиной человека с оружием, который точно не мог быть живым. Они вдавились в приделы, потом, вжимаясь в стены, пробирались в притвор, и с криками ужаса выбегали из церкви.

Наконец вокруг меня образовалась пустота. Князь и прочие именитые гости стояли на почетных местах у амвона и были погружены в наигранную святость религиозного экстаза, оттого они ничего не заметили. Проповедник продолжал вещать, ничего не слыша и не видя, как токующий тетерев.

У охраны сработало чувство опасности, и кто-то из вертухаев пихнул Ивана Васильевича указав на нежданного гостя.

Вся княжеская свита повернулась. Под сводами пролетел вздох изумления многих людей, усиленный отменной акустикой церкви. Они все стояли и смотрели на меня, не веря своим глазам. Бояре, придворные, военные, амазонки.

Была среди них и Рогнеда, как всегда, ослепительно прекрасная даже в трауре. Вернее, это была Алена, я вполне научился узнавать, кто из них сейчас в теле благоверной супруги.

Мое присутствие было так же уместно, как явление гнилого трупа на свадьбе. Все эти люди были не такими суеверными, как дворовая мелочь, но и у них сейчас тоскливо сжимались анальные сфинктеры в ожидании того, что немертвый начнет рвать их в клочья.

Я стоял в кругу настороженного внимания, оскорбляя светлый праздник и чистый храм всем своим видом, а особенно цепочкой грязных следов.

Князь сначала побледнел, потом покраснел. Но положение обязывало. Он сделал несколько шагов ко мне, робко протянул руку и коснулся плеча.

– Даниил, – только и сказал владыка. И зачем-то добавил: – У нас праздник. Христос воскрес.

– А кто-то помер.

По церкви прошел гул.

– Мертвяки кончились. Нет их больше.

– А как же ты их… – начал князь.

– Непринужденно.

Зашуршала ткань черного платья, и Рогнеда мягко рухнула на пол. Свита кинулась ей на помощь, но князь продолжал стоять напротив с выражением елейно-раболепной сладости.

– Счастье-то какое, счастье-то какое, – непрерывно повторял он. – А мы уж думали, сгинул Даниил Андреевич, зятек наш. А ты вона, живой.

– Я сначала Пророк Господен, а потом уже зять твой, князь. А коли не веришь, готов я пройти испытание. Но тогда и я потом с тебя спрошу, петушара рыжий.

– Счастье, какое счастье, – продолжал петь князь. – Бедный парень, сам не знает, что говорит. Землю тряхнуло, вспыхнуло так, что у нас видно было. Мы думали… а он – цел, спаситель наш. Ну ничего, отоспится, оклемается, отойдет душой.

Алену подняли на ноги. Вампирша с неописуемой ненавистью воткнула в меня неподвижный безумный взгляд, от которого у меня закружилась голова. Я попробовал защититься и не смог.

Сказались бессолевая рыбная диета, ограниченная подвижность, недосып, последствия облучения. Перед глазами потемнело.

– Держись за меня, касатик, – издалека донесся фальшиво-ласковый голос князя. – Ясное дело, намаялся.

Наступило небытие…

…Из раскрытых окон веяло прохладой. Эта прохлада мне совсем не нравилась. Неосознанно я пытался прикрыться, сворачивался калачиком и мучительно негодовал в полусне, оттого что исчезло одеяло. В забытьи меня преследовало одно видение. Я обнаружил себя в своей башне, сильно поблекшей и обветшалой, будто во сне прошли сотни лет. Вокруг был ни день и не ночь, не жара и не холод. Вернее, день и ночь, холод и жар сосуществовали одновременно, создавая странное и болезненное ощущение в теле.

Хуже всего было ощущать присутствие темного сгустка надо мной, который ширился и колыхался, затягивая меня во мрак.

«Надо проснуться», – пульсировало в голове.

Выйти из забытья у меня не вышло ни со второго, ни даже с десятого раза. Но я был настойчив и в конце концов у меня получилось.

Вампирша сидела напротив. Благочинное траурное платье лишь подчеркивало присутствии скрытой в теле молодой женщины невменяемой фурии.

– Не думала тебя снова увидеть, – сказала она, неприятно улыбаясь.

– Извини, не оправдал ваших надежд, – парировал я. – Ты, я вижу, в узилище не попала без меня.

Я с удовольствием завернулся в одеяло, чувствуя, как застыло у меня тело.

– Да вот, не взяли, – почти смеясь, ответила она.

– А мне пела про «кончат по-тихому».

– Знаешь, это тело все равно дочки князя. И кого оно выродит, тот будет внуком князя, вне зависимости от того, какая личность жила в сознании. Пусть не от Пророка, раз тот был так глуп, что полез на верную смерть.

Но внутри нее я прочел другое и подумал, каким же глупым я был несколько месяцев назад, когда память о прошлой жизни только пробивалась во мне. Князь и вампиры повязаны. Не будет наверху Рогнеды, которая Алена, будет Гюзель. И наоборот. И та и другая одним миром мазаны. Вернее дерьмом. Но не стал высказывать этого вампирше. Зачем раскрывать себя?

– Ну и что, удалось запустить процесс? – поинтересовался я.

– А куда спешить? – с кривоватой усмешкой ответила Алена. – Вот ты вернулся. Только не надолго, судя по всему. Кол, поди, уже обтесывают.

«Не догадывается, что ее читают как открытую книгу», – пролетело у меня в голове.

– Замучаются сажать. Свистну – всей князевой кодле дырки деревяшками подопрут, – поддержал я мнение вампирши о себе.

– Да не доживешь ты, мальчик, – с печальной уверенностью сказала вампирша, – ночью в камере удавят. Скажи князю, что не в себе был. Он тебя за Мертвый город награждать будет, так извинись, скажи что болтал чего-то, себя не помня.

Произнеся слова «Мертвый город», Алена вдруг сделала паузу, обдав меня нехорошим взглядом.

– Что?! – удивился я. – Сожаления по биомассе?

– Как биомассе? – начало фразы было сказано с отрицающим изумлением, конец с глухой болью. Вампирша все поняла.

– Она всех поглотила. Не осталось никого.

– Я же слышала их, – удивленно произнесла вампирша. – Они говорили со мной.

– Они и со мной говорили, хотели, чтобы я ушел. Масса сохранила память поглощенных сущностей.

– Они звали меня, подбадривали, говорили, что любят. У меня много там дорогих людей оставалось.

Алена схватилась руками за голову, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Нет, нет. Нет! Нет! Лжешь, злой мальчишка. Они продолжают со мной говорить…

Она причитала так довольно долго. Я успел надеть приготовленную мне одежду, натолкать патроны в магазины автомата и даже зарядить ручницу.

С готовыми к бою стволами я почувствовал себя вполне сносно. Мне остро захотелось нахамить этой гадине в отместку за ее нудные причитания.

– Ты так и будешь тут мировую скорбь праздновать? – поинтересовался я. – Мне делами пора заняться.

Алена перестала выть, но осталась сидеть, слушая что-то внутри себя и кивая.

Я выглянул на лестницу.

– Кастеляна ко мне, – скомандовал я охранникам.

– Есть! – ответил старший парного караула.

Вскоре прибежал запыхавшийся кастелян с парой слуг. Я собрал в охапку белье и одежду и швырнул ее служкам.

– Займитесь, – приказал я.

– Слушаюсь, – ответил тот. – Все будет в лучшем виде.

Двери за ним захлопнулись.

Алена недоуменно повела носом.

– Что-то изменилось, – сказала она. – Голоса ушли. Ты не представляешь, как плохо и пусто.

– Не представляю, – отрезал я. – Дверь вон там. Ты мне мешаешь.

– Может, мы… – вампирша завлекательно улыбнулась. – Я соскучилась.

– Может, в другой раз, – предложил я, распахивая дверь.

– Можно я просто посижу?

– А тебе зачем? – поинтересовался я.

Алена вдруг обняла меня, с жадностью втягивая запах моего тела.

Я позволил ей видеть мои мысли и вспомнил сцену в метро, когда шишкоголовые уроды поменяли ампулы на пятнадцать минут жизни.

Алена все же была редкостной дурой. Она поняла меня раза с седьмого.

– Муженек, а все ли ты рассказал мне про подземелья? – поинтересовалась она притворно-ласковым тоном, который у нее предшествовал скандалу.

– По-моему, вообще ничего не говорил.

– Так вот и расскажи, дубина, – рявкнула она, хватая за грудки и встряхивая со всей силой молодой амазонки.

Но такой номер у нее не прошел. Я легко оторвал ее руки от себя и пихнул вампиршу на кровать. Девушка отлетела, довольно сильно ударилась головой, но, казалось, не заметила этого.

– Муж мой, любимый мой, – сказала она, приближаясь, – что там у тебя приключилось?

Я полагал, что ведьма вопьется мне когтями в глаза, но Алена совсем не обиделась на то, что тело с размаху треснулось о стену.

– Милый, ну скажи, – произнесла она, пытаясь запустить руку в мои штаны.

Девушка по-прежнему смотрела на меня невидящими глазами, произнося нежности потусторонним, лишенным эмоций голосом. Это производило жуткое впечатление, словно мертвая плоть приводилась в движение какой-то недоброй магией.

Мне было очень жаль Рогнеду, чье тело занимала поганая нечисть.

– Отстань, – рявкнул я, довольно сильно ударив вампиршу по руке.

Она словно и не заметила этого.

– Они ведь дали тебе это, – произнесла Алена, снова пытаясь ласкаться. – Не мучай меня.

– Что?

– Ну я ведь вижу, как они дают тебе железную коробочку с ампулами.

– Не было такого… – добавив в голос петушиного дисканта, ответил я и показал картинку, как джаггер попадает в руки уродов.

– Ну я же знаю, мальчик, куда делось твое оружие. Не ври мне, – в голосе вампирши исчезла отстраненность, сменясь злобным торжеством.

– Ничего не докажете.

– Вот я князю подскажу, о чем спрашивать в застенке, – пригрозила вампирша.

Моя реакция была быстрой и неожиданной. Кулак мелькнул как молния, и княжна упала без чувств.

Я собрал весь запас веревки, цепей и замков, который хранился в башне, и замотал тело, словно в кокон. Цепи и канаты были пропущены через всевозможные предметы, не давая быстро освободить пленницу.

Пакуя князеву дочку, я понимал, что даю событиям развиваться по наихудшему сценарию. В башне легко отсидеться и переждать осаду. Запчасти позволили бы собрать пусть одноразовые, пусть на живую нитку, но настоящие жаробои.

В крайнем случае можно было достойно уйти из жизни, без пыток и позорных способов публичного умерщвления.

Теперь князь точно затолкает меня в узилище и, возможно, прикончит. Скорее по-тихому, но может и публично, при помощи обтесанной жерди. Стоит ли девчонка, пусть даже красивая, таких усилий?

Но глаза боялись, а руки делали, несмотря на трусливые мысли, которые бродили в голове. Я взял из кладовки приготовленный для черного дня заряд полного распада на 10 кт.

Он был последним из моих заготовок, короткозамкнутый детонатор мягкого распада, создающий самоподдерживающийся бублик плазмы, в котором реакция протекала целых сто секунд.

Я дважды провел испытания таких устройств и знал, что его запуск выжигает все на сорок метров вокруг, а в земле остается пятнадцатиметровая яма, заполненная расплавом.

Я снова перебирал варианты. Вряд ли мутанты, встреченные у тела биомассы, были со мной честны. Сомнительно, что они хотели поквитаться с ренегатами. А вот отомстить жалким людишкам при помощи глупого, влюбленного мальчика – вполне достойная цель. И если при этом сдохнет и сам влюбленный мальчик, то получится просто замечательно.

Термозаряд дополнил дистанционный взрыватель с таймером. Осталось найти место, где все это случится. За речкой, в заболоченной пойме Клязьмы можно это сделать. Недалеко от города, много воды. Хоть вокруг трава и кустарник, большого пожара не будет. Точка хоть и в низине, но сегодня, помогая мне, с реки дул хороший ветерок в сторону города. Поток воздуха быстро домчит запах содержимого ампул до Владимира, когда я их вскрою выстрелом.

Выполнить решение оказалось куда трудней. Паводок поднял уровень реки, затопив болотистую пойму. Взрывать заряд в воде было по меньшей мере неразумно. Сухое место нашлось только у Коммунара, где кончалась топь и начиналась твердая дорога на Судогду.

Добраться туда было ох как непросто даже при наличии лодки. На мелководье, где алюминиевая посудина не могла продвигаться из-за осадки, мне пришлось долго волочь ее, попеременно то проваливаясь в жижу, то поскальзываясь на не до конца растаявшем льду.

Солнце садилось прямо на купола Успенского собора. Огромное гало окружало маковки храма, которые на фоне светового круга выглядели черными головешками. Сияние лишь подчеркивало грустную темноту тени, которая лежала вокруг. Мне вдруг пришло в голову, что я умер, а это страна посмертия, откуда я бросаю последний взгляд на мир живых.

Поймав эту пиитическую аллегорию, я вдруг понял, насколько мне страшно, но тут же одернул себя. Раз не побоялся влезть в дыру метрополитена, чтобы разобраться с биомассой, то вот тут, на свежем воздухе, под открытым небом все гораздо проще. И справиться легче, и помереть приятней, если что.

Термический заряд был выставлен на пятьдесят минут на случай, если по каким-то причинам не смогу сам подорвать бомбу. Сверху расположил коробку с вампирским снадобьем. Отошел метров на семьдесят. Остановился. Несколько раз я брал коробку на прицел и опускал «калашников». Слишком велики были сомнения.

Наконец мне пришел на память немного переделанный в молодежную глупость псалом.

«И когда пойду долиной смертной тени, не убоюся зла, ибо и есть тут я самое большое зло», – произнес я и выстрелил.

Следом сорвал с пояса гранату, разогнул проволоку чеки и продел палец в кольцо, наблюдая за собой. Если бы тело сделало хотя бы один шаг против воли, то ничего бы не оставалось, как выдернуть чеку и отпустить рычаг.

Я опасался, что такой мощный состав может подействовать и на меня. А стать частью биомассы в планы не входило. Похоже, смесь притягивала только вампиров.

Какое-то время ничего не происходило, потом из города донесся душераздирающий рев. Я знал, кто это кричит. Но все равно не верилось, что человек может издавать звук такой силы.

Вампирша надрывалась очень долго. Я молил Алену проявить сообразительность. Наконец крик прекратился. Я все же надеялся, что ее не освободили, и она не умерла от перенапряжения.

Перед уходом я оставил на двери предупреждение, но кое о чем сознательно умолчал. И мне было не стыдно.

Примерно через двадцать минут возле ловушки появились первые фигуры. Люди шли покачиваясь. Их было много. Я не мог даже предполагать, скольких людей вампиры заменили на подобия. Они сбрасывали с себя одежду и катались по земле, терлись друг о друга.

Вампиры совокуплялись, засовывали руки и ноги во все отверстия друг другу, грызли себя и других. Они разодрали себе животы, обматываясь кишками как серпантином на карнавале. Потом твари начали высасывать друг другу глаза и шарить языками в пустых глазницах.

Я пропустил момент, тела начали расплываться, но вот уже вместо группы вусмерть обдолбанных существ на песке шевелилась куча сросшихся обрубков плоти.

Все новые вампиры входили в жуткое месиво, крича от наслаждения. Через некоторое время поток поредел и прекратился. Я во все глаза смотрел на это отвратительное зрелище, ища Рогнеду. Но дочка князя не пришла. Впрочем, если бы она и явилась, я не отказался бы от своего намерения.

Вся мерзость была тут, пульсируя единым телом. Натянув кроссполяризаторы, я нажал на кнопку взрывателя. Голубовато-фиолетовый свет разорвал сумерки, яркой звездой засияв среди речных проток и топей, зажигая траву и кустарник.

Биомасса корчилась и горела, проклиная меня каждой клеточкой погибающего тела. Боль мучительно пульсировала в голове, пустой желудок снова и снова выворачивался наизнанку.

Я чувствовал себя совершившим самое ужасное преступление, воздаяние за которое – только войти в огонь.

Но пламя сожгло биомассу, и наваждение прошло. Пространство вокруг окуталось густым, горячим туманом. Дышать было тяжело, как в перетопленной бане.

Я обошел пышущую жаром яму в поисках несгоревших фрагментов. Но живая ткань не была рассчитана на звездные температуры, хоть и сопротивлялась уничтожению поразительно долго.

С вампирами было покончено. Осталось обьяснить свой поступок князю, а заодно решить, что делать с Тамбовом. Впрочем, сначала нужно решить вопрос о власти…»

Эндфилд остановился, пропустив подробности ареста и водворения в камеру.

«…Я снова оказался в камере владимирского централа. «Суздальский», или блок Е, где остряки предполагали размещение плененной верхушки сопредельного княжества, пустовал ввиду отсутствия этих самых правителей. Доблестные рати князя Ивана Васильевича после кратковременных успехов прошлого года снова перешли к вялотекущей позиционной войне.

Меня определили в знакомое узилище, где я когда-то загорал после увлекательного путешествия в болоте и дуэли с боярином Романом. Круг замкнулся. Только сейчас в камере были части для сборки компьютера, монитор, диски с программами. По условиям испытания нужно было собрать аппарат из деталей и запустить на нем файл с давно записанной речью.

– Здорово, камера родная, привет, решеточка стальная, – продекламировал я детские стишки из другого времени.

И подумал: «Ну какого черта я из всех вариантов выбираю самый опасный? Что стоило оглядеться и только потом замочить местных вампиров? Это сошло бы мне с рук после «великой победы» в Мертвом городе.

Но злая память снова и снова показывала мне картинки, как биомасса, вместо того чтобы мгновенно испариться, жила в жарких лучах реакции полного распада десятки секунд. Как погибающие куски заслоняли собой неповрежденную часть жидкого монстра, давая возможность спрятаться или сделать что похуже.

Мне не давала покоя мысль, что биомасса, имеющая в предках не только человека, но и плесень, воспользовалась данным ей временем и образовала жаростойкие споры. Тут, у Владимира, при всей опасности заражения горожан, это не было фатальным. Все на виду, легко обнаружить и уничтожить.

Но в Мертвом городе все иначе. Если споры ждут своего часа где-то в темноте затопленных перегонов между станциями – дело дрянь. С земли снова поползут черви многометрового обхвата, рабочие тела разросшейся биомассы, это вопрос времени.

Такое случится обязательно, через год или сто лет. И может быть люди не будут готовы к нападению.

Тут не отделаешься «светлячками». Только установка генераторов и тонны отравы, слитые в подземелья бывшего метро, гарантируют от нового вала биомассы. Значит, пора мне выходить из подполья и затевать технологическую революцию.

Технологическая революция неизбежно тащила за собой революцию социальную, появление новых классов общества и неизбежное урезание прав верхушки прошлой формации.

Это означает, что князюшка и его бояре из нейтрального рудимента превращались в обузу, тормоз и прямых вредителей.

А если они смогут войти в процесс в качестве фабрикантов и инвесторов, то века хищнической капиталистической эксплуатации гарантированы.

Именно так и будет, поскольку у меня нет ничего, кроме идей. Одно дело соорудить что-то на коленке, пусть даже это мощное оружие.

Другое – собрать громадные машины, используя труд тысяч людей, громадные цеха и сотни не принадлежащих мне лично станков. За это придется не единожды поклониться, обещая владельцам молочные реки и кисельные берега.

Как следствие придется «поднять» собственников производительных сил, а лишь потом, если они позволят, подниматься самому. В лучшем случае это дорога длиной в десятки лет. А в худшем…

Тут я даже поежился он налетевшего озноба.

При особом невезении возможна организация общества, где образованные и богатые супервластители на три головы возвысятся над морем двуногой серости, по уровню развития не отличающейся от пещерных людей.

Вот они уже и Живые Боги, сошедшие с небес и правящие подвластным быдлом, дающие милость или творящие суд и расправу как им заблагорассудится.

Обезьяне нельзя давать гранату, а мелкотравчатым феодалам технологии М-распада и волнового психовоздействия. Очень скоро, не успеешь хлопнуть глазами, эта дешевая постапокалиптическая банда миллиардами расплодит двуногую серость, чтобы утверждаться над ней в своей избранности…

А значит, наступило время единственно возможной в диком обществе революции в виде исполнения давнего пророчества».

«Да, далеко смотрел, – подумал Эндфилд. – Про отъём энергии пока не знал, но суть процесса понимал интуитивно».

Глава 36

Грамота небес

Капитан продолжил запись, пропустив несколько незначительных, на его взгляд, сцен.

«…Только я разложил всякую электронную разность и собирался устанавливать блок питания, дверь распахнулась. За ней показались жрицы в черных плащах с капюшонами и конвой амазонок в ночной форме. Они тащили нечто шевелящееся. В полутьме невозможно было разобрать что. Лязгнули замки наручников, и воительницы кинули это в камеру.

Следом стремительно влетела высокая, худая старуха в черном, вибрируя от переполняющей ее ненависти. Не допускающим возражений тоном она приказала, чтобы все остались за дверью.

То, что я принял за куль с каким-то животным, оказалось женщиной в пыльной и грязной одежде с мешком на голове.

Преподобная злобно пнула ее ногой. Я догадался, кто это.

Ко мне пожаловали Преподобная мать и ведьма Лесовичка, культовый и оккультный лидеры амазонок. Подруги-соперницы – Таня и Аня, которых я помнил еще студентками.

Эти женщины последовательно прошли долгий и страшный путь от девочек на побегушках до высших постов в иерархии Владимирского княжества. Теперь они пришли взглянуть на меня и решить мою судьбу.

На самом же деле это я собирался сказать им, как жить дальше, причем сразу обеим, чтобы не бегать за каждой в отдельности.

Лесовичка поднялась, стянула грязную ткань с головы, бросая испепеляющие взгляды на бывшую подругу. Женщины встали друг против друга, готовясь выдирать волосы сопернице.

Преподобная что-то пронзительно шипела, лесная ведьма без стеснения бормотала самые черные, смертные заклинания.

В неверном свете масляной лампы, а вернее, липкой и закопченной плошки с фитилем, на лицах старух не видно было морщин. Казалось, здесь и сейчас из тьмы небытия вернулась прошлая жизнь.

– Все ссоритесь, девочки? – поинтересовался я. – Надеюсь, вы не станете драться прямо тут.

– Концепольский, в твоем положении не стоит упражняться в остроумии, – ответила мне Преподобная.

Но все же противницы повернулись ко мне, на время прекратив подготовку к схватке.

– А я бы на твоем месте не делал замечаний своему начальнику и командиру, – парировал я.

– Завтра ты на кол пойдешь, мальчик.

– Ну уж нет. Во-первых, не мальчик, селедка ты черная. Ты знаешь, кто я такой. Во-вторых, вы завтра подтвердите мою личность и полномочия. В-третьих, перестанете собачиться. Вспомните, что в прежние годы Таня и Аня вместе были силой, а порознь только гадили себе и делу.

Если раньше вы могли так развлекаться, то нынче по вполне понятным причинам вы не можете себе такое позволить. Только что Владимир совершил то, что может быть истолковано несостоявшимся союзником на юге как акт вероломства и подлости.

– Это ты сделал, молодой дурак, – прорычала Преподобная.

– Нам Тамбов не нужен. Тем более, когда у нас в руках целый город с машинами, станками и механизмами.

– Это ты так думаешь, – ядовито заметила Преподобная.

– Знаешь, Татьяна, когда они нам аэросани делали, я понял, какие это спецы. Случайные люди, которые когда-то видели технику краем глаза.

– А у нас и таких нет, – почти без гнева возразила Преподобная.

– Мертвый город – большой куш. – заметил я. – Слышал, что тамбовская рать стоит готовая к походу. Займут бывшую столицу, мы их оттуда не выкурим.

Если они со своим «Мурашом» так поднялись, то как разовьются на новой сырьевой базе?

– Ваня, а «мураш» – это что? – поинтересовалась Лесовичка.

«Блондинка, она и на середине седьмой сотни блондинка» – пролетело в голове.

– Аня, «Мураш» – это их рынок и базы. Юг очень быстро вымер, все осталось нетронутым, – ответил я Лесовичке.

– Какой он тебе Ваня, дура старая, – взорвалась Преподобная. – Мальчишка, подделка, выдающая себя за Пророка-Спасителя.

– А, так вот в чем дело, – отметил я. – Ты меня не признаешь?

– Конечно.

– Почему? – невозмутимо поинтересовался я. – А из чего ты это выводишь? Может, тебе рассказать снова, как мы познакомились. Или когда впервые легли в постель? Где у тебя на теле родинки? Как ты предпочитала заниматься любовью и что кричала, возбуждаясь?

Преподобная дернулась, будто я прилюдно сорвал с ее тощего, жилистого тела одежду.

– Ты можешь говорить что угодно, – овладев собой, сказала она. – Даже если будешь врать, что помнишь, это не так. Тебе просто досталась чужая память.

– Ну это почти классическая задача кибернетики, – с усмешкой. – И ты, я думаю, помнишь решение. Различить в этом случае «быть» и «казаться» логическими средствами невозможно. Вон Аня смотрит в суть и видит, что в новом теле та же душа и то же сознание.

– Я знала, что ты спал с ней, но не хотела этому верить… Кобель, – грустно сказала ведьма.

– Да, настоящий Волков любил меня, – ядовито заметила Татьяна. – А ты, дурочка, объедками моими пользовалась.

Тетки снова приготовились к бою. Вдруг Преподобная расхохоталась.

– А подделка-то ничего. Успел за три минуты и помирить, и снова стравить.

– А почему опять подделка? Отчего бы не признать, что, так или иначе, я тот, кто есть? Что тебе мешает? Может, ты обижена на меня?

– На тебя нет. Но Волков бросил меня, нас всех. А оттого ты, мальчишка, на кол пойдешь. Может, и ему немного больно будет, когда тебе задницу колом порвут.

Ты ведь нам мантру дал, чтобы жить вечно. Отчего сам ей не воспользовался? Зачем в шаманство свое ударился? Мы хоть и не блистали, как ты, но до теперешних лет дожили. А ты крутил, вертел и все равно помер.

– Вот в чем дело. Зачем ушел, когда мог жить? – вопрос Преподобной попал в самое больное место. На глазах помимо воли выступили слезы. – Мы старые стали. Я мало того, что в армии на афганской войне был покалечен, за десятки лет боев новых дырок насобирал столько, что, если бы не волновые генераторы, не выжил бы. Устал.

Но ведь я вам все расчистил. Троглодитов побил в округе на сотни километров, вампиров в подземельях приструнил, оружия и припасов на века собрал. У нас заводы действующие были: металлургический, обрабатывающий, химический, патронный. Думал, когда приду, будет великая страна. А вернулся к разбитому корыту, войне с Суздалем, биомассе в метрополитене и ряженым мусликам.

– Хорошо судить со стороны. А вот попробовал день за днем… – рявкнула Преподобная, но, осознав неуместность разборок с «подделкой», заставила себя умолкнуть.

– Я особенно ценил то, что вы верили мне и действовали, как бы плохо вокруг не было. Но наш тогдашний путь был тупиковым. Настройки тел, рожденных задолго до перемен, не предполагали долгой жизни выживших. Наши дети и внуки, адаптированные к новым условиям, стали жить по сто пятьдесят и даже по двести лет. А вот из тех, кто когда-то выбрался из погибающей столицы, остались только мы трое.

– Мантра бессмертия, – заметила Лесовичка.

– Да, Аня, – ответил я. – Мантра хороша. Безусловно, она работает. Но ее силы не хватает для таких, как вы. Вместо того чтобы наполнить здоровьем и молодостью, она только растягивает старость.

Вы мне дали время родиться в новом теле и открыть путь к настоящему бессмертию. Я в неоплатном долгу перед вами, девочки. Я поделюсь этим знанием с вами, если, конечно, мне завтра кол в задницу не забьют.

– Ванечка, – вдруг с плачем сказала Лесовичка, обнимая меня.

Чуть позже к нам присоединилась и Татьяна. Я плакал вместе с ними. Об ушедших днях, прошлых радостях и горестях, мертвых друзьях, несбывшихся мечтах и случившихся кошмарах.

Когда способность соображать вернулась, я заметил блеск глаза в щели приоткрытой двери. Несмотря на хваленую дисциплину амазонок, кто-то нас подслушивал. Я сделал прогоняющий жест, и дверь закрылась.

Я показал глазами на дверь. Аня и Таня все поняли.

– Девочки, это дело прошлое. Давайте поговорим о делах наших скорбных.

Старухи, как когда-то давно, встали рядом, готовясь слушать.

Любого в такой ситуации интересовало, что случилось в Мертвом Городе и чего ждать после. Я добросовестно в течение часа рассказывал о путешествии и битве с рабочими телами биомассы. Преподобная и Лесовичка слушали сдержанно, вопросы по теме задавали, но только самые необходимые.

Я признался, что пришлось оставить в метро оба жаробоя, но на подруг это особого впечатления не произвело. Они помнили, из какого немыслимого хлама делались раньше эрзацы энергетического оружия.

Не стал говорить им о том, сколько гигатонн эквивалента могло выделиться при взрыве в метро. Я все же собирался стать лидером, оттого пусть лучше меня считают расчетливым и храбрым, чем безрассудным авантюристом. Подробности слияния личностей я тоже опустил. Это было слишком личным.

По любому мои действия в Москве были понятны и шли мне в плюс. Но потом мне пришлось объяснять, зачем я так обошелся с тамбовской делегацией.

Дошло до крика. Мало того, что ругалась Татьяна, но и Лесовичка вставляла свои нелицеприятные комментарии. Я тоже, как в старые времена, немало высказал про их консервативный идиотизм, не раз обозвал курицами и маразматичками. Мне это не сильно нравилось, но спор с женщинами не может не быть эмоциональным.

Постепенно базар-вокзал сошел на нет. До моих бывших помощниц наконец дошло, что действовать нужно было немедленно, иначе биомасса заполнила бы Гостевое подворье в тот же день, когда я привез прощальный подарок мертвецов.

Женщины долго шумели, упоминая любопытство, которое сгубило кошку и Пандору в штанах, кричали, что ампулы надо было выкинуть, а лучше просто сжечь.

Но позже согласились, что иметь под боком заготовку для хищной слизи, готовой пожрать целый город, было бы неоправданным риском.

– Ты вообще о чем думал?! – кричала Татьяна. – Мы свое хозяйство разорили на корню с этой войной. Нам Тамбов хлеб продает под видом подпольной торговли. Что, не знаешь? Сам ведь караваны охранял, придурок. Что, теперь всем дохнуть от голода? Не будет поставок, голодный бунт случится.

– Тамбов теперь будет нашим противником. Скорее всего он воздержится от прямого нападения на Владимир, но в Мертвом Городе мы с ним схлестнемся. Оттого надо что-то умное придумать, чтобы не дать их рати занять город.

– Ха-ха! Как смешно! Да половина Москвы продана!

– Как это? – не понял я.

– Не знает он, зайка, – иронически заметила Преподобная. – Когда ты, дурашка, пошел героически жизнью рисковать, Фархад и Ибрагим с нашим долдоном договорились, что в случае успеха они половину города оттяпают. В счет долгов родного княжества оборотистому соседу.

– Вот как? – внутри меня все закипело. – Да я их спалю! Выдвину всех жаробойщиков! Снесем их город до основания!

– Грозный какой, – усмехнулась Преподобная. – Сам же говорил: «Нет человека, нет проблемы». Князь тоже в курсе.

– Таня, у того, кому эту фразу приписывали, была и другая любимая фраза: «Кадры решают все», – я усмехнулся. – А Даня Концепольский – очень ценный специалист. Не последняя битва была в Мертвом городе. Да и не век же Владимиру быть захудалым городишком с печным отоплением и тележным ходом. Много знаю, много умею. Ох, пригожусь, тетеньки.

– Смотри, как бы не пришлось за баланду работать и непродырявленную задницу, – заметила Лесовичка, напоминая о моем положении.

– Зачем платить, если можно вломить, а, Татьяна? Эта простая идея найдет многих сторонников. Даже твои амазонки не поймут, зачем ты кровососов поддерживаешь.

– Еще одно слово, – отрезала Преподобная, и я казню тебя прямо сейчас.

– Знаешь, а все же продолжу, – сказал я. – Мне один полковник хорошую идейку подкинул. Ущерб городу будет минимальным, но страху нагоним. Деморализованные чужаки – дешевая рабочая сила. Аня должна решить, как гарантированно выявить вампиров-подселенцев.

– Намекаешь, что захваченных в плен следует отсортировать и обработать? – поинтересовалась Татьяна.

Не даром она стала Преподобной. Постановка и решение административных задач было заложено у нее на уровне рефлексов.

– Займись этим, у тебя получится.

– Ты считаешь, что я уже согласилась? – опомнясь, холодно поинтересовалась Преподобная.

Повисло неловкое молчание.

– Есть кой-какие идеи по обнаружению, – бросила фразу Лесовичка.

– Первой, на ком попробуете, – Рогнеда. Мы должны быть уверены, что она – это она, – предложил я.

– Пророк сентиментален? – удивилась Преподобная.

– Мальчику это важно было, – ответил я.

– Ганя нам обеим как дочь, – сказала Лесовичка. – А тебе, я вижу, она безразлична. Даже не спросил, жива ли.

– Девушки, вы сами свою кровинушку сдали суздальцам с потрохами. А после поете о неземной любви.

Глаза женщин полыхнули огнем.

– Политика – штука сложная, – ответила Преподобная, едва удержавшись от ругательств. – И не дело в нее лезть человеку, которого завтра на кол посадят.

– Не надо мне парить мозг дешевой демагогией, – отрезал я.

Старухи замолчали. Я понял, что надо сгладить ситуацию.

– Если бы Ганя умерла, то сказали бы мне об этом в первую очередь.

– Да тебе плевать на нее!

– Стоило ли тогда бодаться с конструктами биомассы, тащить черт знает что за двести километров, потом паковать тело.

– Неубедительно как-то, – заметила Лесовичка.

– А то не ваше дело, – отрезал я. – Вот еще вас я должен убеждать в «чувствиях».

– Эй там, – высоким, не допускающим возражений голосом, крикнула Преподобная. – Приведите ее.

– А теперь придется, – произнесла Лесовичка, с сочувствием посмотрев на меня. – Может, она за тебя попросит.

Ждать долго не пришлось, поскольку Ганя стояла за дверью и слушала наш разговор.

Она сделала шаг в комнату и остановилась, старательно не входя в полосу света. Было видно, как девушка взволнована.

Рогнеда старательно сдерживала себя, но хваленая выучка амазонок ей не помогала. Грудь ее тяжело вздымалась от дыхания, руки она держала неестественно неподвижно, точно хотела протянуть ко мне и боролась с этим желанием.

Я приблизился к ней, откинул капюшон. Сильно при этом рисковал, поскольку не понял, чего она желала – обнять или ударить? Девушка сделала слабую попытку задержать мои руки, но я был настойчив. Она опустила голову, не давая взглянуть в лицо. Я взял девушку за подбородок, решительно поднял.

Дочка князя хотела отвернуться, но не посмела. Сразу стала понятна причина ее скромности.

Под ее глазами пролегала густая синева. Веки были почти черными, опухшими. Красивые Ганины глаза едва виднелись за ними.

От девушки исходил пряный запах бадяги, знаменитого средства от синяков. Дочь князя пыталась вернуть себе приличный вид.

– Привет, – сказал я. – Красиво. Кто тебя так?

– О притолоку ударилась., – тихо ответила она. – Я не сержусь. Ты спас меня, хоть и это было очень больно. Та, что была во мне, вывернулась наизнанку и пошла вслед за запахом. А вот Агафья умерла. Эта тварь использовала Агашу… Как несправедливо и неправильно в награду за верность получить смерть. Она единственная не бросила меня. Я виновата.

– По-другому никак нельзя было. Ты помнишь, что было потом, после болота?

– Да… И нет… Я все помню, но меня вроде как не было. Мы оказались женаты. Как странно все у нас вышло.

Кажется, кто-то одной рукой дает, другой душит. Сволочь эта на самом верху Но не доберешься…

– Это ты про Бога, что ли?

– Обещанный Пророк-Спаситель… А на самом деле – пустое место. Торопыга и пустозвон. Ты совсем не любил меня, лишь использовал, чтобы пролезть к свои железякам. Но не спасут они… Лучше бы я за тамбовца вышла, чем за тебя. Они оборотистые, им все дешево от дураков недоразвитых достается. Алена многое рассказывала.

Я внимательно наблюдал за дочкой князя, жестко и беспристрастно анализируя ее состояние. Более обидной и нелогичной напраслины я не слышал. Похоже, она после всех испытаний повредилась рассудком.

– А кто мешает? – глумливо поинтересовался я. – Ничего, помиритесь с тамбовскими. Тебя и вдовой возьмут. Может, снова кого полезного подселят.

Рогнеда переменилась в лице и едва удержалась от брани.

– Кто ты на самом деле? – спросила она, когда снова овладела собой.

– Даниил, – с оттенком недоумения ответил я.

– Даниилом ты был со мной под Суздалем. Знаешь, ведь мы с тобой не знакомы. Ты как-то обмолвился, что тебя Иваном зовут.

– Звали, верно.

– Ну ладно, Иван. Я благодарна тебе, – грустно сказала дочка князя. – Ты мне помог, и ты мне больше не нужен. Прощай.

Тихой и печальной тенью девушка вышла из камеры. От нее сквозило грустью и решимостью. Я почувствовал это, но честное слово, мне некогда было заниматься отношениями с девчонкой. Масштабные задачи грядущего и прямая угроза жизни были важнее.

– Вот ведь солдафон, – укоризненно сказала Лесовичка, когда дверь за дочкой князя закрылась. – Обнял бы, поцеловал, сказал «люблю». Ну не переломился бы. Совсем ты не изменился, дурак старый.

– Молчи, кошелка, – посоветовала ей Преподобная.

– Оттого-то ты, злыдня, высохла, как вобла, что…

– А ну хватит, – крикнул я. И, сбавив тон, продолжил: – Мы не закончили. Не ссорьтесь, девочки.

– А что она… – буркнула Преподобная.

– Итак, – мягко, но настойчиво продолжил я, – возникает вопрос, а зачем, собственно, вылезать.

– А действительно? – слегка пожав плечами, сказала Лесовичка. – Вроде и так при власти. Неужели в заднице говна загорелись?

– Вот, значит, как вы думаете.

– Мнение такое есть. Хочется послушать, что ты скажешь.

– Выбор у нас небольшой. Не развиваем технологии – приходят пендосы. Не приходят пендосы – из тоннелей Мертвого города вылезает вал слизи.

– Мы не знаем точно про Америку, – без всякой уверенности сказала Преподобная.

– Мы не знаем точно и про выжившие споры. Однако полагаться на «авось» плохая идея. Последствия могут быть печальны.

– Ну технологии… И что? – удивленно заметила Лесовичка.

– Аня, загляни чуть дальше. Вам конец.

Лесовичка не нашлась, что ответить, зато в бой кинулась ее подруга.

– А что так мрачно? – поинтересовалась Преподобная.

– Да ничего. Вы теперь ради богини Макоши бегаете, а с развитием технологий вспоминать про нее станете, только когда на этикетке колготок увидите.

На многолюдье вы с идеями ордена проиграете, молодая поросль жриц не будет разделять древние заветы. Вас уберут как выживших из ума старух.

– Таня, ведь это правда, – потрясенно сказала Лесовичка.

– Не каркай, дура старая.

– От дуры слышу.

– Девочки, не перебивайте. Потом доругаетесь. – Я подождал, пока подруги-соперницы угомонятся, и продолжил: – Дав сейчас новые производительные силы нашим капиталистам-феодалам, мы как дрожжей в толчок кинем. Не успеете глазом моргнуть, попрут толпы жрать и землю вытаптывать.

– А чем плохо? – не поняла Преподобная. – Так ты против людей?

– Большой Голод – знакомое явление? – поинтересовался я.

– Да Земля при разумном использовании десятки миллиардов прокормит, – серьезно сказала Преподобная. – А особенно если твои штучки технические использовать, то и больше.

– А вот не дам, – разозлился я – Зачем вся эта биомасса? Почему обязательно жить друг у друга на голове? А как быть потом, когда по живому резать придется? Представь все эти десятки миллиардов, мучительно погибающие от голода или мора. Лучше сейчас не допустить.

– Больше людей, больше разнообразия, больше чувства и мысли, вариантов и возможностей. Больше страсти и жизни. Даже если за это придется заплатить страданиями и смертью. Как жаль, что ты этого понять не хочешь, – горько сказала Преподобная. – Уперся в старое рогами и стоишь, как баран.

– У нас разные понятия относительно полезности избыточного населения. Закат ордена Великой Матери, как я понимаю, не пугает.

– Все должно меняться в новых условиях. Изменимся и мы. Это ведь вызов жизни.

– Есть и другое.

– К примеру? – поинтересовалась Преподобная.

– Никто уже не будет жить по триста лет.

– Плевать на всех, – ответила Преподобная.

– О, маски сброшены, – с усмешкой ответил я. – Что наверху, то и внизу. А не боишься, что перестанет работать мантра бессмертия? И родиться тебе вновь придется в трущобах нижних уровней планетного мегаполиса где-нибудь в Бангкоке или Монровии.

– Ничего не хочу слушать, – выкрикнула Преподобная, опрометью кидаясь вон из камеры. – Хватит заплетать меня лживыми словами. Ты все врешь, старый козел!

– Ну вот, – заметил я, – ничуть наша Таня не изменилась.

За дверью постепенно стих гул голосов и лязг кованых сапог амазонок конвоя.

– Похоже, про тебя забыли, – сказал я Лесовичке. – Беги, пока наша бешеная подруга не опомнилась.

– Хорошо, Ваня, – сказала ведьма. – Не обращай на нее внимания. Знаешь ведь – поорет и согласится.

– Хотелось бы. А то ведь на кол посадить могут. Ганя не признала. Преподобная рвет и мечет. Ты сейчас мало чем поможешь, раз в мешке тебя сюда притащили.

– Ваня, они меня массой задавили. Двадцать пять ведьм ордена, что обидно, все мои ученицы. Дом сожгли, снадобья и инструменты порастащили.

– Наверняка у тебя есть запасная лежка. Уходи. Выйдет по-моему, верну тебя во Владимир. Не выйдет – ну, извини, судьба.

– Ваня, дверь-то не закрыта. Пойдем вместе. На болотах поживем, не привыкать.

– Спасибо, конечно, Нюша. Но слишком многое от завтрашнего дня зависит.

Лесовичка подошла, обняла и по старой памяти поцеловала. Поцелуй вышел неловкий. В дряхлой колдунье ничего не осталось от ее прежней чувственной притягательности.

Она подошла к двери и, не поворачиваясь, произнесла:

– Знаешь Ваня, тебя Рогнеда признала.

– А чего тогда она?

– Может, не захотела быть на вторых ролях.

– Спасибо, Аня. Увидимся.

– Прощай, воскресший, – сказала Лесовичка, ступая в темноту.

Удивительная и прекрасная женщина, запертая в теле старухи, подарила мне немного теплоты прошлых дней.

Теперь я не замечал холода и сырости камеры, неверное пламя свечи давало достаточно света, чтобы разглядеть маркировки. Несмотря на почтенный возраст, детали сохранились в стазисе очень хорошо. Как будто только вчера они были на складах НИКСа и ОЛДИ. Даже термопаста осталась во вполне пристойном состоянии. «Мать», процессор, карты, шлейфы, джамперы заняли свои места.

Минут через сорок, когда я начал установку ХР, стража наконец опомнилась и заперла дверь камеры. Мне стало смешно. Зачем меня удерживать, если все в порядке.

Мой восторг длился ровно до того момента, пока я на попытался воспроизвести тестовый аудофайл.

На экране появлялась картинка проигрывателя, в эквалайзере бегали полоски частот, но колонки молчали. Я проверил соединения, колонки и динамики, несколько раз переустановил звуковую плату, потом весь Windows с тем же результатом. Навороченный саундбластер от Creative отказывался воспроизводить звуки.

Я взял запасную плату, а потом и еще одну. И все с тем же результатом.

Камера вновь стали сырой и темной. В голову поминутно приходили мысли, что Лесовичка была права, и нужно было бежать, пока давали такую возможность.

Я переворошил кучу электронного хлама в надежде, что в куче комплектующих окажется какая-нибудь дерьмовенькая десятидолларовая «звуковушка».

Но, как оказалось, в троекратно дублированном сборочном комплекте звуковые карты были только одного типа – SB Creative, пафосно-дорогие, но, увы, несовместимые с операционкой и «железом».

Я не помнил в точности, как это могло случиться. Но потом после напряженных мыслительных усилий туман рассеялся.

Надо было что-то делать. Не хватало сдохнуть теперь за ошибку старой маразматички, сделанную пятьсот лет назад. В ужасе я подбежал к двери. Стал истошно орать и колотить в старые закопченные доски.

Как бы мне не было жутко, но я опять уловил запах бодяги, точно Ганя была тут совсем недавно, а не ушла больше часа назад.

На мои призывы долго никто не отзывался, пока вдали не забухали сапоги и знакомый голос глухо и отрывисто не скомандовал: «Отставить! Прекратить!». Это был хорошо знакомый мне Васька Репкин, в этой ситуации худший вариант из возможных.

С того самого дня, когда с моей подачи разводящий Силантьев избил Ваську при нас с отцом на посту, я чувствовал исходящую от Репкина затаенную, трусливую ненависть.

– Постовой, ко мне, – приказал я, надеясь, что голос не даст петуха.

Однако от пережитого страха уверенного командного тона не получилось, и Васька это моментально почувствовал.

– Не положено! Прекратить!

– Постовой, брата моего позови сюда!

– Какого такого брата? – отозвался гвардеец. – Ты Пророком-Спасителем назвался? Значит, нет у тебя тут родных.

– У, долдон! – взвыл я. – Позови, ведро самогона поставлю! Или денег хочешь? Позови, у меня есть. Много. На пару коров тебе хватит.

Лязгнул засов, открылось окошко в двери камеры. Сальная морда с линялыми голубыми глазками появилась в проеме.

Репкин долго смотрел на меня, наслаждаясь своим торжеством.

– Мне твой самогон, щенок поганый, без надобности. И деньги свои засунь себе поглубже, – важно сказал тюремщик. – Куда завтра тебе кол загонят. Есть на свете справедливость.

Репкин изобразил пальцами левой руки круг и сунул туда большой палец правой. Потом с треском захлопнул окошко и зашагал прочь, громко, на весь коридор напевая: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…».

Именно это мурлыкал Силантьев, набив Ваське морду.

Тут вокальные упражнения гвардейца прервал высокий женский голос. Я еле его узнал, настолько пленительные и чувственные интонации искажались нотками наглого, высокомерного превосходства. Слов было не разобрать, но, похоже, девушка похвалила тюремщика за бдительность.

Да, это была она, когда-то захваченная на болоте чужеродной сущностью и освобожденная ценой моих невероятных усилий и смертельного риска, наследница престола. Похоже, Ганя сделала свой выбор.

А еще она приходила позлорадствовать и полюбоваться на мое смятение.

Сдохнуть на колу не входило в мои планы. У меня была батарея с блоком преобразования на 220 вольт, оттого умереть можно было легко. Но я предпочел переделать ее в бомбу полного распада, чтобы уйти весело и с огоньком, взяв с собой как можно больше попутчиков.

Переподключить элементы батареи было делом нескольких минут.

Началась последняя ночь в моей жизни. За окнами затихли разговоры и шаги, умолкло ржание лошадей и стук копыт. Придавленный темнотой, город погрузился в сон. Не пыхтел компьютер, лишенный питания. Остановилась даже капель, прихваченная морозцем.

В мертвой тишине камеры было слышно, как горит свеча. Удары сердца казались оглушительными.

Собственно, по стандартам прошлого времени, это был вечер. Не было даже одиннадцати. Но по нынешним, постапокалиптическим меркам, через три часа после захода солнца наступала глубокая ночь.

Мысли сами собой перескочили на то, зачем нужно было так наказывать самого себя. Почему-то снова и снова в голову лезли странные слова Рогнеды. Теперь, в тишине, они приобрели несколько иной смысл. Было сказано, что кто-то одной рукой душит, другой дает, при этом сидит на самом верху.

Неужели это христианский бог, в которого амазонки не верят? А раз не верят, отчего она на него ругается? Это кто-то поближе. Неужели князь? Что он дает и отнимает? Продовольствие? А ведь подходит…

Владыка разоряет местных производителей, поддерживая искусственный дефицит и позволяет торгашам-спекулянтам торговать по запредельным ценам.

Дальше Ганя повторила слова Преподобной про оборотистых тамбовцев. Но при этом добавила, что им все дешево достается. Это может означать, что Тамбов не производит сам продовольствие, а закупает его у «недоразвитых дураков».

Если вспомнить, что в бытность Аленой наследница престола проговорилась как-то про очеловечивающихся троглодитов, то, возможно, на территории России кроме Владимира, Тамбова и Суздаля есть и иные людские поселения. Пусть даже произошедшие от бывших трупоедов.

А значит, кормильцы-южане – только ушлые посредники, которых можно кинуть, особенно если вспомнить, что та же Ганя знает все секреты гнездившейся в ее теле вампирши.

Даже разгромив амбары спекулянтов продовольствем, а всех этих Сытоедовых и Икрюхиных публично насадив на колья, мы все равно смогли бы легко восстановить схему поставок.

И тогда предсказанный Пророк-Спаситель надавил бы не только прошлыми заслугами и религиозным авторитетом, но и дал хлеб голодным. А заодно и мир, ибо война велась исключительно для спекулянтского профита. Плюс сто пятьсот миллионов баллов к кредиту народного доверия. За таким лидером люди пойдут в огонь и воду.

Использовав связи в офицерской среде, можно было вовлечь в процесс военные части, не дав благодарным подданным устраивать грабежи и погромы.

Вот оно, решение, без красного петуха и народного бунта. Действительно я поторопился…

Рогнеда права, что я глупый торопыга, и железки мне теперь не помогут. Вольно или невольно дочь князя указала мне путь, которым теперь, в камере, я вряд ли сумею воспользоваться. Слишком поздно я узнал средство спихнуть владыку с трона.

Тут в коридоре раздались шаги. Они были как у старого и мало двигающегося человека. Я удивился: мало кто мог пройти ночью в блок смертников.

Под дверью мелькнул свет факела. Лязгнула задвижка, распахнулось окошко. Сквозняк дернул свечи, заставил трепетать огонь факела в коридоре. В прямоугольнике проема появилась чья-то голова. На освещенном фоне был виден лишь темный силуэт.

Неровное, пляшущее пламя на мгновение выхватывало надбровные дуги, крылья носа и бороду, но не давало рассмотреть лицо целиком. Неизвестный долго молчал, глядя на меня.

– Ну что, Данила-мастер, не выходит каменный цветок? – насмешливо поинтересовался он.

Это был князь. Его я меньше всего ждал этой ночью.

– Сам решил покараулить?

– Тебе дверь открытой оставляли. Что не убежал, зятек?

– А, так это ты приказал?

– А думал, наши дуболомы опять службу завалили? У нас в государстве ничего просто так не делается, неужели сам не знаешь. Как ты говорил: столько прожил, а ума не набрался? Я сейчас открою и уйду. Давай, родной, на выход. Сразу искать не станем, а поймаем – не взыщи, кол за счастье покажется.

– Спасибо, конечно. Не пойму только, зачем мне бежать? – удивился я.

– Кол в зад – это больно. Ты мою девочку спас, потому я тебя сейчас выпускаю.

– Ой ли? – удивился я. – Только поэтому? А не оттого ли, что, убежав, я всем покажу, что никакой я не Пророк-Спаситель?

– Может, и поэтому, – нехотя согласился князь. – Только выбор у тебя небольшой. Или на кол, или сейчас руки в ноги.

– Есть и другие варианты, – сказал я, подходя к компьютеру. – Допустим, я его включаю и подтверждаю свою личность для всех. Для тебя это не секрет, сразу меня признал, а вот остальные ждут гласа из железного ящика, как написано в Писании.

– А ну-ка, – подбодрил меня князь.

– Да пожалуйста, – бодро ответил я, протягивая руки к источнику питания.

При этом у меня нехорошо все заныло внутри. После того как я покопался в микросотовой батарее, переведя на схему плазменного пульсатора, она взорвется при выключении или снятии нагрузки.

Мощности тепловой вспышки хватит разворотить и зажечь половину города, в границах укреплений от Ерофеевского до Коммунального спуска и бывшей улицы Урицкого.

Делать это я собирался в самом крайнем случае, но наглые слова князя требовали сбить с него спесь.

Тумблер на батарее щелкнул, загорелся диод, показывая готовность к работе. Теперь предотвратить подрыв можно было, только медленно отводя гребенку преобразователя от шара микропористого стекла.

В глубине души я надеялся, что Иван Васильевич на этом меня остановит, но тот был не сильно подкован в технике, оттого лампочка не произвела никакого впечатления.

Оставалось только включать компьютер и молиться об исправности комплектующих, блока питания и монитора. Любой отказ и даже перезапуск вызовут взрыв.

Князь увидел мои колебания, но понял их по-другому. На его лице появилась насмешливая и торжествующая улыбка, которая тут же сползла при виде заставки в мониторе.

– Что ж ты в заблуждение вводишь, – сердито сказал он. – Я вскакиваю с постели ночью, бегу тебя спасать. А у тебя тут все нормально!

– Спасибо, конечно, но спасать меня не требуется.

– Даня, Даня, что же ты за человек такой, – грустно заметил князь. – Мы вроде обо всем договорились. Дал бы уж досидеть мне, старику, на троне. Что вдруг понадобилось? Вроде я ни в чем тебя не ограничивал. То хочешь, то и твори.

– И ты типа на меня обиделся?

– Считай, что да.

– Ты видел временное рабочее тело биомассы? Размером с поезд метрополитена.

– Это ты с ними там в городе воевал? – голос его дрогнул.

– Или пучок отростков с зубастыми головами. Каждый в полметра и более толщиной, а куча такая, что весь тоннель ими забит.

– И как же ты с ними справился? – удивился-ужаснулся князь.

Я знал, что он не совсем искренен в своем восхищении. Просто ему надо было со мной срочно помириться.

– Ты знаешь, сам не понимаю. Без чуда не обошлось.

– Господь тому, кто прав, помощь оказывает.

– Ну вот и мне, видимо, оказал. Завязывал бы ты. Ни к чему мне в камере чалиться. Хочешь – завтра диск с речью послушаем, а лучше – ну это все на фиг. Признаешь меня и полномочия вручишь.

– Но зачем? – поразился князь.

– Тяжелые времена требуют отчаянных решений, – сказал я очередную древнюю феньку. Хоть биомасса в Мертвом городе погорела, не факт, что мы ее совсем извели. Я видел, как подыхающие части закрывали собой целые, давая возможность выжить. Если вспомнить, что в геноме биомассы есть ДНК грибов и плесени, можно предположить, что она умеет споры образовывать.

Знаешь ведь, как трудно вывести плесень. Только если от обычной плесени максимум продукты испортятся, то от метрополитеновской выползет вал хлюпающей слизи в шестьдесят метров высотой. И тогда поздно будет что-то делать.

– Даниил, как-то это все странно. Под землей жили культурные, цивилизованные люди. Как они в один день стали склизкой пакостью, всеми этими гусеницами размером с поезд и пучками зубастых лиан?

– А еще двуногими, которые могут по земле ходить, как люди, выглядят, как люди, но из них вдруг щупальца вырастают. Думаешь, зря Лукьянов с сотоварищи сюда бежал? Но коль скоро все они через «жижу» прошли, ничего они с этим поделать не могли, даже в новых телах. Спроси у дочки, – посоветовал я. – Она Аленины сказки должна помнить.

– Делать-то что? – безнадежно и жалко спросил князь.

– Лить в подземелья отраву и жечь все там генераторами, причем долго, десятилетиями, возможно, веками.

– Ну так и давай, – согласился владыка – В чем вопрос? Неужели я препятствовать буду?

– А у нас и вторая беда вырисовывается, – продолжил я. – За морем-океаном живут любители демократии, которую они ракетами внедряют. Поют про права и народовластие, сажают своих ставленников и тянут соки с новых колоний.

Когда пендосы к нам придут – неизвестно, однако это вопрос времени. Рано или поздно вторжение будет. Судя по тому, что над нами их самолеты пролетали и воздушные шары, у них с техникой все в порядке. Значит, будут танки, вертолеты, боевые дроны.

– Да жаробои на них есть, – возразил князь. – Вон ты сколько зарядов смастерил. Да и сами джаггеры научился делать. Мне докладывали.

– Десятком плазмометов ничего не сделаешь.

– Так сделай сотню, тысячу.

– А будет сотня или, не дай бог, тысяча, – заметил я, – махновщина начнется… Пришлет тебе однажды какой-нибудь лесной атаман ультиматум – или мешок золота, или Владимир его личным джаггером под снос. Вот тогда ты поймешь, что есть лекарства хуже болезни.

– А как же наши? Сколько лет семейства владели. И ничего не случилось.

– Это потому, что было по десятку выстрелов на ствол. Жили жирно, в богатых усадьбах с хозяйством и бабами, ели в три горла, сидели на лучших местах при князе. При таких раскладах подаваться в бега, мутить вольницу – мягко говоря глупо.

А случись попасть такому оружию в руки людей чином попроще, которым кроме своих цепей терять нечего, так они не американцев бить начнут, а нас с тобой. Или меж собой отношения выяснять, пока от Владимира и области головешки не останутся.

– Да что ты мне мозг компостируешь? – начал раздражаться князь. – Придумаем что-нибудь.

– Да придумать-то придумаем. Нет патронов и автоматов – налепим быстро ручниц, которым те автоматы в подметки годится не будут.

– Вот видишь! – радостно воскликнул князь. – Можешь, если захочешь…

– Подожди благодарить, – прервал я его. – У меня много чего есть в наработках: безтопливная энергетика, антигравитаторы, лучевое и пучковое оружие, двигатели нереактивной тяги, сверхсветовая связь, энерговолновое воздействие. Технология даже не двойного, а тройного применения.

– Это как? – не понял князь.

– Обьясню на пальцах. К примеру, ты ратников на смерть посылаешь не за хрен, людей голодом моришь, немощные у тебя в забвении.

– Да где это ты видел? – возмутился князь. – Все они, песье семя, ленивы, что не дай – мало. Вояки так вообще никакие, чуть что – руки в ноги. Даже каждого десятого на кол – не всегда помогает.

– Вот видишь, проблем сколько, – иронически заметил я. – А включил приборчик, так они из-под себя есть будут, но светлейшему правителю очередную стройку века справят.

Работать будут – лучше чем комсомольцы на ДнепроГЭСе. А бойца так можно вообще берсеркером сделать. Будет рубиться, пока совсем не располовинят или машинка не выключится.

Вроде бы какие-то банальные плазмоблоки на компьютерном управлении… Сварить, расплавить, поправить… Но может быть и иной результат… Захочешь – солдаты и трудники по старости добровольно станут сами себя закапывать, чтобы улучшать макроэкономику государства.

– Правда, что ли? – поразился князь. – А что мы этих американцев тогда боимся, как карапуз бабайку? Что у речки Пололяйки стоим, суздальцев одолеть не можем?

– Ну, немного я приукрасил, но в общих чертах – верно. Можно так устроить. И трудовые подвиги, и энтузиазм, и солдаты будут такие, которые не просто под пули бросаются, а бьются умно, остервенело, до победы.

– Что, и без патронов? – поразился князь.

– А много ты нам в Покров патронов давал, рыжий? – рыкнул я.

– Ну то дело прошлое, Даниил Андреевич. Учил я тебя. Может, жестоко, но ведь выучил.

– Ну-ну, – не стал развивать тему я.

– Даниил Андреевич, чего мы ждем? Бросай ты эти ящики убогие, пойдем дворец будить. Ты думаешь, мне важно на троне сидеть? Греет тебя место? Да пожалуйста. Главное, чтобы государству польза была.

Объявлю тебя Пророком-Спасителем, а там быстро работы по научным приказам и артелям распишем. Пусть машинки гипнозные делают и оружие всякое. Суздаль приступом возьмем. А тамбовцам, они суки понятливые, просто покажем, как их батыров голыми руками рвут. Америкосы тоже люди не глупые. Чем воевать – пусть лучше кредит дадут, поставки товаров организуют.

– А за кредит правнуки не расплатятся, – не преминул вставить я.

– Да ладно, земля наша богатая. Что-нибудь придумаем. Зато научат, черти, этому самому… Ну как его… А, бизнесу.

– Разные у нас тобой, видимо, цели, князь. Человек неглупый, но хочешь несообразного. Я по-другому буду действовать. Сделаем скоренько пару массометов, как однажды Фархад посоветовал, да причешем тамбовскую рать, и городу стены порушим. Деваться им будет некуда, сдадутся муслики. Технических специалистов определим к делу, краснобаям картечи выпишем.

– Станки же погубим, фабрики, запасы, – озадаченно сказал князь.

– На кой нам их рухлядь, когда целый город под боком.

– Ну а Суздаль? Тоже в расход?

– Князь, – укоризненно протянул я. – Братья же.

– Сколько лет эти «братья» наших резали?

– Я изучил вопрос, – перебил его я. – Наследник суздальский кончился. Отец его, полоумный Кеша, скорбен главой. Дела княжества в полном раздрае. Перебежчики говорят, что у суздальских даже посевного зерна не осталось, все съели.

– Вот и подождем до осени, сами сдаваться придут.

– А вот и хрен. Свою армию чем кормить будешь? Откроем мы амбары наших богатеев, соберем зерна посевного сколько надо. Заодно прихватим жаробои, массометы и придем к ним с выбором.

Надеюсь, отыщется в Суздале умный лидер, который сложит два и два, выбрав мир и хлеб вместо тотальной зачистки.

– Ну и на хрена? Зачем же объедалам пропитание давать, если можно извести до основания?

– А так получим неустановленное количество повстанцев и геморрой на десятилетие. Я уж не говорю, что оккупационную армию придется кормить и содержать. Сделаем по-моему – этой весной все и кончится.

– Не дадут, – с плохо скрываемым беспокойством сказал князь. – Мыслимое ли дело.

– А ты попроси, – с угрозой предложил я. – А то ведь сам попрошу.

– Нет, несогласен, – запротестовал князь. – Грабеж это. Ты Пророк-Спаситель или ушкуйник?

– А ты, рыжий, – спекулянт. Я долго думал, отчего все началось. Сотни лет воевали, но жили вполне сносно. И понял. В доле ты. Нашли вы, откуда зерно возить. Есть еще люди, кроме как в Суздале, Владимире и Тамбове. Есть края вольных землепашцев в черноземных областях. Тамбовцы у них провизию берут задешево и нам втридорога продают. А ты потом на поставки десятикратную наценку делаешь.

– Да что ты брешешь?! – попытался вознегодовать владыка, но страх не дал полноценно изобразить гнев.

– Собака брешет. Я сам караваны спекулянтские охранял.

– Да, показали вы себя, ребятишки, – заметил владыка. – Выучил ты своих волчат пленных и раненых расстреливать. Жрали, пили и баб трахали на кровавые деньги.

– Ты, князь, стрелки не переводи. Наш грех – с орех. А вот ты, петушара, замазан по самые уши.

Специально землепашцев налогами гнобил, чтобы поля бросали и в леса подавались. А тех, кто хозяйство все же держал, грабили тати, отнимая то, что ты не выгреб. Ты ведь только отнимал, не давая взамен ни помощи, ни охраны.

– Так война же. Кормовые дай, амуничные дай. А бойцы на фронте нужны. Все для победы.

– Знаю я, как ты солдат в суздальских болотах топил. А дружинники не порядок поддерживали, а хутора лесные жгли и кордоны держали, чтобы только твои люди провизию в город везли.

– Врешь, не докажешь.

– А что доказывать? Ты вот главного подельника семью извел, не расскажут теперь. Однако если поискать, много причастных найдется. Всех молчать не заставишь. Умно придумал. С одной стороны, душил, с другой потакал. Чистая выгода.

– Я помогал как мог, – с обидой произнес князь. – Продуктовые карточки организовал.

– Во расстарался, – заметил я. – В тюрьме сытней кормили.

– Зато хоть что-то.

– Ну и про пайки скажи, – напомнил я.

– Пайки верным людям, чтобы знали, что правительство заботится. Чтобы привыкали, что у нас государство. Что государство дает еду и работу, что без государства человек – былинка, ветром клонимая.

– Вот на кол бы тебя, пидораса, – в сердцах заметил я. – Узнают, весь город огнем займется. Всем достанется. Но наказать кого-то все равно придется, хоть и не люблю вину на стрелочников переводить. А ты свои контакты сдашь и молчать будешь.

– Сам бизнесом займешься? – поинтересовался Иван Васильевич.

– Война закончится, но люди кушать хотеть не перестанут. Кто сможет пепелища свои поднять, а кто в бродяги и разбойники подастся. Так вот, чем им людей резать, пусть у меня в Москве поработают. Много там ценного по сей день есть. Пусть роют и сортируют, сносят и ремонтируют. Даст Бог, запустим производство всяческой полезной разности.

А сначала погоним по «тропе жизни» ценности землепашцам в обмен на продовольствие.

– Да ты узнай сначала, где та тропа, – укоризненно заметил князь. – А то тамбовцев покрошил, а спросить у них, где поставщиков искать, не удосужился.

– Да расскажет кто-нибудь. Да вот хоть бы и ты. Пыточные методы дознания у нас хорошо развиты.

– Не знаю я, – оскорбленно сказал Иван Васильевич. – И вряд ли кто у нас знает.

– Ничего, сами найдем. Скоро наладим воздушный транспорт и отыщем их поля и поселки. Сверху видно все.

– А как это? – поразился князь.

– Ставишь антигравы на любую баржу, и летай хоть до Камчатки. Подробности долго обьяснять, извини. Скажу только одно – еда во Владимире уже в этом году сильно подешевеет.

Дальше накопаем в столице трактора, что от коммунальщиков остались, приведем в порядок. Джаггерами участки выжжем, раскорчуем, вспашем и засеем. А в будущем выберем целый черноземный край под распашку, чтобы само слово «голод» забылось.

– Да нужен ли ты им тогда станешь, людишкам? – укоризненно сказал Иван Васильевич. – Они жить должны в заботе, умишки свои напрягать как одеться, чем дом согреть, как детишек накормить. Тогда плодиться они будут и благодарить тебя за каждую крошку.

Вот ты врагов извести хочешь. А надо ли тебе это? Голод и война все спишут. Давай подданным помалу, и они будут тебе благодарны. Им пропитание, власти польза. А для этого война нужна. Для этого мы тамбовских ассасинов и суздальцев подпускали Владимир громить. Пусть видят, как жесток наш враг.

– Теракты, чтобы не расслаблялись, выжженные посады и тысячи погибших на сладкое, – прокомментировал я.

– Зато князь – спаситель, с дружиной и войском, – парировал Иван Васильевич. – Ссуды на восстановление под проценты, экономика поднимается. Но, главное, опять же, привыкают людишки в государстве жить. Привыкают, что оно – единственный защитник и кормилец. Что без власти не обойтись.

Думаешь, зачем я амазонок терплю и мусликов собрался разрешить? Зачем я всех в кучу тяну?

– И для чего?

– Собери вместе львов и гиен, лис и волков, кошек и собак…

– Это зоопарк? – прервал я его иронической репликой.

– Как твой отец это называл? Не вспомню. Короче, разные культуры, разные обычаи, разные цели, – князь сделал усилие, вспоминая слово. – Какие-то там этносы вроде. Да черт с ним. Можно и зоопарком звать. Суть не меняется. Главное, чтобы жить вместе не могли мирно, хотели поубивать друг друга.

Случись что – только власть сможет удержать их от взаимного истребления, когда староверы поднимут бунт или горячие южные парни пойдут с погромами. И побегут они к нам, прося княжьего войска и княжьего суда.

– Логично включить в состав государства Суздаль и Тамбов.

– А воевать с Америкой? – живо откликнулся князь. – Ну что ж, умно, Даниил Андреевич, умно. Голова. Я бы не додумался. Видишь – старый стал, мыслю мелко. Надо трона моего? Бери, что за проблема. Главное, чтобы вел ты государство заповеданным курсом.

– А вот нет, – зло ответил я, едва сдерживаясь, чтобы не дать князю в морду. – Вашим порядкам технологии мои не послужат.

– Данилушка, ты ли это говоришь? – поразился князь. – Накануне больших испытаний, когда Родина в опасности. Нельзя иначе людьми управлять…

– Придумаю что-нибудь, как порядок поддержать, – отрезал я.

– Отчего тебе мой путь не люб? – огорченно поинтересовался князь. – Да я за несколько лет государство укрепил больше, чем за столетия до этого.

– Оттого, что людей вы за червей считать станете, опустите их ниже плинтуса, чтобы стать их богами. Но дело даже не в этом.

Черви быстро плодятся. Нищета, голод и невежество – лучшая пропаганда деторождения. Оглянуться не успеешь – вся Земля людьми забита.

– Только поэтому? – князь выглядел озадаченным. – Люди – главное богатство.

Я не стал говорить ему про то, что сам был жертвой такого вот управления в прошлой и этой жизни, оттого теперь хочу, чтобы никто и никогда не управлял людьми таким вот способом. Князь бы не понял.

– Планетарная катастрофа ничему не научила? – спросил я. – Не будем спорить. Я тебя услышал, но будет, как я решу. Ты дворец собирался будить?

– Покажи сначала, – хмуро сказал Иван Васильевич, протягивая пластиковую коробку.

– Ну, смотри, – ответил я, беря кейс и заталкивая диск в дисковод. Болванку с тестовыми записями я машинально сунул в освободившуюся коробочку.

Внутри противно екнуло. Мне ужасно захотелось, чтобы прямо сейчас случилось чудо. Но нет. Файл явно воспроизводился, но, увы, без звука.

Князь благоговейно взирал на мои манипуляции, потом долго глядел на экран, где на картинке бегали полоски эквалайзера. Ужас и восторг на лице владыки сменились недоумением.

– А звук-то где? – спросил он.

– Нету, – признался я. – Перепутали платы, не те в сборку положили.

– То есть как?! – князь зашелся наглым и торжествующим смехом. – Не работает? А ты тут мне про светлое завтра рассказываешь? Да на колу ты завтра будущее увидишь.

Владыка смеялся долго и от души.

– Видишь, Бог на моей стороне, судьба такая, – заметил он, вдоволь повеселившись.

– Да не судьба. – возразил я. – Татьяна придумала все это. Я вообще хотел без всей технической фанаберии. Научился я людей голосом давить. Вон ты аж приседал, когда я к тебе ругаться пришел.

Раньше это НЛП называлось, только развили мы с Татьяной его так, что от исходника только название осталось. Но она убедила, что так надежней. Демагогов и крикунов хватает, а компьютер через много веков собрать не у каждого получится.

– И как все вышло? Из ума выжил, перепутал? Не стыдись. Ум к старости тряпичным делается.

– Бывает, – заметил я. – Старик в инвалидном кресле искусство сборки основательно забыл. К моменту подготовки запчастей сам я не собирал «машинки» лет семьдесят. Это сейчас, когда жопа чувствует приближение кола, в молодом мозгу оживает относящееся к теме.

Любая мелочь, все что читал, видел, слышал про фичи и баги новомодного XP Second Edition. А тогда фатальность проблемы несовместимости вообще не пришла в голову. Пустяк. Берешь любую другую плату на складе, и всё.

– Если, конечно, не сидишь при этом в тюремной камере, а на площади не готовят инквизицию для твоей задницы, – подытожил князь. – И что, никто не подсказал?

– Было всего два спеца-звезедеца, кое-как обученные с моих слов, да Татьяна, которая устала и торопила закладку в башню сделать. Как водится, у семи нянек дитя без глазу.

– Хреново, – заметил владыка. – Столько усилий… и такая мучительная смерть в итоге.

– Хотел бы ты на кол меня посадить, рыжий, не пел тут жалостливые песни.

– Верно, – с усмешкой заметил владыка. – Тебя просто так не запугаешь. Мы с тобой оба люди взрослые. Я уважаю тебя за то, что сам выжил и людей спас во время Большого Голода. Знаю, как достойно оборонял Владимир. Как мудро правил.

Мне нужны твои знания. Людям нужны твои знания. Сажать на кол тебя мне не с руки. Но я тебя не признаю Пророком-Спасителем, хоть и сохраню жизнь.

Будешь делать то, о чем мы тут говорили, но по-моему. А иначе смогу тебя заставить. Не по-хорошему, так по-плохому. Обдумай, что я сказал, если не хочешь, чтобы все твое семейство на деревяшки напялили.

– Ну да, – заметил я. – Кол – двигатель прогресса.

Князь что-то хотел сказать, но передумал, смачно плюнул на пол, схватил коробку с диском и вышел из камеры.

Примерно через двадцать минут в коридоре раздались робкие шаги. Кто-то крался, стараясь производить как можно меньше шума. Тихонько лязгнул засов.

– Данька, – раздался голос брата. – Ты звал?

– Ты? – удивился я. – Кто передал? Неужели Репкин?

– Нет, не он. Другой человек из караула, – ответил Сергей. – Никому не говори, если что.

– Ясное дело. Мне звуковая плата нужна.

– Я принес, – сказал брат. – Набрал вот разных, может, что подойдет.

Он протянул мне холщовую торбу. Та была удивительно тяжелой.

– Откуда узнал?

– Репкин хвастался, как ты ведро самогона предлагал.

– Я не говорил при нем, – ответил я. – Откуда узнал?

– Можно не скажу? – спросил Сергей. – Я хороших людей не сдаю.

– Ладно, какая разница. Что сумка такая тяжелая?

– А ты погляди, – с гордостью сказал брат.

Под кульками с электроникой я нащупал свою ручницу, а к ней несколько мешочков с пулями и картечью.

– Серега, ну ты даешь, – поразился я. – В башне ведь была, под замком.

– А то, – довольно сказал тот. – Ты мне, я тебе. Я человеку услугу, а он вовремя отвернулся.

– Спасибо, брат, – произнес я. На глазах помимо воли выступили слезы. – Мне тут много чего сделать нужно будет. Но обещай, что прямо сейчас пойдешь домой, разбудишь отца, Веру, детей и без вопросов выведешь их куда-нибудь подальше. Лучше аж за Павловскую слободу.

– Что так? – насторожился брат.

– Я тут в батарее покопался. Если сейчас комп выключить, весь старый город снесет. Очень на кол не хотелось.

– Ну ты, брат, даешь… – только и сказал Сергей. – И что, теперь мы все взорвемся?

– Нет. Если сделать все аккуратно. Если к утру не случится, возвращайтесь. Я дам тебе час на сборы, потом займусь. Беги давай. Спасибо, век не забуду.

– Мы же братья.

Сергей торопливо пожал мне руку и скрылся.

Никогда раньше тяжесть оружия не была такой приятной. Когда на локте разместился заряженный массомет, напряжение и мандраж последних часов ушли. Я снова был хозяином ситуации.

Сергей насобирал самых разнообразных плат, включая самосборные ЦАПы, которые использовались в экспериментах с продольными волнами. Но все нужное для компьютерного звука присутствовало.

Через час, с превеликими предосторожностями, я снял корпус батареи, подсоединил вольтметр и стал неспешно крутить регулировочный винт гребенки преобразователя.

Милливольт в минуту – это очень медленно, даже если исходное напряжение всего полтора вольта. Оттого я соорудил, сколько смог, преобразователи-гасители – самый первый придуманный мной энергетический прибор.

Ориентируясь на ощущения, я медленно и монотонно стал крутить микрометрический винт настройки. Иногда в ладонях начинало колоть, показывая, что процесс идет слишком быстро. Собранные из фольги и картона гасители нещадно воняли и потрескивали, а пара даже вспыхнула.

Когда небо стало светлеть, вольтметр встал на ноль. Без запасенной в пространстве энергии работа гасителей отозвалась головной болью и желанием выть в безысходной тоске.

Я как можно быстрее раскидал пластины. Восстановление батареи заняло около часа. Воткнуть и установить звуковую плату было делом техники, но тоже требовало времени.

Когда компьютер смог проигрывать диски, в дверях загремели ключи. Явились стражники и амазонки, назначенные для контроля правильности Испытания.

К тому времени я успел накинуть на себя пыльную хламиду, похожую на саван, в котором жгли еретиков. Толстая дерюга неплохо справлялась с маскировкой оружия.

По правде говоря, солдаты караула и не пытались меня обыскать. Они с суеверным ужасом глядели на невиданное устройство с картинкой на экране.

– Можно забирать? – спросил Силантьев.

– Подожди, сейчас выключу.

– Хорошо, – ответил тот и, наклонясь ко мне, едва слышно произнес: – Правой рукой аккуратней двигай, пушка выделяется. Если что, мы все за тебя. Репкина не будет, в толчке утоп.

Я кивнул.

Главный зал располагался в присутственных палатах рядом с Первой Цитаделью.

Владыка предпочитал их историческую часть, хоть от обстановки старого музея практически ничего не осталось.

По предписанному ритуалу собралось все высшее общество города. У стен в гулком нетерпении толпились купцы и бояре. При входе теснились поставленные для мебели статисты из землепашцев и вольных горожан. Центральную, пустую часть окружала со всех сторон двойная шеренга дружинников с мечами и автоматами.

На возвышении, под тремя сводчатыми арками, помещался трон владыки. Князь в золотой парче и короне сидел в окружении придворной своры.

Справа, сверкая крестами, шурша рясами и покачивая кипенно-белыми камилавками, сгрудились чины священства.

Слева в напряжении картинно застыла группа «диких кошек», дразня обтянутыми тонкой тканью точеными телами. Молодые, ядреные девки окружали десяток укутанных в черные глухие одежды высших жриц Ордена Великой Матери во главе с жилистой, тощей, как вобла, Преподобной.

Рогнеда, в парадном мундире амазонки, снова стояла слева от владыки, между ним и «дикими кошками», как во времена, пока в нее не вселилась вампирская пакость. Место справа, которое занимал обычно я, оставалось свободным.

Отца и Веры не было видно.

На хорах, позади владыки, солисты на несколько голосов выпевали покаянный канон. Им вторил оркестр, выдувая нечто заунывно-духовное.

Окна зала выходили на северную, несолнечную сторону. Их еще и затенили портьерами, что создавало драматический полумрак. Кое-где, лишь подчеркивая недостаток света, горели свечи и масляные лампы.

Конвой в броне, чадя факелами, ввел меня и поставил в центре зала у обшарпанного старого стола.

Эта рухлядь помнила всех несостоявшихся кандидатов в Пророки. Моя дерюжная попона хорошо сочеталась с ним, образуя грязное пятно ветхости и немощности, такое неуместное в парадном зале дворца.

Следом дворцовые служки занесли части компьютера, опасливо сложив их на стол.

– Человек без имени пришел пройти испытание перед светлейшими очами великого князя и народа Владимирского! – громко обьявил глашатай.

– Ну, пусть попытается, – почти добродушно разрешил владыка.

– По принятому обычаю и во исполнение пророчества да начнется испытание! – снова прокричал герольд. – По повелению великого князя Владимирского Ивана Васильевича, испытуемому дается право отказаться. Отказавшись, испытуемый не будет подвергнут наказанию.

Публика в зале загудела. Князь, крайне ревнивый в вопросах власти, никогда не позволял претендентам передумать, даже если те очень этого хотели.

– Тихо! – прокричал глашатай. – Человек без имени, вы готовы отказаться?

– Нет, – твердо ответил я.

– Широко шагаешь, – заметил Иван Васильевич. – Смотри, не треснуло бы что-нибудь.

– Диск давай, – ответил я. – Через три минуты все будет работать.

– Торопишься? – усмехнулся князь. – У тебя есть тестовая болванка. Пусть она сыграет. А то вы каждый год тут дурака валяете, ко всем не находишься.

– Испытуемый, вы готовы начать? – тихо спросил бледный чиновник из летописного приказа, назначенный распорядителем.

– Да, – твердо ответил я.

– Испытание начинается! – дурняком заорал глашатай. – Да свершится воля Божия!

Я пожал плечами, показывая, как мало я боюсь предстоящего. Потом аккуратно соединил кабелями части машинки. Князь иронически улыбался, даже когда компьютер заработал.

Толпа гудела, всем хотелось увидеть, как светится экран старинного прибора. Играя на публику, я повернул монитор в разные стороны, показывая картинку.

– Ну а теперь давай сбацай нам что-нибудь, – улыбаясь, сказал владыка. – Как требует священное испытание.

– Нет проблем, – ответил я, вставляя диск, включая питание колонок и выкручивая громкость на полную.

Грозная музыка, смесь патетической симфонии и похоронного марша, музыкальная тема никогда не существовавшей империи заиграла в зале.

Народ ахнул, инстинктивно подаваясь назад.

– Достаточно? – поинтересовался я, останавливая воспроизведение.

– Не править тебе! – вне себя закричал владыка. – Я не дам тебе устраивать несообразное непотребство в моем княжестве.

Он вскочил со своего места, побежал ко мне. За ним кинулась свора телохранителей. Я думал, что он хочет ударить меня, оттого отступил за стол. Но владыка замер с другой стороны, просверливая гневным взглядом.

– Я, великий князь Владимирский, не признаю тебя Пророком-Спасителем! – закричал он. – Я отказываю тебе в праве устанавливать свои порядки в нашем православном Отечестве!

Крича это, владыка нервно крошил хрупкий пластик диска.

Подалась вперед и Преподобная со всей своей кучей амазонок. Она стала рядом с князем, не препятствуя ему, но и не обнаруживая своих намерений.

Тем временем Иван Васильевич закончил ломать болванку и швырнул обломки в меня.

– Не бывать тому! Нет гласа, нет испытания!

– А это что? – спросил я, снимая проигрыватель с паузы.

Зал заполнили слова, известные с детства каждому, оглашаемые на каждом церковном празднике во всех церквях Владимира.

– Нет! Это не может быть правдой! – закричал князь.

– Ты вчера у меня диски перепутал, когда заходил поговорить. Тряпичные мозги?

– Неправда, – снова заорал владыка, выдергивая провода из системного блока. Компьютер выключился, голос пропал.

– Взять его, он самозванец, – вдруг приказала Преподобная.

«Все, – пролетело вдруг в голове. – Теперь только стрелять». Время будто замедлилось.

Ночные воительницы кинулись исполнять ее приказ. Мой караул во главе с Силантьевым двинулся навстречу амазонкам, дергая с плеч автоматы.

Руки сами скинули рубище, открывая подлокотную ручницу, палец лег на толкатель тросика, выбирая свободный ход. Мгновение, и поставленное на широкий угол рассеяния оружие пробьет сверхскоростной картечью просеку в толпе.

– Девки, стоять! – вдруг раздался оглушительный голос. – Я, Рогнеда, наследница престола, приказываю остановиться.

Воительницы замерли. Ганя вышла вперед, закрывая князя.

– Пророк, удержи свою руку. – попросила она. – Отец стал скорбен главой, не ведает, что творит.

– Он никакой не Пророк-Спаситель, – зашипела Преподобная. – Аре…

Она не закончила. Блестящий клинок вышел у нее из груди. Изо рта хлынула кровь. Главная жрица обмякла и опустилась на пол, истекая кровью.

Ее убийца, неотличимая от остальных старших матерей ордена, скинула с головы капюшон и маску. Это была Лесовичка.

– Вот как-то так, Таня, – произнесла она, бросая клинок. – Подожди, сейчас вместе пойдем.

«Дикие кошки» бросились к лесной ведьме, намереваясь расправиться с ней на месте.

– Стоять, – приказала Рогнеда. – Опустить оружие.

– Но она убила Преподобную, – возразил кто-то из телохранительниц верховной жрицы.

– Хочешь составить ей компанию? – спросила Ганя. – Мы разберемся в причинах ее поступка. Но, по правде говоря, у нашей великой колдуньи были причины это сделать. Виновность определит суд, и наказание будет справедливым.

Наследница престола вдруг сунула пальцы в рот и свистнула по-мужски громко и пронзительно.

Зал вдруг наполнился девушками в черной форме, с мечами наголо. На рукавах у них были фиолетовые повязки. Ослепительно улыбаясь, они отнимали у дружинников и телохранителей оружие. Те вяло сопротивлялись, но стрелять не смели.

Не обошлось однако без жертв. Пара особо глупых солдат, попытавшихся открыть огонь, осталась лежать на полу в лужах крови. Толпа с криками и воплями кинулась прочь.

– Что это значит? – спросил я у Рогнеды.

– Ты никудышний революционер, Даня, – ответила она, лаская меня взглядом, полным любви и восхищения. – Приходится самой доделывать.

Она махнула рукой, и пара крепких амазонок заломили князю руки и поставили на колени, прижав клинок к горлу. Девушки, сделав это, посмотрели на Рогнеду спокойными, ничего не выражающими взглядами, готовясь кончить низложенного владыку.

– Пустишь в расход, как Преподобную, которую матерью называла? – возмутился князь.

– Любимый папа поживет, если не сглупит, – почти ласково сказала Ганя. – Дайте ему бумагу. Подпишет – и на казенные харчи. Нет – голову с плеч. Будет глазками хлопать, когда на пике народу покажем.

– Сука ты, – прохрипел князь.

– Вы меня в Суздаль на смерть продали. А я все помню, я злопамятная, – прошипела в ответ Рогнеда.

Она сунула отцу перо и пергамент с заранее написанным текстом отречения от престола. Иван Васильевич, роняя слезы, размашисто подписал документ. Низложенного князя вытряхнули из парадного одеяния, оставив в исподнем, и поволокли прочь.

– А как же незнакомый Ваня? – поинтересовался я, проводив взглядом бывшего владыку.

– Данька, а что мне было говорить? И потом, ты ведь и на болоте был Волковым, только не помнил этого. Что изменилось, когда память вернулась?

– Я чуть было не поверил, что ты от меня отказалась.

– Главное, что поверили князь и Преподобная. Иначе ночи ты не пережил бы.

– Тебя привлекли идеи справедливого общества и технического прогресса?

– Ты обещал мне башню, – Рогнеда улыбнулась, обхватила меня за шею, поцеловала.

За окнами вдруг раздался шум.

– Не бойся, – сказала она, – Я всю ночь рассылала гонцов по гарнизонам и агитаторов по посадам. Пойдем на балкон. Скажи людям то, что говорил отцу про хлеб и мир.

Внизу волновалась огромная толпа. Казалось, весь город собрался тут. Пальто и кафтаны соседствовали с ватниками и драными зипунами гражданских. Шеренги боевых подразделений стояли в стороне, готовые к штурму. Стволы пушек и минометов заглядывали в окна дворца. На рукавах шинелей и бушлатов военных были повязки, как у амазонок.

Толпа жадно наблюдала за нами.

Рогнеда вдруг достала из кармана какую-то тряпку и взмахнула ей. Потом снова и снова.

Это был старинный шелковый платок, с белым тигром на фиолетовой ткани.

Толпа восторженно взревела.

– Я, княгиня Рогнеда Громова, правительница Владимира, признаю Даниила Концепольского воскресшим Пророком-Спасителем, – громко крикнула Ганя…

Платок в ее руке вдруг приблизился, заполняя пространство.

Флаг с белым тигром реял на высоких башнях Дома Вечности и на крепостях империи. Знаком белого зверя на фиолетовом поле были помечены антигравитационные ладьи эпохи первых завоеваний и бронированные звездолеты ударных эскадр времен расцвета империи.

Вся долгая и страшная жизнь императора, потрясателя Вселенной, пролетела перед глазами до момента, когда струя плазмы швырнула меня в сияние холодных белых звезд.

Но через бездну времени, в сравнении с которой вечность казалась мгновением, неживая белизна снова наполнилась образами и ощущениями.

Так я стал Джеком Эндфилдом, пилотом, ординарным участником и жертвой процесса самоорганизации жизни людей».

Джек оторвался от записей.

«Ну что же, – подумал он. – Настал конец играм. Пора безволосым обезьянам перестать крушить планеты ради стайных разборок по понятиям главенства и принуждения, ради Вселенной и их самих».

Внезапно его будто ударили. Он увидел, как соединить несоединимое в корабле с парной гиперустановкой.

Идея была сырой, требовала серьезных расчетов и прикидок. Но она была вполне рабочей, Джек это чувствовал.

Он осознал, что во Вселенной вдруг немного, самую малость, изменились законы взаимодействия полей и частиц, чтобы дать ему самое совершенное в Галактике оружие.

Теперь Капитан не боялся вести в бой «драконов». Ему дана грамота небес. Все в этом мире: просторы Космоса, лучистые звезды, полные жизни планеты, скалы, вода, ветер помогут справиться с задачей. «Победа» будет за ним.

Он подумал, что самое время ему вернуть рыжеволосую девчонку с зелеными глазами и попытался вновь найти ее посреди просторов разных миров и измерений.

Но ничего не случилось. Вокруг было так же пусто, без намека на ее существование. «Ничего страшного, – подумал Капитан. – Не все сразу».

Конец романа

Content

Александр Петров
Джихангир-Император
Прошедшее продолженное время

Пролог

Глава 1 Жизнь после смерти

Глава 2 Черная метка судьбы

Глава 3 Лучше, чем бесконечный ужас

Глава 4 Свет в бездне

Глава 5 Дороги прошлых лет

Глава 6 Дни живых мертвецов

Глава 7 Победителю обещают всё

Глава 8 Кино на дне болота

Глава 9 Подарок старой ведьмы

Глава 10 Расстрел Ленинской Слободы

Глава 11 Прощание

Глава 12 Возвращение

Глава 13 Осиное гнездо

Глава 14 Погоня

Глава 15 Вальс Калашникова

Глава 16 Броды черных топей

Глава 17 Смерть жирного обезьяна

Глава 18 Нулевая точка

Глава 19 Начало конца

Глава 20 Эпидемия

Глава 21 Зеркало прошлых времен

Глава 22 Вечеря

Глава 23 Тайный смысл массовых умертвлений

Глава 24 Сказки на ночь

Глава 25 Противостояние. Начало

Глава 26 Разговор с потомком

Глава 27 Праздник огня

Глава 28 Рандеву с вампиршей

Глава 29 Снова Даниил

Глава 30 Зима

Глава 31 Перед бурей

Глава 32 Старый знакомый

Глава 33 Дорога в один конец

Глава 34 Огонь в замороженном городе

Глава 35 Прошедшее продолженное время

Глава 36 Грамота небес