Александр Михайловский, Юлия Маркова

Низвержение Зверя

Обложка книги создана с использованием картины советского художника Петра Александровича Кривоногова «Капитуляция фашистских войск в Берлине», написанной в 1946 году.

⁂

Часть 29. Операция «Суворов»

15 июня 1943 года. 03:15. Второй Украинский фронт, вместо вступления.

Второй Украинский фронт, находящийся под командованием генерала Конева, протянулся на шестьсот километров с севера на юг от перевалов в Словацких Татрах до Словенского Прекмурья. Штаб фронта располагается в Братиславе (по-немецки Прессбурге), и основные его ударные группировки – три мехкорпуса ОСНАЗ из четырех – нацелены на запад, в направлении Австрии и Чехии. На карте уже запланированной операции «Суворов» стрелы их ударов выглядят как три красных штыка, протыкающих Третьему Рейху провинцию Остмарк и протекторат Богемии и Моравии. Еще один удар «снизу» конно-механизированной армией генерала Жадова наносил Третий Украинский фронт из района города Марибора в Словении, с обходом восточной оконечности альпийских хребтов на Зальцбург.

К началу третьего года германо-советской войны, иначе называемой Великой Отечественной, Красная Армия обрела возможность отвешивать нацистам целые серии тяжелых ударов. Во Франции, Бельгии и Голландии войска Четвертого Украинского фронта под общим командованием генерала Рокоссовского еще продолжают в оперативной пустоте двигаться на север, занимая территорию и уничтожая мелкие группы германо-европейских войск, а здесь, на востоке, через четверть часа начнется очередное эпическое наступление, еще на шаг приближающее окончательный крах Третьего Рейха.

С противоположной стороны фронта, занимая территории бывших Австрии и Чехии, группа армий «Остмарк», остаток былой роскоши, под командованием генерал-лейтенанта Лотара Рендулича готовилась к последней отчаянной обороне. По опыту предыдущих большевистских прорывов ожидалось, что мало кто из обороняющихся немецких солдат сумеет избежать пленения или смерти. В первой половине войны немцы и сами были мастера проводить подобные операции с решающим результатом, когда количество пленных врагов в разы превышало число убитых. В ПРОШЛОЙ РЕАЛЬНОСТИ Красная Армия это искусство освоила только в 1944 году, в начале наступательного этапа войны предпочитая вытеснять противника на запад, а не брать его в классические окружения. Да и там, где врага удавалось окружить или полуокружить, перерезав большинство магистралей снабжения, с ликвидацией вражеских котлов имелись серьезные проблемы. Они либо превращались в затяжной геморрой (как окружение второго армейского корпуса под Демянском), либо большей части окруженных все же удавалось разбежаться и уйти к своим. Но ЭТА ВЕРСИЯ ИСТОРИИ как раз и отличается тем, что Красная Армия имеет над вермахтом не только численное, но и качественное превосходство, а на направлениях основных ударов это превосходство становится многократным. Поэтому противника всегда удается громить, окружая в чистом поле, не допуская ничего похожего на бои в Сталинграде, а также Будапеште, куда в нашем прошлом буквально запихали группировку германо-венгерских войск в четверть миллиона солдат и офицеров.

Готовился к грядущим событиям и Черный орден СС, руководство которым возложил на себя непосредственно Гитлер. С началом русского наступления по плану самоубийства германской нации для создания духовно-мистического щита на жертвенные алтари должны были пойти уже арийские женщины и дети (разумеется, за исключением особей, признанных годными носить оружие и зачисленных в фраубатальоны и фолькштурм). Что ж делать, если работать черным жрецам надо, а самок и детенышей недочеловеков на территории провинции Остмарк явно недостаточно. Совсем другое дело в Протекторате Богемия и Моравия и в генерал-губернаторстве, бывшей панской Польше. В тех местах жертвенные овечки многочисленны и легкодоступны, и поэтому для начала массовых жертвоприношений никто не ждет начала наступления русских. Речь там идет уже не о самоубийстве немецкой, а об убийстве чешской и польской наций.

Тем более что две эти разновидности западных славян исповедуют как раз римскую католическую веру, к которой адепты нового арийского божества с недавних пор испытывают особенную нелюбовь. Мол, православные сербы, русские, украинцы, белорусы и те же болгары сопротивляются насаждаемому Третьим Рейхом Новому Порядку из врожденной дикости, а культурные славяне-европейцы – из своей подлости. Они только прикинулись послушными паиньками, но на самом деле затаили за пазухой острый нож, чтобы в самый удобный момент вонзить его в спины истинным арийцам. Кровь людская реками течет с черных алтарей, но злобные недоумки в черных сутанах жрецов СС не понимают, что все их старания сгустить черную атмосферу инферно только увеличивают у их противников стремление священным огнем выжечь эту нацистскую нечисть.

В отличие от так называемого духовно-мистического щита, не имеющего материальной формы и предназначенного исключительно для того, чтобы давить на психику среднестатистических европейцев, вспыхнувшая в ответ благородная ярость имеет вид тысяч новейших тяжелых танков, стремительных самолетов, десятков тысяч стволов артиллерийских орудий и миллионов русских солдат, готовых насмерть драться с воинством Сатаны. Прозвучит приказ, взлетит в небо красная ракета, взревут моторы боевых машин – и беглым огнем, расчерчивая небо сгустками пламени, ударят гвардейские минометы и тысячи тяжелых орудий. Русский «паровой каток», которым когда-то пугали Европу горе-пропагандисты, непосредственные предшественники херра Геббельса, при большевиках обрел вполне осязаемый вес миллионов тон высокосортной стали и тяжкую мощь десятков тысяч моторов отечественного производства. И все это с лязгом и грохотом двинется вперед, имея своей целью окончательное решение арийского вопроса.

На той стороне фронта тоже чувствуют это напряжение изготовившейся к решающему прыжку военной машины, – чувствуют и боятся того неизбежного, что произойдет после того как изготовившийся к рывку русский медведь наконец получит команду «фас» от своего ужасного господина, усы и трубка которого известны всему миру. Тяжкая пелена инферно, сгустившаяся над обреченной Германией, давит не столько на осадившие ее большевистские орды, сколько на самих немцев, усугубляя их понимание бессмысленности и безнадежности любого сопротивления.

«Пока ты сидишь здесь, в окопе, – шепчет в уши последним немецким солдатам бесплотный голос, – в твой дом, быть может, уже входят черные жрецы, чтобы увести с собой твою жену, сестру, мать или дочь…»

Евровойска испытывают сомнения по другому поводу. Родина французов, бельгийцев и голландцев стремительно ускользает из-под власти Рейха. Высадившиеся на средиземноморском побережье Франции войска большевиков, распространяются на север как пожар. Ведомство Геббельса орет о «страшных зверствах русских большевиков», но потребителям патентованной лапши на уши давно известно, с каким мастерством обитатели здания по адресу Вильгельмплац 8-9 умеют перекладывать свои грехи с больной головы на здоровую. Даже сама их новая религия с ее человеческими жертвоприношениями от начала до конца есть одно большое зверство. Раньше этих людей сдерживал страх, что в случае их перехода на сторону русских репрессиям подвергнутся их родные и близкие, остающиеся во власти злобного упыря. Но теперь, когда пало самодельное государство Петена[1], а оккупационные войска в панике бежали, чтобы укрыться за линией Зигфрида (чего не скрывает даже сам Геббельс), этот страх больше не может удерживать европейские, в основном французские, войска в повиновении.

Дополнительно особо сильные переживания испытывал личный состав фраубатальонов и формирований фольксштурма. Первоначально задуманные как вспомогательные добровольческие формирования, эти части, по мере того как Третий Рейх истекал кровью, были вынуждены играть все более важную роль. Они боялись всех сразу. Ужасных русских – потому что те, если верить заявлениям Геббельса, идут в Германию, пылая стремлением убить всех немцев, сжечь города, вырубить леса, а поля засыпать солью, чтобы на них не росло ни травинки, ни былинки. Но еще больший страх им внушали «свои» – черные жрецы СС, при первой возможности готовые принести их в жертву своему арийскому богу. Малейшая нелояльность, болезнь или ранение – и, исходя из логики фюрера, провозгласившего самоубийство нации, их, обнаженных, бросят на заляпанный кровью алтарь, чтобы, вскрыв острым ножом грудную клетку, вытащить на свет божий трепещущее сердце. А от этого умирают. Да и не были эти женщины в своем большинстве фанатичными нацистками-сатанистками, и при первом удобном случае поминали не нового арийского бога херра Тоффеля, а старого доброго господа нашего Иисуса Христа и мать его Деву Марию. И вот мир их рухнул в прах, а сами они оказались меж большевиками и черными жрецами, как между Сциллой и Харибдой.

Поэтому, зная низкую надежность и боевую ценность и евровойск, и фраубатальонов, и фольксштурма, германское командование выставило их в первую линию обороны – именно она при начале русского наступления неизбежно подвергнется уничтожающему удару первоклассной русской артиллерии. К этому «гениев» из ОКХ (вроде Кейтеля) вынудили ужасающие потери предыдущих операций, после которых уцелевшего кадрового состава банально не хватало для того, чтобы заполнить линию фронта. Особенно эпично смотрелся двойной котел, похоронивший внутри себя группу армий «Центр» и деблокирующую группировку. Тогда некоторым в Берлине казалось, что вот-вот «Вестник Смерти» рванется к Берлину во главе своей орды, чтобы согбенный бургомистр вынес ему ключи от древней германской столицы.

Из боеспособных частей состояли войска второго эшелона, которым и предстояло выдвинуться к обозначившемуся месту прорыва и завязать настоящее сражение. Это были остатки кадровых войск вермахта, сумевшие все же отступить на север хорватские солдаты, итальянские чернорубашечники, британцы, верные королю Эдуарду Восьмому, а также части ваффен-СС всех мастей. В генерал-губернаторстве в этом сложносочиненном наборе отдельных формирований численностью от полка до роты, имеющих, как считалось, приемлемую боеспособность, присутствовали перешедшие на сторону немцев отряды польской Армии Крайовой, командиры которых до зубовного скрежета ненавидели русских во всех их видах: и имперских, и советских. Хоть вместе с Гитлером и с паном Сатаной – абы против москалей.

Поскольку такая картина сложилась далеко не вчера, информацию о германской хитрости получили и на советской стороне фронта. При этом было известно, что в первой линии имеются лишь отдельные кадровые подразделения, которые должны обеспечивать минимальную боевую устойчивость, да еще за спинами этого пищащего сброда маячили заградотряды с пулеметами, которые покрошат бегущих фрау и сопляков, если на жертвоприношения по всем правилам просто не будет времени. Даже Жуков, который в бою не щадил ни своих, ни чужих, от такого авангардизма Кейтеля с Гитлером только крутил у виска пальцем. Советское государство, даже находясь на грани гибели осенью сорок первого года, перед битвой за Москву не гребло повально на фронт школьников и домохозяек, и уж тем более не превращало части народного ополчения в предназначенные на заклание жертвы.

Но товарищ Сталин ничему не удивился и даже не озадачился. Еще осенью прошлого года, когда Гитлер только-только официально свернул на кривую дорожку сатанизма, вождь советского народа, говоря современным языком, «поставил задачу просчитать в новых условиях модель дальнейшую поведения германского руководства вообще и лично Адольфа Гитлера». С одной стороны, и до введения культа «истинно арийского божества» идеология нацизма отличалась от кондового сатанизма только использованием фразеологии из древнегерманского героического эпоса. Так что «новые» условия казались не такими уж и новыми. Просто с завуалированного прежде безобразия сдернули фиговый листок. С другой стороны, как в разное время и разными словами Сталину говорили товарищи Османов и Бережной, «бессмысленно пытаться предсказать поведение дважды контуженного, травленного газами, полусумасшедшего непризнанного художника».

Но совсем скоро, сразу после Минской трагедии, эта работа приобрела первоочередное значение. Для начала советское командование учло, что для нацистов-сатанистов вполне допустимо и даже желательно массовое убийство гражданского населения, причем не путем массовых бомбардировок, когда палачи даже не видят жертв, а, так сказать, глаза в глаза. Поэтому попытки нацистов повторить и расширить опыт Минска в Париже натолкнулись на заранее подготовленное противодействие – как со стороны местного Сопротивления, так и воздушно-десантных частей и ВВС РККА. Но этого было мало, ибо, как правильно заметил советский вождь (правда, немного по другому поводу), «без теории нам смерть». Как и кучу других дел, этот вопрос спихнули в ведомство товарища Берии, а тот поручил курировать новый спецотдел комиссару третьего ранга Антоновой. Не болтунам же из ЦК поручать такой серьезный вопрос. Когда все будет готово, материалы оформят в виде теоретической работы по научному коммунизму, Сталин поставит под ней свое имя; все остальные окажутся соавторами – и пусть только кто-нибудь попробует ее оспорить.

Ради проработки этой теории из Норильлага даже извлекли недосидевшего свой первый срок будущего историка Льва Гумилева. Прежде чем принять решение о его судьбе, Вождь выделил в рабочем графике пару часов для личной беседы. Конечно, на тот момент этот тридцатилетний молодой человек, считающийся сыном расстрелянного монархиста и фрондирующей опальной поэтессы, еще не был ни маститым ученым, ни создателем пассионарной теории этногенеза, но итогом этого разговора стал перевод молодого дарования на новую работу «по специальности» с попутным самообразованием. Если голова на плечах служит не только для того, чтобы в нее есть, то недостаток знаний можно наверстать, а если нет, то не помогут и три высших образования. Товарищ Гумилев, разрабатывая эту тему, к началу лета сорок третьего года уже успел заработать пересмотр своего дела с отменой приговора (от начала и до конца все было шито белыми нитками) а также пометку в документы на Лубянке, что этого человека можно беспокоить только после разрешения с самого верха. А то повадились, понимаешь, некоторые подчиненные Лаврентия Палыча, вскормленные палочной системой, хвататься за нитки, ножницы и клей – шить дело, едва прочитав в анкете, что отец этого достойного человека был расстрелян за участие в антисоветском заговоре.

Итак, ничему не удивившийся товарищ Сталин после совещания в узком кругу с Лаврентием Берия, Начальником Генштаба штаба Василевским, генералом Бережным и комиссаром ГБ Антоновой отдал приказ, чтобы на тех участках фронта, где немцы практикуют такое безобразие, артподготовку по первой линии траншей только имитировали. При этом основную мощь советского Бога Войны требуется обрушить на вскрытые авиаразведкой (в том числе и при участии знаменитой авиаэскадры ОСНАЗ) боеспособные резервы гитлеровцев, артиллерийские батареи, узлы связи и штабы. А вот на первой линии вражеских окопов по очагам сопротивления должны точечно работать штурмовые артсамоходы при поддержке саперно-штурмовых подразделений. А если сопротивления нет, то и убивать никого не надо. Пусть сдаются в плен. С одной стороны – нечего изводить гаубичные снаряды и залпы гвардейских минометов на нервных баб и сопливых мальчишек, а с другой – после окончания войны в этом мире Германия в любом случае станет частью Советского Союза, так что чем больше останется в живых раскаявшихся в злодеяниях немцев, тем более ценным выйдет это владение. Да и просто по-человечески – ну их, пусть себе живут.

До решающего момента, когда взлетит красная ракета и на участках фронта, предназначенных для прорыва, начнется артподготовка, оставалось лишь несколько минут…

15 июня 1943 года. около полудня, Третий Рейх, провинция Остмарк, Вена, штаб армейской группы «Остмарк».

Командующий группой генерал-лейтенант Лотар Рендулич.

Большевики, как всегда, начали наступление за час до рассвета. Удары на подчиненные мне войска обрушились сразу в четырех местах. Кроме прочего, это значило, что подвижные группировки большевиков к тому моменту уже стояли с прогретыми моторами в непосредственной близости от фронта, готовые рвануть в прорыв, едва только их пехота возьмет третью траншею. К этой наглости – входить в прорыв буквально по головам собственной пехоты – их еще год назад научил Крымский Мясник, и до сих пор они пользовались этим приемом с неизбежным успехом. Но на этот раз мы думали, что подготовили этим нахалам неприятный сюрприз в стиле их прошлогодней летней обороны. В первую линию, на которую и должна была обрушиться вся ярость большевистского удара мы поставили всякий сброд: вроде французских еврочастей, австрийских фраубатальнов и фольксштурма, подкрепив их прикованными к пулеметам смертниками-штрафниками.

Некоторые могут спросить, что я думал, когда обрекал на смерть беззащитных немецких женщин и детей, не ощущал ли я каких-нибудь особенных угрызений совести. Так вот – могу сказать, что мне на них было просто наплевать[2]. Да и почему я должен испытывать к ним какие-то сентиментальные чувства, ведь по происхождению я не немец, а хорват. Эти бабы и сопляки, напуганные так, что вызывали у меня острое чувство экстаза, должны были умереть для того, чтобы выжили настоящие солдаты, которые и в самом деле смогут дать отпор врагу. Если бы у меня была возможность, я бы сам произвел экзекуцию над этим сбродом, получив истинно арийское удовольствие. Как сказал фюрер: не тот настоящий ариец, в чьих жилах течет немецкая кровь, а тот, кто не испытывает жалости ко всякого рода слабым и убогим. Единственный человек, благополучие которого меня волнует, это я сам[3]. Поэтому хорошо, что год назад во время грандиозного сражения на Восточном фронте меня там не было. Югославия, несмотря на всех ее пробольшевистских бандитов, после России просто курорт. В противном случае меня сейчас уже ничего бы не волновало. Покойники – люди непритязательные. По ту сторону жизни и смерти им нужен только покой.

Но вернемся к нашим фронтовым делам. Большевики нас жестоко обманули, и вся тяжесть их артиллерийского удара на направлениях прорыва пала как раз на вторую линию обороны, где были сконцентрированы самые боеспособные войска. Русским каким-то образом стало известно обо всех подробностях устройства наших позиций, о местах расположения артиллерийских батарей, о запасных районах, где сконцентрированы резервы, а также о расположенных на некотором удалении от фронта скрытых позициях тяжелых панцербатальонов, которые, действуя из засад, должны были сильно замедлить темп вражеского наступления. Грохот канонады артподготовки, перепахивающей наши позиции, в предутренней тишине был слышен даже в центре Вены – глухое ворчание голодного и очень злого зверя… Там, куда не доставала большевистская артиллерия, даже морские орудия, установленные на железнодорожных платформах, большими группами действуют их пикирующие бомбардировщики, изрядно разрыхлившие наши тылы. Так и в самом деле поверишь в злобного еврейского бога, нашептывающего наши тайны прямо в уши большевистским командирам. Вспоминая, как мы действовали два года назад во время вторжения в большевистскую Россию, вынужден признать, что мы сами на свою голову научили русских всем этим премудростям – и теперь, когда сила не на нашей стороне, они этим успешно пользуются.

А с первой линией русское командование поступило до предела просто. Пока в глубине нашей обороны гремела артиллерийская канонада, передний край на направлениях главных ударов большевиков атаковали их штурмовые части; при этом их действия прикрывали такие чудовищные артсамоходы с пятнадцатисантиметровыми пушками, что наши «Штуги» по сравнению с ними кажутся просто детенышами. Разгромив тяжелыми фугасными снарядами опорные пункты штрафников и перебив всех, кто мог и хотел оказать сопротивление, русские штурмовые части почти беспрепятственно преодолели все три нитки окопов и вышли на расположенные между первым и вторым рубежом позиции заградительных пулеметных команд. Ну и что могли сделать пулеметчики ваффен-СС, когда вместо неуправляемого бегущего сброда против них вышли одетые в тяжелые бронированные жилеты русские штурмовики, поддержанные хорошо бронированными шестидюймовыми самоходными орудиями? Правильно – ничего.

Как показали последующие события, против этих чудовищ оказались бессильны даже новейшие панцеры «Тигр» и «Пантера», которых у нас, впрочем, совсем немного. Как тут не пожалеть о двух полностью укомплектованных тяжелых панцербатальонах, которые, находясь в эшелонах направляющихся на помощь нашим войскам, сражающимся под Дебреценом, были застигнуты советским наступлением и стали добычей прорвавшихся большевиков. Впрочем, это случилось несколько позже, а в завязке сражения штурмовики оттеснили остатки расстрельных команд ко второму рубежу обороны, куда еще продолжали падать снаряды русской артподготовки. Что там стало с пушечным мясом, собранным на первом рубеже обороны, я не знаю, но хочется надеяться, что большевики собрали этот сброд в кучу и расстреляли к чертовой матери. Я бы на их месте именно так и сделал, только, возможно, перед этим разрешив своим солдатам поразвлечься с самими симпатичными козочками.[4]

Вторая фаза сражения началась с того, что большевистские орудия перенесли огонь на фланги будущего прорыва, пресекая возможность захлопнуть намечающийся прорыв, а потом на разрушенные окопы в атаку сплошными волнами пошла большевистская пехота. Уцелевшие при артподготовке очаги сопротивления при этом сразу же подавлялись тяжелыми артсамоходами и такими же самоходными минометами особо крупного калибра, способных с двух-трех выстрелов уничтожить любой дзот даже самой мощной конструкции. А о расположении таких оборонительных сооружений, как оказалось, была прекрасно осведомлена большевистская разведка. Наверное, эти русские монстры могли бы справиться даже с железобетонными укреплениями, да только вот построить их у нас не было времени. Слишком стремительно большевики пробежались по Венгрии, в то время как мы думали, что у нас еще есть время, пока войска постепенно будут отходить с рубежа на рубеж. Дебрецен, Будапешт, Балатон – при грамотном подходе эту территорию можно было бы разменять на полгода времени и миллион русских солдат. Но генералы Сталина не захотели меняться, они нагло обвели нас вокруг пальца и сгребли со стола весь банк.

И тут я подумал, что железобетонные оборонительные сооружения в большом количестве имеются на линии так называемого Западного вала – именно на его рубеж отошла наша армия из Франции, бросив на произвол судьбы даже Эльзас и Лотарингию. Фюрер надеется на эти укрепления как на непреступную стену, ибо русским будет сложно доставлять на Западный фронт резервы вокруг всей Европы, а мобилизованные в его армию французы покажут крайне низкую боеспособность. Но теперь я думаю, что все будет совсем не так. Русские способны взломать Западный вал совершенно незначительными силами, только за счет качественного превосходства. С войсками, держащими оборону, там, насколько я понимаю, даже еще хуже, чем тут, на востоке, и надеяться там можно только на местный фольксштурм, который ляжет костьми, но не пропустит большевистские орды вглубь немецкой территории.

Впрочем, зачем большевикам прорывать Западный вал, когда фронт у нас трещит уже здесь на всех четырех участках. Еще один решительный натиск русской пехоты и штурмовых частей – и они почти везде прорвут последний третий рубеж, который как тоненькая ниточка отделяет нас от красного потопа. Чтобы войска не попали в окружение на тех позициях, что они занимают сейчас, необходимо немедленно командовать отход, но связи нет. В радиоэфире уже час сплошные помехи, телефоны молчат – обрывы на линиях, в части с письменными приказами направлены курьеры на машинах, мотоциклах и даже велосипедах, но ни один из них еще не вернулся, чтобы доложить о выполнении задания. Связь есть только с частями, непосредственно находящимися на направлении вражеского удара, а все потому, что там от линии фронта в тыл течет непрерывный поток раненых, а в обратном направлении движутся наши последние резервы. Но и то такие пути сообщения подвергаются регулярным артиллерийским обстрелам и авиационным налетам, и курьеры гибнут от бомб и снарядов.

Поговаривают, что у нас в тылу действуют русские диверсанты, переодетые в форму солдат вермахта или даже СС. Они все хорошо владеют немецким языком и имеют облик, соответствующий идеальному виду стопроцентного арийца. Возможно, это русские эмигранты, жившие в Германии после их революции, а может, русские немцы, которым Сталин объявил амнистию, если они помогут ему поскорее прикончить наш Третий Рейх. Они убивают курьеров и посыльных, режут телефонные линии связи, захватывают важных пленных, а иногда даже охотятся за вражескими командующими, будто это какие-нибудь кабаны. Говорят, что подделку не удается обнаружить, даже если жертва приближается к своему убийце на удар ножа. По крайней мере, те курьеры, которых удалось обнаружить поисковым командам, были убиты прямым ударом ножа прямо в сердце.

Единственный выход из этого положения – в том, чтобы приказы в войска отправлять под охраной отделения или даже взвода солдат. Тут, на Венском направлении, под Хойнбургом и Айзенштадтом, где расстояния невелики, это действительно может сработать, и курьеры, объехав штабы дивизий, еще до наступления темноты передадут их командирам распоряжение спешно отступать по направлению к Вене. И сделать это надо как можно скорее: еще немного – и будет поздно. Большевики наконец прорвут фронт, введут в прорыв свои подвижные соединения – и тогда отступающие части будут либо отброшены в сторону от Вены, либо стоптаны на марше гусеницами вражеских панцеров. Если наши части сумеют продержаться хотя бы до вечера, то войска, обороняющие на центральном участке фронта, смогут отойти в Вену, чтобы занять оборону на ее окраинах. В противном случае биться за город придется исключительно местному фольксштурму, рабочим батальонам и венским шуцманам, на случай прорыва большевиков сведенных в пехотную бригаду, плюс небольшое количество артиллерии и панцеров из резерва – и на этом силы обороны будут исчерпаны.

Но такова обстановка здесь, под Веной. Я не знаю, что мне делать с дивизиями, расположенными далеко на флангах. Им тоже следует отдать приказ об отступлении, но в разумные сроки туда не успеет ни один курьер. Я даже не могу послать связные самолеты, потому что в воздухе господствует вражеская авиация и любой германский самолет, поднявшийся в воздух, будет немедленно сбит. Информация из-под Угерского Брода на севере и Лейбница на юге перестала поступать еще два-три часа назад, и совершенно непонятно, какова там обстановка, где находятся наши части, а где противник. Два года назад мы точно так же гоняли тогдашних большевистских генералов, которые без разведки и связи были беспомощны как слепые щенки, в то время как наши панцергруппы кромсали русские армии так, как им было угодно.

Теперь роли поменялись. Русские генералы сейчас имеют все, что угодно их душе: и разведку, и связь; на них работают чудовищные самолеты посланцев извечного врага нашего арийского бога, приказы их главнокомандующего исполняются мгновенно и точно в срок, а силы, которые он бросил против нашей армейской группы «Остмарк», просто не поддаются исчислению. С западного направления, прямо в лоб, нас атакуют пять полевых (общевойсковых) советских, одна болгарская и три механизированных (мехкорпуса ОСНАЗ) армии генерала Конева. Но это еще не все. Одновременно с Коневым с юга перешли в наступление три полевых советских, одна югославская и одна бронекавалерийская армии генерала Ватутина. Все вместе – это миллион (или даже два) натренированных и заматеревших в двухлетней войне убийц, тысячи панцеров и самолетов, а также десятки тысяч артиллерийских орудий! Город будет разрушен до основания, стерт с лица земли, а все его жители – жестоко убиты русскими солдатами, пришедшими сюда мстить за свои разрушенные и сожженные города, вытоптанные поля, убитых родных и близких.

Одна половина меня хочет кричать: да как эти унтерменши только посмели помыслить о таком, поднять оружие на своих природных господ из числа истинных арийцев?! Другая же половина признает, что сокрушившие нас русские – кто угодно, только не унтерменши. Они успешно притворялись недоумками и деревенскими недотепами, на самом деле таковыми не являясь, и тем самым заманили нас в самую сердцевину России. Маски были сброшены только тогда, когда мы влезли в это дело столь глубоко, что отступить в порядке и спасти Германию было уже невозможно, даже пожелай этого сам фюрер. Недотепы и увальни оборотились в хладнокровных и умелых бойцов, и чем дальше шло время, тем сокрушительнее становились их удары. Мне ли не знать, что после каждого их наступления Рейх в буквальном смысле трещит по швам. Резервы исчерпаны, закончились даже казавшиеся бесконечными евровойска.

Ту армию, настоящую во всех смыслах, что была у нас еще год назад, сожрал беспощадный Восточный фронт. От былой роскоши осталось не больше двух миллионов немецких солдат кадрового состава, разбавленных еще двумя миллионами разного сброда. Не станет армейской группы «Остмарк» – большевики расчленят ее, после чего окружат и уничтожат отдельные куски, после чего драгоценный боевой состав вермахта сократится еще на полмиллиона солдат и офицеров, которых не восполнить никаким фольксштурмом. Мы гребем в армию нервных баб и двенадцатилетних мальчишек и девчонок, тем самым только затягивая агонию. Иногда меня одолевает побуждение самому сжечь свою страну, чтобы она не досталась врагу, при этом убив всех ее жителей, а иногда я готов сражаться за то, чтобы этого не случилось. Но я уверен, что в последнем случае никто из германских солдат не станет выполнять мои приказы, ибо немцы пока еще верят в гений нашего фюрера. Я не знаю, сколько еще таких ударов потребуется для окончательной гибели немецкого государства, но думаю, что все кончится еще в нынешнем году.

15 июня 1943 года. Семь часов вечера, Второй Украинский фронт, полоса прорыва мехкорпуса ОСНАЗ генерала Ротмистрова, 45 километров южнее Вены, перекресток дорог в 4-х километрах от австрийского городка Айзенштадт.

Гвардии капитан РККА Семен Васильевич Листьев, командир батареи штурмовых артсамоходов ИСУ-152.

Сейчас, когда совместными усилиями авиации, артиллерии, матушки пехоты и штурмовых частей фронт наконец оказался прорван, можно остановиться и осмотреться по сторонам. Дело сделано: в последнем бою мы сбили последний вражеский заслон и открыли дорогу для наступления. Как раз у этого перекрестка в глубоких капонирах заняла позицию тяжелая танковая рота СС: три тяжелых танка «Тигр» и шесть легких самоходок вроде нашего «голожопого Фердинанда». Подставь мы им борта – и дело было бы плохо. А в лоб (спасибо конструктору товарищу Шашмурину) даже «Тигр» возьмет ИСУ-152 не более чем с трехсот метров. Но дело было совсем не так, что мы перли на засаду в лоб, а они в нас стреляли. Сначала засаду обнаружили летуны. Да и немудрено это – перекресток дорог так и просится для того, чтобы тут засели нехорошие люди, а потому воздушная разведка обратила на него особое внимание.

Видимо, наблюдатель высотного разведчика и в самом деле обнаружил что-то более чем подозрительное, потому что когда мы уже были на подходе, по данному перекрестку дорог ударили, мешая засаду с дерьмом, железнодорожные транспортеры с двенадцатидюймовыми морскими орудиями. Всего несколько снарядов, но каков эффект! По крайней мере, стоящий «на ребре» тяжелый танк, перевернутый взрывом, мне до этого видеть не приходилось. А ведь немчики старались: занимали позиции ночью, маскировались, в буквальном смысле заметали следы – и вот каков результат. К началу боя вражеская засада уже понесла серьезные потери. Один «Тигр», лежа на боку, оказался вне игры, еще у одного заклинило осколком башню[5] (о чем мы узнали только после боя), четыре легких самоходки разбило в хлам (много ли надо хлипкой конструкции на шасси дерьмового легкого чешского танка), и еще одна была частично ремонтопригодной, но времени у немцев на возню с ней уже не было.

Кроме всего прочего, взрывы морских снарядов посрывали всю вражескую маскировку и зажгли четыре чадных бензиновых костра, заметных издалека. Помог нам и ходящий кругами над полосой прорыва высотный разведчик, для которого немецкая засада оказалась как на ладони. А дальше – простая арифметика: расстояние до противника – полтора километра, шесть стволов в шесть дюймов против одного в восемьдесят восемь миллиметров. Еще один «Тигр» мог стрелять только в том случае, если одна из наших машин случайно оказывалась прямо на директрисе его выстрела (правда, тогда мы этого не знали); самоходка же из-за большой для себя дистанции и вовсе выбывала вне игры. Но мы ее замочили – просто на всякий случай, во избежание негативных нюансов. После короткой пристрелки, с третьего раза, машина старшины Носкова точно уложила в ее капонир гаубичную осколочную гранату. Вспышка взрыва, черное облако дыма от сгоревшего аммотола, разлетающиеся во все стороны обломки и чадный бензиновый костер – и привет Шишкину! Нам эта кусачая стерва сделать ничего не могла, а вот для штурмовиков, которые, спрыгнув со своих американских грузовиков и растянувшись в редкую цепь, пригнувшись, потрусили к вражеским позициям, ее осколочные снаряды представляли серьезную опасность.

Пока Носков разбирался с самоходкой, остальные пять машин взяли в оборот «Тигры». Сначала короткая пристрелка для уточнения дистанции, а потом – состязательная стрельба на поражение: сначала по тому «Тигру», что интенсивно от нас отплевывался из своей пушки, а затем и по тому, который вел себя скромно. Машина старшего сержанта Кубикова получила удар в середину наклонного лобового листа, слева от маски пушки: немецкий снаряд раздробил сменную металлокерамическую плитку дополнительной защиты и, оставив глубокую борозду в верхнем слое брони, ушел в небо на рикошет. Это не считая близких разрывов, которые для тяжело забронированных артсамоходов – даже меньше чем ничего. Для такой работы эти тяжелые машины и создавали, чтобы с дистанции прямой наводки глаза в глаза шестидюймовым калибром объяснять врагу, насколько он не прав.

Наш ответ гансам, как говорят товарищи из ОСНАЗА, оказался брутальным. Пятидесятикилограммовый морской полубронебойный снаряд, попав в цель под прямым углом, проломил сто миллиметров лобовой брони башни и лопнул внутри вместе с почти не расстрелянным боекомплектом. Ствол орудия, летающий в небесах подобно кинутой вверх городошной бите, впечатлил даже таких видавших виды людей как наши штурмовики. Сам же я всей картины во всем ее многообразии так и не узрел, потому что поле зрения командирского перископического прибора весьма ограничено.

Потом так же дружно, но на этот раз без особых спецэффектов, мы запинали второй «Тигр». И когда он вспыхнул как бочка с бензином, высотный разведчик подтвердил, что больше боеспособной техники на вражеских позициях не наблюдается. Тогда мы строем фронта медленно двинулись вперед, время от времени останавливаясь на «короткую» для того, чтобы выстрелами своих орудий объяснить германским пулеметчикам, что им пора сматывать удочки. Один или два пулеметных расчета мы прижучили полностью, а остальные, вместе с остатками своей пехоты и уцелевшими танкистами, предпочли ретироваться от наших штурмовиков куда-то в сторону от дороги. Бесполезно на своих двоих бегать от входящих в прорыв танков. Устать так можно изрядно, а вот спастись невозможно.

И вот я сижу в командирском люке съехавшей на обочину машины, а мимо нас, по дороге на запад, лязгая гусеницами, бодро мчат танки механизированного корпуса особого назначения генерала Ротмистрова. У них команда – вперед и только вперед; а нам уже завтра, пропустив перед собой эту бронированную лавину, предстоит поддерживать пехоту, которая приступит к зачистке Вены от нацистско-сатанинского отребья. Да-да, именно так: в последнее время замполиты начали нам объяснять, что, согласно марксистско-ленинскому учению, когда идеи овладевают массами, они становятся материальной силой. И верно это не только для коммунистической идеи, но и для той, что является ее прямой противоположностью. Если мы, советские большевики, сражаемся во имя всеобщего счастья для всех народов, то Гитлер и его подельники хотели счастья только немецкому народу, а остальных собирались утопить в тысячелетнем ужасе, сделав своими рабами или уничтожив вовсе. А от таких идей до поклонения Сатане, то есть чистому злу, всего один шаг. И когда немецкими массами овладела уже эта идея, мир очутился в шаге от такого ужаса, который не мог выдумать ни один воспаленный мозг. Мне ли, человеку, три месяца пробывшему у них в плену, не знать, что они готовили для всего человечества… Одним словом – фашисты. А еще они испугались того, что мы вдруг очень быстро набрали силу и начали их бить. Причем бить смертным боем. Так же, как они летом и осенью сорок первого громили и окружали наши войска, мы уже зимой принялись громить и окружать их. И вот сейчас зрелище проходящего по дороге в плотных колоннах мехкорпуса ОСНАЗ напомнило мне один январский вечер сорок второго года, когда я, только что освобожденный из плена, наблюдал за тем, как в Каховку входит тяжелая танковая бригада полковника Бережного. Эти люди только что разгромили пресловутого Гудериана и были чрезвычайно горды хорошо проделанной работой. Товарищ Ленин верно сказал, что из искры возгорится пламя. Так вот: бригада полковника Бережного на тот момент и была той искрой, из которой вспыхнуло пламя наших побед.

Да и я для этих побед не чужой человек. После освобождения из плена в числе прочих бывших пленных меня оставили оборонять Каховку до подхода линейных частей Красной Армии. В ходе этой обороны я был ранен и вывезен в Евпаторийский госпиталь на излечение. После лечения и прохождения окончательной проверки меня направили в войска командиром огневого взвода противотанковой батареи. Только на вооружении у нас имелись теперь не сорокапятки, а пушки ЗИС-3, что было уже гораздо серьезнее. Со своей батареей я насмерть стоял летом прошлого года под Белгородом, отбивая одну вражескую атаку за другой. В тыл нас отвели только после того как от батареи осталось всего с десяток человек и ни одного исправного орудия. Однако немцы на нашем участке так и не прошли. За то дело я, не имея ни одной царапины, получил орден «Красной Звезды» и еще один кубарь в петлицы, став старшим лейтенантом. На переформировании остатки нашей батареи, как, впрочем, и то, что осталось от всего полка, обратили на формирование самоходного истребительно-противотанкового артиллерийского полка, укомплектованного ПТСАУ-57, иначе именуемой «Оса».

Именно нашему полку, в числе прочих, прошлой зимой довелось держать оборону под Оршей, когда осатаневшие уже в прямом смысле немцы и пособничающий им евросброд буквально толпами лезли на наши окопы в сопровождении устаревших танков, соскобленных в качестве трофеев со всей Европы. В основном это были «французы», но попадались и «англичане». Поле перед нашими позициями оказалось заставлено заиндевевшими обгорелыми коробками и завалено мороженым мясом немецкого, британского, датского, французского и прочего европейского происхождения. Мы, конечно, не танки, но тоже кое-что можем. На машине есть пулемет, пригодный для отбития пехотных атак, а в боекомплекте – осколочные гранаты и картечь. Когда натиск врага ослаб из-за того, что у него кончился запал, наш первый Белорусский фронт сам пошел вперед, – и тут-то меня ранило во второй раз. Думал, не выживу, но все обошлось, хотя провалялся в госпитале до весны. Там же меня нашла еще одна награда – орден Ленина и капитанская шпала в петлицы.

«Растешь, Семен Васильевич, – сказал я себе в шутку, – так до конца войны, быть может, генералом станешь или хотя бы полковником».

Именно после того ранения я и попал в формирующийся механизированный штурмовой батальон командиром артсамоходной батареи. Участвовал в прорыве фронта в Карпатах, после чего своими глазами наблюдал Словацкое национально восстание против немцев, продвигаясь по следам напропалую рвущихся вперед мехкорпусов ОСНАЗ. Работы по специальности при этом у штурмовиков не было, ибо словацкая армия целиком и полностью перешла на сторону Антигитлеровской коалиции и то же самое совершали многие венгерские части; железнодорожные и саперные батальоны новой венгерской армии уже вовсю трудятся в наших тылах, обеспечивая нашу общую победу. Потом наш батальон вместе с другими частями усиления находился в ближнем тылу наших войск (на случай необходимости парировать вражеский контрудар), и одновременно с тем готовясь к следующему прорыву линии фронта.

Особенно нас озадачил приказ командования брать передний край противника одними штурмбатами, почти без артподготовки и с пехотой, свернутой в походные колонны. Развернуться в боевые порядки «царица полей» должна была уже перед вторым рубежом обороны, по которому с самого начала и будет вестись артподготовка. Как говорил один мой знакомый по госпиталю в Евпатории, «авангардизм в чистом виде – парад одноухих художников». Причину таких указаний командования мы поняли только когда дошло до дела. Первая линия обороны оказалась профанацией. Три линии жиденьких окопчиков, кое-где усиленные так называемыми «опорными пунктами», из которых самыми мощными сооружениями были дзоты в три наката. В опорных пунктах сидели штрафники, которые и вели боевые действия, а окопы между ними были заполнены самыми отъявленными бабскими частями, по-немецки именуемыми фраубатальонами. Им даже пулеметов не выдали, только карабины восемьдесят восьмого года под патрон с тупоконечной пулей. Древность ужасная и патронов всего по одной обойме на винтовку. А может, так и задумывалось, потому что воевать за своего фюрера и фашистскую партию эти фрау и фройляйн не хотели совершенно.

Нет, на политинформациях замполиты нам, конечно, говорили, что у Гитлера настолько съехали мозги от страха поражения, что он начал массово грести в вермахт своих фрау и фройляйн… Да только мы представляли себе это как-то по-другому: наверное, как царские женские ударные батальоны смерти из фильма «Ленин в Октябре», или как наших девушек-зенитчиц… Одним словом, выходило, что служить в этих фраубатальонах должны белокурые идейные нацистки в облегающих черных мундирах – подтянутые, холеные, которые с именем Гитлера ложатся, и с его же именем встают.

А оказалось… глаза бы мои на это не глядели… Остриженные наголо, в форме на два-три размера больше, какие-то унылые, грязные и помятые, бросив свои карабины, они полезли навстречу нам из окопов, судорожно сжимая в руках смятые бумажки листовок типа «пропуск в плен». Это были не люди, а какие-то дрожащие тени, лишь отдаленно напоминающие женщин; жалкое зрелище… Даже защемило как-то внутри – это все наша русская душа, мгновенно преисполняющаяся сочувствием к поверженным и кающимся… В мрачном молчании мы смотрели на бредущие к нам фигуры и, хоть убей, не испытывали к ним ни малейшей ненависти, хоть они и считались нашими врагами. Правильно говорил батальонный замполит товарищ Гвоздев: «первая жертва Гитлера это сам немецкий народ».

Итак, выходило, что, пока мы давили огнем ожесточенно огрызающиеся опорные пункты штрафников, наша артиллерия все же вела жиденький обстрел первой полосы обороны; да только снаряды были исключительно агитационные – то есть с этими самыми листовками-пропусками, которые обещали этим фрау жизнь, хорошее обращение, медицинское обслуживание и хорошее питание. И этот прием оказался, к моему удивлению, довольно эффективным. Немцы в сорок первом году тоже регулярно забрасывали нас подобными бумажками. Только в их листовках все от начала и до конца было чистейшим враньем, состоящим из громких слов, которые никто и не собирался претворять в жизнь; а в наших все, от начала и до конца – святая истинная правда. А правда всегда несет в себе некий незримый заряд, – и именно поэтому эти женщины так крепко их сжимали, держа над головой – в этих маленьких мятых бумажках заключалась вся их отчаянная надежда на спасение, все их возможное будущее, означаемое одним словом: «жить».

И еще в этот момент я наглядно понял буквальный смысл выражения «пушечное мясо». Это такие вот «войска» – беспомощные, как овечки, по замыслу вражеского командования, предназначенные для умерщвления снарядами наших орудий. Не жалко – ведь толку от них в бою нет никакого… Живой щит – и не более. Эх, нацистские болваны… сколько раз им повторять, что мы с женщинами и детьми не воюем!

Мы жестами показали этим дамочкам, что им следует топать в тыл: там их ждет все хорошее, в первую очередь баня и кормежка. Сами же двинулись вперед, занимая освобожденную территорию, и очень скоро в упор наткнулись на престранную композицию. Открыто стоящие пулеметы… черная форма на солдатах и… то, что, по рассказам замполитов, должно было представлять собой те самые походные алтари для человеческих жертвоприношений. Вот что ждало этих женщин, если бы они побежали не навстречу к нам, а в сторону «своих».

«Здрасьте! – сказали мы. – Осколочной гранатой заряжай! Наводи! Огонь!»

И так – столько раз и до тех пор, пока уцелевшие черные не побежали, бросив свои погремушки. Мы же не спеша двинулись за ними следом, чтобы выйти на основной рубеж обороны, который на тот момент как раз плотно обрабатывала советская гаубичная артиллерия. Когда артподготовка закончилась, мы немного поустраняли недоделки массового пошива, в меру сил помогая пехоте в ее нелегком фронтовом труде, а потом двинулись дальше. Впрочем, ту историю я уже упоминал.

Кстати, уже сейчас, когда мы пропускаем мимо себя входящий в прорыв ОСНАЗ, между нашими бойцами и командирами зашел довольно-таки приторный, то есть фривольный, разговор по поводу того, что будет с этими немками после того как все кончится. То, что их не убьют, не изнасилуют и не сошлют в Сибирь, это понятно. Непонятно, что они будут делать в том случае, если стараниями господина Гитлера к концу войны мы будем вынуждены перебить почти всех немецких мужиков. Ведь на войне как на войне. Некоторые мечтатели даже предположили, что каждому советскому герою-орденоносцу будут выдавать по второй немецкой жене, а может быть, даже не одной. Ведь было же, мол, в Германии такое время, когда в ходе тридцатилетней междоусобной войны злобные германские феодалы так сократили мужское население, что еще на полвека Папа Римский разрешил там двоеженство, чтобы народ быстрее восстановился.

А действительно, куда потом их девать, этих немок, когда все кончится? У нас вон тоже потери – и после войны на десять невест будет всего девять женихов, а может, даже и меньше. А тут еще эти…

– Ну, я, положим, однолюб, – говорил мой мехвод ефрейтор Петрович, посасывая трубку-носогрейку, – да и не справлюсь с двумя-то бабами, ну его, мне спокойствие дороже. А большинство-то наших, особенно молодые, пожалуй, и не откажутся… Если все по закону сделают, то все чинно будет, без сраму. Не разврат, стало быть, а необходимость… Нарожают нам русских ребятишек, сами обрусеют – глядишь, и не будет больше никакой Германии, а будет одна большая страна Советский Союз – от окияна до окияна, могучая и прекрасная…

Я, конечно, тоже однолюб, однако свои соображения вслух высказывать не стал, чтоб ребят лишний раз не раззадоривать, однако с той поры нет-нет да и возвращался в этим мыслям. Все мне хотелось устроить этих женщин, сделать людей из них, настоящих, советских – чтоб жили счастливо и даже не вспоминали обо всех ужасах, на которые они были обречены сошедшим с ума австрийским художником… К немецким мужчинам в форме и при оружии у меня жалости нет, а этих почему бы и не пожалеть…

Тогда же и почти там же, Второй Украинский фронт, тылы 9-й гвардейской армии, неподалеку от венгерского городка Шопрон.

Клара Лангердорф, 25 лет, вдова, бывшая жительница города Вены и домохозяйка, бакалавр исторических наук, а ныне – особа, находящаяся на положении военнопленной.

С той поры как Гитлер начал свою войну за завоевание мира, в моей душе поселился страх. Это был даже не то что страх, а мрачное предчувствие чего-то жуткого и неотвратимого. Не знаю, испытывал ли кто-нибудь еще нечто подобное, но я предпочитала не делиться своими мыслями даже с близкими людьми: казалось, стоит мне рассказать о том, что меня беспокоит – и смутная угроза станет близкой и осязаемой. И я вела себя как все, при этом изо всех сил стараясь заглушить свое беспокойство.

Мужа моего забрали в вермахт уже через месяц[6] после вторжения немецких войск в Польшу. Мы поженились в середине августа, а в октябре нам пришлось расстаться – и, как оказалось, навсегда. Поначалу Франк присылал мне бодрые письма с описанием того, как они продвигаются по Франции, Югославии и России; несколько раз он даже отправлял посылки со всяким барахлом… А потом все кончилось. От него долго не было писем, а в феврале сорок второго года пришло извещение о том, что мой муж Франк Лангендорф героически погиб, сражаясь с большевиками за фюрера и Германию. И с этого момента я окончательно поняла, что страшная неотвратимость неудержимо катится на нас, и что невозможно укрыться от нее или остановить. Будто бы мрачная тень нависла над нашей Германией, грозя стереть с лица земли, уничтожить все то, что было нам так дорого.

Это было время, когда победоносное шествие немецких войск сменилось нескончаемой чередой поражений, а в обществе, обычно далеком от военных дел, начали судачить о новом большевистском генерале по прозвищу Крымский Мясник. Место и время появления этого русского генерала примерно совпадало с местом и временем смерти Франка, и в моем представлении два этих события оказались связаны. Этот большевик прямо или косвенно, как и все остальные русские, оказался причастен к смерти моего мужа, и с той поры я стала бояться уже за Германию. Одно наше поражение следовало за другим, и, хоть в обществе поговаривали, что все это из-за русской зимы, мне не верилось, что летом наше положение облегчится. Я много плакала и молила Господа и Деву Марию спасти мою страну от разрушения, но Всевышний, очевидно, не слышал моих молитв, и лето сорок второго года принесло нашей армии катастрофу. По русской земле на черных конях скакали всадники Апокалипсиса предвещающие нашу гибель и впереди них, главным, был все тот же Крымский Мясник… Тень поражения, павшая на Германию, становилась все плотнее.

С тех пор как погиб мой муж, я много размышляла. И ко мне неизменно приходило какое-то крамольное убеждение, что источником надвигающегося ужаса являются не русские и даже не эта война, а сам наш фюрер. Ощущение неправильности того пути, по которому он нас направил, не оставляло меня ни днем ни ночью…

А потом… потом все то, о чем я беспрестанно думала, начало происходить в реальности – и я, в душе изумляясь и сопротивляясь этому чудовищному абсурду, все же вынуждена была делать то, что предписывалось сверху. Страх висел над нами всеми – страх, превращающий нас в животных, в послушных овец, которые не имеют сил противиться происходящему. Нечто темное, чуждое и нечеловеческое стало вползать в наши души, постепенно лишая воли и разума… Итак, я потеряла даже право взывать в своих молитвах к Господу! Гитлер провозгласил христианство еврейским культом, принудив немецкий народ поклоняться другому, «истинно арийскому» божеству… И суть этого нового божества для кого не было тайной – имя ему Сатана… Впрочем, фюрер называл его по-другому, пытаясь убедить нас, что это покровитель немецкого народа, который поможет нам победить в этой войне и восторжествовать, став хозяевами всего мира и подчинив себе прочие народы.

За дело воспитания наших душ в свете новых истин взялись уверенно и деловито; подавленное и напуганное стадо даже в мыслях не смело возражать. Всех нас, добропорядочных немцев и немок, в обязательном порядке водили в оскверненный собор Святого Штефана – и там мы, леденея и замирая от осознания реальности происходящего, вынуждены были смотреть на то, как черные жрецы СС острыми ножами режут обнаженных женщин и детей разных низших народов. Они приучали нас к этому, добиваясь того, чтобы мы начали воспринимать это как совершенно обычное и правильное действие, призванное помочь немецкому народу в победе над врагом. Но ничего, кроме ужаса и отвращения, это зрелище во мне не вызвало. Украдкой озираясь вокруг, я замечала, что люди смотрят на все это расширенными остекленевшими глазами, на самом деле не желая все это видеть; но некоторые – немногие – уже окончательно смирились и приняли эту новую религию, и в их глазах тлели адские искры разгорающегося фанатизма…

Но моя душа была осквернена. Первый раз побывав на этой адской мистерии, я потом долго плакала, сидя в ванной, пытаясь избавиться от обволакивающего ужаса, который, казалось, намертво прилип к моей коже. Но мне это не удавалось. Разумом своим я осознавала, что дух мой отчаянно сражается с темной силой, пытающейся его захватить и поглотить без остатка. Силы были неравны, и я с тоской понимала, что однажды сдамся…

В газетах про эти жертвоприношения писали, что они способствуют созданию духовно-мистического щита, оберегающего территорию Германии от вторжения злобных большевиков, нас убеждали, что все это необходимо. Но стук копыт коней Апокалипсиса был все ближе, и никакие жертвоприношения не могли замедлить их.

Я все чаще думала о том, что будет, если большевики все же победят нас. Призрачный свет надежды начинал брезжить в моей душе при этих мыслях. Надежды на то, что тогда, быть может, закончится весь этот ужас и адское божество будет повержено. Но тогда, очевидно, не станет нашей Германии… Ну так что? Моя страна и так уже превратилась в омерзительное гнездо непотребств и мерзостей. Гитлер в своей одержимости зашел так далеко, что уже едва ли мог управлять той силой, которую сам вызвал из глубин Преисподней… Все то, что он затеял, не могло кончиться радостным торжеством, хотя многие и пытались убедить себя в обратном, – что же, им нужно было оправдать все те ужасы, которые, одобряемые законом, происходили на нашей земле.

А тем временем русские уверенно продвигались вперед, и ничто не могло остановить их. На своем пути они крушили все, что было им не по нраву. Все свидетельствовало о том, что они действуют спокойно и продуманно – так, словно ими руководит самая несокрушимая в мире сила. Русский же вождь Сталин представлялся мне опытным медведем, который, прежде чем лезть в сердцевину малинника, к гнезду злых лесных пчел, предпочел сначала объесть все спелые ягоды по краям. И в самом деле: страны, где побывали наши черные жрецы, одна за другой падали в объятия нового господина, ибо большевики казались им меньшим злом, чем новые сатанисты.

И вот настал тот неизбежный день, когда все это коснулось и меня… Весь Рейх праздновал день рождения фюрера. И ко мне пришли и поставили выбор: или я добровольно соглашаюсь обнаженной лечь на жертвенный алтарь вместе с разными там славянками, или так же добровольно записываюсь в формируемый в нашем районе фраубатальон… Онемев и лишь механически кивая, я слушала этих страшных людей, на лицах которых лежала печать Сатаны. Вкрадчивыми голосами, в которых, однако, четко слышалась сталь, они убеждали меня сделать выбор, и их аргументы казались им самим неоспоримыми; да, собственно с ними никто никогда и не пытался спорить. Ведь я, одинокая и бездетная вдова, не нужная ни мужу, ни детям, просто так прожигаю свою жизнь без всякого смысла, в то время как жизнь эта нужна Рейху. Выбор! На самом деле выбора не было. В любом случае меня ждала смерть. Собственно, я уже давно ожидала этого – и не задумываясь выбрала второе. Ведь, несмотря на то, что душа моя была осквернена присутствием на адских мистериях, внутри себя я все еще сопротивлялась и оставалась настоящей христианкой, не желающей добровольно подносить свою жизнь в дар Нечистому. Пусть лучше меня стопчет своими копытами большевистский всадник Апокалипсиса…

А к тому времени война пришла прямо к моему дому. Большевики, проглотив Венгрию всего за один укус, достойный Гаргантюа, остановились всего в пятидесяти километрах от Вены. С тех пор в воздухе над бывшей столицей Австрийской Империи постоянно, днем и ночью, висел высотный большевистский разведчик, перед которым древняя австрийская столица лежала как беззащитная женщина, распростертая на смертном ложе.

Довольно скоро я убедилась, что фраубатальон – это то же жертвоприношение Молоху, но только не торжественное и публичное, как в соборе Святого Штефана, а жуткое и до предела грязное, потому что роль палачей в этой мистерии предназначалась большевикам. Перед отправкой на фронт нас остригли… Падали на пол мои золотистые локоны – и казалось, что вместе с ними под тяжелыми сапогами парикмахера гибнет, смешиваясь с грязью и мусором, моя душа… Форма, в которую нас одели, не особо подбирая размер, пахла тленом и безнадежностью – она несла в себе неистребимый отпечаток тех, кто прежде носил ее, тех, кто умер под знаком проклятья… Тяжелая, серая одежда с несмываемыми пятнами чужой крови – одежда приговоренных…

Нас выдвинули вперед перед железным клином большевиков, лишь немного подкрепив всяким сбродом, который не жалко: уголовными преступниками, пойманными дезертирами, неисправимыми нарушителями воинской дисциплины. Нам даже оружия нормального не дали, а из тех винтовок, что имелись в нашем распоряжении одна на пять человек, мы могли только поубивать друг друга. Не было среди нас и нормальных офицеров. Те «черные», что вывели фраубатальон на позицию, при первых же признаках опасности отступили в тыл, оставив дела на своих «заместителей» из нас же самих. А все потому, что всем нам в первой линии предстояло погибнуть под первым же ударом, в то время как настоящие солдаты занимали вторую полосу обороны. И, кроме того, в Германии нет и не может быть женщин-офицеров. А может, они думали, что те из нас, что останутся в живых после артиллерийского обстрела, начнут оказывать русским сопротивление – только для того, чтобы хоть немного оттянуть свой конец.

Но когда для нас настал Судный День, эти непредсказуемые русские опять все сделали по-своему. Их снаряды с мрачным бормотанием летели где-то в высоте над нашими головами и разрывались там, где заняли оборону настоящие солдаты. И от этих разрывов земля мелко дрожала у нас под ногами. И лишь немногие из этих снарядов, начиненные листовками, лопались над нашими головами – и, трепыхаясь в воздухе, с небес на землю медленно, будто первые снежинки, опускались маленькие белые листки. И в тот момент, когда все мы, сев на дно окопов, смотрели вверх, от большевистских окопов в нашу сторону в сопровождении редких цепей пехоты двинулись боевые машины такого устрашающего вида, что, казалось, их создал какой-то нечеловеческий разум. Штрафники открыли по ним огонь из всего что имели. Но в ответ раздалось только короткое «бум, бум, бум, бум» – и пулеметы в дзотах сконфужено замолчали. Это была воплощенная смерть – порожденная из тяжкого металла чтобы убивать таких как мы… Но никто из нас не вскочил и не побежал в тыл. Все мы знали, что там, позади, располагаются эсесовские расстрельные команды с пулеметами и черными жрецами, алчущих положить на алтарь новые жертвы…

Тем временем первые колышущиеся листки долетели до земли. Они усеяли окопы – какие-то беспорочно чистые в своей первозданной белизне. Мы судорожно подбирали эти листки, жадно вчитывались в них… В этих листках заключалась наша жизнь, маня нас туманной перспективой. Мы не хотели умирать! Сжимая прочитанные листовки, мы молча переглядывались, и по нашим глазам было видно, как мрачное отчаяние сменяется недоверием, а затем – отчаянной надеждой… Там, в этих листках, четким готическим шрифтом, черным по бледно-розовому, было написано:

«Пропуск в плен. Действителен по предъявлении. Солдаты вермахта, фольксштурма и фраубатальонов! Всем из вас, кто сложит оружие и добровольно перейдет на сторону антигитлеровской коалиции, гарантируется жизнь, спасение души, хорошее обращение и возвращение домой после освобождения вашей Родины. Верховный главнокомандующий СССР Иосиф Сталин и его Святейшество Папа Римский Пий XII».

Ниже шел текст на русском языке, предназначенный для солдат большевиков, который, собственно, мог означать все что угодно, вплоть до распоряжения расстрелять предъявителя на месте или сжечь его живьем как пособника Сатаны. Но на это уже никто не обращал внимания. Надежда расцветала в наших сердцах, укрепляясь и пуская все новые ростки. Правда, немного странно было видеть рядом имена большевистского вождя и Папы Римского… Но почему-то именно это воодушевляло больше всего.

Сложно сказать, кто из нас первый полез из окопа, зажав в руке смятый листок бумаги. Я сама вдруг обнаружила, что бегу по полю навстречу русским, вопя что-то вроде: «Спасите меня, спасите!»

Кажется, в спину по нам стреляли штрафники, в воздухе посвистывали пули, а некоторые из моих товарок болезненно вскрикивали, получая ранения. Но вот веско и решительно несколько раз бухнули большие русские пушки, грохнули взрывы – и стрельба прекратилась. Умеют же люди сразу объяснить серьезность своих намерений. Оглянувшись, я увидела, что последние уцелевшие штрафники, побросав оружие, тоже вылезли из окопов. Видимо, русские убили всех непримиримых, предавших душу злу, а эти тоже желают сохранить свои жизни и получить Господне прощение. По мере приближения к русским цепям и их боевым машинам, ожидавшим нас стоя на месте, я стала различать, что это не простые солдаты их Красной Армии, а элитная штурмовая пехота. Об этом свидетельствовали массивные шаровидные шлемы, а также бочкообразные панцири-нагрудники с надетыми поверх них жилетами, имеющими бесчисленное количество карманов, ну и множество иного оружия и снаряжения, которое едва ли будут выдавать простым солдатам.

Мой Франк погиб еще до того, как на Восточном фронте появились эти берсерки – насколько бесстрашные, настолько же и беспощадные, не берущие в плен немецких солдат, – но у моей подруги Урсулы супруг по имени Ганс даже дрался с русскими штурмовиками в рукопашной, и при этом чудом остался жив. Те бросили его, приняв за мертвого, и отступили, выполнив свое задание. Немецкие солдаты, отбив то место, отправили Ганса в госпиталь, а командование наградило его за участие в рукопашной схватке с русскими штурмовиками. Он даже приезжал к жене в отпуск и хвастался новенькой медалью из темной бронзы. От него-то я и знаю о внешности русских штурмовиков, их храбрости и свирепости. Ганс погиб позже – кажется, при авиационном налете, но сейчас это неважно… Поняв, с кем мы имеем дело, я даже замедлила шаг, но с изумлением заметила, что стволы оружия у этих людей направлены куда угодно – в небо или землю – но только не на нас.

– Ком, ком! – кричали они, делая приглашающие жесты и ободряя этим колеблющихся.

Их лица, раскрашенные диагональными черными полосами, как у индейцев на тропе войны, являли собой образец дикарской свирепости, но почему-то мне казалось, что они нам сочувствуют и даже жалеют. Да и в самом деле мы, должно быть, выглядели смехотворными карикатурами на солдат. А что еще можно подумать о наголо бритых женщинах, в большинстве своем без головных уборов, которые мы потеряли пока бежали, а также в мятой и грязной форме не по размеру, один раз уже явно снимали с трупов?

Мое внимание привлек молодой офицер: он наблюдал за нами, по пояс высунувшись из люка боевой машины. Если бы не русская форма, его можно было бы принять за чистокровного арийца. Мужественное выражение породистого лица и решимость во взоре… Его взгляд на мгновение пересекся с моим, а потом он что-то крикнул своим солдатам по-русски, взмахом руки указав в восточном направлении. Не знаю почему, но этот большевистский офицер запал мне в память. А ведь он ничем не напоминал моего покойного мужа. Может быть, он стал для меня символом нашего спасения? А может быть, он так запомнился мне потому, что был совсем не похож на тот собирательный образ русских, который я прежде рисовала в своем воображении. А возможно, тут имело место и то, и другое… Но было в его лице нечто такое… одухотворенность, что ли… словно печать Всевышнего лежала на нем, осиянном незримым ореолом…

Тем временем боевые машины взревели как раненые звери и двинулись вперед, а русские солдаты стали повторять жест своего командира, указывая нам путь в тыл. И при этом нам не выделили никакого конвоя. Да и вправду, куда бы мы могли деться – здесь, в русских тылах, одетые в форму вермахта? А если мы ее снимем, то и вовсе останемся голышом, что еще хуже – несколько тысяч голых немецких женщин в окружении многократно большего количества русских солдат… Стоило оглядеться по сторонам – и становилось понятно, что русские спасли не только наш фраубатальон, но и другие, справа и слева, где происходило то же, что и с нами. Большое количество безоружных людей, одетых в немецкую форму, понуро брели в русский тыл, по дороге сбиваясь в нестройные колонны.

Я последний раз оглянулась на того русского, но успела лишь заметить, как он скрылся в люке своей машины. Вел он своих солдат как раз туда, где стоял эсесовский заслон с пулеметами и находились жрецы Нечистого. Представляю, как удивятся эти людоеды в черном, когда вместо перепуганных молящих о спасении женщин на их позиции выйдут тяжелые боевые машины и цепи железнобоких русских берсеркеров… Очевидно, так и вышло. В скором времени с той стороны донеслось гулкое буханье пушечных выстрелов, резких даже на фоне общей канонады, а также стрекот пулеметных очередей, которые, впрочем, быстро замолкли. Я поняла, что убийцы человеков не могли долго противостоять ярости русской штурмовой пехоты, поддержанной большими пушками, а потому бежали или были убиты.

Мы шли вдоль дороги и вскоре увидели шагающие навстречу колонны русских солдат. Вот тут, как я понимаю, были обычные солдаты их Красной Армии. Одетые в форму цвета хаки, они шагали молча, сосредоточено гладя перед собой, а над ними, будто живая, колебалась щетина штыков. И в звуке их четких шагов слышалось грозное торжество грядущей победы над врагом… Они явно торопились вслед за штурмовиками, чтобы подкрепить их в неистовом натиске на немецкую оборону. И только некоторые (вероятно, самые молодые) что-то кричали в нашу сторону, но не злое, а скорее веселое и насмешливое; остальные же шагали вперед в мрачной сосредоточенности людей, которым предстоит самое важное дело их жизни. Русских солдат было много, очень много. Они не только стеной поднимались из окопов, по дороге из русского тыла подходили другие колонны. А позади пехоты, по обе стороны дороги под маскировочными сетями ровными рядами стояло большое количество панцеров и боевых машин. И даже такой дилетантке как я становилось ясно, что германской обороне не устоять. Пройдет еще совсем немного времени – и от куска шагреневой кожи по имени Германия будет отрезан еще один лоскут.

Вскоре навстречу нам выехали несколько всадников в фуражках с синими околышами – они и составили не столько конвой, сколько провожатых, приведя нас туда, где русские собирались решить нашу судьбу. На лагерь военнопленных это место походило мало. Всего один ряд колючей проволоки окружал большой луг, где рядами стояли большие армейские палатки; большое количество полевых кухонь дымило своими трубами. А где же вышки с пулеметами, виселицы для устрашения непокорных? Мы с удивлением озирались по сторонам – всего этого не было и в помине. Жених моей тети Эммы служил в охране концлагеря и рассказывал, как должно выглядеть такое место. Теперь, наверное, он проклят, тело его гниет в безымянной могиле, а душа горит в аду, ибо он был убежденный нацист, и мне было очень неприятно с ним общаться. Здесь все было совершенно не так! Солдат с оружием было совсем немного, а большую часть персонала составляли женщины в русской военной форме, а также католические монахини в своих черно-белых одеяниях и чернорясые священники, отблескивающие чисто выбритыми тонзурами.

И вообще, тут царила какая-то особая атмосфера – после мрачных дьяволопоклоннических эманаций, которые владели нами довольно долгое время, мы ощутили ее особенно остро; от этого пьянящего чувства кружилась голова и подгибались колени. Здесь было как-то уютно. Жизнь вновь предстала перед нами во всем своем великолепии: с блеском солнца, с пением птиц, с шелестом трав… Мы как будто чудом выбрались из мрачного сырого склепа, в котором уже готовились умереть так и не увидев света. С наслаждением я вглядывалась в лица здешних людей – и все они казались мне похожими на ангелов. Наверное, я была под воздействием некоторой эйфории, но все равно я знала, что мне, как и всем прочим, отныне ничего не угрожает.

Когда наш фраубатальон (точнее то, что им было совсем недавно), ввели внутрь и выстроили на плацу, к нам вышли двое: русский командир, на вид и жесткий и суровый, с горящим взглядом, и полненький живчик падре, перебирающий в руках деревянные четки. Эти двое представляли такой контраст друг с другом, что это не могло не вызывать замешательства. Впрочем, тут прослеживалась некоторая аналогия с теми листовками, где стояли две подписи, которые трудно было воспринимать вместе. Однако это производило своеобразный и довольно сильный эффект: то, что русские, известные прежде своим отрицанием Бога, ныне действуют заодно со служителями Церкви, вызывало безоговорочное доверие.

Начал священник. Медленно пройдя вдоль нашего строя и оглядев каждую из нас ласковым взглядом голубых глаз, на хорошем немецком языке он произнес:

– Мои возлюбленные сестры… Меня зовут отец Павел, и я ваш персональный куратор на все время вашего нахождения в этом чистилище. И ничему не удивляйтесь: Святой Престол подписал с господином Сталиным обширный конкордат, по которому мы помогаем большевикам, а большевики помогают нам. Вы у нас первые, но далеко не последние; у следующих будут другие опекуны, а вы – моя персональная забота. Наша задача – не наказать вас и не подвергнуть мучениям, а лишь очистить ваши души от скверны, чтобы в дальнейшем вы стали полезными членами общества. Впрочем, мы с вами еще побеседуем – как на исповедях, так и просто, как говорится, вне моих служебных обязанностей. А сейчас вас ждет баня, медицинский осмотр и сытный обед. Всего наилучшего, мои дорогие фрау и фройляйн; как я уже говорил, мы с вами еще увидимся…

Вот так, с удивительного сообщения о большевистско-католическом союзе, началась моя новая жизнь в фраулагере Шопрон-один…

15 июня 1943 года. 23:55. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генерального штаба – генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

Когда Василевский пришел к Верховному делать ежедневный доклад об итогах дня, тот беседовал с комиссаром госбезопасности Антоновой о перспективах советско-американских отношений и концепции будущего Совладения. Убедившись, что разгром Германии состоится в обозримой перспективе, Сталин прилагал все больше усилий к тому, чтобы потом, когда умолкнут пушки, не осталось каких-либо недоделанных дел, за которые ему будет потом безумно стыдно. Прежде чем переходить к разбору полетов на Дальнем Востоке, следовало основательно прибраться в садике перед европейским фасадом Советского Союза. Испанию, Португалию, Британию и даже Ирландию необходимо наставить на путь истинный и сделать надежными членами советского блока на европейском направлении. Это необходимо для того, чтобы в случае если американская элита все же сумеет вывести свою страну на курс противостояния с системой социализма, у нее не нашлось ни одного серьезного плацдарма, способного представлять военную угрозу Советской Европе. И опасность развития событий в таком направлении сохраняется.

Вертя в пальцах карандаш, Вождь внимательно слушал комиссара госбезопасности третьего ранга Антонову.

– Американский оголтелый антикоммунизм – это не только сенаторы Трумен и Маккарти, – в частности, говорила она, – а также безудержные милитаристы генерал Макартур и адмирал Форрестол. Это даже не владельцы крупных корпораций, опасающиеся за свое существование. Американский антикоммунизм – это сама так называемая «американская мечта», в соответствии с которой каждый бедняк надеется успешно вывернуться и, разбогатев, стать миллиардером, новым Рокфеллером или Морганом. Там это действительно возможно – когда открываются новые отрасли. Крупные корпорации в таком случае оказываются слишком неповоротливыми; нагнуться «за копеечкой» им мешает чувство собственной важности, так что шустрые талантливые мальчики, сумевшие ухватить золотую нить, действуя в условиях рыночного вакуума, имеют шанс построить свои крупные корпорации. Но в этих тараканьих бегах – один победитель на миллион участников, остальным остается довольствоваться разбитым корытом.

– Вы имеете в виду этого, как его, Стива Джобса? – спросил Вождь, который все больше времени тратил на изучение истории альтернативного будущего.

– Стив Джобс, как и Билл Гейтс, только «иаркие» представители того типа людей, который и подпитывает эту самую «американскую мечту», – пояснила Антонова. – Один в начале карьеры сам паял и работал отверткой, собирая свои первые компьютеры, другой сам писал программы, ставшие истоком для мировой компьютеризации. Но не стоит забывать, что их успех оплачен беспощадной неоколониальной эксплуатацией отсталых стран Азии, Африки и Латинской Америки…

– Если верить вашей истории, то основным донором американской экономики оказались страны Европы, – хмыкнул вождь. – А иначе как могло случиться, что Советский Союз, действуя своими силами, вышел на довоенные уровни производства к пятидесятому году (то есть за пять лет), а вот «облагодетельствованной» планом Маршалла Европе такого результата удалось добиться только к шестьдесят пятому – то есть за двадцать лет. Срок, получается, в четыре раза больший, чем потребовался советской экономике. Выходит, основная часть выигрыша от плана Маршалла досталась самим американцам?

– Средства по плану Маршалла предоставлялись европейским странам в кредит и обставлялись политическими условиями, – сказала Антонова. – А такая «помощь» называется уже по-другому.

– Вот именно, – подтвердил Верховный, – много ли возьмешь с нищих вчерашних колоний, а вот Европа – это совсем другое дело. Но Европу мы теперь сами будем и ужинать, и танцевать. Да и восстанавливать там теперь особо нечего – ведь не было американских бомбежек, в вашем прошлом в труху разбивших все от Гавра до Варшавы. Но я о другом. Сможет ли Америка стать такой же «великой», как в вашем мире, если в качестве кормового ресурса ей оставить только ее собственный задний двор, то есть Латинскую Америку, а на Европу или, скажем, на Азию с Африкой заставить только облизываться?

– Вот тут вы, товарищ Сталин, правы, – согласилась Антонова, – в таких условиях американцам не поможет никакой гений Рузвельта. Правда, Совладение предусматривает свободное движение товаров, людей и капиталов, но это совсем не то, что хотелось бы капитанам американского бизнеса. На кредитование под политические уступки вы не пойдете. Оправившаяся от войны, европейская промышленность сможет производить товары не хуже чем американская, и в достаточных количествах. При этом при свободе перемещения людей между двумя системами американские инженеры и рабочие, едва настанет очередной кризис, быстро сбегут в Советский Союз, ибо при отсутствии непосредственной военной угрозы развиваться в социально-экономическом плане он будет быстрее Соединенных Штатов. Кстати, хотела бы спросить: получив контроль над европейскими странами имеющими колониальные системы, вы собираетесь давать колониям независимость или намерены подвергнуть их советизации вместе с их Метрополиями?

– Над последними вопросами мы пока думаем, – не спеша произнес Сталин, – тут, как говорится, и хочется и колется. Прежде чем принять ответственные решения, требуется провести дополнительные исследования, так сказать, на местности. Аргументы про и контра почти уравновешивают друг друга. С одной стороны, у нас недостаточно кадров для того, чтобы держать под контролем все европейские колонии в Азии и Африке, а с другой стороны, мы знаем, какой цивилизационный регресс произошел там, в вашем мире, сразу же после того, как эти страны освободились от колониальной зависимости. Истребив и изгнав белых фермеров, вожди африканских национальных революций оказались не в состоянии прокормить свое же собственное население. И к тому же все, что мы уроним в грязь, тут же будет подобрано американцами, для этого им не помешают ни географическое удаление той страны от их границ, ни политика Рузвельтовского Нового Курса. А вот когда они насобирают достаточно того, что мы бросили за ненадобностью, их политика может и измениться.

– Азиатские страны, освободившись от колониальной зависимости, в основном в той или иной степени состоялись как независимые государства, – сказала Антонова. – А об Африке южнее Сахары, за исключением Эфиопии, такого сказать нельзя. Поэтому, если мы не заходим потерять Черный континент, то проводить процесс советизации в европейских странах следует до предела мягко – так, чтобы не настроить против советского строя большую часть населения. Страны Европы, нюхнувшие прелестей нацизма-сатанизма, или хотя бы пережившие страх скорого прихода черных жрецов, будут лояльны Советскому Союзу хотя бы на первых порах. А это – основные европейские колониальные державы, если не считать Португалии…

– Ну так все же, что вы посоветуете делать в том случае, если в условиях резкого сокращения кормовой базы американский истеблишмент взбрыкнет, тем или иным способом скинет нашего друга Френки и попытается свернуть историю на накатанный путь военного противостояния с Советским Союзом? – спросил вождь.

– Насколько я понимаю, – сказала Антонова, – с тех пор как наша разведка «позаимствовала» у американцев Оппенгеймера и Сцилларда, дела с Бомбой у них идут ни шатко ни валко. Мой первый совет – как можно скорее закончить войну в Европе и на Тихом океане. Сразу после заключения мира Конгресс резко урежет ассигнования на военные нужды, что означает не только прекращение работ над ядерным оружием, но и перевод большей части заложенных авианосцев и линкоров в категории «недострой» и «долгострой». Чем быстрее и с меньшими разрушениями наступит мир, тем будет лучше для Советского Союза…

И как раз на этом оптимистическом заявлении раздался звонок внутреннего телефона. Товарищ Поскребышев сообщал, что генерал Василевский прибыл и ждет разрешения войти.

– Пусть заходит, – ответил Вождь, – мы его ждем.

Василевский вошел в приподнятом настроении, и, поздоровавшись, расстелил на столе принесенную с собой карту.

– Операция «Суворов» развивается вполне успешно, – сообщил он. – К исходу первого дня наши войска прорвали фронт и продвинулись на глубину от двадцати до пятидесяти километров. Передовые части механизированных корпусов особого назначения товарищей Ротмистрова и Лелюшенко прошли по окраинам Вены и вышли на оперативный простор. Соединения противника, располагавшиеся между полосами прорыва и Дунаем, снялись со своих позиций, но в город отступить не успели, и теперь зажаты между нашими наступающими войсками и речным руслом. Большую помощь наступающим войскам оказывает Дунайская военная флотилия, бронекатера которой высадили десанты на городских набережных и поддерживают наступающих огнем и броней.

– Очень хорошо, товарищ Василевский, что немцы с линии фронта не смогли отступить в пределы городской застройки, – сказал Верховный, разглядывая карту. – На открытой местности товарищ Конев их быстро прижучит. А теперь скажите, сколько, по вашим сведениям, у них сил в самой Вене и как долго нам с ней придется возиться?

– В основном в пределах Вены находятся недоформированные фраубатальоны и фольксштурм, которыми командуют местные полицейские, – ответил Василевский. – Боевая ценность этих частей сомнительна. Передовые части пятой и девятой гвардейских армий, пока закрепившиеся на окраинах, сообщают, что при попытке завязать с ними боестолкновения немцы или отходят вглубь города, или сдаются в плен. Особенно склонен к капитуляции личный состав бабобатальонов…

– Как-как вы сказали, товарищ Василевский? – сверкнув глазами, переспросила Антонова, – бабобатальонов?

– Да, товарищ Антонова, – замешкавшись, кивнул Василевский, – затея Гитлера поголовно мобилизовать в армию молодых немецких женщин себя не оправдала, и теперь они массово сдаются в плен нашим войскам. Пришлось даже издать особый приказ, чтобы в войсках к военнопленным женского пола отнеслись с особым уважением, я бы даже сказал, политесом, и не допускали в их отношении никакого полового насилия и прочих безобразий.

– По имеющимся в нашем ведомстве сведениям, в основном не оправдала себя затея Гитлера обратить свой народ в поклонение Сатане, – сухо сказала комиссар госбезопасности третьего ранга. – По донесениям, пришедшим из фраулагерей, заранее организованным нашим ведомством в непосредственной близости к линии фронта, основным мотивом, побудившим контингент сдаваться в плен без сопротивления, было неприятие сатанинской сущности гитлеровского режима.

– Это мы еще очень удачно подошли, – проворчал Верховный, – сейчас, когда, к новому культу еще не успели привыкнуть, и он не вошел в плоть и кровь немецкого народа, культ, так называемого, истинного арийского бога вызывает максимальное отторжение у людей, воспитанных в традиционных христианских конфессиях. Хотя надо признать, что сатанинской сущность гитлеровского режима была изначально, а то, что произошло полгода назад, явилось только официальным признанием сложившегося положения дел, и не более того.

– У нас есть сведения, – сказала Антонова, – что некоторые из черных жрецов, застигнутые нашими войсками на месте преступления, не хотели умирать даже после попадания винтовочной пули в сердце, что позволяет подозревать, что сущность, враждебная всему человеческому роду, проникла в наш мир на уровне чуть большем, чем просто идейном. По счастью, командир, первым столкнувшийся с этим явлением, сумел найти выход не прибегая к посторонней помощи, и мы уже распространили его опыт в войсках. С того момента и по сей час тела врагов, связанных с исполнением обрядов сатанинского культа, предписано сжигать на месте. А то кто его знает – быть может, сказки эти не совсем сказки и когда-то в незапамятные времена нечто подобное уже происходило…

– Возможно, – сухо произнес Верховный и тут же спросил: – И кто же это такой у вас умный, который догадался о такой простой, но позабытой методике?

– Это командир бурского полка спецназначения майор Пит Гробеллаар, – сказала товарищ Антонова. – В отличие от нас, он не отягощен излишними интеллигентскими предрассудками в стиле диалектического материализма и Сатана для него не персонаж страшной сказки, а один из акторов повседневной жизни. Сжег трупы – и сразу легче стало, а это значит, что все было сделано правильно…

– Ну хорошо, – сказал Верховный, – с Сатаной мы еще разберемся – да так, что он забудет дорогу в наш мир. А теперь, товарищ Василевский, скажите – что необходимо сделать, чтобы выиграть войну в самые кратчайшие сроки? Но только учтите, что при этом еще до взятия Берлина необходимо окончательно разобраться с одиозными режимами в Испании и, в первую очередь, в Великобритании.

– В настоящий момент препятствием к успешной подготовке к операциям на Пиренейском полуострове и Британских островах является недостаточная пропускная способность путей сообщения через Хорватию и северную Италию, – сказал начальник генерального штаба. – К тому же было бы затруднительным снять с фронта мехкорпуса ОСНАЗ и гнать их по железной дороге кружным путем вокруг Альп. Поэтому, как Начальник Генерального Штаба, предлагаю после завершения операции «Суворов» провести еще одну южно-баварскую наступательную операцию, которая пробьет еще один коридор к нашей французской группировке, на этот раз севернее Альп. В таком случае по завершении этой операции мы сможем быстро передислоцировать на Пиренейское и Британское направления те же мехкорпуса ОСНАЗ, ставшие излишними на фронте против Германии…

– Дожили, – проворчал Сталин, – мехкорпуса у него излишние… Но и в самом деле – если полтора года назад мы имели фронт протяженностью почти в две тысячи километров, то теперь он сократился чуть ли не вдвое. Вдвое же уменьшилась и противостоящая нам армия, в силу чего наши ударные соединения в ходе своих операций буквально толкаются локтями. Поэтому я соглашусь, что три мехкорпуса из шести можно было бы перевести во Францию и нарезать им новые задачи. Но все же меня смущает то, что мы не собирались трогать территорию самой Германии буквально до самого конца. Товарищ Антонова, а каково ваше мнение по данному вопросу?

– Подписав конкордат с Ватиканом, – сказала Антонова, – мы обещали Папе Пию Двенадцатому и всем его преемникам на Святом Престоле, что будем военной силой защищать католиков во всем мире от геноцида по религиозным и национальным основаниям. А то, что сейчас творят в Баварии черные жрецы, иначе как геноцидом и не назовешь.

– Да, – сказал Верховный, – мы знаем, что Бавария населена в основном католиками, а с ними у Гитлера далеко не лучшие отношения. Ну что же – если мы подписали такую бумагу, то ее надо исполнять. К тому же захват Баварии нашими войсками отрежет сторонникам Гитлера и прочим военным преступникам путь бегства в Швейцарию и дальше по всему миру, после чего блокированная со всех сторон Германия превратится в грандиозный канатный ящик для крыс. Товарищ Василевский, проработайте, пожалуйста, предварительные планы такой операции и подайте нам на утверждение. В Польше после завершения операции «Суворов» мы разрешаем вам только проведение Восточно-прусской наступательной операции. Побережье Балтийского моря к востоку от Вислы обязательно должно быть нашим. И передайте товарищу Кузнецову мое крайнее неудовольствие. Почему наши армии ведут бои уже на окраинах Вены, а он до сих пор не может прервать морские пути снабжения окруженной немецкой группировки в Курземе? Вы знаете, что по документам германского генштаба это образование именуется не котлом, а плацдармом? Неужели этот нарыв, как и в прошлый раз, будет висеть на нас до самого конца, пока мы не возьмем Берлин и не повесим Гитлера? Пусть согласует свои действия с вами, а потом выведет в море линкоры и крейсера и, как во время операции в Пенемюнде, наглядно покажет немцам, окопавшимся на советской территории, что их время истекло.

– Так точно, товарищ Сталин! – Василевский записал указания вождя в свой блокнот, – но, по нашему мнению, эту операцию лучше проводить уже после Восточно-Прусской, когда линия вражеского снабжения удлинится аж до Штеттина…

– Не возражаю, – сказал вождь, – главное, чтобы к тому моменту как мы сможем заняться Британией, все немцы в Курземском котле были мертвыми и лежащими в земле. На этом, товарищ Василевский, с вами, пожалуй, все. Жду вас завтра в то же самое время и также с хорошими новостями. А сейчас идите. Нам с товарищем Антоновой нужно закончить тот разговор, который мы вели до вашего прихода.

– Да, Александр Михайлович, в самом деле, – подтвердила Антонова, очаровательно улыбнувшись, – о таких извивах международной политики вам знать еще преждевременно.

17 июня 1943 года. Полдень. СССР. Ивановская Область пос. Чернцы, спецлагерь НКВД № 48 для пленных немецких генералов.

генерал-полковник Эрвин Роммель.

День, которого я так ждал, настал. Почти с самого моего пленения Фрау Антонова вела себя как сытая кошка, что ходит вокруг миски сметаны, принюхивается, но все не решается попробовать угощение. Но наконец от нее все-таки поступило предложение. Но не руки и сердца (я женат), а то, от которого, как говорят русские, нельзя отказаться…

Но перед тем как приступить к разговору, она задала неожиданный вопрос:

– Эрвин, скажите, вы добрый католик?

– Э-э-э, фрау Нина… а какое это имеет отношение к моему делу? – ошарашенно ответил я.

В ответ она расстегнула портфель и достала оттуда несколько скрепленных между собой листков бумаги.

– Читайте, Эрвин, – сказала она, подталкивая документы в мою сторону, – специально для вас прихватила экземпляры на немецком языке.

Да уж… я листал документы, старательно вчитываясь в текст – и мне едва удавалось скрывать свое изумление. Уж ТАКОГО я точно не ожидал. Всеобъемлющий конкордат, заключенный между советским руководством и Святым Престолом – подобный тому, что полтора века назад был заключен Римом, а точнее, папой Пием Седьмым, с империей Великого Корсиканца. И вот теперь тоже Пий, но только Двенадцатый, повторил решение своего дальнего предшественника. Теперь Римская Католическая Церковь обрела возможность в значительной степени и на законном основании экстерриториально действовать на контролируемых Советским Союзом территориях, но при этом и руководство большевиков заручилось лояльностью католического духовенства, получив вдобавок доступ к тем распространенным по всему миру рычагам влияния, что прежде имелись исключительно в распоряжении Римской Католической Церкви. Теперь, если кто-то вздумает устроить против католиков гонения на основании их религиозной принадлежности, Красная Армия прекратит эти злодеяния, вмешавшись силой своего оружия. И последним документом явилась энциклика папы Пия Двенадцатого, которая – vice versa – в свою очередь отныне призывала всех добрых католиков присоединяться к Красной Армии в ее борьбе против нацистско-сатанинских полчищ.

Этот последний документ делал понятным вопрос фрау Нины о том, добрый ли я католик. Если добрый, то должен встать и сказать, что готов биться с Гитлером там, куда меня пошлет «партия» – то есть Святая Матерь Римско-Католическая Церковь. По правде говоря, я никогда не был поклонником национал-социалистических идей, не состоял в Партии и не маршировал в рядах штурмовиков. В Гитлере меня, как и всякого немецкого офицера, привлекала идея будущего величия Германской державы и мести странам Антанты за унижения Версальского мира. Тогда, в начале тридцатых годов, этот товар на политическом рынке больше никто не предлагал. И не надо говорить, что кроме нацистов были еще и коммунисты. Эти вообще не вели речь о будущем Германии – она, по их мнению, должна была раствориться во всемирном Интернационале рабочих и крестьян. А мне это не нравилось, ведь я все-таки немецкий офицер, а не какой-то там среднеарифметический общечеловек.

К тому же при более пристально взгляде на Советскую Россию становилось понятно, что править в этой интернациональной державе будут евреи – единственная нация, чувствующая себя дома в любом уголке планеты, где построены города, а по сути, паразитирующая на тех, кто выращивает хлеб, плавит металл и строит из него машины. Не то чтобы я ненавидел этот народец, совсем нет; просто этим людям следует знать свое место и не лезть во власть, а то во времена Веймарского безобразия доходило до того, что представители этого национального меньшинства, составляющего два процента от населения Германии, занимали в стране восемьдесят процентов руководящих должностей. И это было неправильно – поэтому я и поддержал курс Адольфа Гитлера на создание Великой Германии и подготовку к войне, призванной стать реваншем за унизительный Версальский мир.

Кто же тогда мог знать, что идея очистить управление страной от людей-инородцев, не желающих, чтобы моя страна снова стала мировой державой, обернется таким ужасом, от которого сейчас мне хочется выть и кататься по полу? Призрак будущего величия обернулся для Германии перспективой такого разгрома, что по сравнению с ним Версальское унижение выглядит легкой неприятностью. Ненависть к тем, кого Гитлер и его единомышленники заклеймили недочеловеками, отразилась от тех как от стены и, усилившись во сто крат, обрушилась на несчастный немецкий народ. Фрау Нина в свои прошлые посещения уже говорила, что в желании возвеличить и прославить свою страну нет ничего плохого; все дело в том, каким путем этого планируется достичь. Тому, кто сеет ветер ненависти, следует быть готовым пожать бурю благородной ярости, которая собьет его с ног и отбросит во тьму внешнюю.

Ефрейтор (Адольф Гитлер), мелкий человечек с уязвленным самомнением непризнанного художника, изначально планировал утопить весь мир в излиянии своей ненависти, так что стремление немецкого народа к достижению величия было для него не целью, а лишь инструментом к обретению власти. На восточной границе Рейха еще не прозвучало ни единого выстрела, Советский Союз еще считался невоюющим союзником Германии, исправно поставляющим немецкой промышленности хлеб и сырье, а в подписанных Гитлером программных документах НСДАП русских уже называли недочеловеками, по отношению к которым позволялись любые преступления, лишь бы не снижать тем самым боеспособность войск. Немецким солдатам объявили, что после победы над Советским Союзом они получат от Рейха большие поместья с послушными рабами, после чего они славили фюрера, не понимая, что тот ведет их навстречу всеобщему уничтожению.

Слава Господу Нашему Иисусу Христу, что в сорок первом году меня в России просто не было. В то время я вполне успешно гонял англичан по пескам Сахары, и продолжил бы эту деятельность и дальше, если бы русский медведь, разбуженный нашим бесцеремонным вторжением, не сожрал у фюрера слишком много так необходимых для войны генералов. Русские, по вышеизложенным причинам, восприняли наше вторжение с яростью – так, словно это было нашествие орды голодных людоедов. Не знаю, само так получилось или слишком большое количество жертв из их народа взывало к отмщению – но небеса снизошли к их молитвам и, на мгновенье приоткрывшись, выпустили в наш мир «старших братьев». Впрочем, фрау Нина сразу сказала, что не они предопределили исход этой злосчастной войны. Со «старшими братьями» или без них – но, по ее итогам, Третий Рейх должен был закончиться окончательно и бесповоротно на руинах разбитого вдрызг Берлина. Поражение в этой войне было предрешено с самого начала, ибо ефрейтор замахнулся на огромную мощь, истинных пределов которой он не понимал.

«Старшие братья» лишь ускорили процесс разгрома, в обязательном порядке сокращая потери своей страны и пытаясь в меру возможностей уменьшить и потери других игроков. Именно поэтому они были так мягки в отношении Румынии и Болгарии, почти без боя взяли Швецию и закончили войну с Финляндией одним решительным ударом. Но это случилось уже после того, как я попал в плен, и узнал я об этом от новых обитателей нашего лагеря, среди которых были два финских генерала и один швед. Бессильная ненависть ефрейтора по отношению к русским, скорее всего, и побудила его просить помощи у Сатаны. Сношение с Врагом Рода Человеческого – тягчайшее преступление, и Святой Престол, не имеющий собственных армий, был вынужден оглядеться по сторонам в поисках государя, готового обнажить свой меч в защиту Христовой Веры. Получилось так, что взгляд Папы не нашел никого, кроме русских, которые к тому моменту весело, с шутками и прибаутками, пинками выпроваживали нашу армию со своей земли (не стоит обманываться их видом лопоухих деревенских простофиль: выпроваживать они умеют гораздо лучше, чем встречать). А потом случилась Минская резня, после чего мы приготовились к худшему. Нам казалось, что сейчас в наш лагерь ворвутся разъяренные русские и отомстят нам за все то зло, что мы причинили их народу. Но тогда обошлось, никто к нам не ворвался и не убил. Такой исход можно списать только на загадочную русскую душу, проявляющую свою благородную ярость только на поле боя. У нас в Европе все совсем не так.

Но вот что не дает мне покоя… Конечно, есть неоспоримая истина в словах: «враг моего врага – мой друг», но ведь прежде его Святейшество Пий Двенадцатый выказывал такое резкое неприятие большевиков, что теперь и этот конкордат и эта энциклика кажутся мне чем-то до предела невероятным… А большевики? Прежде они казались такими непримиримыми противниками религии – вообще любой! Как случилось, что две этих непримиримых между собой силы сошлись для того, чтобы заключить самый тесный союз? Одного только наличия общего врага, пусть даже это Враг Рода Человеческого, как и одной только Воли старших Братьев, для этого явно недостаточно…

– Как могло получиться, что вы и Папа стали близкий союзник – такой близкий, что еще ближе уже не можно? – спросил я у фрау Нины на кое-как выученном мной русском языке. Этот прием, как я надеялся, позволил мне скрыть удивление, граничащее с крайней растерянностью.

Она глянула на меня сурово и внимательно и произнесла, сурово чеканя немецкие слова:

– А потому что и для католиков, и для большевиков нет ни эллина, ни иудея – а посему мы одинаково не приемлем идеи расового или национально превосходства. А обо всем остальном можно договориться, что мы и сделали. Большевикам давно пора было, не теряя стержня борьбы за всеобщее счастье, немного сдвинуться вправо, отойдя от богоборческой троцкистско-левацкой риторики о диктатуре пролетариата и беднейшего крестьянства. Этот путь ведет в пещеры. Имеет смысл говорить о диктатуре трудящихся, в число которых входят врач, агроном, инженер, офицер и учитель. Церковь – как римско-католическая, так и наша отечественная православная, за века своей власти над миром поросла толстой коркой фарисейства, скопидомства и лицемерия, что породило не только реформацию и атеизм просвещенных кругов, но и восприятие этого института как чего-то ненужного, без чего можно обойтись. Поэтому Римско-католической церкви, напротив, требовалось полеветь, вспомнить об идеалах первых христиан, и о том, что суббота для человека, а не человек для субботы. Ей требовалось понять, что она для малых сих пастырь, а не алчный волк; и как только все стало на место, то выяснилось, что коммунистам и католическому духовенству по большому счету больше нечего делить…

– Хорошо, – кивнул я, – думаю, что вы, Старшие Братья, способны даже корову уговорить полетать по небу… но какое отношение все это имеет ко мне? Да, я добрый католик, но при этом простой мирянин, а не епископ и не кардинал.

– Вы, Эрвин, нужны своей родине Германии, – сказала фрау Нина, – и сейчас эта нужда в вас даже больше, что в тот момент, когда вы водили за собой в наступление танковые армады.

– А будет ли она, эта Германия? – с горечью спросил я. – Ведь вы, русские, уже почти разгромили наш Рейх и поставили его на колени… Пройдет совсем немного времени – и от немецких городов не останется и камня на камне, а от немецкого народа – ни мужчины, ни женщины, ни ребенка.

– И кто вам сказал такую ерунду, Эрвин? – с усмешкой спросила фрау Нина, – на территории России живет более двухсот народов, и мы можем гордиться, что на протяжении нескольких сотен лет существования нашего государства ни один из них не исчез с лица планеты. Существованию немецкой нации и Германии – как земли, населенной немцами – с нашей стороны ничего не угрожает. Опасность исходит со стороны вашего старого приятеля Гитлера, в предчувствии поражения уже готового утянуть за собой в могилу весь немецкий народ.

Сказав это, фрау Нина раскрыла свой портфель и стала доставать из него фотографии, раскладывая их передо мной на столе подобно пасьянсу.

– Смотрите, Эрвин, смотрите, внимательно… – сказала она, со значением взглянув на меня. – Это Австрия, где три дня назад наши войска начали наступление. Со славянами и прочими причисленными к недочеловекам народностями там плохо, поэтому эсесовские мясники начали резать во славу своего темного бога немецких женщин и детей – таких же добрых католиков, как вы, ваша жена, ваш сын и ваша дочь. Вы, может, и забыли об ее существовании, но в нашем ведомстве помнят все, да и Всевышний тоже не склонен спускать такие «шалости». Но, впрочем, сейчас это неважно. Вы смотрите, смотрите…

Все ниже наклоняясь над столом, я всматривался в эти фотографии – и от ужаса у меня на голове дыбом вставали редеющие волосы, а в горле нарастал ком, который мешал мне дышать. До этого слова «жертвоприношение», «сатанизм» и прочие были всего лишь словами. Никаких изображений прежде нам не показывали, а услышанное не производит такого впечатления, как увиденное…

Фрау Нина пристально наблюдала за мной все это время, и, конечно же, от ее взгляда не укрылось то, что происходило со мной. Я отчетливо чувствовал, как холодок омерзения растекается по моей коже; пульс мой участился и я машинально провел рукой по горлу. Казалось, мне хватает воздуха. Мне хотелось закрыть глаза и забыть все, что я увидел, но при этом я понимал, что забыть это будет невозможно уже никогда. Кошмарные фотографии, разложенные на столе, были подобны куче ядовитых змей – и я, как загипнотизированный, все не мог оторваться от них и продолжал вглядываться, отмечая мельчайшие детали чудовищных преступлений. Меня накрывало ощущение абсурда, но при этом разум беспощадно твердил, что все это самая настоящая реальность – реальность, к которой я тоже приложил руку, сам не ведая того. Я – чудовище, я преступник! Все это происходило с ведома и молчаливого согласия меня и таких как я… Передо мной вдруг встали образы жены и детей. Это их искаженные болью и ужасом лица смотрели на меня с этих фотографий! Это их кровь черной рекой текла на жертвенный алтарь! Они взывали ко мне, они молили о спасении! В ушах моих звучали их голоса – и эти вопли умирающих перекрывал гулкий нечеловеческий хохот…

– Часть этих фотографий мы сняли с трупов самих участников этих темных мистерий, – донесся до меня голос фрау Нины, мгновенно оборвавший мои видения.

Я откинулся на спинку стула и опустил руки вдоль тела. Наверное, я был бледен, потому что фрау Нина глянула на меня каким-то цепким взглядом, в котором сквозило мрачное удовлетворение. А она продолжила:

– Как это ни странно, но палачи, особенно немецкие, просто обожают фотографироваться на месте своего преступления. Другие снимки были сделаны нашими офицерами контрразведки и политического воспитания, которым вменяется фиксировать преступления гитлеровского режима. Зачастую жертвоприношения в оскверненных церквях идут до последнего момента, когда туда врываются советские солдаты и истребляют человекоубивцев до последнего служки… Зверь, у которого отобрали то, что он считал своей законной добычей, с голодухи начал жрать поклоняющийся ему немецкий народ. С бешеным зверьем всегда так – никогда не знаешь, кого они укусят и когда.

В ее голосе звенела сталь. Она видела, что я впечатлен этими фотографиями и совершенно подавлен. Очевидно, именно этого эффекта она и добивалась.

– Хорошо, фрау Нина… – опустив голову и глядя в пол, сказал я, и мой голос мне самому показался каким-то чужим и уставшим, – я вас понял. А теперь скажите… что вы хотите от меня лично?

– От вас, Эрвин, мы хотим, чтобы вы пошли и выполнили свой долг перед немецким народом, – ответила мне пришелица из будущего, четко проговаривая каждое слово. – Ведь вы у нас фольксгенерал, любимец нации и все такое. Вас любят женщины и уважают мужчины. Ваш народ сейчас сбит с толку и растерян. Его предал тот, на кого он возлагал все свои надежды. Не умея достойно проигрывать, ваш фюрер бросил в пасть дьяволу сначала покоренные народы, а потом немецких мужчин и женщин. Сейчас те из них, что остались живы, не понимают, что происходит, и кто им враг, а кто друг. Им нужен тот, кому они поверят, который скажет им, что жизнь не кончилась, кошмар остался позади и теперь все будет хорошо.

– Так вы… – судорожно сжимая и разжимая пальцы, медленно произнес я, – вы не будете мстить немцам за то, что мы натворили в вашей стране?

– Господи! – воззвала к небесам фрау Нина. – Будь добр, вразуми этого неразумного! Нельзя мстить тому, кто ничем не виновен лично, и в то же время вашего фюрера и его подельников нельзя повесить больше одного раза. Мстительные рефлексы в таких делах требуется оставлять побоку. – Она положила руки на стол и слегка наклонилась в мою сторону. – Наша задача – сделать так, чтобы в Европе больше никогда не смогла начаться большая война и чтобы больше никогда, никто и ни при каких обстоятельствах ни в одной стране не сделал ненависть к другому народу частью своей государственной политики. Вы уж меня извините, но большая Советская Континентальная Империя от Лиссабона до Владивостока не далее чем через год станет реальностью, данной вам в ощущениях. И немцы в этой большой семье народов будут занимать такое же место, как и все остальные – ни хуже, ни лучше; и то, какой будет их жизнь в дальнейшем, будет зависеть только от вас. Ведь именно вам мы предлагаем должность лидера немецкой нации, который соберет воедино всех, кто остался в живых и поможет восстановить им мирную жизнь.

Я не мог поверить собственным ушами. Лидер немецкой нации? Впрочем, не приходилось сомневаться, что дурацкие шутки людям, подобным фрау Нине, совсем не свойственны – и поэтому я, подавив в себе замешательство, спросил:

– А если я не справлюсь? Что тогда?

– Справитесь, – ответила фрау Нина, и в ее лице, и в голосе было столько уверенности, словно ее устами говорил сам Господь, – непременно справитесь. Ведь с одной стороны вас будем поддерживать мы, советские большевики, а с другой стороны вам гарантирована помощь Святого Престола. Его Святейшество обещал вам всевозможную поддержку.

– Вы с ним встречались? – быстро спросил я.

– Да, – кивнула она, – и не один раз. С гордостью могу сказать, что со стороны этого незаурядного человека я встретила только понимание и поддержку.

– Что ж… тогда можете считать меня добровольцем, – сказал я, одергивая мундир и чувствуя, как недавнюю растерянность и подавленность вытесняет радостное воодушевление. – Я согласен на ваше предложение…

При этих словах я подался вперед, всем своим видом демонстрируя непоколебимую готовность.

– Ну вот и замечательно! – произнесла фрау Нина, одобрительно оглядывая меня с ног до головы. – Если у вас есть личные вещи, которые дороги вам как память, рекомендую забрать их с собой. Вы больше никогда не вернетесь на это место – оно для вас прошлое, а вы теперь принадлежите будущему…

18 июня 1943 года. 23:35. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

генерал-полковник Эрвин Роммель.

Итак, согласившись на предложение фрау Антоновой, я сменил положение военнопленного на статус дорогого гостя. Перед тем как отправиться в Вену и приступить к своим обязанностям, мне предстояло пройти собеседование с господином Сталиным. Ирония судьбы… Я долгое время жил и работал вместе и Гитлером, – и вот мне, почти в том же качестве, предстоит личная встреча с его оппонентом и полной противоположностью. Понятно, что даже если инициатива о моем назначении исходила от фрау Антоновой, большевистский вождь наверняка затребовал на меня все имеющиеся материалы – как местного происхождения, так и из другой истории. Я на его месте сделал бы именно так. И раз я здесь, можно предположить, что впечатление от этих материалов у него осталось сугубо положительное. И вот теперь он, перед тем как принять окончательное решение, желает встретиться со мной лично. Как-никак я для него вчерашний враг, да и сейчас не союзник, а всего лишь попутчик…

Поселили меня буквально под боком у господина Сталина, в гостинице «Москва». Это было весьма примечательное место. С двенадцатого этажа, где располагался мой номер, открывался прекрасный вид на Кремль. Кроме того, из окна я мог обозревать всю Москву до самых окраин. Город расстилался передо мной как на ладони – и я не мог удержаться, чтобы не любоваться на него через свое окно. Особенно впечатляюще она выглядел на рассвете, когда розовая заря заливает небосвод… Да, очевидно, не зря мне выделили именно этот номер. Созерцание русской столицы невольно навевало мысли о величии этого народа.

Вот и сегодня утром я стоял у окна и не без удовольствия обозревал раскинувшуюся внизу столицу России с ее Кремлем. Утренняя дымка висела над городом, и казалось, что это само Божье благословение укутывает столицу. Постепенно дымка рассеивалась и лучи яркого солнца начинали раскрашивать город в яркие краски: оно золотило купола на церквях, радостными бликами играло в окнах. Город просыпался, наполняясь звуками дня. Где-то вдали прозвучал заводской гудок, застучали первые трамваи… В голубом безоблачном небе я увидел стайку белых голубей – они кувыркались в воздухе, словно бы купаясь в ласковых солнечных лучах. Все это было так безмятежно и мирно, так восхитительно прекрасно, что я особенно остро почувствовал стыд – за то, что мы собирались уничтожить все это, навсегда изменив лик этого благословенного города…

Теперь эти планы уже никогда не претворятся в жизнь – и русская столица будет жить, сохранив свой неповторимый облик! И это хорошо. Будет жить и процветать и весь народ этой страны, благословенный самим Всевышним, и никакие темные силы не смогут повергнуть этот народ в прах и попрать его ценности – никогда мне уже больше не придется сомневаться в этом… А если будет жить этот народ – то и всем остальным не грозит участь быть стертыми с лица земли. Я, по крайней мере, постараюсь сделать все, чтобы оправдать оказанное мне доверие. Все, ныне происходящее со мной, я могу расценивать не иначе как улыбку Господа… Если все сложится удачно, то от меня будет многое зависеть, и, возможно, я оставлю свой – не самый худший – след в истории…

Мне вдруг пришла в голову мысль, что только здесь, в этой стране, местом дислокации правителя и правительства является самая настоящая крепость, а не какой-нибудь там дворец. Дворец, разумеется, в Кремле тоже есть, да только он заключен в кольцо крепостных стен и боевых башен. Конечно, сейчас не пятнадцатый век, когда итальянский фортификаторы взводили тут стены и башни из обожженного кирпича с вполне определенной целью защиты города от врагов – но как символ воинствующей страны-крепости Московский Кремль как раз на своем месте. Сюда мы, немцы, по приказу своего фюрера стремились два года назад и почти дошли, но потом откатились, не сумев взять твердыню. А ведь ради этой цели, оказавшейся недостижимой, мы залили своей и чужой кровью половину России! Эта кровь была пролита напрасно…

Фрау Антонова сумела меня убедить, что культ «арийского бога» – это не экспромт, случайно пришедший в голову бесноватому ефрейтору, а домашняя заготовка, теоретическая работа над которой шла с того самого момента, когда Гинденбург привел Гитлера к власти. Пустить этот культ в дело планировалось только после окончательной победы Рейха в Европе, и именно он должен был стать основным итогом развязанной Гитлером войны, а не величие Германии. И вот тогда на Рейх и все подвластные ему страны опустился бы беспредельный тысячелетний ужас господства сатанинских сил, и некому уже было бы поколебать их могущество. О Боже, как я был наивен! Страшно подумать, сколь много людей оказались одурачены, обольщены пламенными речами нашего фюрера. Я видел в Гитлере величайшего военного вождя немецкой нации, но проглядел другие особенности его характера. Но, к всеобщему счастью, его карьеру прервали русские большевики. Сначала они сорвали план войны на востоке, отбив наше наступление на Москву, а потом бесноватый ефрейтор, испугавшись неизбежного поражения, пустил в ход свой давно заготовленный план, превративший Германию во врага всего человеческого рода, сделав из нее рассадник мерзости и греха. Безумец – он пытался изменить Божий промысел! В итоге поражение в войне превратилось в угрозу уничтожения всей немецкой нации. Изменить это ни я, ни даже старшие братья русских уже не можем, остается только бороться с последствиями… И это весьма печально.

Этой ночью я почти не спал – все думал о предстоящей встрече с русским вождем. Тем не менее чувствовал я себя довольно бодро. Многое обдумав и переоценив, морально я был готов к этому ответственному шагу.

Перед визитом к господину Сталину меня переодели – мой изрядно потрепанный мундир генерал-полковника вермахта для подобных мероприятий совершенно не годился. Вчера люди фрау Антоновой в закрытой машине отвезли меня в особое ателье, где с меня сняли мерки, а уже сегодня для меня был готов серый с искрой штатский костюм, который сидел на мне так же ловко, как и генеральский мундир, при этом таковым не являясь. Осмотрев себя в зеркало, я остался очень доволен и решил, что человек, носящий такой костюм, внушает к себе повышенное доверие. Хотя, скорее всего, на людей, подобных господину Сталину, эта магия не действует, поэтому мне на этой встрече лучше быть самим собой.

События, непосредственно предшествующие визиту, не отложились в моей памяти. Хоть от гостиницы до Кремля путь пешком занимал не более четверти часа, меня на эту встречу везли в закрытой машине. С фрау Антоновой мы встретились уже внутри – как я понимаю, на охраняемой территории. Я вышел из машины, она внимательно осмотрела меня и сделала комплимент, что в этом костюме, дополненном такой же серой шляпой, я выгляжу чрезвычайно представительно. Я ответил, что в этом никакой моей вины нет, и все претензии должны быть к портному; затем фрау Антонова сделала мне знак – и я направился вслед за ней. Сосредоточенный на предстоящей миссии, я не особо смотрел по сторонам во время следования по внутренним покоям Кремлевского дворца; я просто шел за ней – за своим Вергилием, сопровождавшим меня по темному большевистскому царству – ориентируясь на стук ее каблуков.

По мере приближения к кабинету господин Сталина мое волнение нарастало. Как-никак мне предстояла встреча с одним из величайших политиков современности… А если считать, что Черчилль уже мертв, то фигур такого класса на мировой шахматной доске остается всего две: Рузвельт, сумевший вытащить свою страну из цепких лап Великой Депрессии и господин Сталин, поднявший Большевистскую Россию из руин гражданской войны. Все остальные – это так: либо хорошо подготовленные посредственности, либо импульсивные дилетанты, к которым, кстати, я отношу и Гитлера. Умный и ответственный политик не полез бы в Россию и не стал бы связываться с Сатаной, ведь Князя Тьмы никогда не интересовала судьба его миньонов… На какое-то мгновение в мою голову закралась мысль, что, так сразу давая фрау Антоновой согласие, я едва ли проявил достаточно ума. Ведь мои жена и сын находятся во власти бесноватого ефрейтора, и если тот узнает о моем сотрудничестве с русскими, моих близких ждет незавидная судьба… скорей всего, они будут мгновенно уничтожены. Наверняка как родственники генерала, находящегося в советском плену, они и так находятся под особым контролем. Но раз я нужен господину Сталину, то, вероятно, имею право просить его об ответной услуге… Я знаю, что у него есть головорезы, сумевшие вытащить короля Георга из-под самого носа у заговорщиков, и почему бы мне не попросить большевистского вождя проявить подобную заботу и в отношении моих родных… Этим я себя немного успокоил.

И вот перед мной распахивается плотная дубовая дверь – и я стою в приемной господина Сталина. Нас встречает плотный лысоватый человек в полувоенной форме без знаков различия[7], с холодными и проницательными глазами. Внимательно посмотрев на меня и фрау Антонову, он снял трубку внутреннего телефона и сказал в нее несколько слов по-русски, запрашивая для нас разрешения войти. После его кивка фрау Антонова решительно направилась к двери в кабинет своего вождя, и я пошел за ней следом. Оказавшись внутри, я вдруг ощутил себя так, будто оказался наедине с большим и опасным зверем вроде тигра. Взгляд желтых глаз затягивал меня как в воронку… Русский вождь выглядел обычным человеком, но тем не менее я всей кожей ощущал его непохожесть на других. Странное дело: невысокого роста, он выглядел гораздо внушительнее, чем можно было предположить, исходя из его изображений, которые мне доводилось видеть. От него будто бы исходило невидимое свечение. Кроме того, его движения, посадка головы и, главное, этот взгляд – все говорило о том, что передо мной истинный титан: решительный, бесстрашный, жесткий и ироничный, чрезвычайно умный и хладнокровный, непоколебимый в своих убеждениях.

– Здравствуйте товарищ Антонова, – сказал хозяин кабинета, – и вас, господин Роммель, я тоже рад видеть. – Говоря это, он оценивающе оглядел меня с ног до головы и, кажется, остался вполне удовлетворен. – То, что год назад вас удалось изъять живым и здоровым, было большой удачей для Советского Союза. Умных людей на этом свете слишком мало для того чтобы разбрасываться ими направо и налево.

С момента моего пленения я уже достаточно изучил язык, чтобы понять каждое слово и даже воспринять эмоции большевистского вождя. Только понять и сказать самому – это далеко не одно и то же. Любая немецкая овчарка способна понять, что ей говорит хозяин, но не способна сказать ни единого слова. Я, конечно, не овчарка, но мой уровень владения русским языком все же далек от идеала.

– Господин Сталин, – сказал я, – то время я не быть рад этот факт. Ваш люди быть решительны, и брать меня и убить все мой солдат. Целый один год я бездельничать и ждать, когда вы меня пытать, чтобы я изменять мой фюрер, то теперь я сам хотеть работа. Вы можете сказать, почему это так?

– Только время и человеческий труд способны превратить виноград в вино… – задумчиво и с назидательным оттенком произнес большевистский вождь, пройдясь по кабинету вкрадчивыми, едва слышными шагами. Затем он вновь остановился передо мной и произнес: – Этот год для вас, господин Роммель, тоже не пропал даром. Вы много работали над собой – и сейчас вы совсем не тот человек, что был год назад…

– Да, это есть правда, – согласился я, – сейчас я так доверчиво не идти бы навстречу Крымский Мясник. Этот человек способен использовать любой прием, даже если он быть противный офицерская честь.

– О какой офицерской чести вы говорите, господин Роммель? – прищурился Сталин. – Неужели о той, что позволила вам напасть на Советский Союз без объявления войны и выдвижения претензий? Или о той, что разрешила вашим солдатам любые преступления в отношении нашего мирного населения? Или о той, что морила наших пленных голодом в лагерях, расстреливала и вешала их по малейшему поводу и без? Или, может быть, германская офицерская честь позволяет вашим коллегам продолжать служить Гитлеру в то время, когда он уже полностью проявил свою сатанинскую сущность? Товарищ Бережной извлек вас живым из этого гадюшника и, отодвинув в сторону, позволил вам не измазаться в грязи и крови как некоторые прочие. Вы ему спасибо должны сказать, а не жаловаться на жизнь. Наша армия ведет священную войну с врагом, который вторгся к нам для того, чтобы кого-то из нас убить, а остальных сделать своими рабами, и в такой войне будут хороши все средства, ибо вас к нам никто не звал. К тому же ваш диверсионный спецполк Бранденбург-восемьсот в начале войны проделывал в наших тылах и не такое. А то взяли, понимаешь, моду жаловаться, что русские воюют неправильно – вот и получили тем же самым и по тому же месту. Вы меня поняли, господин Роммель, или надо попросить товарища Антонову перевести вам все это на немецкий язык?

– Я вас хорошо понять, – сказал я, – я вообще хорошо понимать по-русски, но все же я просить позволить мне говорить по-немецки, а фрау Антонова нас переводить. Говорить ваш язык – для меня это такой же, как таскать дрова, если я правильно помнить этот поговорка.

– Почти правильно, – буркнул большевистский вождь, – но суть сейчас не в этом. Товарищ Антонова сказала мне, что вы дали согласие сотрудничать с нами в деле управления тем, что будет представлять собой Германия после окончательного краха Третьего Рейха…

– Да, господин Сталин, я действительно дал на это согласие, – сказал я по-немецки, и фрау Антонова перевела мои слова. – Немецкий народ совсем не виноват в том, что Гитлер пришел к власти, и я хочу насколько возможно облегчить его участь.

Сталин хмыкнул и посмотрел на меня очень нехорошим взглядом своих желтых глаз, от которого струйка холодка пробежала по моему позвоночнику.

– А разве не немецкий народ ходил с цепями и кастетами бить евреев и коммунистов? – спросил он. – Разве не немецкий народ аплодировал Гитлеру, когда тот произносил свои человеконенавистнические речи, и голосовал за его партию на выборах? Разве не немецкий народ, одетый в серые мундиры солдат и офицеров вермахта, пошел на нас войной, чтобы захватить тут себе поместья со славянскими рабами? Разве не немецкий народ жег наши дома, убивал, грабил и насиловал наших людей? Разве не немецкий народ породил таких чудовищ, которые заставили поблекнуть даже злодеяния турецких янычар? Разве не немецкий народ присягнул Гитлеру и служит тому верой и правдой даже тогда, когда тот привел Германию и немцев на край окончательной погибели?

Его артикуляция, расстановка слов, тональность голоса во время этой речи – все действовало на меня так, словно мне в голову вбивали гвозди. Этот человек, бесспорно, обладал редким даром воздействовать на умы масс, и по большей части потому, что сам был горячо предан своим идеалам – они настолько тесно вплелись в личность этого человека, что составляли саму его суть. При беседе с ним почему-то становилось понятно, что с его стороны не может быть никакого обмана, лукавства или попыток манипулировать. Он был честен, его дело было священным для него – и народ его был таковым же. Очевидно, в этом и сила русских…

После того как он замолчал, пытливо поглядывая на меня, прошло несколько секунд, в течение которых я молчал, не зная, с чего начать отвечать на эти вопросы, которые, будучи, по сути, риторическими, все же требовали какой-то реакции с моей стороны.

Чтобы немного разрядить обстановку, последние слова Сталина решила прокомментировать фрау Антонова.

– Что касается слепого поклонения немецкого народа своему фюреру-дьяволопоклоннику – то это, на мой взгляд, можно уже расценивать не как преступное деяние, а как признак идиотизма, – сказала она.

Я чуть прокашлялся и произнес:

– У вас есть только один путь, чтобы разрушить Рейх полностью и окончательно: вам нужно убить Гитлера – и тогда все закончится. Ведь у вас есть такая возможность, я знаю. Солдаты и офицеры вермахта, люфтваффе и кригсмарине приносили присягу лично фюреру германской нации, и его смерть сделает их свободными. Правда, в распоряжении Гиммлера останется СС, преданная лично ему, а это очень серьезная сила…

– Эрвин, да будет вам известно, что Гиммлера больше нет, – сказала фрау Антонова. – Кремирован заживо – по моему, между прочим, приказу. И большая часть верхушки СС тоже испарилась из нашего мира в тот же момент. Когда все закончится, я покажу вам то место, и вы сможете положить на оплавленные камни скромный букетик цветов.

– Обязательно, фрау Нина! – сказал я с горячностью в ответ на ее иронию, – только перед этим надо будет где-нибудь раздобыть хороший пук чертополоха. Ничего больше этот вампир и его прихвостни не достойны. Даже тогда, когда я еще был предан фюреру, господин Гиммлер и его присные не вызывали у меня ничего кроме гадливости… Если этот человек мертв, то после смерти Гитлера остальные ничего не значат. Кейтель – пустоголовый дурак, Геббельс – не имеет реального веса, Геринг – наркоман, от всех проблем спасающийся при помощи шприца. Я почти уверен, что у Гитлера есть специальные преданные люди, которые после его смерти отправят рейхсмаршала на свидание с праотцами, ибо он не хочет, чтобы этот жирный слизняк унаследовал у него Германию…

Фрау Антонова перевела мои слова – и господин Сталин, немного помолчав, ответил:

– Ликвидировать Гитлера – это было очень интересное, но преждевременное предложение. У нас еще есть несколько дел, требующих серьезной подготовки, и их необходимо проделать при его жизни. Впрочем, как только эти дела будут сделаны, мы сразу воспользуемся вашим планом.

– Что ж… в таком случае мне будет несколько затруднительно с вами сотрудничать, – сказал я, с новой силой ощутив тревогу, которая сейчас просто душила меня, водя по краю отчаяния. С голосом моим вдруг что-то случилось, и я хриплым шепотом добавил: – Когда Гитлер узнает о моей измене, он сразу распорядится арестовать и уничтожить мою жену и сына…

Большевистский вождь и фрау Антонова переглянулись – и господин Сталин чуть заметно кивнул.

– Мы вполне способны помочь вашему горю, Эрвин, – сказала фрау Нина ободряющим тоном. – У нас есть такие люди, которые будут в состоянии доставить ваших родных в безопасное место. Разумеется, за исключением того случая, если они уже находятся в тюрьме Моабит, ибо через несколько сотен охранников не прорваться даже нашему спецназу.

– Нет, – сказал я, мгновенно ощутив в душе большое облегчение, которое даже слегка опьянило меня, – насколько мне известно, моя жена Люсия и сын Манфред по-прежнему проживают в нашем доме в Ульме. По крайней мере, так было до тех пор, пока вы не захватили Швецию и не оборвали нашу связь с Рейхом через шведский Красный Крест… Надеюсь, ничего не изменилось…

– Мы уточним этот вопрос, – сказал Сталин, – так как от вас давно не было известий, их обоих давно могли мобилизовать: жену – во фраубатальон, а сына – в фольксштурм… В таком случае их следует искать где-нибудь в окрестностях так называемого Западного вала, где Гитлер, не имея больше достаточного количества кадровых солдат, собирается останавливать наше наступление грудами человеческого мяса. Но наши военные не ведутся на такую уловку и стараются поменьше убить и побольше взять в плен. – Тут он чуть усмехнулся. – Да и не плен это, господин Роммель, а просто спасение, потому что мы не собираемся удерживать добровольно сложивших оружие солдат фольксштурма и фраубатальонов сверх необходимого …

– Насколько нам известно, в этом деле царит такой бардак, – сказала фрау Нина, – что после мобилизации разыскать их можно будет только на сборных пунктах временно интернированных или пока они сами не дадут о себе знать. При мобилизации во вспомогательные части[8] документация по учету личного состава просто не ведется. В том, что это действительно так, вы сможете убедиться, едва прибудете в Австрию, где мы уже приступили к нормализации жизни вашего народа на освобожденных от Зла территориях…

Что ж, все сказанное меня весьма обнадеживало. Я пожал плечами и сказал:

– Ладно, я согласен. Только прошу без особой необходимости не афишировать мое имя. По крайней мере, до тех пор, пока не выяснится, что стало с моими родными. Ведь, кроме долга перед семьей, у меня есть долг перед своей страной.

– К сожалению, об этом не все помнят, – сказал большевистский вождь, пожимая мне руку. – Выезжайте скорее на фронт, ибо в Вене бои идут уже в окрестностях Северного вокзала, где вместе со своими эсесовцами окопался этот мерзавец Рендулич, а наши передовые части вышли к Линцу и Моравско-Будевице. Как видите, работы для вашей будущей гражданской администрации хоть отбавляй.

– Господин Сталин, – неожиданно для самого себя сказал я, – позвольте один вопрос?

– Позволяю, – сказал большевистский вождь, – мне просто интересно, о чем вы можете меня спросить.

– Скажите, сумею ли я когда-нибудь снова надеть военный мундир? – сказал я.

Большевистский вождь нахмурился.

– Вы не нужны нам в качестве военного, – довольно резко ответил он, – а тот мундир, что вы носили до недавнего времени, был осквернен прикосновением к нацизму-сатанизму. И тут двух мнений быть не может; вместе с теми людьми, которых вы будете обязаны спасти из мрака отчаяния, вы должны будете каяться и молить о прощении за все содеянное. И вообще, я надеюсь, что навыки, которые вы обрели в армии, вам больше никогда не пригодятся. У нас достаточно своих талантливых генералов, способных решить любые мыслимые и немыслимые задачи, а вам предстоит трудиться там, где вы больше всего нужны вашему обманутому и израненному народу. Мы не англичане с французами, и поэтому не будем подвергать немецкий народ мелочному унижению, но в любом случае вам всем предстоит тяжелый путь искупления и осознания содеянного. Спасение души – это я вам говорю как специалист – требует немалых затрат сил, ума и нервов, как ваших, так и тех, кого вы соберетесь спасать. Кроме того, у немцев просто не осталось солдат, которых вы могли бы повести за собою в бой; они все умерли или умрут в ближайшее время. Вы меня поняли, господин Роммель? А если поняли, то идите, и я надеюсь, что услышу о вас только хорошее и никогда не пожалею о сегодняшнем разговоре. А вы, товарищ Антонова, проводите господина Роммеля до машины и, пожалуйста, вернитесь. У меня к вам есть еще один разговор.

Сказав эти слова, господин Сталин посмотрел на меня таким взглядом, что я сразу понял – в нашей беседе поставлена точка. Для меня тоже все было ясно – и я выходил из кабинета большевистского вождя уже совершенно другим человеком. Теперь мое место было там, где страдает и мучается мой несчастный народ, которого фюрер и его камарилья, ослепив сладкими посулами о расе господ, привели на край пропасти, за гранью которой – только гибель и забвение.

Полчаса спустя, там же.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генерального штаба – генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

Не успела комиссар ГБ Антонова выполнить указание товарища Сталина и, сопроводив Роммеля до машины, вернуться обратно в кабинет Вождя, как там уже сидели Василевский и Берия.

– Ну вот, все в сборе, – сказал Сталин. – Приступим, товарищи. Три дня назад товарищ Василевский тут высказался о необходимости проведения в кратчайшие сроки Южногерманской наступательной операции. Но, как мы понимаем, с кратчайшими сроками не очень-то получается. Не так ли, товарищ начальник генерального штаба?

– Нет, товарищ Сталин, не так, – ответил генерал Василевский. – Несмотря на то, что нам до сих пор не удалось разблокировать обороняемый эсесовцами район в центре Вены с проходящими через него основными железнодорожными магистралями, мы сумели восстановить возможность движения по нескольким обходным путям. В том числе юго-западнее Вены кавалеристами армии Жадова занята крупная узловая станция Сан-Пельтен, поэтому к мехкорпусам, вставшим на границе Австрии и Баварии снабжение для пополнения припасов поступит вовремя.

– Ну, раз так, то хорошо, – сказал Верховный, сменив гнев на милость. – Нехорошо то, что товарищ Конев до сих пор возится с центром Вены, когда его стрелковым дивизиям пора давно двигаться дальше.

– Операция по ликвидации венского котла поручена 9-й гвардейской армии генерал-лейтенанта Глаголева, – сказал генерал Василевский, – сформированной во время оперативной паузы из гвардейских стрелковых корпусов и штурмовых частей как раз под эту задачу. Мы заранее знали, что чистого захвата города, как было с Будапештом в Вене, у нас не получится, а посему операция спланирована таким образом, чтобы, отжимая противника к центру города, нести наименьшие потери. Положение осложняется тем, что основу обороняющихся составляют эсесовские части, а фольксштурм и фраубатальоны используются только в качестве живого щита и материла для жертвоприношений, которые не прекращаются ни на минуту. Наши штурмовые части форсировали Дунайский канал в районе Хейдерштрассе, и теперь с юга, через парк Пратер, продвигаются к эпицентру обороны – Северному вокзалу. Увеличения нажима и использование неприспособленных к такому виду боя стрелковых частей не принесет нам ничего, кроме дополнительных потерь. Как следует из донесений командиров наших штурмовых частей, эсесовцы в плен не сдаются и отступают, оставляя за собой только трупы и выжженную землю, а заложники, которых они нагнали на этот пятачок, в любом случае обречены на гибель…

– Ладно, – махнул рукой Сталин, – если все обстоит так, как вы говорите, то пусть его. В конце концов, выполнению основной задачи это не мешает; фронт сейчас стоит не под Курском, а в районе Вены, и, самое главное, потери у нас в разы меньше прежних, а у врага, соответственно, больше.

– В нашем прошлом полностью окруженный гарнизон Бреслау сражался против советской армии целых два месяца и капитулировал только после того, как стало известно, что Берлин пал под натиском советских войск, а Гитлер покончил жизнь самоубийством. Вот тогда и в самом деле сдались все, даже эсесовцы, потому что единый монолит, о который разбивались наши атаки, рассыпался в песок при известии о смерти их вождя.

– Так вы считаете, что у нас нет прямой необходимости форсировать штурм Вены? – спросил Верховный.

– Да, именно так, товарищ Сталин, – пожала плечами Антонова, – блокировать их на этом пятачке – и пустить сидят. Никуда они оттуда не денутся, ведь никакой помощи немецкое командование оказать им уже не сможет. Основные резервы Гитлера сидят на попе ровно в Силезии и ждут удара с востока со стороны корпусов Бережного и Катукова.

– Уже не сидят, – уверенно сказал Василевский, – но и на помощь окруженному гарнизону Вены тоже никто не рвется. Уроки встречного танкового сражения под Сумами немецкими генералами выучены хорошо, поэтому перебрасываемые на юг германские подвижные части занимают оборону во втором эшелоне Силезского укрепрайона, готовясь противодействовать нашему наступлению танковыми засадами и локальными контрударами. На большее у вермахта и СС сил уже нет. Пять сотен танков, из которых только сотня – тяжелые «тигры», в масштабах грядущего сражения никакой роли сыграть не смогут. Такую группировку, даже если собрать ее в один кулак, во встречном сражении разобьет даже один мехкорпус ОСНАЗ, а мы в случае необходимости сможем задействовать на Силезском направлении от двух до четырех своих лучших ударных соединений.

– Скажите, товарищ Василевский, а нам вообще нужно лезть в это осиное гнездо? – спросил Сталин. – И вообще, сколько у противника сил в этом Силезском укрепрайоне, за исключением пресловутых танковых корпусов СС?

– Основные силы, которые, по мнению Кейтеля, должны оборонять Силезский УР, это все тот же фольксштурм, фраубатальоны, так называемые рабочие полки, польские националисты и совсем немного регулярных частей вермахта, – сказал Василевский. – Территория Генерал-губернаторства, то есть Польши, при этом рассматривается как предполье, и немногочисленные кадровые войска отводятся из нее на границу Германии, а все живое и неживое на этой территории приговорено к уничтожению. Сил для того, чтобы удерживать Польшу при более-менее серьезном наступлении Красной Армии, у врага просто нет. Слишком дорого немцам обошлась наша операция «Багратион-два», слишком много солдат навсегда осталось среди лесов и болот, слишком много было потеряно танков, артиллерийских орудий, минометов и самолетов. И хоть после этого мы в основном громили союзников Гитлера, обстругивая его до кочерыжки, дивизии вермахта при этом тоже попадали под удар, подвергаясь полному уничтожению. Благодаря советам генерала Бережного и его товарищей, а также при их непосредственном участии в боях, мы научились не просто оттеснять вражеские войска на запад, а окружать их в котлах в глубине наших боевых порядков и уничтожать безо всякой пощады. Не хотелось бы нарушать это правило и на этот раз. Лобовой штурм Силезского УРа не даст нам стратегического и тактического выигрыша, но неизбежно приведет к тяжелым потерям. Поэтому, ну его. Мое личное мнение, что в Нижнюю Силезию лезть пока не надо. В ТОТ РАЗ, когда наши войска наперегонки с союзниками по кратчайшему расстоянию рвались к Берлину, Силезская группировка противника, значительно более сильная, чем сейчас, для штурмующих Берлин советских фронтов представляла угрозу глубокого контрудара во фланг и тыл. Но ЗДЕСЬ У НАС обстановка совсем другая, поэтому лезть непосредственно в Силезский УР прямой необходимости нет. Засевшие в Силезии немцы ничем не смогут помешать нашим войскам, пробивающим южногерманский коридор во Францию, поэтому пусть сидят там, где они сейчас, пока до них не дойдут руки…

Сталин в задумчивости прошелся по кабинету, а затем произнес:

– Товарищ Антонова считает, что вся эта конструкция рассыплется в прах, едва станет известно о смерти Адольфа Гитлера, которому все эти люди приносили присягу. Ну что же – подождем и посмотрим, а пока есть мнение, что нам пора давать приказ на подготовку южно-германской наступательной операции, которая будет выглядеть как продолжение операции «Суворов». А чтобы Гитлер за это время не заскучал, то ровно во вторую годовщину войны, двадцать второго июня, следует начать операцию по освобождению западной части Польши и Поморья, под кодовым наименованием «Румянцев» – ее предстоит осуществлять силам Войска Польского, Первого Украинского фронта, Первого и Второго Белорусских фронтов, Прибалтийского фронта, а также мехкорпусам особого назначения Бережного, Катукова и Рыбалко. После прорыва линии и обороны по рубежу Мемель-Белосток-Люблин эти войска займут всю территорию так называемого генерал-губернаторства, и, повернув на север, завершат дело Восточно-Прусской наступательной операцией. На этом с военной составляющей все, товарищи. Переходим к политике. Нет-нет, товарищ Василевский, останьтесь, на этот раз вы нам нужны.

Немного помолчав, вождь обвел присутствующих внимательным взглядом и в звенящей тишине сказал:

– Конечно, для обсуждения этого вопроса сюда следовало бы пригласить товарища Молотова, но Вячеслав не зря носит почетное прозвище Каменная Задница. Если требуется претворить в жизнь какой-то конкретный и тщательно разработанный план, то он будет незаменим. А вот если потребуется думать на перспективу, просчитывая варианты действий, то на товарища Молотова где сядешь, там и слезешь. А посему мы поставим его в известность, когда у нас уже будет этот самый конкретный план.

– Насколько я понимаю, речь пойдет о будущем Германии в политическом смысле? – сказала Антонова.

– Вы правильно понимаете, – кивнул вождь, – поскольку на ЭТОТ РАЗ нас никто не будет толкать под руку, мы все сможем сделать наилучшим образом, не оглядываясь ни на Джона Буля, ни на дядю Сэма. Хотя в Соединенных Штатах Америки есть силы, которые будут сходить с ума, если мы не сотрем германскую нацию с лица земли. Но нам от их сумасшествия будет ни холодно ни жарко, ибо наше участие в войне против Японии для Рузвельта есть предмет первой необходимости. Поэтому давайте приступим к обсуждению, не оглядываясь на позиции разных посторонних. Товарищ Антонова, вам слово.

– Итак, – произнесла та, – в результате дурацкого Версальского мира Германию не только принудили к капитуляции и отобрали у нее Эльзас и Лотарингию, но еще и жестоко унизили. И именно это чувство национального унижения и стало лучшим агитатором в пользу Гитлера. Разбираясь с побежденной Германией, мы не должны ее унижать…

– Вы, товарищ Антонова, предлагаете похвалить немцев за все, что они совершили у нас и во всем мире? – с резко выраженным акцентом произнес Берия.

– Совсем нет, товарищ Берия, – ответила Антонова, лишь мельком бросив взгляд на «лучшего менеджера всех времен и народов», – но покаяние и искупление вины не должны сопровождаться унижением. Во-первых – не должно быть передачи немецких земель (в первую очередь разным никчемным полякам) и изгнания оттуда граждан немецкой национальности куда глаза глядят. Не надо отдариваться перед поляками за всходни кресы землями Силезии и Померании. Гиена Европы в принципе не помнит добра, и поэтому чем меньше у нее земель, тем лучше. Даже если она будет существовать в качестве Союзной республики, новыми территориями поляков лучше не баловать. Во-вторых – всем немцам следует поголовно пройти процесс денацификации. Активные сторонники нацизма-гитлеризма, которые способствовали приходу фюрера к власти, члены нацистской партии и преступных организаций СА и СС – все их следует судить особыми трибуналами и депортировать в места с климатом повышенной суровости, а преступников первой категории – попросту расстрелять и тут же кремировать. Ни один палач, насильник и убийца не должен уйти от возмездия. В-третьих – мы должны сразу сказать, что вся Германия – это территория Советского Союза и на ней действуют советские законы и ходят советские деньги. Но немцам и это принципиально важно, гражданский статус надо еще заслужить, а пока они подданные. Государство защищает жизнь, имущество, честь и личное достоинство, законопослушных немцев, но не более того. А для того, чтобы тот или иной немец получил право участвовать в политической жизни, избирать и быть избранным, он должен сотрудничать с советской властью, брать на себя общественную нагрузку, и чем больше он старается, тем скорее станет гражданином…

– Немцы будут особо стараться в написании доносов, – меланхолически заметил Берия, – по-другому они не умеют. Наши товарищи на освобожденной территории Австрии просто завалены работой, потому что с приходом Красной Армии немецкий обыватель занялся привычным делом. Если раньше он стучал на всех, в ком подозревал коммунистов или советских парашютистов, то теперь он в рамках той же традиции доносит на членов нацистской партии, СА и СС.

– Да ну их, – сказал Сталин, – наказывать стоит только за ложные доносы. А если все подтверждается, то пусть стучат. Так мы быстрее очистим эту землю от скверны.

Генерал Василевский смущенно кашлянул и спросил:

– Мы хотели бы знать – как нам относиться к связям наших солдат и офицеров с местным немецким населением? В войсках ходят слухи о том, что в связи с гибелью большинства немецких мужчин советским солдатам, героям-орденоносцам разрешат завести себе вторую немецкую жену…

Тут Сталин от неожиданности закашлялся в усы, а Берия, невозмутимо протерев пенсне, сказал:

– У нас тоже есть сведения о том, что в войсках ходят такие разговоры. Не знаю, что по этому поводу думает товарищ Мехлис, но мне кажется, что во всем этом есть определенная двусмысленность. С одной стороны, у нас совершенно не приветствуются контакты с иностранцами, а с другой – уже объявлено, что после победы над германским нацизмом все страны Европы войдут в состав Советского Союза, и Германия, между прочим, тоже.

– Никакой двусмысленности быть не должно, – сурово отрезал Сталин. – Товарищ Антонова, а что вы скажете по этому поводу?

– По какому из них, товарищ Сталин? – ответила Антонова, – по поводу статуса европейцев – в частности, немцев, как будущих советских граждан – или по поводу возможности разрешения двоеженства в Советском Союзе?

– По обоим, товарищ Антонова, по обоим, – усмехнулся в усы вождь. – Зная вас, я не сомневаюсь, что вы владеете ситуацией.

– Ну что вам сказать… – пожала та плечами, – что касается двоеженства – если рационально, то по итогам войны надо будет провести перепись и подсчитать конечное соотношение мужчин и женщин репродуктивного возраста по всему Советскому Союзу и по отдельным субъектам (в частности, той же Германии), а потом делать выводы. Определенное и немалое количество молодых немецких мужчин находятся у нас в плену, поэтому поверхностное впечатление, что в Германии не осталось цветущих возрастов, может быть ошибочным…

– Как я понял, вы предлагаете отложить этот вопрос на послевоенное время? – сказал Сталин.

– Именно, товарищ Сталин, – ответила Антонова, – с бухты-барахты такие щекотливые и спорные вопросы не решаются. А что касается контактов наших командиров и бойцов с будущими гражданками Советского Союза, имеющих по отношению к ним матримониальные намерения, то, с одной стороны – необходимо бороться с появлением у наших командиров ППЖ[9], особенно иностранного происхождения, с другой, думаю, что этот вопрос тоже следует отложить до Победы. Без официального признания стран Европы частью Советского Союза тут не обойтись, а для этого в них будет необходимо провести выборы и установить законные просоветские правительства. Хотя, исходя из прецедента Ватикана, никто не мешает нам заключить соответствующие соглашения со странами, имеющими законные правительства – то есть с Болгарией и Румынией, а также явочным порядком включить в состав Советского Союза побежденную Германию. А еще будущие советские граждане могли бы получать этот статус в индивидуальном порядке за какие-то заслуги перед Советским Союзом – например, за участие в военных действиях или партизанском движении, направленном против фашистско-сатанинского режима Гитлера, или содействие процессу установления советской власти.

– Мы вас поняли, товарищ Антонова, – кивнул вождь, – и еще подумаем над этим вопросом. Есть мнение, что признавать Германию явочным порядком территорией Советского Союза мы будем уже после окончательного краха Третьего Рейха, и тогда же объявим в Европейских странах первые послевоенные выборы, за которыми воспоследует и все остальное. А наши бойцы и командиры, если у них действительно большая любовь, потерпят до того момента, когда мы сможем все сделать по закону. В исключительных случаях, которые тоже бывают в жизни, компетентным органам, которые будут разбирать дело и решать, разрешить или запретить, следует смотреть на лояльность невесты к советской власти и послужной список жениха. На этом вопрос можно считать исчерпанным; товарища Берия я попрошу остаться, а остальные могут быть свободными.

20 июня 1943 года, 10:15. Третий рейх, Бавария, резиденция Гитлера «Бергхоф».

В канун второй годовщины начала войны на востоке в резиденции Гитлера Бергхоф царила необычайная суета. Казалось, будто переезжает грандиозный цыганский табор. В грузовики, частью навалом, частью аккуратно, грузились книги, документы, пуховые перины, мужские костюмы и многое другое, что необходимо политику в его повседневной жизни. В воздухе летал черный пух от сгоревших бумаг: миллионы страниц документов обратились в пепел в многочисленных каминах, печах, да и просто кострах, разложенных прямо во дворе.

Ударная панцергруппа и конная армия большевиков находилась уже в непосредственной близости к Зальцбургу, и Гитлер стремился убраться с их пути, опасаясь столкнуться нос к носу с весьма недружелюбными Иванами. Прорвав фронт пять дней назад, к настоящему моменту большевики успели захватить почти всю провинцию Остмарк и весь Протекторат. Помимо Зальцбурга и Пассау, их панцеры уже подходили к Праге (где было неспокойно), Пльзени, Градец Карлове и Остраве. Во всех этих землях где было сильно влияние еврейского бога, а стало быть, германскую армию повсюду обязательно преследовало предательство.

Люди, помогавшие Адольфу Гитлеру собирать манатки и сматывать удочки, действовали с мрачной сосредоточенностью. На каждого из них давило ощущение неизбежности приближающегося конца. Но это было не просто осознание того, что они проиграли, но тяжкое, не проходящее ощущение совершенной когда-то ошибки. Прежде они воодушевлялись надеждой на будущее величие и превозносили своего фюрера, действующего так дерзко и решительно. Они славили его, они грезили о триумфе, о поместьях с рабами… Ведь им, приближенным к особе великого вождя, должно было достаться все самое лучшее. Прежде они были бодры и циничны – ведь их лидер демонстрировал те же качества. Но теперь, когда все их идеалы и мечты под сокрушительными ударами с Востока обратились в труху и тлен, они не испытывали ничего, кроме безнадежной тоски и безысходного ужаса. Теперь, когда конец их «Тысячелетнего Рейха» стал очевиден и неотвратим, многие из них пытались в душе взывать к небесам. Но небеса молчали. Всевышний ничем не мог и не хотел им помочь. Людей, запятнавших свою душу чудовищными, осознанными преступлениями, ждало только вечное проклятие. На них уже лежало несмываемое клеймо Зверя… Впереди были мрак и пустота, и где-то вдали уже слышался скрежет зубовный… Врата ада были гостеприимно раскрыты для тех, кто когда-то сделал выбор в пользу Врага рода человеческого…

Решение спасаться по способности принял начальник личной охраны Гитлера группенфюрер СС Раттенхубер; сам же Гитлер пребывал в состоянии прострации, напоминая безжизненную куклу со стеклянными глазами – настолько опустошило его ощущение необратимого и окончательного поражения. Ведь, несмотря ни на какой духовно-мистический щит, возводимый им с такой любовью и старательностью, большевики все же сумели взломать фронт, разбить выдвинутые против них немецкие войска и вторгнуться на исконные немецкие территории. Их панцергруппы, могучие и неудержимые, уже обошли отчаянно сражающуюся Вену, и вплотную приблизились к границам Баварии. Еще день-два и они будут здесь.

Гитлер недоумевал. Что он сделал не так? Что еще нужно было его темному господину? Ведь он старался, выполняя все именно так, как следовало. Темный господин должен был предоставить ему несокрушимую поддержку – и что же? Всему пришел крах, и ничего уже нельзя исправить… Разум поверженного фюрера метался в поисках ответа. Возможно, все дело в том, что сакральной силой обладает только земля изначального Рейха, а может быть, и в том, что первый, самый сильный состав жрецов погиб под русскими бомбами в Зальцбурге в тот самый день, когда сбежала эта изменщица Ева Браун…

Вспоминая об этом, фюрер всякий раз скрежетал зубами от бессильной злости. Она всегда была послушной собачкой, и в ней он был почти уверен – и вот она вдруг бросила его, ловко ускользнула, лишив зрелища своей гибели… а он не хотел умирать, пока не увидит, как жизнь отлетает из ее тела. У Гитлера было чувство, что у него отобрали вожделенное лакомство, которое, нетронутое, должно было постоянно стоять на полке перед глазами и ждать своего часа чтобы быть съеденным – ждать того важного, наполненного значением момента, когда он сам, празднуя торжество необратимого конца, распорядится им… А теперь ее уже не достать – она там, на той стороне, в надежных объятиях Католической Церкви. А ведь тот день ознаменовался не только ее предательством – тогда его покинули распыленные русскими бомбами Добрый Генрих (Гиммлер), профессор Бергман и Вольфрам Зиверс. Это были преданные и незаменимые люди! А сейчас их нет. Ведь даже тысяча Жирных Германов (Герингов) не заменит ему одного Гиммлера!

Фюрер чувствовал необычайную слабость, его била дрожь. Он спотыкался при ходьбе, а лицо его то и дело передергивала судорога. Он никак не мог признаться себе в том, что не понимает и не осознает ни того места, где он сейчас находится, ни того, куда ему следует направиться. В Берлин? Да, пожалуй, туда. Этот город должен стать его последним пристанищем… В любом случае, остаться здесь – это оказаться в лапах большевиков с перспективой долгой и мучительной смерти, а это значит, что следует бежать, бежать, бежать! Впрочем, Гитлер осознавал одно – сейчас он вряд ли мог распоряжаться даже собственной судьбой. Ему казалось, что его разумом завладело нечто чужое, нечеловеческое, неподвластное его воле, и теперь, куда бы он ни направлялся, это грозное Нечто неизбежно приведет его туда, где уже стучат неумолимые механизмы и крутятся шестеренки, готовя для него страшное завершение жизненного пути… И из последних сил он пытался этому противиться, убеждая себя, что все еще властен над собственной жизнью.

Скорее в Берлин, в надежнейший бункер, переделанный из станции метро! Только там, посреди толстых стен, не пропускающих ни звука, он будет в безопасности. Там его не достанут беспощадные лапы врага. Он не позволит им насладиться своим торжеством! Он замурует себя в этом последнем пристанище – так, чтобы никто не смог потревожить его. Он не позволит, чтобы его выволокли, жалкого и беспомощного, и брезгливо бросили на эшафот под тысячи взглядов ненавидящих и проклинающих его. Нет! Он не доставит им такого удовольствия! Все они – ничтожные людишки, им не дано свершить над ним свой суд! Он надсмеется над ними, одурачит их всех, в последний момент приняв яд… не попрощавшись ни с кем, в одиночестве… Это будет достойный уход того, кто мечтал о величии, но был предан и повержен…

Двое здоровенных эсесовцев из личной охраны схватили своего фюрера и, стараясь быть аккуратными и вежливыми, поволокли. Нет, пока еще не на эшафот, а всего лишь к машине, которая должна доставить его к станции, где вождя германской нации уже ждет личный бронированный спецпоезд.

Часть 30. Канун Победы

22 июня 1943 года. 05:15. Второй Белорусский фронт, селение Визна, КНП 1-го мехкорпуса ОСНАЗ.

Командующий корпусом генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

Из Москвы в родной корпус я едва вырвался. Если бы не близость наступления, Василевский и Шапошников не отпустили бы дорогого гостя на фронт. Собственно, за те полтора года, что мы уже сражаемся на этой войне, по теоретическим вопросам с местными светилами я общался считанное число раз. Год назад, разрабатывая отражение наступления по плану «Блау», мы имели еще почти нашу историю, при небольших поправках в Прибалтике, Крыму и на Донбассе. Теперь же ситуация не имеет ничего общего с двадцать вторым июня сорок третьего года нашего славного прошлого: даже на Берлинском направлении, где продвижение минимально, положение примерно соответствует середине августа сорок четвертого года. Все остальное с нашей историей и близко не соотносится. Казаки Буденного, моющие копыта своих коней в Атлантическом океане – о таком «наш» товарищ Сталин не мог и мечтать. И все чаще Верховный, открывая книги по истории Великой Отечественной Войны из нашего мира, задается резонным вопросом: «почему?». И ответы на этот вопрос все еще порой отзываются в нашем генералитете тектоническими содроганиями.

Совсем недавно с должности командующего Туркестанским военным округом был снят товарищ Тимошенко – его обвинили в развале работы, разжаловали в генерал-майоры и отправили в распоряжение управления кадров Наркомата обороны. А там и до Лубянки недалеко. Вот и маршал Шапошников переживает за старого боевого товарища, хотя в годы Гражданской войны они вместе не служили, а во времена «до без царя» подпрапорщик Тимошенко и полковник Шапошников существовали и вовсе в разных мирах. Но Борис Михайлович зря волнуется. Насколько я понимаю, самое скрупулезное расследование не выявило в действиях бывшего маршала ни следов предательства, ни его участия в различных фрондирующих группировках. В предательстве и измене родине обычно бывают замечены товарищи, в годы Первой Мировой побывавшие в немецком плену (предшественник Канариса, Вальтер Николаи собирал расписки в сотрудничестве от пленных, как филателист марки), а унтер-офицер Тимошенко на прошлой войне с немцами в плен не попадал. Что касается участия во всяких фрондерских коалициях, то для этих игр товарищ Тимошенко слишком прост. Тухачевцы и прочие деятели просто боялись к нему «подходить», ибо в один момент он мог выдать всех.

И эта же простота задает товарищу Тимошенко служебный потолок – комдив. Вот комдивом он теперь и будет. Счастлив тот командир, который знает эту черту и выше нее не лезет. Мой личный потолок – возглавлять мехкорпус ОСНАЗ: после входа в открытый прорыв я имею возможность навязывать противнику свою волю в маневренном сражении, вправе завязать с врагом бой в выгодных условиях или уклониться от него в невыгодных, отчитываюсь непосредственно перед Верховным, и вся моя деятельность оценивается только с точки зрения выполнения конечной задачи. Ни общевойсковой армией, ни тем более фронтом я бы командовать не взялся, о чем у меня уже был разговор с товарищем Сталиным, когда он пытался меня «повысить».

В эту же строку и история с маршалом Буденным. В нашем прошлом «повышенный» сверх всякой меры в качестве командующего фронтами и направлениями Семен Михайлович был таким же неудачником как и Тимошенко; ТУТ после перевода на должность командующего конно-механизированной армией маршал Буденный за полтора года выпил у немцев не одно ведро крови, был снова любим и обласкан советским вождем и неоднократно проклят Гитлером. Это именно Буденный вместе с Рокоссовским сейчас геройствует во Франции, замыкая вокруг Германии кольцо окружения, и за это честь ему и хвала. Европейские эрзац-войска, количество которых германское командование считало бесконечным, неожиданно закончились, и по этому поводу у Гитлера, должно быть, случилась отдельная истерика. Французы, бельгийцы и отчасти голландцы, которые уже находятся на Восточном фронте, теперь могут не опасаться, что в случае перехода на стороны Красной Армии их семьи бросят в концлагерь или зарежут на алтаре во имя «арийского бога». И все это тоже в немалой степени благодаря усилиям товарища Буденного.

На фоне сложившейся в Европе стратегической обстановки задача, поставленная перед моим мехкорпусом, проста и незатейлива. После того как войска Второго Белорусского фронта взломают вражескую оборону под Ломжей, мой корпус в два рывка должен преодолеть маршрут Ломжа-Плоцк-Калиш и, обойдя район Варшава-Лодзь с севера, выйти на бывшую границу бывшей Российской империи. С юга подобную задачу на окружение столицы бывшей Польши предстояло решать мехкорпусу Катукова. И ни шагу за старую германскую границу, очерчивающую земли, принадлежавшие сначала Прусскому королевству, а потом и кайзеровской Германской Империи. Там, на той стороне, проживает преимущественно немецкое население: накрученное геббельсовской пропагандой, оно поголовно пойдет в фольксштурм и эти, как их там, рабочие полки – и будет насмерть драться на пороге своих домов. К тому же у нас нет никакого шанса с разбегу перескочить укрепления старой германской границы, поскольку на данный момент они полностью оснащены вооружением и заполнены достаточно боеспособными войсками.

Кейтель и прочие оставшиеся в живых генералы знают, что их части, непосредственно занимающие линию фронта, в случае нашего наступления обречены на уничтожение. Поэтому немецкое командование тут, в Польше, держит только заслоны, а основные силы сосредоточены по ту сторону своей старой границы. Что ж, разумное решение. Поступи также советское командование в преддверии сорок первого года – и никакого блицкрига у немцев уже никак не получалось. Дополнительным аргументом в пользу отвода войск на старую границу для германских генералов стал зависший на фланге Варшавской группировки мехкорпус Рыбалко. Когда начнется наступление, его части будут продвигаться с юга на север параллельно укрепленным полосам, построенным с целью отражения прямого наступления на Берлин. И это стало последним аргументом для Кейтеля и компании. Слишком хорошо эти господа запомнили наш парадный марш в оперативной пустоте из Брянского выступа к Сумам…

Очень скоро после того, как мы встали тут на отдых после «Большого Багратиона», вся Польша оказалась буквально забита немецкими войсками. Два самых старых и славных мехкорпуса ОСНАЗ на Берлинском направлении стали для германского командования весомым аргументом в пользу именно такого размещения войск. Но с начала апреля, когда наконец началась весенне-летняя кампания, это столпотворение стало потихоньку рассасываться. Мои заочные ученики начали вырывать из тела вермахта один кус мяса за другим, и на штопку дыр в тришкином кафтане Кейтелю понадобились резервы. Не прошло и двух месяцев, как напротив нас стало пусто словно на какой-нибудь Чукотке. Помимо небольших заслонов и контрпартизанских формирований, основным контингентом противника в ближних и глубоких тылах являются так называемые «черные СС», или «живорезы», со своими походными алтарями разъезжающие на машинах по польским селениям и устраивающие массовые жертвоприношения. В свою очередь, за этими командами охотится наша авиация, господствующая в небе над Польшей – при обнаружении она уничтожает их без всякой пощады. После трагических событий в Минске наше командование относится к этой задаче более чем серьезно и, наверное, только поэтому польская нация пока не вырезана до последнего человека.

Как я понял, Берлин, как и вообще всю коренную территорию прусского государства, по замыслу Верховного главнокомандующего мы оставляем на десерт. Исключение – только для Кенигсберга и Восточной Пруссии. Проводить Восточно-Прусскую наступательную операцию, являющуюся частью плана «Румянцев», как и в нашем мире, будет генерал Черняховский, и для этого войска подчиненного ему Прибалтийского фронта насыщены большим количеством штурмовых бригад и оснащены особо крупными погремушками. Но это уже не наше направление, просто интересно – возьмет Иван Данилович этот оплот прусского милитаризма за три дня или быстрее? Насколько я знаю, на совещании, посвященном этому вопросу, товарищ Сталин сказал, что целостность столицы Восточной Пруссии не является для него предметом первой необходимости и при отказе от почетной капитуляции разрешено ударами авиации и тяжелой артиллерии снести Кенигсберг с лица земли до основания. Собственно, и в нашей истории было то же самое, когда от прусского Кенигсберга в российском Калининграде не осталось почти ничего.

Но вот истекли последние минуты тишины – и двадцать второго июня, ровно в четыре утра, вдоль линии фронта взревела советская артиллерия и заулюлюкали гвардейские минометы. Линия фронта тут еще с зимы была укреплена на совесть, и, чтобы средствами фронтовой и корпусной артиллерии, без привлечения артиллерии прорыва РВГК, привести ее в небоеспособное состояние, требовалось от четырех до шести часов артподготовки. Но через пятнадцать минут артиллерийский огонь стих. Вместо зубодробительного удара в челюсть получился звучный шлепок по мягкому месту. Но большего и не требовалось. Линию фронта в полосе нашего прорыва занимали не фраубатальоны и фолькшстурм, а части так называемого французского легиона, – при виде приближавшихся к их окопам штурмовых артсамоходов они сразу выбросили белые флаги, хорошо заметные в бинокль.

Эта армия, похоронив немногочисленных героев, сдалась немцам в сороковом году – и с таким же энтузиазмом перед лицом превосходящей силы французские солдаты сдавались советским бойцам. Это была не их война, тем более что по другую сторону фронта уже прекрасно было известно, что сдавшихся без сопротивления наши даже не считают пленными, передавая правительству товарища Мориса Тореза. Плохо может быть только тем, кто добровольно вызвался воевать с большевиками, то есть с нами. Союзничество с бошами французское правосознание не воспринимает совершенно, и расстреливать таких «добровольцев» будет не НКВД, а их собственная бывшая голлистская контрразведка, пошедшая на союз с СССР. С теми же, кто был мобилизован насильно, не случится ничего страшного, и уже через короткое время люди, вылезшие навстречу нашим штурмовикам с поднятыми руками, отправятся на родину – либо как солдаты новой французской армии, либо как комиссованные медкомиссией гражданские лица.

Со стороны Ломжи, откуда-то из-за леска, по этой идиллической картине ударил «ишак» – шестиствольный миномет. Эдакое гитлеровское недоРСЗО. Во-первых – в залпе всего шесть стволов, во-вторых – порох в реактивных снарядах дымный, так что даже после того как боекомплект уже выпущен, жирные жгуты дыма еще долго демаскируют огневую позицию. В последнее время фрицы из ваффен СС стали использовать ишаков для огневых засад: дадут залп, потом цепляют этот девайс к машине – и дёру. Но если штурмовики Ил-2, призванные обеспечивать наш вход в прорыв, уже висят в воздухе над передним краем, то от них никак не скроешься. Одна тройка нырнула за лесок – туда, откуда велся огонь, – и кого-то там отштурмовала из пушек и эресов. В ответ в небо встал клуб огня, перемешанного с жирным дымом, который явственно говорил, что парни попали в машину с боекомплектом и больше там никто никуда не идет. От залпа «ишака» досталось в основном сдающимся французам. Мины легли в самую гущу – так что убитых и раненых было немало. Бойцы штурмового батальона пострадали гораздо меньше, в том числе и потому, что при первых признаках обстрела они залегли, а французы, решившие, что война для них уже закончилась, не были настолько расторопны.

Впрочем, попытка серьезного сопротивления была на этом исчерпана. Стоящий во втором эшелоне обороны фраубатальон бросился к передовым штурмовым частям чуть ли не как к своим спасителям. Если бы эти немки попали в руки к местным полякам, то судьба их была бы очень печальной, а смерть – чрезвычайно болезненной. Но у наших бойцов приказ горгочущих по-немецки дамочек не обижать, направляя их на специальные сборные пункты. С фольксштурмовцами аналогично. Русский солдат с бабами и ребятишками не воюет, и сразу после того как их родные земли будут освобождены, этих некомбатнтов вернут по домам.

Но вот, кстати, все! Где-то далеко впереди взлетает зеленая ракета, возвещающая, что путь свободен и нашему мехкорпусу пора форсировать линию фронта.

22 июня 1943 года. около полудня. Второй Белорусский фронт, 20 километров восточнее города Цеханув, подвижный КП рейдирующего 1-го мехкорпуса ОСНАЗ.

Командующий корпусом генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

С момента входа в прорыв прошло шесть часов марша в оперативной пустоте. Вражеских войск в ближних немецких тылах почти нет, потому что отдавать нам на съедение крупные соединения Кейтель не хочет (тогда игра в тришкин кафтан станет совсем безнадежной), а мелкие могут легко стать добычей польских партизан. С этим делом тут изначально был полный бардак. Еще год назад по лесам, помимо просоветских отрядов Гвардии Людовой и антисоветской Армии Крайовой, бродили болтающиеся между ними Батальоны Хлопски: одни из них дружили с коммунистами, другие – с антикоммунистами. Для полного разнообразия восточные области Польши посещали советские партизаны (вроде батьки Ковпака), а также украинские националисты из ОУН УПА. Часть отрядов националистов служила немцам прямо, а остальные, провозглашая борьбу против германцев, косвенно действовали в их интересах. Одним словом, веселье цвело и пахло.

Однако год назад после переворота в Лондоне с АК случилась чудесная метаморфоза. Все высшее руководство эмигрантского правительства панской Польши разом оказалось в застенках гестапо и после некоторого бурления в кишках этой малопочтенной организации отдельные деятели польской эмиграции (вроде генерала Сосновского) снова появились в Польше (то есть генерал-губернаторстве), но уже как «союзники» немцев. Генерал Андерс, которого НКВД застукала на контактах с немецкой разведкой, как оказалось, был не один такой в этой среде. Против москалей эти люди готовы были идти в союзе с кем угодно и на каких угодно условиях. И начались пляски с бубнами. Часть отрядов АК, изрядно потеряв в численности, перешла на сторону немцев, став специальными полицейскими батальонами; другая часть (большая), отшатнувшись в противоположную сторону, вступила в союз с коммунистами; третьи так и остались неприкаянными, утратившими всякие жизненные ориентиры. Правда, таких было меньшинство, особенно после сатанизации Третьего Рейха. Поляки, служившие Гитлеру, продолжили делать это, несмотря на культ «арийского бога» и энциклику Папы Римского, а те из них, кото считал немцев большими врагами, чем русских, только сильнее сплотились вокруг Гвардии Людовой, боевого крыла Польской Рабочей Партии – единственной реальной антифашистской силы в Польше.

А потом случился декабрь сорок второго года, грандиозное наступление Красной Армии с поэтическим названием «Битва Шести Фронтов» (она же официально операция «Багратион» с негласным номером два). Большую часть специальных польских полицейских батальонов еще в июле отправили в Белоруссию бороться со злыми советскими партизанами. Уж очень немцам хотелось высвободить от этой работы свои охранные дивизии, переформировать их в пехотные и отправить на фронт. Но капкан «Большого Багратиона» с одинаковым равнодушием сожрал не только деблокирующую группировку из всякого сброда, собранную с целью вскрыть Смоленский котел, но и скопившуюся там польско-литовско-украинскую полицайскую плесень. Вот и бывшие АКовцы, пошедшие служить немцам и оказавшиеся в несчастливом для себя месте, сгинули все и сразу, ибо выскочить из этой ловушки оказалось невозможно. К тому же после минской трагедии бойцы стрелковых дивизий РККА, НКВД и истребительных батальонов, в которые превратились вышедшие из подполья партизанские отряды, были безжалостны к пособникам немецко-фашистских оккупантов и пленных брали только в исключительных случаях. Таким образом, партизаны тут, в Польше, сейчас только просоветские или придерживающиеся к нам дружественного нейтралитета, ибо служить германцам – это все равно что служить самому Сатане. В тех, кто поступил подобным образом, тут стреляет каждый куст, поэтому подельники Сосновского всеи правдами и неправдами стараются держаться поближе к старой германской границе. Тем более что в «живорезы» поляков не берут. Рылом своим неарийским не вышли.

После шести часов выматывающей гонки по польским проселкам корпусу следовало бы сделать остановку. В первую очередь механикам-водителям требовалось осмотреть машины, а тыловым службам раздать бойцам и командирам горячий обед из полевых кухонь. Ну и небольшой отдых никому бы не повредил. Для такого полуденного привала во время планирования операции был выбран городок Цеханув, некогда являвшийся резиденцией польских королей, ныне же по своему значению не отличающийся от обычного райцентра. Из пятнадцати тысяч, что составляли его население до войны, город уже потерял три тысячи жителей. Из них около двух третей были польскими евреями, которых жрецы новоявленного культа «арийского бога» с особым садизмом и цинизмом убили в самом начале сатанизации, а остальные, разделившие их судьбу чуть позже, принадлежали к польской интеллигенции: врачи, учителя, агрономы, ксендзы… Одним словом, с учетом такого анамнеза встретить нас в Цехануве должны были достаточно тепло.

Передовая механизированная бригада моего корпуса (опять Слон, он же полковник Рагуленко) была уже в минутах сорока от этого городка, когда на связь вышел Ту-2Р – «дирижер войны», который барражировал вдоль маршрута следования нашего корпуса.

– «Медведь», я «Орел-4», – по каналу общего оповещения сообщил летнаб[10] высотного разведчика, – наблюдаю в городке Цеханув признаки начала массового жертвоприношения. Повторяю, наблюдаю признаки начала массового жертвоприношения в городке Цеханув. Прошу прибавить ходу…

М-да. Тут можно пожалеть, что мы не десантный ОСНАЗ на СВП – вот уж кто действительно способен пробежаться по полю боя на цыпочках. Но десантура – это дорогое удовольствие. Советский Союз может позволить себе, помимо линейных частей и штурмовых бригад шесть мехкорпусов ОСНАЗ, четыре конно-механизированных армии (по факту тоже ОСНАЗ, подчиняющийся лично товарищу Сталину) и только два корпуса морской пехоты на СВП. Впрочем, Слон тоже слышал разведчика (иначе зачем он говорил не на командном канале, а на частоте общего оповещения) и наддал ход. Еще с того случая в Раве-Русской «живорезы» были по жизни страстью Слона и топтал он их с особым вдохновением. Чтобы не было их нигде и никак.

Ну а я тем временем соображал. Не вязались у меня в голове концы с концами. Черные жрецы – они не герои и не фанатики, а трусоватые садисты, и их наличие на пути моего корпуса не может не вызывать удивления. Возможно, они уверены, что нам не удастся с хода застать их врасплох и у них еще будет время собрать причиндалы и в организованном порядке отступить на запад. А это значит, что нас ждет танково-артиллерийская засада. И неважно, что местность перед этим Цеханувом совершенно открыта для наблюдения сверху. Танки, даже тяжелые «Тигры», вполне можно прятать в хатах, разобрав одну стену. Не надо быть гением тактики и стратегии, чтобы просчитать наш маршрут, а также удаление от линии фронта, на котором мы потеряем бдительность. Ну а «живорезы» – это только вишенка на торте, фактор, который заставит нас мчать вперед не разбирая дороги. Все может быть и не так: никакой засады нет и эти конкретные жрецы – беспечные раззявы, – но в голову мне все равно лезут самые сложные и опасные варианты.

– «Орел-4», ищи признаки артиллерийской засады, – сказал я, переключившись на командную частоту, – повторяю: подозреваю, что живорезы – это только приманка, поэтому ищи признаки танковой или артиллерийской засады…

Чуйка не подвела. Сначала в ту сторону на малой высоте промчалось несколько троек ИЛов, под плоскостями которых грозно щетинились эресы, потом на окраине этого Цеханува, взметнув клубы пламени, что-то грохнуло – и в небо стал подниматься жирный черный дым. Как сообщил разведчик, он приказал «Горбатым» обойти поселок по широкому радиусу и атаковать с запада на восток. Вот тут-то они и обнаружили на восточной окраине несколько домов и сараев, у которых были разобраны задние стены, а внутри, значит, пряталось нечто бронированное и стреляющее. Если жрецов у алтарей штурмовики обстреляли из пушек и пулеметов, то тут они не удержались и пустили эресы, и по чему-то механизированному даже попали. По крайней мере, горело ярко и жарко – совсем не так, как обычно горят хаты. Тут требовалось придержать Слона, чтобы не совал голову в ловушку, а за его спиной по флангам веером развернуть вторую и третью бригады, беря городок в классические клещи; но это означало потерю темпа, а значит, гибель большого количества местных гражданских…

Нет, я, конечно, помнил о той Польше, какой она была в мое время – похожей на помесь бабуина и гиены. Пышущие ненавистью жирные морды братьев Качьньских, лицемерную харю Дональда Туска, снос памятников советским солдатам-освободителям… И в то же время я помнил о том, что есть рыцарственный генерал Рокоссовский – прямая противоположность тем уродам, а также командующий народным войском польским генерал Берлинг, руководитель партизанского движения Мариан Спыхальский, ну и множество других поляков, вставших рядом с нами биться с германской гадиной… и среди них – поручик Ярузельский, который сейчас, должно быть, ведет своих солдат в атаку на Краковском направлении. Они есть настоящий польский народ, а такие как Туски и Качиньские – это не более чем плесень.

Куда подевались рыцари и как получилось, что их сменили сплошные гиены и бабуины – это, конечно, отдельный вопрос. Как мне кажется с моей колокольни, рыцари все как один оказались кондовыми сталинистами, и когда лысая свинья Хрущ начал топтать мертвого Сталина, то по возможности постарался уничтожить всех, кто был предан этому великому человеку. Верно в свое время сказал по этому поводу Михаил Шолохов: «Да, культ был, но была и Личность». А у Хруща и его последователей к началу двадцать первого века измельчавших до размера политических инфузорий, личностей нет и в помине. В лучшем случае они напоминают какого-то усредненного Горбачева, а в худшем – Новодворскую. Тошнотворное зрелище…

Но, впрочем, сейчас дело совсем не в этом. За тем, чтобы здешняя история не пошла тем же паскудным путем, что и наша, должны проследить товарищ Сталин и товарищ Берия, а наше дело – воевать самым настоящим образом. Горящие дома, кстати, это тоже далеко не в нашу пользу. Если рядом с пожаром уцелели еще какие-то танки и самоходки, то пламя пожара будет маскировать взблески их выстрелов. А это паршиво. Еще хуже, если там, среди уцелевшей вражеской техники, не только легкие «Мардеры», но и парочка «Тигров». Перестреливаться с ними Т-42 из танкового батальона Слона могут до усрачки и без всякого реального результата, а вот на ближней дистанции преимущество получит уже «Тигр». «Осы» (ПТСАУ-57) из противотанковой батареи бригады тоже ничего не сделают «Тигру» на дальней дистанции, пока тот в укрытии. Отсюда мораль, что в штате танковых батальонов механизированных бригад для качественного усиления надо иметь по одной роте тяжелых танков ИС-1 или по батарее рубочных ПТСАУ-100. В нашем прошлом эти хорошо забронированные в лобовой проекции машины щелкали «Тигры» так, что только шум стоял. К тому же они раза в два дешевле ИСа, поскольку проще в производстве.

Потери же в самом начале рейда нам абсолютно противопоказаны, поэтому скрипя зубами отдаю Слону приказ притормозить километрах в полутора от окраин городка. При этом вторая механизированная бригада должна развернуться веером вправо, обходя этот зловредный населенный пункт с севера, третья мехбригада – влево, с обходом с юга, а танковой бригаде подполковника Олейникова следует ускорить движение и, развернувшись в боевые порядки вместе с мехбригадой Слона, выставить вперед тяжелый танковый батальон на «ИСах». И тогда мы посмотрим, чьи пушки мощнее и чья броня крепче. Между тем самолеты-штурмовики должны из всех сил мешать эсесовцам резать польский мирняк. Пусть летуны не дают им поднять головы, а для нас сейчас первоочередная задача – снести танковую засаду с минимальными потерями в людях и технике; иное грозит в перспективе срывом боевой задачи.

Тогда же и почти там же, город Цеханув, восточная окраина, позиции 102-го тяжелого панцербатальона СС.

Командир батальона гауптштурмфюрер СС Михаэль Виттман.

Я снова в деле. Русские опять пошли в наступление, и наш тяжелый панцербатальон бросили затыкать дыру. Точнее, не так: нас заранее выставили на предполагаемом маршруте передвижения Вестника Смерти. Победить в этом бою не было никакой возможности, отступить в порядке – тоже. Наши «Тигры» – слишком тяжелые и еще несовершенные машины, чтобы передвигаться на сколь-нибудь значительные расстояния своим ходом. Проведя бой и сбив темп вражеского наступления, мы просто не имеем возможности отступить на следующий рубеж, поскольку через некоторое время машины одна за другой начнут ломаться прямо на марше, как ломались несовершенные на тот момент панцеры большевиков два года назад; лишь небольшое число их несокрушимых КВ было подбито на поле боя, остальные мы нашли брошенными на обочинах русских дорог. Но теперь все поменялось. В настоящий момент уже наши панцербатальоны необходимо доставлять по железной дороге буквально к полю боя, а уж о том, чтобы утюжить на «Тигре» вражеские окопы, не стоит и мечтать. Шахматная подвеска, хоть и дает большую плавность хода, но слишком нежна для того, чтобы насиловать ее эдаким способом.

Впрочем, сразу стало понятно, что мы здесь всего лишь расходный материал, несмотря на всю свою мощь, и от нашей засады Вестник Смерти даже не почешется, как не чешется медведь от единичного укуса осы. Если бы таких тяжелых панцербатальонов, как у меня, было много, они могли бы серьезно повлиять на ход войны, но сейчас русские истребляют «Тигры» в боях быстрее, чем наша промышленность успевает их строить. Я об этом знаю как никто другой, потому что мой 102-й тяжелый панцербатальон уже четыре раза подвергался почти полному уничтожению, и я оказывался одним из немногих счастливчиков, которым удалось спастись с поля боя. Первый раз это случилось в самом начале октября прошлого года на Украине, недалеко от города Новоград-Волынского. Два месяца спустя под Витебском в Белоруссии сгорел второй состав моего батальона. Третье формирование сгинуло в боях за карпатские перевалы в феврале, а в четвертый раз меня и еще нескольких человек майской ночью вывезли на самолете из котла под Дебреценом, а все оставшиеся там погибли или попали в русский плен, который, как говорят, страшнее самого ада. И всякий раз все панцеры большевиков, подбитые моими менее удачливыми камрадами, записывались на мой счет, чтобы ведомство Геббельса могло трубить о подвигах знаменитого черного барона Микаэля Виттмана.

И теперь пятое (надеюсь, не последнее) формирование моего батальона, едва успев получить с заводов новенькие, еще пахнущие краской панцеры, отправилось в этот городок к северу от Варшавы. Никаких «Мардеров»; шесть «Тигров» последней серии и шесть «четверок» с удлиненной пушкой и увеличенной толщиной брони (теперь даже стыдно вспоминать тот «окурок», что торчал из башни этого неплохого танка еще два года назад). Прибыв в Цеханув, нам следовало поджидать там нападения злого и неистового Вестника Смерти, который уже полгода невесть зачем торчал под Белостоком, как памятник самому себе. И рядом с ним, на сотню километров южнее, маячил его первый и лучший ученик по прозвищу Генерал Хитрость. Этих двоих вместе с подчиненной им мощью на прямой дороге к Берлину вполне хватало для того, чтобы у генерала Кейтеля постоянно было тяжело в штанах. Даже не вступая в бой и не неся потерь, два этих прославленных большевика вынудили наше командование держать против них до половины всех немецких сил.

Довольные таким положением дел, русские принялись обгрызать нас на других направлениях, где сил было явно недостаточно. Ведь, кроме Вестника и его любимого ученика, у них имелись и другие ударные соединения, которым тоже надо было дать обширную практику. Именно в тот день, когда мы выгружались из эшелонов в этом Цехануве, передовые части одной из их панцергрупп ворвались на окраины Вены. И теперь, вместо мощнейшей группы армий «Висла», некогда преграждавшей русским прямой путь к Берлину, в генерал-губернаторстве нет почти никого, кроме третьесортных заслонов и отдельных ударных частей вроде моего тяжелого панцербатальона. Остальные «жировые накопления», некогда любовно собранные тут Кейтелем, как-то незаметно рассосались на латание дыр на других направлениях.

Чуть позже нас в эту помойную дыру, полную польского сброда, прибыл батальон храмовников под командование штурмбанфюрера Курта Диппеля с приказом принести все население этого дурацкого городка в жертву нашему истинному арийскому богу. Жрецы и их помощники оказались чистокровными, вроде меня, арийцами высшей пробы, а для грязных работ в батальоне имелось три роты вспомогательного состава из галицийцев. Тоже недочеловеки, только обожающие истинных арийцев и оттого весьма полезные. А еще они очень не любят местных поляков, поэтому все приказания по их истреблению выполняют с восторгом и азартом, сильно обижаясь на Римского Папу, за сотрудничество с нами наложившего на их народ вечное проклятье. Они особенно злы оттого, что верить в еврейского бога им запрещено Папой как проклятым, а поклоняться арийскому божеству им не положено как недочеловекам, так что им не остается ничего другого, кроме обожествления своих господ – истинных арийцев…

Массовая акция должна была начаться с началом русского наступления, а пока храмовники, оцепившие Цеханув так, что не вылетит и муха, потихоньку развлекались, таская на алтарь самых хорошеньких девчонок… Все дело в том, что Вестник Смерти, узнав, что служители культа режут местный сброд, помчится сюда не разбирая дороги, чем повысит наши шансы на успех засады. Кстати, я и мои мальчики тоже несколько раз ради интереса побывали на тех представлениях в так называемом Мазовецком замке. Очень возбуждающее зрелище – особенно в свете понимания того, что уже через пару дней нас самих, быть может, вдавит в землю русский паровой каток. Приятно было идти по улице и смотреть, как от тебя в испуге шарахаются молоденькие самки недочеловеков, ведь издали наше черное танкистское обмундирование легко спутать с формой храмовников.

Сегодня рано утром на востоке едва слышно загрохотала канонада. Имей мы дело с прежними русскими, можно было бы подумать, что они тут будут не раньше чем через неделю, если вообще дойдут. Но Вестник Смерти, входя в чистый прорыв, в оперативной пустоте изрядно превосходит по скорости даже Быстроходного Гейнца, пожирая расстояния быстрее, чем степной пожар, так что можно предположить, что появится он у нас около полудня или, в крайнем случае, к вечеру. Посовещавшись со штурмбанфюрером Диппелем, мы разошлись по своим местам. Он готовился приступить к массовой мистерии во имя арийского бога, а мне предстояло подготовить своих людей к тому, чтобы как можно жарче встретить русский авангард.

Но все получилось совсем не так, как планировалось. Сначала всю обедню нам испортил русский соглядатай, нарезающий круги в небесной выси подобно стервятнику, выискивающему падаль. Вот уж истинное проклятье честных немецких солдат, особенно в ясную погоду, как сейчас. Большевистские генералы быстро привыкли к хорошей разведке, и в наибольшей мере это свойственно Вестнику Смерти, как раз и привившему русским вкус к таким забавам.

Не знаю, что именно соглядатай высмотрел с высоты двенадцати километров, но очень быстро к нам на огонек тройками стали прилетать русские «Мясники» (Ил-2), совершенно расстроившие процесс жертвоприношения. Насколько мне известно, штурмбанфюрер Диппель был убит прямо у алтаря во время первой же их атаки, попав под плотный залп авиационных ракетных снарядов, начиненных так называемым «сталинским киселем». Эту липкую дрянь, если уж она на тебя попала, невозможно ни потушить, ни содрать ни с кожи, ни с брони, а горит она с таким жаром, что от него плавится сталь. Одновременно пострадали несколько походных алтарей, погибло множество храмовников, а жертвенные овечки принялись разбегаться кто куда, благо галицийцы, которым вменялось поддерживать порядок, бросили свои посты и попрятались по разным потаенным углам. Нас эта суета какое-то время не касалась, поскольку наши позиции в домах на окраине были хорошо замаскированы от обнаружения с воздуха. Но потом очередная тройка «мясников» что-то заподозрила и, атаковав на бреющем в направлении с запада на восток, выпустила ракетные снаряды по нескольким домам-позициям, в которых занимал оборону мой панцербатальон. После той атаки мы разом лишились одного «Тигра» и двух «четверок». Кормовая броня, куда пришелся удар, не самое сильное место наших панцеров, тем более что били «мясники» полными пакетами по восемь ракет.

К счастью, больше атак с воздуха не было. Выявив нашу позицию, «мясники» вернулись к своей задаче по истреблению храмовников, а чуть позже к нам в гости заявился авангард Вестника Смерти. Но эти русские, против своего обыкновения, не полезли на нас в лоб, а, развернувшись в боевой порядок, взяли под обстрел фугасными снарядами позиции моего батальона[11]. Я понял, что это и есть настоящая задница, потому что они кого-то ждали – того, сможет разделаться с нами как охотник с оленем. Собственно, неважно, кто это будет: обтекаемые, будто облизанные, «Сталины» с десятисантиметровыми пушками, специальные ягдпанцеры с мощным лобовым бронированием и таким же орудием, что у «Сталина», или совсем уж чудовищные бронированные установки с пятнадцатисантиметровыми пушками, расстреливавшие мой батальон на Карпатских перевалах. Так что засада не удалась, и требовалось уносить ноги. Но как их унесешь, если в воздухе свирепствуют русские «мясники»? Стоит нам покинуть укрытия и выйти на дорогу, как они позабудут про храмовников и снова с веселым азартом накинутся на нас. А если этого будет мало, то высотный соглядатай русских непременно озаботится тем, чтобы прислали еще…

Если отступить в порядке не получится, то уйти должен хотя бы я один. Я ценный специалист с большим боевым и командным опытом, и моя жизнь стоит дороже жизней всех остальных солдат и офицеров батальона… Я уже придумывал благовидный предлог, который позволит мне на законных основаниях покинуть машину, как вдруг все изменилось. На позиции к русским Т-42, с предельной дистанции лениво перестреливающимся фугасными снарядами с панцерами моего батальона, вышел из развернулся в боевой порядок батальон «Сталиных» в тридцать машин, а по их следам дальше на дороге пылила полная самоходная артиллерийская ягд-бригада. Если я правильно помню, то это еще сорок восемь длинноствольных десятисантиметровых пушек, снаряды которых пробивают нашу лобовую броню с двух километров, а борт и корму с трех. Вестник Смерти вел себя так, будто вместо нашего достаточно скромного тяжелого панцербатальона он ожидает встретить тут полный панцеркорпус СС.

– Значит, так, парни, – сказал я своим подчиненным, – дело с засадой не выгорело, поэтому пора уходить…

И как раз в этот момент пристрелочный десятисантиметровый фугас пробил стену дома, внутри которого мы занимали позицию, и разорвался на лобовой броне башни нашего «Тигра». Не смертельно, но приятного мало. Лампочки внутреннего освещения со звоном лопнули – и в боевом отделении наступила темнота, а наводчик закричал, что взрывом разбило прицел. Шайзе! Совершенно очевидно, что сейчас мы у противника как на ладони, и следующие снаряды, что полетят в нашу сторону, будут уже бронебойными. Хорошо хоть, что после этого попадания никого и ни в чем уже не требовалось убеждать. Без прицела мы просто мишень, да и в полной темноте тоже много не навоюешь. После того как мы встали на позицию, нижний люк я приказал постоянно держать в открытом состоянии. На войне знание таких вещей оплачивается чьей-то кровью и может означать разницу между жизнью и смертью. Первым в люк выскользнул я, вторым был наш наводчик унтершарфюрер Макс Теплитц, а вот заряжающий Алекс Майер и механик водитель Ульрих Зауэр спастись не успели и навсегда остались в обреченном «Тигре».

Еще одно попадание прямо под башню, на этот раз бронебойным – и из всех щелей «Тигра» выхлестнуло ревущее бензиновое пламя. Очевидно, снаряд прошел боевое отделение наискось, пробил перегородку, отделяющую мотор от экипажа, разрушил топливопровод или пробил бак, и тем самым вызвал сильнейший пожар. Почти вылезшему из боевого отделения унтершарфюреру Теплицу горящий бензин обжег ноги и он страшно заорал у меня за спиной, а я, уже выбравшийся из дома через пролом в стене, через который наш «Тигр» заехал внутрь, упал на карачки и пополз в направлении тыла. Мне было просто страшно вставать на ноги, потому что вокруг рвались вражеские фугасы, разбрасывая во все стороны визжащие осколки и комья земли. Один такой ком даже чувствительно стукнул меня по макушке.

Но в голове билась только одна мысль: сейчас рванет боекомплект – и от Микаэля Виттмана не останется даже соплей… и тогда я вскочил и побежал, стремясь как можно скорее уйти из опасной зоны. Пробежав метров триста, я обернулся и успел увидеть, как горящий «Тигр» с грохотом взорвался, подбросив вверх башню. Беднягу Макса при этом нигде не было видно. Я порадовался, что, покидая свой панцер, прихватил с собой свой МП-40 и подсумок с запасными магазинами. Без него меня могли бы забить цепами насмерть даже местные пейзане (весьма злые на немцев вообще и СС в особенности), благо люди штурмбанфюрера Диппеля убили далеко не всех.

В остальном, как я и предвидел, русские расстреливали мой панцербатальон как на полигоне. Одна из «четверок» (скорее всего, это была машина унтерштурмфюрера Гюнтера Гартвига) вырвалась, разметывая горящие обломки дома, и на полной скорости устремилась в лобовую атаку. Был бы я пропагандистом – сказал бы, что это образец истинного арийского героизма. Но на самом деле это был не более чем жест отчаяния, потому что десятисантиметровые пушки большевиков не оставили «четверке» ни единого шанса на спасение, стреляя в нее наперегонки, как на полигоне. Не успел атакующий врага панцер пройти и трехсот метров, как в него поочередно попали несколько бронебойных снарядов. Боекомплект в башне сдетонировал после первого же попадания – и экипаж унтерштурмфюрера Гартвига отправился прямиком в Валгаллу, как говорят наши жрецы, или в ад, как верят поклонники еврейского бога. Я же пока не хочу ни туда, ни туда.

Еще раз убедившись, что мой панцербатальон потерпел сокрушительный разгром и что если я не хочу повстречаться со злыми Иванами в тот момент, когда шансы целиком на их стороне, я быстро зашагал по главной улице в западном направлении. Снаряды и мины рвались где-то позади, а я тем временем вертел головой в поисках транспортного средства. Брошенная во время обстрела машина, мотоцикл или хотя бы велосипед – все что угодно, лишь бы увеличить расстояние между мной и наступающими русскими… С велосипедом я, конечно, погорячился, но на крайний случай сошел бы и он. Увидев брошенный грузовик, некогда принадлежавший храмовникам, я, прихрамывая, побежал к нему, будто он и в самом деле означал мое спасение. Сейчас вскочу за руль, вдавлю педаль газа и умчусь из этого места ужаса… Слишком поздно я услышал тяжелый гул за спиной. Меня догонял одинокий «мясник», которому, наверное, совершенно уже нечего было делать, раз он гоняется за одиночными вражескими солдатами. Мне бы залечь и притвориться мертвым, но я все продолжал бежать, пока за спиной не запульсировал огонь пушек и пулеметов. Последнее, что я помню из этой жизни – это тяжелые удары в бедро и грудь, резкую боль, вкус крови во рту и воспоминание о том, что тела людей в черной форме, если они не подают признаков жизни, русские похоронные команды тут же сжигают на кострах, чтобы те не превратились в зомби. А потом наступил вечный мрак и тишина, и даже боль куда-то ушла… Меня больше не было.

22 июня 1943 года. около 15:00. Второй Белорусский фронт, город Цеханув, подвижный КП рейдирующего 1-го мехкорпуса ОСНАЗ.

Командующий корпусом генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

Решение притормозить на несколько часов и со всем тщанием разобраться с засадой оказалось правильным. Потери вышли ничтожными, вышедшие на рубеж открытия огня, ИСы расковыряли засаду своими стомиллиметровками, а брошенные в обход по флангам мехбригады превратили Цеханув в одну большую мышеловку. Всех впускать, никого не выпускать. Живыми у немцев не утек никто, «горбатые» на бреющем отстреливали даже одиночные фигуры в черном. Единственный кто немного обижается, это Слон: не дали ему, видишь ли, в неистовой атаке давить врага броней и гусеницами. Понимает, что такая атака стоила бы его бригаде очень больших потерь, но все равно обижается. Темперамент у него такой, а потому комбриг – это его служебный потолок. Орденов в соответствии с заслугами и генерал-майорское звание при выходе в запас – пожалуйста, а вот повышать в должности уже не стоит. Запорет.

Кстати, «Пантера» тут, на фронте, так и не появилась; вместо нее имеют место «четверки» с усиленной лобовой броней и длинноствольной пушкой – как раз то, что мы сегодня имели честь лицезреть. Очевидно, для Рейха, находящегося на грани краха, переход к производству нового, гораздо более сложного, танка был опасным шагом, чреватым снижением валового выпуска, так что промышленность, не успевающая восполнять потери, продолжила гнать уже отработанные модели. А может быть, дело в том, что «Тигр», на который возлагалось столько надежд, вообще ни одной минуты не побыл неуязвимой вундервафлей. Уж слишком хорошо мы подготовились к его появлению – как технически, так и организационно. Противотанковые орудия ЗиС-2, С-52 и БС-3 дырявят шкуру экзотического нацистского зверка на дистанции от пятисот метров (ЗиС-2: угол попадания в броню шестьдесят градусов) до трех километров (БС-3, тупоголовый бронебойный снаряд с баллистическим наконечником, попавший в цель под прямым углом). А если на поле боя против «Тигра» выходит штурмовая самоходка ИСУ-152, в боекомплекте которой обязательно имеется с десяток морских полубронебойных снарядов, завалявшихся на складах еще с царских времен, то от детища конструкторов Андерса и Порше не остается и вовсе ничего, кроме разбросанных обломков. В таком разрезе «Тигр» уже не чудо-оружие, а всего лишь шестьдесят тонн стали в советский мартен. И соответственное отношение у Гитлера вышло к «Пантерам». Зачем строить эту экзотику, которая по трудоемкости равна трем «четверкам», если первая встреча с ИСами или нашим тяжелым ПТО гарантированно отправит этого зверя в утиль.

Чтобы не ломать график продвижения, вперед без остановки в Цехануве ушли механизированная и две танковых мехбригады, а также гаубичники-артиллеристы, банально не успевшие дойти до того места, где мы давили засаду. Корпус на марше – это очень длинная колбаса. Короткий привал – минут на двадцать, достаточный, чтобы наскоро оправиться, осмотреть машины и зажевать сухпай – у них будет в местечке Глиноецк, километрах в тридцати по дороге в западу от Цеханува. А потом – вперед и только вперед. Под Плоцком наш спецназ во взаимодействии с отрядом Гвардии Людовой взял мосты через Вислу, и теперь парням срочно нужна силовая поддержка. Над ними уже барражируют штурмовики и истребители, но этого явно недостаточно. Так, что последние становятся первыми и первые последними, у нас в корпусе на марше случается регулярно, после чего части задержавшиеся по каким-то делам просто пристраиваются в хвост лидеру. А мы – то есть штаб корпуса, в котором все люди приближены к Вождю и облечены доверием – тем временем будем разбираться с тем, что тут произошло. Ни в коем случае нельзя дать возможность уцелевшим живорезам избежать возмездия и уйти к своим. С этим у нас строго. Аутодафе не устраиваем, но ВМСЗ[12] полевой трибунал таким деятелям выписывает без малейших колебаний. На кой нам сдались живые адепты Зла, охранники концлагерей, полицаи, участники карательных акций и прочая приравненная к ним публика? В нашем прошлом с ними цацкались – вот и получили в начале двадцатого века парады ветеранов прибалтийских и западно-украинских коллаборационистских формирований. В этом мире не будет не только депортированных народов, но и пособников врага и членов их семей, переживших Великую Отечественную Войну. Бежать теперь им из Европы все равно некуда. А если даже перебраться через океан – то толерантной к нацистам Канады больше нет, теперь это территория Соединенных Штатов Америки.

Но это все теория, выученная нами по книжкам и отдаленным последствиям тех событий, а практика – вот она, налицо. Цеханув – городок небольшой, и до начала операции «Руманцев» в нем проживало тысяч двенадцать населения. Не знаю точно, сколько народа осталось в живых после деятельности живорезов, но весь городок завален трупами и пропах смертью. Повсюду плач и скрежет зубовный; черные жрецы резали на алтарях в основном женщин и детей – и это их обнаженные трупы, частично просто обгоревшие, частично обугленные, штабелями лежат во дворе Мазовецкого[13] замка, превращенном в сатанинское капище. Чтобы прекратить смертоубийства, штурмовики засадили во двор несколько полных пакетов нурсов, начиненных напалмом, тем самым полностью выведя из игры верхушку жрецов и их помощников. Еще один алтарь, поменьше, был установлен на маленькой кольцевой площади, и живорезов от него «горбатые» отгоняли пушечно-пулеметным огнем.

А вот тут картина была уже более определенной и вызывала такое отвращение, что даже наш Просто Лёня (вот уж на что уже жизнерадостный живчик), выглядел по-настоящему потрясенным. И это при том, что ему уже не раз приходилось вместе с нами врываться в оккупированные врагом города и видеть арийскую действительность как она есть. И фиксировать факт преступлений немецко-фашистских оккупантов как раз и вменялось в его обязанности как начальника политотдела корпуса. И делал он подобную работу уже не раз, но только ТАКОЙ мерзости ему до сей поры не попадалось. Ни в Минск, ни в Париж наш корпус по горячим следам не входил. О таком мы лишь слышали или читали.

Местные – те, что все-таки остались живы благодаря действиям наших штурмовиков – тоже вносили в это ужасающее зрелище определенную ноту, усиливая общее впечатление: слышатся вой и плач; гнев и горе стелились над землей, взывая к отмщению. Пока было сложно назвать количество погибших, но и без того ужас зашкаливал. И к тому же оказалось, что рядовой состав этой живорезной бригады был не немецким, а состоял из ошметков дивизии «Галичина», намотанной нами на гусеницы на подступах к Люблину. Получается, не все намотали, кое-что осталось на развод… Разбежаться уцелевшие эсесманы не смогли, поскольку мои фланговые бригады плотно охватили городок с севера и юга, фактически замкнув кольцо окружения. И скоро сюда, на площадь, к месту преступления стали сгонять людей в черной форме, в исподнем или вообще тех, кто, пытаясь замаскироваться, умудрился разоблачиться догола.

По-хорошему стоило бы умыть руки, отдав эту публику на расправу местным пейзанам, но, по счастью, для этого дела у меня есть товарищ Санаев. Он сам все расследует при участии Просто Лёни, составит тройку полевого трибунала, вынесет смертные приговоры (ибо при таком составе преступления других быть не может), потом добровольцы из аборигенов по очереди вздернут преступников на построенной немцами же добротной виселице, а затем спалят их тела на специально для этого сложенном костре. Местные кричат, что этих гадов следует жечь живьем, но, несмотря на все мстительные рефлексы, такое категорически запрещено. И так уже наше вмешательство в историю, с одной стороны, сократило войну и уменьшило жертвы Советского Союза, а с другой стороны, побудило Гитлера к такому чудовищному выверту как прямое обращение к силам зла…

Одним словом, оставив дела с расследованием и воздаянием на товарищей Санаева и Брежнева, я отправился туда, где эсесовские панцерманы пытались организовать нам засаду. Не то чтобы эта засада была мне особенно интересна (ничего особо хитрого в ней не было), просто я хотел оказаться как можно дальше от того места, где совсем недавно творился ужас смертоубийства, а теперь будет вершиться судилище, которое покарает пособников палачей. И вот тут я наткнулся на Слона. Полковник Рагуленко в несвойственной ему задумчивости стоял над лежавшим навзничь трупом человека в черном танкистском комбинезоне со знаками различия гаупштурмфюрера ваффен СС и держал в руках солдатскую книжку, очевидно, при жизни принадлежавшую покойному.

– Смотри, Вячеслав Николаевич, – сказал он, протягивая мне сей предмет, – какого кадра нам повезло прищучить. Микаэль Виттман – кавалер железного креста первого класса, кавалер рыцарского креста с мечами, бриллиантами и дубовыми листьями. Фактически четырежды герой Рейха, четыре раза ускользавший от возмездия после разгрома своего батальона… а умер от пули, попавшей в спину, и выпущена она была, скорее всего, из пулемета ШКАС одного из наших штурмовиков…

– Там, в нашем прошлом, этого типа вроде бы тоже прищучил штурмовик, только британский, – сказал я, бегло просмотрев солдатскую книжку. – Интересно, правду писали, что ему для повышения авторитета на боевой счет зачисляли наши танки, подбитые его подчиненными?

– Вполне возможно, – задумчиво промолвил Слон и тут же добавил, кивнув на тело: – смотри, Вячеслав Николаевич, он двигается…

И точно: кисть руки, на один из пальцев которой был надет перстень «мертвая голова», вдруг заскребла по земле, а веки затрепетали, приоткрываясь. И хоть я человек далеко не робкий, тут же вспомнилась повесть «Вий», а также прочие уже современные нам ужастики о зомби и живых мертвецах. При этом как опытный человек, который на войне видел бесчисленное количество убитых – как врагов, так и своих товарищей, – я понимал, что этот Виттман никак не может оказаться живым. Пуля, попавшая сзади под лопатку, прошла прямо через сердце, и кровищи под ним натекло как под зарезанным кабаном…

Все дело кончил один из бойцов Слона – как я понимаю, механик-водитель командирской машины и наш современник. Пока мы глазели на «оживающего» зомби, этот рослый широкоплечий детина габарита «славянский шкаф», не особо вроде бы и спеша, отцепил с брони боевой машины тщательно заточенную и отбитую штыковую лопату и с хряском сверху вниз вонзил ее лезвие Виттману чуть выше гортани, перерубая горло и позвоночный столб. Веки покойника при этом открылись рывком, бледно-голубые остекленевшие глаза уставились в небо, кисти рук перестали скрести по земле, и, что самое интересное – из перерубленной шеи не вытекло и капли крови. Солдат еще раз поднял лопату, прицелился, и еще одни рубящим ударом отделил от правой кисти покойника указательный палец с кольцом «мертвая голова». И опять ни капли крови, будто отточенная сталь перерубила не человеческую плоть, а мертвую деревяшку.

– Ну вот и все, товарищ генерал-лейтенант, – сказал мне боец, закрепив лопату на своем законном месте, – а вы с товарищем полковником смотрели. А тут рубить надо было со всей дури или из огнемета жечь гадину, не жалея…

– Ну ты силен, Бычков… – сказал Слон, наконец отдышавшись, – благодарность тебе от лица советского командования в приказе и рукопожатие перед строем за спасение своего непосредственного командира и командующего корпусом.

– Да не… – сказал Бычков, – ничего бы он вам не сделал, товарищи командиры. Слишком слабый. Я такие вещи нутром чую еще с Равы-Русской. Но чем дальше, чем больше людей живорезы принесут в жертву своему «богу», тем будет хуже. Вы уж товарищ генерал-лейтенант, передайте товарищу Сталину, что такие жертвоприношения необходимо пресекать, не останавливаясь ни перед чем. Если надо, то и Бомбой по Берлину. А то и вправду для местных «Вий» станет как документальное кино.

«Да, в самом деле, – подумал я, глядя на безголовый труп германского танкового аса, – даже если мы заигрались в изменение истории, дело в любом случае надо доводить до конца. И как бы там ни было, о случившемся сегодня необходимо доложить товарищу Сталину. Пусть Верховный теперь думает, как противостоять этой напасти. Нам на фронте для полного «счастья» не хватает только эсесовцев-зомби, рогатых чертей и прочей нечисти… Впрочем, наше дело правое, война священная, а значит, враг будет разбит и победа будет за нами. И еще – надо будет поговорить с Просто Леней и товарищем Санаевым на предмет того, было ли их контингентом что-нибудь подобное… И посмотреть во дворе замка, не слоняется ли там без дела чей-нибудь обгорелый труп. Не знаю, быть может, я зря беспокоюсь, но предчувствия в данном случае у меня очень нехорошие… Опять же, если не принять соответствующих мер. А какие меры следует предпринимать, я просто не знаю. В святую воду, молитвы и прочее верится слабо, в нынешних священствующих истинной веры нет и на горчичное зернышко. Поэтому хотелось бы чего-нибудь поматериальнее, вроде серийного производства мечей-покладенцов, от одного прикосновения которых нечисть будет рассыпаться в прах…»

27 июня 1943 года. 22:35. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генерального штаба – генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

– Итак, товарищи, – сказал Верховный, внимательно посмотрев на присутствующих, – вы все читали рапорт товарища Бережного о происшествии в Цехануве. Скажу честно, если бы это был не Бережной…

Опережая дальнейшую речь Вождя, быстро заговорил Берия:

– Наш наркомат сразу по поступлении соответствующей информации отправил в этот Цеханув специальную следственную комиссию. И почти одновременно туда прибыла бригада следователей из Ватикана…

– Инквизиция? – с интересом спросил Верховный.

– Да, товарищ Сталин, инквизиция, – подтвердил генеральный комиссар безопасности. – К сожалению, все изложенное в рапорте товарища Бережного находит подтверждение из других источников. Товарищи из Ватикана тоже в шоке. Чего-то подобного, на физическом уровне, в их епархии не было уже лет восемьсот…

Тут заговорила Антонова:

– Восемьсот лет назад католическая церковь, подавляя ересь альбигойцев, сама зверствовала над своими оппонентами не хуже гитлеровских фашистов. А ведь причина разногласий заключалась всего лишь в том, что манихейское мироощущение жителей Прованса говорило им, что поскольку материальный мир создан не Богом, а его извечным соперником Сатаной, то существование в бренном теле надо кое-как перебедовать, чтобы потом, претерпев весьма ограниченные муки, попасть прямо в рай. И тут является католическая инквизиция со всем инструментарием для сожжения живьем, колесования, отсечения голов и повешения за шею: «Предсмертные мучения заказывали? Доставка в рай согласно вашим верованиям гарантируется.» Поговорки про то, что сила есть – ума не надо, а также про дурака, молитву и разбитый лоб появились далеко не вчера. Так что, таких проявлений, как те, что полезли у нас в последнее время, в обозримом историческом периоде не было вообще, и известны они нам только по сказкам, мифам и прочим легендам – а все это не более чем дым, невозможный, однако без наличия огня.

Вождь внимательно выслушал эту речь, а затем спросил:

– Товарищ Антонова, вот вы, как человек к нам в достаточной степени посторонний, скажите – какое мироощущение присутствует у наших, советских людей? А то мы сами несколько затрудняемся этого определить – так же, как обычный человек не может сам вытянуть себя за волосы из болота…

После небольшого раздумья та произнесла:

– В подавляющем большинстве советских людей присутствует мироощущение строителя и защитника Царства Божия на земле – то есть коммунизма. В этом уверены даже люди из разряда так называемых репрессированных – в основном те, что считают себя арестованными или даже осужденными в результате ошибки или чьего-то оговора. Вы, товарищ Сталин, сами знаете их фамилии, а также то, что эти люди составляют золотой фонд советской державы. Без этого мироощущения, свойственного большей части народа, Советский Союз пал бы еще в самом начале войны, потому что для того, чтобы так драться с превосходящим по всем параметрам врагом, как летом сорок первого года дрались бойцы и командиры Красной Армии, необходимо обладать непробиваемым осознанием своей правоты… При этом ничтожное меньшинство, в значительной степени любимое и обласканное властью, носит в себе уже описанное выше манихейское мироощущение. Эти люди уверены, что дела обстоят так, что хуже быть не может, что общество в Советском Союзе развивается в неправильном направлении, и что если бы им дали в руки неограниченную власть, они бы показали всем и каждому, как правильно строить социализм в соответствии с заветами товарища Ленина…

– Мы знаем, о ком вы говорите, – хмуро кивнул Сталин, – и сделаем все, чтобы эти люди так и остались ничтожным меньшинством и не распространили заразу своего «мироощущения» на все советское общество. Но сейчас разговор не об этом… Товарищ Антонова, вы же общались с немецкими пленными и солдатами так называемых евровойск – скажите, каково моральное состояние немецких солдат и что нам, по-вашему, следует предпринять с целью предотвращения нарастания негативных явлений?

– Первым делом следует отметить, что моральное состояние пленных эсесовцев больше всего напоминает одержимость, – ответила та. – При этом старшего офицерского состава и жрецов нового бога у нас в плену нет вообще, а если кого-то и удается взять живьём, то состояние этих людей напоминает буйное помешательство в крайнем своем проявлении, что быстро приводит к смерти. При этом известно, что до пленения они вели себя вполне осмысленным образом. Никакие успокоительные средства не помогают даже в максимальной дозе. Это состояние не делает их ни сильнее, ни умнее, – оно делает их непримиримыми. Победить их можно только уничтожив всех до последнего, что наши бойцы и командиры делают в меру своих возможностей. Моральное состояние солдат и офицеров вермахта крайне подавленное, но в строю их удерживает две вещи: страх перед возмездием, которое, как им говорят, несут Германии советские бойцы, и присяга, принесенная ими непосредственно Гитлеру как военному вождю немецкого народа. Эти люди дезориентированы и морально разгромлены. И дело тут не только в потере надежд на благополучный исход войны. Дело в культе нового арийского бога, безнадежно сломавшем их жизненные установки. И дальше для них будет только хуже. К настоящему моменту мы полностью отрезали от Германии покоренные страны с так называемым «неарийским» населением. Внутри кольца фронтов остались только непосредственно германские земли, и жрецы культа арийского бога неизбежно потянут на свои алтари немецких женщин и детей. Я не берусь утверждать, что солдаты вермахта восстанут против Гитлера, но в силу указанных выше причин наступит момент, когда своих жрецов-живорезов немецкие солдаты будут бояться больше, чем бойцов Красной Армии. В таком состоянии полной деморализации уже находятся разные вспомогательные части, евровойска, фольксшурм, фраубатальоны и чуть в меньшей степени рабочие полки, которые планируется собрать исключительно при непосредственной угрозе вторжения на территорию Германии. Во-первых – эти люди нужны Гитлеру на своих рабочих местах, во-вторых – они все равно не пойдут воевать далеко от своих домов и заводов.

Сталин некоторое время в задумчивости вертел в руках трубку и, наконец, произнес:

– И вы, товарищ Антонова, продолжаете считать, что в случае смерти Гитлера исчезнет то, что связывало немецких солдат в единую организацию, после чего вермахт, а за ним и третий Рейх, рассыплются в прах? А если найдется преемник, которому немецкие солдаты принесут новую присягу, и все повторится сначала?

– Сначала не повторится, – уверенно ответила Антонова, – кто бы ни объявил себя преемником Гитлера, реальной власти, чтобы установить контроль за положением, у него не будет. Даже СС будут бессильны, поскольку управление ими Гитлер замкнул лично на себя. Если вы действительно хотите знать мое мнение – скажу, что в ожидании краха Третьего Рейха мы тоже не должны сидеть спокойно. Требуется выявлять местоположение руководящих структур врага, места массовых жертвоприношений и укрытия наиболее одиозных персонажей (за исключением самого Гитлера) и наносить по обнаруженным целям удары высокоточным оружием. Также необходимо атаковать транспортные узлы и средства вражеской пропаганды. В идеале надо сделать так, чтобы все то время, что мы потратим на подчистку европейских хвостов, Третий Рейх подвергался непрерывным точечным бомбардировкам, которые должны убить как можно меньшее количество гражданских, но при этом до минимума уменьшить транспортную, информационную и административную связность. Но скажу честно: чем быстрее мы покончим с Гитлером и его уродливым детищем, тем будет лучше для всех.

– Товарищ Берия, – выдержав недолгую паузу, обратился Сталин к комиссару госбезопасности, – у вас, как у нашего старого товарища, есть что добавить к словам товарища Антоновой?

– Нет, товарищ Сталин, – покачал тот головой, – ситуация настолько неординарна, что я даже не знаю, что по этому поводу отдельно сказать. Пожалуй, и в самом деле, как говорят врачи, эту болезнь лучше лечить симптоматически – ровно до тех пор, пока мы не получим возможность покончить с этим делом раз и навсегда.

– Симптоматически? – спросил Верховный, – это по возможности авиационными ударами, препятствуя проведению жертвоприношений и уничтожая жрецов как основных носителей угрозы?

– Именно так, товарищ Сталин, – подтвердил лучший менеджер всех времен и народов. – По счастью, Варшавское восстание нашего мира было гораздо более осмысленным, своевременным и успешным, чем то, которое помнят товарищи из будущего, а все потому, что в его руководстве были не лондонские агенты и буржуазные националисты, а наши польские товарищи из Гвардии Людовой. В результате нам удалось не только заблаговременно захватить город вместе с мостами через Вислу и предотвратить массовое убийство гражданского населения, запланированное на момент начала нашего наступления, но и уничтожить большое количество жреческих команд, заранее введенных в этот город.

– Тут вот в чем дело, товарищ Сталин… – хмыкнул Василевский, – в тот момент, когда в Варшаве вспыхнуло восстание, а севернее и южнее польской столицы в прорывы фронта устремились механизированные корпуса ОСНАЗ товарищей Бережного и Катукова, противнику, а особенно его командованию, было уже не до подавления восстания и организации резни. Большие и малые начальники, а также рядовые эсесовцы думали только о том, как бы успеть выскочить из захлопывающейся ловушки. То, как наш механизированный ОСНАЗ умеет быстро и качественно замыкать окружения, известно всем.

– Хорошо, товарищ Василевский, то, что хорошо кончается… – задумчиво заметил Сталин. – Скажите, по вашему мнению, в какие максимально возможные сроки наша Красная Армия сможет, как говорит товарищ Антонова, покончить с Гитлером и его уродливым детищем?

Василевский заговорил бодро и уверенно:

– В настоящий момент успешно завершена первая фаза операции «Румянцев». Линия фронта по восточной границе Германии установлена на всей ее протяженности – от чешской границы до Данцига. В городе идут тяжелые уличные бои. Восточнее Данцига наши войска вышли к побережью Балтийского моря и отрезали от территории Германии Восточную Пруссию с городом Кенигсберг. Комендант города Кенигсберга и командующий 1-м восточнопрусским военным округом генерал от инфантерии Эрнст фон Лейзер отказался от почетной капитуляции, и в настоящий момент войска Прибалтийского фронта завершают приготовления к Кенигсбергской наступательной операции.

Тут Антонова сочла нужным уточнить кое-какие детали.

– Восточная Пруссия считается сердцем и первоисточником германского милитаризма, нацеленного на восток, и именно ее мы ампутируем у Гитлера в первую очередь, – сказала она. – Насколько нам известно, в германских войсках уже распространяются пропагандистские заявления, что крепость арийского духа будет держаться против нас вечно.

– Товарищ Василевский, – сказал Сталин, – я вам уже говорил, что будет даже желательно – испытать на этом городе новейшие и самые мощные вооружения. Заодно все будут знать, что бывает с теми, кто отказывается от наших миролюбивых предложений. Теперь сообщите, как обстоят дела с подготовкой второй фазы операции Суворов, а также планирования высадки на Британские острова и вторжения в Испанию…

Василевский прокашлялся и сухо произнес:

– Что касается второй фазы операции Суворов, могу доложить, что предназначенные для нее войска повсеместно вышли на исходные рубежи. В настоящий момент к ним в обход вражеских узлов сопротивления подтягивается артиллерия, подвозятся топливо и боеприпасы, а также подходят маршевые пополнения. Ориентировочная готовность к началу наступления – с десятого по двадцатое июля. Одновременно адмиралом Ларионовым подготовлен дерзкий план высадки на Британских островах, больше опирающийся на ловкость рук и непопулярность режима короля Эдуарда, нежели на грубую силу. Начать десантную операцию с кодовым названием «обратный Оверлорд» рекомендуется одновременно с началом продолжения операции «Суворов». При этом, насколько мне известно, король Георг требует, чтобы его доставили в Лондон с первой же волной десанта…

– Он прав, – кивнула Антонова, – так будет шанс, захватив и отстранив Эдуарда, одновременно возвести на трон нашего короля Георга. Но только я посоветовала бы все подготовить тщательнее и ударить тогда, когда будет полная гарантия успеха, то есть в первой половине августа после завершения Южногерманской наступательной операции…

– Что ж, – сказал Сталин, – есть мнение, что все сказанное необходимо тщательно обдумать и заново взвесить. Вызывать в Москву товарища Ларионова, который в настоящий момент находится в Бискайском заливе, думаю, ни к чему. Его адвокатом побудете вы, товарищ Василевский, а товарищ Сталин и товарищ Антонова будут вам оппонировать. Пусть лучше позже, но уж наверняка. И с британским королем мы еще переговорим. На этом наша сегодняшняя закончена, встретимся через трое суток в том же составе.

30 июня 1943 года. 05:35. Третий рейх, Вюртемберг-Гогенцоллерн, пригород Ульма Херрлинген, дом семьи Роммелей по адресу Wippinger Steige 13.

Фрау Люси Роммель (в девичестве Моллен), честная жена (почти вдова) и мать, а также добрая католичка.

С тех пор как Эрвин пропал на Восточном фронте, наша семья угодила под плотное наблюдение. Ежесекундно я ощущала на себе пристальное внимание гестапо. Эти люди были повсюду: они прохаживались у нашего дома, смотрели из соседских окон, они следовали за нами куда бы мы ни направлялись… Они словно бы даже и не скрывали своего присутствия, давая нам понять, что ускользнуть или спрятаться от них невозможно. Да мы бы не стали и пытаться… Уже давно нами завладело чувство беспомощности и обреченности, став чем-то привычным и повседневным.

Мы проживали в Винер-Нойштадте, на так называемой Роммель-вилле – ее построили для моего мужа в то время, когда он командовал в Вене Терезианской военной академией. О, это были счастливые предвоенные дни, когда мой супруг был любимцем фюрера… В нашем доме перебывал весь высший свет Рейха, или, по крайней мере, большая его часть. Правда, когда мы оставались наедине, Эрвин говорил, что служит не фюреру, а Германии, но, честное слово, это было так по-детски… В те безмятежные времена фюрер и Германия были для нас синонимами.

Начало Польской кампании означало разлуку. Я оставалась жить на Роммель-вилле, а мой муж сначала исполнял обязанности военного коменданта штаб-квартиры фюрера (это было безопасно, потому что на нее никто и не собирался нападать), а потом во главе седьмой панцердивизии геройствовал во Франции. С зимы сорок первого года он стал возглавлять Африканский корпус, который должен был помочь итальянцам отобрать у англичан Египет и Суэцкий канал. И каждый раз Эрвин был блистателен и непобедим. Солдаты его любили, а фюрер повышал в звании и осыпал наградами. И все это время у нас на Роммель-вилле не переводились влиятельные и высокопоставленные гости, зашедшие засвидетельствовать почтение жене и сыну героя Рейха.

Все хорошее закончилось в тот момент, когда мой муж понадобился фюреру на Восточном фронте. К тому моменту многое изменилось: у большевиков среди сплошных увальней и неумех стала проявляться когорта командиров, равная или даже превосходящая большинство наших немецких генералов. И среди них особенно выделялся один: быстрый на решения, бесстрашный, удачливый и стремительный – такой же, как мой Эрвин. Фюрер так и сказал моему мужу: «Только ты можешь победить Крымского Мясника, мой дорогой Эрвин». Я долго пыталась представить себе это русское чудовище, и воображение неизменно рисовало мне ражего широкоплечего и крючконосого бородатого мужика в луковицеобразном шлеме и красном плаще, с толстыми, как сардельки, пальцами рук. Только такой монстр, по моему мнению, может удерживать в повиновении этих бездельников славян.

Я, конечно, верила в то, что мой Эрвин лучше всех, но уж больно жуткую репутацию к лету прошлого года обрел этот пресловутый русский генерал после разгрома второй панцерармии, обретя второе, воистину устрашающее прозвище «Вестник Смерти». Перед отправкой на восточный фронт Эрвин говорил, что там, где появлялась чрезвычайно подвижная панцергруппа этого монстра, немецкие войска ждало полное уничтожение. Я слышала, что господин Бережной чрезвычайно гордится тем, что ни один немецкий солдат не сумел избежать его ловушек. Все, против кого он обращал свои удары, были убиты или захвачены в плен. Именно за это он и получил среди немецких солдат свое прозвище… И вот с таким чудовищем, наколдованным русским вождем Сталиным из самых жестоких глубин ада, и предстояло схватиться моему мужу… Когда Эрвин уже стоял на пороге, я перекрестила его и мысленно взмолилась к Деве Марии, чтобы она сберегла моего супруга в огне жестоких сражений, ведь сам он храбр до безрассудства и в момент сражения никогда не думает о том, что дома его ждут любящие сердца жены и сына.

Итак, Эрвин уехал в Россию командовать своей панцерармией, а в моей душе надолго поселилась тревога, которая вскоре как-то незаметно переросла в жестокий страх. Вообще очень отчетливо чувствовалось, что над Германией сгущается черная туча. Незримая, неосязаемая угроза наползала на нашу страну, пуская ростки смертного ужаса в наших душах, и нельзя было просто стряхнуть ее и отогнать – в этом не помогали уже ни речи нашего фюрера, ни молитвы украдкой. Мне было даже страшно думать о том, что происходит. Казалось, мои мысли могут подслушать… Но я продолжала жить как все, стараясь утопить свое беспокойство в повседневных заботах.

Дни шли за днями… И однажды утром по радио под завывание фанфар сказали, что германская армия начала на Востоке историческую битву, которая определит итог этой войны. И после этого наступила зловещая тишина. Кроме той утренней передачи, больше ничего… Рейх до самого вечера не отходил от радиоприемников, однако известий не было. Это могло означать только одно… Ведь я помню, как было в самом начале: сообщение о начале наступления – и почти сразу диктор в упоении победным экстазом начинает перечислять захваченные с боя города и называть количество убитых и пленных большевиков.

И только на второй день радио ожило, заставив всех трепетно внимать. Но слабые ростки надежды, что мы лелеяли в своих душах, при первых же словах увяли и рассыпались в прах. Дикторы бормотали про идущие на русской равнине тяжелые бои и массовый героизм германских солдат, и голоса их звучали смущенно и натужно. А в более осведомленном обществе заговорили о новом Вердене… И никаких упоминаний об армии моего мужа. Вероятно, она оставалась в резерве, и я молила Всевышнего о том, чтобы так продолжалось и дальше.

Но Господь не услышал моих молитв. Все случилось как в кошмарном сне. Сначала пришло сообщение о встречной танковой битве в степях юга России, в которой армия моего мужа потерпела сокрушительное поражение от Вестника Смерти. Потом я получила известие о том, что в ходе этого сражения мой Эрвин пропал без вести – предположительно, попал в плен – по крайней мере, его тело не было найдено на поле боя рядом с телами его подчиненных. Я не знала, радоваться мне или же оставить последнюю надежду: большевистский плен едва ли мог являться приятным местом, особенно для таких как мой муж; все мы были наслышаны о чудовищных пытках, применяемых русскими… И я металась в растерянности и смятении, принимаясь то истово молиться, то проклинать войну и русских…

А через месяц через Швецию мне пришло письмо… И это была весточка от Эрвина! Он подтверждал, что действительно в плену, и даже не ранен. Принес это письмо сотрудник гестапо, сказав, что я должна написать мужу ответ о том, что мы здесь с Манфредом будем жить ровно до тех пор, пока он там, в русском плену, хранит верность фюреру и Германии. Я написала все как он просил, и, когда гестаповец ушел, забилась в тяжелых рыданиях. Мой Эрвин! Он такой сильный и свободолюбивый; несомненно, его пытают и склоняют к измене вермахту и Германии…

После того как большевики завоевали Швецию (Сталин взял у фюрера несколько уроков международной бесцеремонности), связь с моим мужем оборвалась. Между нами больше не было нейтральной страны, почта которой взяла бы на себя труд соединить два любящих и страдающих сердца. Но еще чуть раньше у меня и множества других немцев произошла еще одна трагедия. Из наших сердец попытались вырвать Христа и Деву Марию, заменив их культом «истинного арийского бога», за фальшивым ликом которого скрывался ни кто иной, как сам Сатана… Да, это была трагедия, но никто не смел даже заикнуться об этом. Все мы стали похожи на послушных марионеток, которые не имеют ни воли, ни сил, чтобы вырваться из-под власти сумасшедшего кукловода… Слишком долго мы доверяли ему. Слишком горячо верили… Мы даже любили его! И вместе с тем не замечали, как постепенно утрачиваем нравственные ориентиры, которые во все века помогали нам пережить невзгоды и потрясения… Как, почему это случилось? Я не находила ответа. Впрочем, я боялась об этом даже и думать: казалось, мои мысли могут быть каким-то образом услышаны – и тогда для меня наступит конец…

Кроме всего прочего, нам пришлось уехать Из Винер-Нойштадта почти сразу после того, как Эрвин попал в плен, ибо Роммель-вилла нам никогда не принадлежала, а была предоставлена в пожизненное пользование семье героя Рейха и любимца фюрера. Проиграв свою главную битву, мой муж вышел из фавора у фюрера, и поэтому мы с Манфредом переехали в Ульм. Тихий спокойный дом, укрытый под сенью деревьев, дал нам убежище в это непростое время.

После внедрения нового культа я всячески уклонялась от участия в богомерзких мистериях. Ни я, ни Эрвин никогда не делили вокруг себя людей по сортам наций и религий. Для нас и не могло быть иначе, ведь половина моих родственников проживала в Польше, а дядя, католический ксендз Эдмунд Росчалиньский, без вести пропал в сентябре тридцать девятого года – так что даже моему мужу со всеми его связями не удалось разыскать следов… Несомненно, это указывает на участие в этом деле людей из гестапо. В свою очередь, мой муж никогда не делил своих подчиненных на католиков, протестантов и иудеев; для него важным было только то, являются ли эти они патриотами Германии и мастерами своего дела. Но теперь в Германии все изменилось, приобретя самые чудовищные, уродливые формы… Все ненавидят и подозревают друг друга. Ненависть и страх смерти разлиты в воздухе, как облако чернил, которые выпускает из себя осьминог, когда, раненый, пытается скрыться от преследования.

А Рейх, судя по всему, был ранен смертельно… Скрыться же от своего врага ему было некуда – ведь земля круглая, а Европа маленькая. Фронт, когда медленно, а когда исполинскими рывками, начал сдвигаться по направлению к Германии. Подумать только – в Винер-Нойштадте сейчас уже русские! И чем дальше шло дело, тем гуще разливалась в воздухе ненависть… Я отчетливо понимала, что нас с Манфредом могут в любой момент схватить и бросить на жертвенный алтарь как семью изменника арийской расы… воображая это, я холодела, зубы мои начинали стучать. На худой конец, меня могут мобилизовать меня во фраубатальон, а сына – в фольксштурм. Сейчас Рейх дошел до такой крайней черты, что ставит под ружье не только женщин, но и мальчишек, которым от роду тринадцать-четырнадцать лет.

И однажды настал тот момент, когда я, выглянув в окно, решила, что это наш полный и окончательный финал… Это произошло заполночь. К нашему дому подъехала большая легковая машина и закрытый тентом грузовик. Вышли люди в черной форме, и вскоре раздался решительный и требовательный стук – они всегда так стучали.

Холодея, трясущимися руками я открыла дверь. Передо мной предстал офицер со знаками различия штурмбанфюрера и пронзительно-ледяным взглядом бледно-голубых глаз – очевидно, он был у них старшим. Сразу было видно закоренелого убийцу, отправившего к своему «богу» большое количество таких же невинных жертв, как я сама и мой сын… С бесцеремонностью, присущей только этой организации, даже не представившись, этот штурмбанфюрер приказал своим людям оцепить наш дом и тщательно проверить все внутри. И, естественно, никого не нашли, потому что наша служанка фрау Герта приходит стряпать и стирать для нас только днем. Еще три солдата зашли к соседям, у которых располагался пост гестаповцев, наблюдающих за нашим домом, и несколько минут спустя вышли обратно, имея вид людей, которые хорошо сделали свое дело.

– Все улажено, господин штумбанфюрер, – с явственным нижнегерманским акцентом сказал один из них, – криминальассистант Кольб больше не возражает против изъятия этих двоих.

После этих слов я похолодела, кутаясь в ночной халат, почувствовав при этом себя почти мертвой, на грани обморока. Изъятие… Какое холодное, леденящее слово использовал этот солдат. Словно мы и не люди уже, а так, предметы… Но больше всего я испугалась не за себя, а за сына, ведь, в отличие от меня, он только начинает жить… Но при этом я отчаянно старалась не показать своего страха. Я убеждала себя, что я такая далеко не одна – всех нас ждет одна судьба… Ведь Германия в любом случае идет к катастрофе и мы все, до единого, умрем – если не на алтарях арийского бога, то от рук озверевшей русской солдатни, которая, ворвавшись в Германию, не оставит в живых никого… Но додумать эту мысль до конца мне не дали.

Штурмбанфюрер повернулся в мою сторону и, глядя своими ледяными глазами, сказал:

– Фрау Роммель, вам следует ознакомиться с этим документом…

И он протянул мне рукой затянутой в кожаную перчатку извлеченный из офицерской сумки простой бумажный конверт без всяких надписей.

Никогда мне не забыть этот момент… Ожидая прочитать свой приговор, я разворачиваю бумагу; руки трясутся, строчки пляшут перед глазами… Но что это? Передо мной – знакомый почерк: округлые, с нажимом написанные буквы… Эрвин?! Не может быть… Да как же так? Я вглядываюсь в строчки – и уже не остается никаких сомнений. Это написано моим супругом… Причем видно, что послание написано вдумчиво и не спеша.

«Дорогая Люси, податель сего и его люди должны доставить тебя и Манфреда в безопасное место. Не переживай, это надежные люди, быть может, самые надежные в этом мире. Все остальное при скорой личной встрече. Твой любящий муж Эрвин.»

Это что, сон? Зерна надежды начинают стремительно прорастать во мне. Голова кружится от понимания того, что мы спасены… Я пока еще мало что понимаю, но все окружающее начинает стремительно приобретать яркие краски; я слышу торжествующий зов жизни… И глаза стоящего передо мной человека уже не кажутся мне равнодушно-ледяными.

Все еще сжимая в руках драгоценную бумажку, я шепчу пересохшими губами:

– Но ведь… мой муж находится в русском плену, не так ли?

– Герр Роммель уже не в плену, – говорит офицер, – впрочем, сейчас не время выяснять подробности. Фрау Роммель, должен задать вам вопрос – вы идете с нами или остаетесь дожидаться настоящих храмовников?

Этот вопрос привел меня в чувство.

– Нет, то есть да… – сказала я, вдруг принявшись суетливо поправлять волосы и озираться по сторонам, – то есть, конечно же, я иду с вами… Только дайте мне время одеться и одеть моего мальчика…

– Одну минуту… – сказал посланец моего мужа и, чуть отвернув назад голову, негромко произнес: – Клаас, одежду для фрау Роммель и ее сына.

Не успела я моргнуть глазом, как высокий плотный солдат подал мне два больших бумажных пакета, перевязанных бечевкой.

– Поскольку вы едете с нами, то не должны ничем выделяться, – пояснил командир наших спасителей. – Никаких штатских, кроме жертв, вместе с храмовниками быть не может. Вы же не хотите ехать с нами голая, связанная по рукам и ногам и с кляпом во рту?

– Нет, разумеется, нет! – воскликнула я, содрогнувшись от нарисованной перспективы.

– Тогда быстро одевайтесь, – говорит он, глядя на часы, – на все у вас имеется четверть часа. Чтобы успеть вовремя, мы должны выехать не позже половины второго. И, кстати, разрешите представиться… если вы захотите ко мне обратиться, то можете звать меня просто Пит, а ваш сын должен обращаться ко мне «герр майор».

Уже потом, когда мы с сыном в молчаливой сосредоточенности торопливо напяливали на себя форму храмовников, я анализировала свои впечатления. Этот майор Пит выглядел смертельно опасным, как заточенный до бритвенной остроты нож, и в то же время очень надежным. Я могла лишь догадываться, на чьей стороне воюют он и его солдаты… однако при этом все они совсем не выглядели русскими. Если бы я могла хотя бы вообразить, кто они такие на самом деле, то, наверное, с визгом убежала бы от них подальше. Но передо мной были НЕМЦЫ, и это внушало доверие. И дело даже не в нижнегерманском акценте (хотя он для этих людей был явно родным), а в том, как эти люди двигались, разговаривали и даже дышали. От них исходило спокойное и уверенное осознание своей правоты. Той правоты, что граничит с ПРАВЕДНОСТЬЮ. Воюя против Гитлера, они ощущали себя по правильную сторону линии, отделяющей добро от зла. Что же касается меня, то, конечно, я не собиралась покорно ждать смерти, и уж тем более была готова на все, чтобы спасти жизнь своему сыну. Поэтому я много не размышляла, а собиралась с такой скоростью, будто от этого зависит вся моя дальнейшая жизнь. Впрочем, так оно, наверное, и было.

Ровно через четверть часа мы с Манфредом, одетые как солдаты храмовников, вышли из дома и заперли за собой дверь. С собой мы взяли лишь по небольшому саквояжу с милыми сердцу вещами. Все остальное я оставила в этом доме без малейших сожалений. Прошлое оставалось позади… Правда, каким будет наше будущее, еще неизвестно. Но главное – мы спасены! И я смогу вновь увидеть своего мужа… Эта надежда была подобна яркому свету, который вдруг засиял передо мной, вынырнувшей из пучин черного отчаяния и смертной тоски.

Манфред был молчалив. Он всегда-то был немногословен, мой мальчик, но я знала, как нежно он привязан к отцу. Он хотел походить на него, быть таким же умным и отважным… но все то, что происходило в последнее время, делало его все более замкнутым, и я никак не могла расшевелить его, поскольку и сама находилась в леденящих объятиях всеобщего кошмара. И вот теперь мой пятнадцатилетний сын, прижимаясь ко мне плечом, задумчиво смотрит на тьму за окном, и я отчетливо ощущаю, как и его тоже постепенно отпускают тревога и страх… Я украдкой смотрю на туманное отражение его еще совсем детского лица в оконном стекле – и нежность захлестывает меня так, что на глаза выступают слезы… Неужели все будет хорошо? О, это чувство пьянит, но нельзя давать ему волю прежде времени… И я, чуть шевеля губами, принимаюсь молиться – пожалуй, впервые за долгое время чувствуя, как долгожданная благодать Божья разливается в моем сердце теплой животворящей волной…

В кромешной тьме, чуть светя фарами через узкие щели, наши машины проехали через Ульм. На южном выезде из города пост фельджандармерии даже не пытался остановить принадлежащую храмовникам машину – и, миновав его, мы на полной скорости помчались на юг, в сторону швейцарской границы. Дорогой я пыталась разговорить майора Пита, желая понять, куда мы едем. Мне почему-то представлялось, что мой муж сумел бежать из русского плена (хотя непонятно, как такое могло случиться) и теперь скрывается где-нибудь в Швейцарии. Но командир моих спасителей был крайне немногословен. Он лишь повторял, что я все узнаю уже на месте от собственного мужа. Я подумала, что майор имеет какое-то отношение к тем немецким офицерам, поклонникам моего мужа, которые не приняли сердцем нового «арийского бога» и теперь ведут против Гитлера свою, отдельную от русских, войну. Опираясь, например, на содействие Святого Престола. Не зря же они направляются не к линии фронта, который от нас близок (что на запад, что на восток не более двухсот километров), а к границе Швейцарии. Я также пыталась предположить, под каким предлогом люди в форме храмовников будут переходить через пограничные посты, но мои соображения оказались напрасными, так как через пару часа быстрой езды машины свернули с шоссе и запылили по узким проселкам в предгорьях Альп.

Там, на небольшом лугу, нас ожидал окрашенный в черный цвет трехмоторный самолет со свастиками на крыльях и хвосте[14]. Мой муж называл такие аэропланы «тетушками Ю». Видя зловещие знаки принадлежности к храмовникам ордена СС, к этой машине не рискнут подойти ни местные пейзане, ни даже представители власти. Нынче любой человек в Германии может тотчас оказаться на алтаре, если на него укажут слуги нового арийского бога, и поэтому все стараются держаться от них подальше. К моему удивлению, лететь предстояло только нам с Манфредом, а у тех немногословных людей, что спасли нам жизнь, в обреченном на гибель Рейхе еще оставались какие-то дела. Я буду молиться за них – так, как молилась за своего мужа, – чтобы они избежали всяческих опасностей и вернулись домой живыми…

30 июня 1943 года. 07:35. Второй Украинский фронт, аэродром Швехат в 18 километрах к юго-востоку от Вены.

Бывший генерал-полковник Эрвин Роммель.

Самолет, на котором летели мои жена и сын, в сопровождении советских истребителей приблизился к аэродрому Швехат на рассвете. Две недели назад эту «тетушку-Ю» в раскраске Ордена Храма СС русские войска нашли брошенной на этом же аэродроме в исправном состоянии и тут же принялись использовать в своих интересах. Два года назад, Канарис, забрасывая к русским диверсионные группы, одевал их в форму советской тайной полиции, внушавшей абсолютный ужас всем жителям большевистской России. Теперь русские возвращают нам долг сторицей: в прифронтовой зоне их диверсанты обмундированы как ваффен-СС и фельджандармы, а в глубоком тылу – как храмовники. Да и где тот глубокий тыл? Теперь, когда русские отрезали Восточную Пруссию от территории Рейха и захватили Австрию, Богемию и Моравию, вся Германия с запада на восток протянулась не более чем на пятьсот километров. Впрочем, меня это только радует.

Командира русских диверсантов, которым было поручено спасти мою семью, я знал лично – госпожа Антонова представила мне этого человека, чтобы я не волновался, убедившись, что дело моей семьи в надежных руках. Да и не русский он вовсе, а бур из числа тех, что не простили англичанам завоевания своей родины – майор полка специального назначения имени генерала Де Ла Рея Пит Гроббелаар.

– Спасательная операция для нас дело непривычное, – сказал он тогда, глядя на меня в упор своими холодными глазами, – прежде нас больше использовали для того чтобы убивать. Но у нас были хорошие учителя, генерал, и я думаю, что если ваши жена и сын в ходе этой операции не будут делать глупостей, все пройдет наилучшим образом…

И в самом деле спасение моей семьи прошло тихо, обошлось без боя и стрельбы. Десяток зарезанных острыми ножами храмовников и двое гестаповцев не в счет. Наводящие на всех ужас убивцы человеков даже и помыслить не могли, что для этих людей они не более чем овечки, предназначенные на заклание. Дикие люди эти буры… Англичан они ненавидят за то, что те завоевали их родину, а нас, немцев, считают опасными сумасшедшими – за то, что мы объявили недочеловеками других представителей белой расы: французов русских, поляков и евреев; а вот с большевиками эти холодноглазые убийцы сошлись достаточно близко. Наверное, потому, что у буров такой же счет к англичанам, как у русских к немцам. А может, потому, что и те и другие только внешне кажутся европейцами, а на самом деле являются самыми настоящими первобытными дикарями, яростными и непокорными.

Кстати, госпожа Антонова тоже пришла встречать мою семью и стоит рядом со мной. Как мне кажется, господином Сталиным на нее возложена роль крестной матери и одновременно повивальной бабки той новой Европы, что должна появиться на свет после того как будет окончательно покончено с Гитлером. С одной стороны, эта Европа будет советской – такова неизбежная реальность, а с другой – она должна остаться сама собой, чтобы большинство дел, не касающихся непосредственно исполнения большевистских догматов, можно было делать как обычно[15]. Госпожа Антонова – незаурядная женщина. Она участвовала в переговорах с Папой, она курирует этих бурских головорезов, и она же вытащила из лагеря для пленных генералов меня самого, чтобы поручить мне создание в Германии гражданской администрации. Она говорит, что когда наступит мир, у нас не будет времени на раскачку. При том, что национал-социалистическую систему следует уничтожить сразу и необратимо, в Германии как можно скорее должна появиться полноценная гражданская администрация, которая обеспечит снабжение населения продовольствием, восстановит работу промышленных предприятий и шахт, и вообще создаст условия для возобновления нормальной жизни. Главный выигрыш господина Сталина на этой войне – это немецкая промышленность, которая должна достаться ему в максимально нетронутом состоянии, а также обслуживающий заводы и фабрики, хорошо обученный и дисциплинированный рабочий и технический персонал.

Впрочем, вот она, долгожданная «тетушка Ю», черной тенью в лучах недавно взошедшего солнца, тарахтя тремя своими моторами, плавно опускается на взлетно-посадочную полосу, а защищающие ее истребители закладывают над аэродромом круг, высматривая возможные угрозы. Мне странно видеть нанесенные на них красные звезды и понимать, что именно эти боевые машины защищают жизнь и безопасность моих родных и что именно самолет с крестами мог принести мне горе и смерть. Но все страхи напрасны: транспортник с самыми дорогими мне людьми заруливает на стоянку и выключает моторы. Вот бортмеханик открывает дверь и спускает трап, потом изнутри появляются два здоровенных русских солдата, обвешанных со всех сторон оружием; и вот наконец я вижу в дверном проеме свою супругу и сына… Неужели это все происходит на самом деле? Огромная тяжесть падает с моей души – и мне становится легко и радостно. Ветер треплет подол платья Люси… Мне как-то невпопад подумалось, что это как раз то платье, которое мне всегда так нравилось, но она редко его надевала… Манфред жмется к ее плечу, настороженно озираясь по сторонам. Мой мальчик… Кажется, он сильно вырос и возмужал за то время, пока мы не виделись.

Они как-то нерешительно мнутся на месте; вид у них несколько ошарашенный. Интересно, им сказали, куда они летят и к кому?

– Люси! – кричу я и машу рукой. – Люси, иди скорее сюда, я тут!

Моя жена внимательно вглядывается, видимо, не узнавая меня в штатском костюме. А может, этому узнаванию мешает фрау Антонова, которая стоит рядом со мной как само воплощение власти… Так или иначе, первым меня опознал Манфред, он и потянул мать за собой. Я сделал шаг навстречу, другой – и тут Люси наконец меня узнала.

– Эрвин! – крикнула она, – Эрвин… – И, схватив сына за руку, она устремилась ко мне едва ли не бегом.

И все это – на глазах десятков людей, наблюдающих за воссоединением нашей семьи со снисходительными улыбками. И ведь тут были не только русские, но и немцы из так называемой «Свободной Германии» (в частности, экипаж «тетушки-Ю»), которые перешли на сторону русских не потому, что те уже почти сокрушили Третий Рейх, а потому что поняли, что Гитлер ведет Германию к катастрофе.

Но мне было все равно. Ведь до последнего момента я переживал и боялся, что что-нибудь пойдет не так, ведь не секрет, что люди, подобные майору Гроббелаару, или те молодцы, что выкрали вашего покорного слугу из-под носа его собственной армии, больше умеют убивать, чем спасать. Но все уже кончено, и поэтому я могу вздохнуть спокойно…

Однако оказалось, что это мнение было преждевременным. Когда прошли первые эмоции от встречи, Люси отстранилась от меня на расстояние вытянутой руки и спросила весьма строгим тоном:

– А теперь, мой дорогой Эрвин, пожалуйста, объяснись, как ты попал в такую дурную компанию? С кем ты связался, муженек?! Русские большевики-безбожники! Это же уму непостижимо!

Собственно, этого можно было ожидать. Я сунул своей драгоценной половине сколотые вместе конкордат и энциклику Папы о допустимости и даже необходимости сотрудничества с большевиками, когда речь идет о борьбе с Врагом Рода Человеческого, при этом веско сказав:

– Если ты думаешь, что твой муж совершил что-то дурное, то, может быть, слова Его Святейшества убедят тебя в обратном.

Но супруга, даже не посмотрев на бумаги, продолжила, пытливо глядя мне в глаза:

– О Эрвин! Ведь эти русские пришли в Германию для того, чтобы сослать всех немцев в Сибирь, где они умрут от голода и холода, а в самой Германии установить свой коммунизм!

Все это время фрау Антонова стояла рядом и, разумеется, слышала наш разговор. При последних словах моей женушки она рассмеялась – так, словно услышала большую глупость. Первый раз я видел, как она смеется; прежде мне казалось, что она вообще не умеет это делать.

– Фрау Роммель, – просмеявшись, произнесла она, – вы хоть поняли сами, что сказали? Как будет возможно установить в Германии коммунизм, если все ее жители будут убиты или сосланы в Сибирь? Наша задача, напротив, заключается в том, чтобы, насколько это возможно, сгладить для немцев неизбежные потрясения от резких перемен общественного строя сначала в одну, а потом в другую сторону. Если кто и поедет в Сибирь или еще дальше, так это военные преступники и проповедники разных человеконенавистнических идей…

Люси смотрела на нее и хлопала глазами, нервно поправляя выбившуюся из-за уха прядь волос. Губы ее то приоткрывались, то снова смыкались – так, словно она хочет что-то сказать, но опасается. Манфред же смотрел на русскую «фрау офицера» с любопытством и благоговением.

– Дорогая… – сказал я, воспользовавшись паузой, – позволь представить тебе госпожу Нину Антонову. Кроме того, что она очень большое начальство, определяющее позицию русских на европейском направлении, она есть живое доказательство существования Всевышнего, ибо кто иной, кроме как сам Господь, мог забросить ее с товарищами из начала двадцать первого века в наши времена… Да, она из так называемых «старших братьев», которые вершат историю с такой бесцеремонностью, будто переставляют в доме мебель.

– А вы, фрау Роммель, все же прочтите эту бумагу, – сказала госпожа Антонова, и в ее глазах снова заблестела сталь. – И больше доверяйте своему мужу: он у вас настоящий умница, а вы обращаетесь с ним как с каким-нибудь ребенком.

Тут Люси наконец-то обратила внимание на то, что в ее руке зажаты какие-то бумаги. Близоруко щурясь, она принялась их читать. По мере того как она пробегала глазами страницу за страницей, выражение ее лица менялось, морщины на лбу разглаживались… пару раз, удерживая бумаги в левой руке, она даже осенила себя крестным знамением, помянув при этом Деву Марию. А ведь в Германии последние несколько месяцев такой жест на людях, пожалуй, мог стоить ей жизни.

Закончив читать, она вернула мне бумаги. Затем она некоторое время прокашливалась, а затем, глубоко вздохнув, сказала:

– Ну что ж, Эрвин… раз так, то, выходит, ты поступил праведно. Если господа русские большевики больше не собираются враждовать с католической церковью, то и церковь, в свою очередь, не должна враждовать с ними. Христос был против всякой лишней враждебной суеты и человекоубийства. Но при этом… – она бросила быстрый взгляд на фрау Антонову, – при этом остается вражда русских большевиков и Германии. Я знаю, что немецкие солдаты с излишней жестокостью относились к русским в те моменты, когда счастье было на нашей стороне, и я не верю, что никто из победителей не захочет отомстить беззащитным немецким женщинам и детям…

– У нас вражда только с Гитлером и его государственно-политической машиной, а не с простыми немцами, – ответила госпожа Антонова. – Мы не воюем с женщинами и детьми, пусть даже их мужья и отцы творили на нашей земле невероятные злодеяния. В этом вы сможете убедиться сами, когда вместе с мужем проедетесь по освобожденным районам Австрии, фрау и киндерлагерям…

– Что за фрау и киндерлагеря? – обеспокоенно спросила моя жена. – Неужели вы дошли до того, что стали сажать за колючую проволоку немецких женщин, а также мальчиков и девочек?

– Это не совсем колючая проволока, – хмыкнула Антонова, – многим детям, да и женщинам, тоже просто некуда идти, и уж тем более у них нет никаких источников существования. Кроме всего прочего, эти лагеря содержатся и окормляются нами на паритетных началах с Римской Католической Церковью: попытка обращения в сатанизм – совсем не тот жизненный опыт, после которого жертв можно просто распустить по домам. Впрочем, погодите судить и составлять мнение, прежде чем увидите все собственными глазами. Ведь и вам тоже придется приложить на этом поприще немалые усилия, поскольку ваш муж стоит здесь не просто так, а как будущий глава гражданской администрации Германии.

Люси посмотрела на меня с невероятным удивлением. Она просто боялась поверить в сказанное. А вот Манфред моментально преисполнился гордостью. Я видел, как радостный огонек зажегся в его глазах. Наверное, ему хотелось проявить свои эмоции, но он, конечно же, сдержался.

– Да, Люси, – подтвердил я, – это так. Господин Сталин предложил мне эту работу, сказав, что лучше меня ее не сделает никто. Но ты должна ценить то, что я дал свое согласие только при том условии, что тебя и Манфреда спасут и привезут ко мне. Ведь там, в Германии, вас по малейшему подозрению могли отправить на алтарь. Как видишь, все получилось, вы живы и здоровы, а храмовники и гестаповцы в очередной раз остались с носом. А сейчас идем со мной, нас отвезут туда, где вы с Манфредом сможете отдохнуть с дороги и задать своему отцу и мужу множество вопросов, которые неудобно задавать при посторонних.

5 июля 1943 года. 12:05. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Спецпредставитель Верховного Главнокомандующего по иностранным делам Андрей Андреевич Громыко;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова;

Британский король в изгнании Георг VI, формальный глава «Свободной Британии».

Британский король украдкой разглядывал сидящих перед ним людей, не в силах отделаться от ощущения, что каждый из них представляет собой гранитную глыбу, о которую легко разобьются все его возражения или попытки выгадать какие-то преференции. Ему было не по себе, и он отчаянно пытался это скрыть. Лица присутствующих людей не выражали никаких эмоций. Их чужеродность подавляла и даже вызывала в душе беглого монарха иррациональный страх. Все более и более он с тоской осознавал, что эти трое русских настроены крайне решительно, будучи уверенными в том, что за их плечами несокрушимая мощь победоносной Красной Армии и несгибаемая воля того, кто прислал в этот мир госпожу Антонову и прочих «старших братьев».

– Итак, товарищи и некоторые господа, – сказал Верховный, начиная разговор, – война в Европе идет к своему закономерному концу. Пройдет два, максимум три месяца – и примерно в четвертую годовщину начала мировой бойни с Третьим Рейхом будет покончено.

Закончив говорить, Сталин сделал паузу, чтобы кремлевский переводчик повторил его слова для короля Георга. Несмотря на то, что беглый британский монарх провел в Москве уже больше года, он даже не пытался учить русский язык. Не то что обе его дочери – те уже вполне свободно изъяснялись на великом и могучем. При этом сестры разделили между собой обязанности: в то время как Елизавета, как будущая королева, старательно осваивала язык Пушкина, Лермонтова и Толстого, хулиганка Маргарет начала со словаря нецензурных слов. Такая юная леди – и такое вызывающее поведение… Впрочем, никто не удивился, ибо такова была суть этой девицы.

Выслушав перевод на английском языке, король, даже не задумываясь, ответил:

– Мистер Сталин, насколько мы понимаем, единственным победителем в этой войне вы считаете только себя и свою страну?

– В целом вы правы, – ответил советский вождь, – у нас есть союзники и помощники, но главную тяжесть этой войны наш народ вынес на своих плечах.

– Но, позвольте! – воскликнул король, – вы же не будете отрицать, что вам была оказана самая серьезная помощь, благодаря которой вы и переломили ситуацию в кратчайшие сроки!

– Мы ничего не будем отрицать, – покачал головой Сталин, – товарищ Антонова, объясните, пожалуйста, господину Георгу, как обстоят дела на самом деле.

– Помощь, которую внуки-правнуки оказали своим дедам-прадедам – это наше внутреннее, семейное дело, – по-английски отчеканила комиссар госбезопасности. – У каждого из нас, пришельцев из двадцать первого века, здесь, в Советском Союзе, имеются ближние и дальние родственники, которые сражаются на фронтах, выращивают в полях хлеб и по шестнадцать часов в сутки стоят у станков на заводах. Мы кровь от крови и плоть от плоти советского народа, и поэтому наша помощь Красной Армии не может быть поводом ни для каких претензий с вашей стороны.

– Туше! – сказал король, качая головой; было видно, что он изрядно нервничает. – Я понимаю, что после таких заявлений Британия наряду с Германией и ее союзниками тоже может вдруг оказаться не державой-победительницей, а побежденной страной, которой следует склонить перед вами голову и смиренно выслушать свой приговор. А ведь мы знаем, господин Верховный Главнокомандующий, что в рядах своей армии вы скрываете людей, которые в Великобритании объявлены изменниками и государственными преступниками! Не делайте непонимающее лицо: я говорю о бурских головорезах, которых у вас именуют полком специального назначения имени генерала Де Ла Рея. Именно эти буры совершили в Лондоне государственный переворот, в результате которого законный король оказался бездомным беглецом, а Британия упала в объятия Гитлера!

Сталин ничуть не изменился в лице, лишь в глазах его промелькнула хищная усмешка. Антонова же глянула на короля так, что тому стало неуютно.

– Если вы помните, Ваше Величество, мы неоднократно пытались предупредить ваше правительство, что в британском истеблишменте зреют нехорошие настроения, – сказала она. – Никакие буры не смогли бы совершить государственный переворот, если бы в ваших правящих кругах не существовала сильная прогерманская партия, поставившая себе целью перевести свою страну из стана врагов фашизма в стан борцов с коммунизмом. В конце концов, это именно в Британии была придумана сказка о высшей арийской расе, и это именно Британская Империя непрерывно враждовала с Россией последние сто лет своего существования. Мы помним тот отравленный нож, который ваш отец в конце прошлой войны вонзил в спину Российской империи, и не хотим для Советского Союза повторения судьбы государства-предшественника…

Король не выдержал ее взгляда и опустил глаза, коря себя за слабость духа. Он чувствовал себя так, словно на него давит невыносимый гнет, все ниже пригибая к земле, вынуждая соглашаться с этими людьми. Но он все еще пытался возражать – это было сильнее его; ему казалось, что тем самым он выполняет свой долг перед Британией.

И тут заговорил Сталин:

– Не стоит забывать и о том, господин Георг, что ваша страна стала одним из виновников развязывания всеобщей бойни, когда в тридцать восьмом году на Мюнхенской конференции, действуя в лице своего премьер-министра Чемберлена, она скормила Чехословакию набирающему силу нацистскому зверю. Гитлера требовалось натравить на Советский Союз, но перед этим его было необходимо укрепить и приободрить… Мы уже знаем, что малейшее сопротивление Англии и Франции планам этого новоявленного Аттилы на тот момент могло привести к военному перевороту, ибо господа германские генералы не хотели рисковать получить еще один военный разгром. Что было после Мюнхенской конференции, помнят все, и не вам упрекать советское руководство за то, что оно хочет предотвратить повторение этой истории когда-нибудь в обозримом будущем. Никогда больше с европейского направления на нашу советскую землю не должна прийти ни большая, ни малая война.

Голос советского вождя, размеренный и спокойный, с характерными модуляциями, рокотал в ушах короля, и в каждом слове тому слышалась вкрадчивая угроза.

– А буры… буры сражаются с нашим врагом честно и храбро, – продолжал Сталин. – У каждого из них за душой имеется личное германское кладбище, и наше командование высоко ценит этих храбрых и хладнокровных бойцов, по долгу службы большую часть времени проводящих во вражеском тылу.

– Но они предатели! – воскликнул король Георг, – и мы требуем их выдачи, чтобы свершить над ними правосудие!

Люди, сидящие в кабинете Вождя, переглянулись. И после кивка вождя заговорил человек, уже успевший приобрести в дипломатических кругах красноречивое прозвище «господин Горе Побежденным».

– Вы не в том положении, господин Георг, чтобы чего-то там требовать от советского руководства, – сказал спецпредставитель Верховного Главнокомандующего по иностранным делам, и голос его был таким ледяным, что короля пробрало до костей, – Ваша армия, сражавшаяся на стороне Гитлера, фактически уничтожена. Британские офицеры вели своих солдат на уничтожение под лозунгами войны против русских варваров и большевистской заразы, а во Франции про британские оккупационные войска рассказывают такие страшные вещи, что перед ними бледнеют даже преступления эсэсовцев всех мастей. Ваш флот, который после переворота успел уйти из Скапа-Флоу, сильно потрепан, изношен и не является реальной боевой силой. Но британские моряки, и еще немного летчики, сражаются с врагом отважно и беззаветно, – поэтому, если ваша страна все же окажется в числе держав-победителей, за это вы можете благодарить только их, и более никого…

– Так, значит, не все так плохо? – с надеждой проговорил британский монарх.

– Разумеется, – кивнул Верховный, поблагодарив Громыко кивком, – мы не собираемся нарушать наш первоначальный договор. Вы, если не будете делать глупостей, окажетесь реставрированы на британском престоле и на какое-то время в ваших руках сойдутся все нити государственного управления, как у единственной законной ветви власти. Ведь вы же согласны, что нынешний урезанный парламент, а особенно сформированное им правительство, не имеют под собой ни малейшей легитимности?

– Пожалуй, да, господин Верховный Главнокомандующий, – немного подумав, согласился король Георг, – в этом вы правы. Как только я верну себе трон, будет необходимо прекратить полномочия этого балагана и объявить перевыборы, а также заново сформировать Палату Лордов – из людей, ничем не запятнавших себя в схватке с врагом…

– Вот именно, – кивнул Сталин, пряча в усах легкую усмешку. – Но должен заметить, что прежде чем проводить перевыборы в Парламент, Британские острова следует очистить от тех политических сил, что способствовали Мюнхенскому сговору, приветствовали власть Гитлера и аплодировали отправке британских контингентов на Восточный Фронт. В противном случае мы лишь заметем мусор под ковер, а не устраним причины политики, оказавшейся провальной не только для Британии, но и для всей Европы. И среди консерваторов, и среди лейбористов нашлись люди, которые впереди собственного визга побежали за нацистским паровозом. Надеюсь, с этим постулатом вы тоже согласны, как и с тем, что к выборам непременно должна быть допущена Коммунистическая Партия Великобритании?

– Господин Верховный Главнокомандующий, вы выкручиваете мне руки! – возмущенно заявил король. – Добрый хозяин не должен поступать так по отношению к своему гостю.

– Добрых людей среди нас сейчас не осталось, господин король, – ответил Сталин. – Война за выживание не способствует проявлениям доброты. Теперь мы все злые, и память у нас на дела вашего истеблишмента крепкая. Гоняясь за своими призрачными чисто британскими интересами, ваши политики умудрились натворить такого, за что вам следует не только выкрутить руки, но и оторвать голову. Но мы себя сдерживаем, ибо это будет уже перебор. После того как закончатся все пертурбации, вам гарантируется прежний объем полномочий, но Палату Общин при этом будут составлять совсем другие люди, а в Палату Лордов политики будут кооптироваться не исходя из их знатности, а за заслуги перед страной. Делать Великобританию частью Советского Союза нет смысла, но заключить военно-политический союз и разместить у себя наши базы вам придется. Мы не сможем оставить без своего контроля территорию, которая может быть использована в качестве плацдарма при развертывании нападения на Советский Союз.

– Я признаю ваше право ставить мне условия, господин Верховный главнокомандующий, – угрюмо произнес король. – Британия сейчас изрядно ослабла, а вот ваша страна сильна как никогда. Но, насколько я понимаю, это далеко не все, что вы хотели мне сообщить?

– Совершенно верно, – подтвердил Сталин, – у меня к вам есть разговор, касающийся тех самых буров, которые вызвали ваш гнев. Во-первых – должен сказать, что эти люди изначально не подпадают под наше с вами соглашение, поскольку не были захвачены нами в плен, а добровольно перешли на сторону Красной Армии с оружием в руках. Поэтому у нас к ним особое отношение. Во-вторых – они вполне оправдали наше доверие, существенно облегчив Красной Армии проведение целого ряда наступательных операций на территории Европы. Поэтому мы уже задумались, чем бы таким, не считая орденов и медалей, по-настоящему большим, вознаградить этих людей за их беззаветный героизм…

– Я вас понял, господин Верховный Главнокомандующий, – с горечью произнес король, – вы хотите, чтобы я сам, собственной рукой, предоставил независимость бурскому Трансваалю, или как там будет называться их государство…

– У вас просто нет другого выхода, Ваше Величество, – сказала Антонова, – после этой злосчастной войны Великобритания будет не в состоянии удержать ни одну колонию. Флот понес потери, армия повыбита, а те, кто выжил в войне и на той и на другой стороне, устали от всего этого и больше всего хотят покоя. Канада уже никогда не вернется под вашу власть; Рузвельт, претворивший в жизнь Доктрину Очевидной Судьбы, несмотря на другие свои неудачи, почитается в Америке наравне с Вашингтоном. Попытка хотя бы заговорить о Канаде вызовет в американцах ярость, а Британия совсем не в том состоянии, чтобы воевать с одной из двух сущих мировых сверхдержав. Австралия и Новая Зеландия от вас далеко и привыкли жить почти самостоятельно. Их будущее – не колонии, и даже не доминионы, а члены Британского Содружества, организации даже не политического, а культурного толка. Для этих стран британский монарх будет лишь формальным главой государства, намного более формальным, чем в самой Британии, поскольку у него там вообще не будет никаких прерогатив, кроме церемониальных. Еще одна жемчужина в вашей короне – это Индия. Туда сейчас из последних сил рвутся японцы, а внутри страны решения ее судьбы ждут как националисты Чандры Бооса, так и непротивленцы Махатмы Ганди. И те и другие видели вашу власть в гробу, и это при том, что ваша восьмая армия, сражающаяся на Бирманском фронте, почти целиком сформирована из индусов. Из англичан в ней только старшие офицеры. Эти люди уже привыкли убивать и умирать, и в английских захватчиков своей земли они будут стрелять точно так же, как и в японских. Что касается африканских колоний, то вам не удастся удержать не только южную Африку, где имеется организованное бурское сопротивление, но и вообще ни одно крупное колониальное владение. Причем это касается не только вас, британцев, но и Франции, Италии, Португалии и Испании…

– Госпожа Антонова, вы говорите это, опираясь на опыт вашего мира? – тихо спросил король.

– Именно, – ответила та, – только здесь картина будущего распада колониальной системы выглядит еще более очевидно. Если в остальных частях света освободившиеся от колониальной зависимости страны создали более-менее состоявшиеся государства, то Африку после ухода европейцев ждал глубокий цивилизационный регресс. Поля, на которых можно снимать по четыре урожая в год, леса с редкими и ценными породами дерева, все виды полезных ископаемых в недрах и нищее, голодающее, неграмотное, постоянно воюющее между собой чернокожее население, являющее миру примеры такого изуверства, что даже отставные эсесовцы краснели как пятнадцатилетние гимназистки. Буры Южной Африки, освободившись от вашей власти, пытались избежать такой судьбы и перегнули палку в другую сторону, явив миру политику апартеида – то есть полностью раздельного существования черной и белой рас, что тоже не привело ни к чему хорошему…

– Так чего же вы хотите, господа большевики и их потомки? – с недоумением спросил король Георг, выпрямившись на стуле и переводя взгляд с одного собеседника на другого, – разрушить колониальную систему, созданную европейскими странами, или же сохранить ее для себя?

Отвечать взялся Сталин.

– Как всякие нормальные большевики, мы хотим уничтожить эксплуатацию человека человеком, особенно эксплуатацию колониального типа, основанную на прямом вооруженном насилии, при помощи которого колонизаторы-эксплуататоры удерживают в повиновении обираемое ими местное население. – В голосе советского вождя явственно звучал грузинский акцент, улавливаемый даже чутким английским ухом короля Георга. – И в то же время нам очень не нравится то, что побочным продуктом такого освобождения станет тот самый глубокий цивилизационный регресс, о котором уже упоминала товарищ Антонова. Голод, нищета, дикость и межплеменные войны – это совсем не тот итог процесса деколонизации, к которому мы стремимся. Мы пока не знаем, как это сделать, но наша задача – подобно хитроумному Одиссею, пройти между Сциллой и Харибдой этих двух крайностей.

– Да вы, господин Сталин, настоящий кремлевский мечтатель, решивший облагодетельствовать весь мир… – без всякой иронии сказал король.

– Нет таких задач, с которыми не справились бы большевики, – твердо сказал Сталин, – надо только вооружиться самой правильной теорией, составить точный план и приступить к работе засучив рукава и не боясь трудностей.

– Что ж, возможно, у вас действительно что-то получится, – неохотно согласился король Георг. – А все потому, что вы, господин Сталин, гораздо умнее вашего предшественника, так как понимаете, что разрушение всего и вся до основания обычно никого не делает счастливым.

– Товарищ Ленин тоже это понимал, – буркнул тот, – да только у него было слишком много разных попутчиков себе на уме, чьи истинные цели далеко расходились с теми речами, которые они произносили на митингах. Но мы в значительной степени знаем, что делать. Ведь Российская Империя до революции во многом напоминала эдакую неофициальную колонию Европы, у власти в которой находился союз компрадорской буржуазии и помещиков-латифундистов. В результате этого плоды труда подданных русского царя, вне зависимости от их национальности и вероисповедания, по большей части утекали в карманы парижских и лондонских банкиров. Да, нам пришлось разрушить старую систему до основания, потому что сопротивлялась она нам с такой силой, что о переделке речи даже не шло. Да и опыта у нас было маловато. – Сталин подался вперед и, не сводя глаз с короля, добавил: – Но сейчас мы планируем сделать все при меньшем сопротивлении человеческой среды и значительно умнее… Но для того, чтобы начать, нам необходимо независимое бурское государство с дружественной нам верхушкой.

– Хорошо, господин Сталин, – немного поерзав на стуле, вынужден был согласиться король Георг. – Я тоже не злой человек и отнюдь не против облагодетельствовать всех кого возможно… Но я не понимаю, какое отношение независимое бурское государство имеет к вашим, как вы сами признались, «весьма туманным» планам перестройки колониальной системы?

Верховный ответил:

– Чтобы подключить обычную электрическую лампочку к гидростанции на пятьсот миллионов киловатт, необходим понижающий трансформатор, и, как правило, не один. Мы не оставляем надежды на то, что в отношении бурского государства нам удастся избежать наихудшего, ибо самые большие мерзавцы из них и не подумали переходить на нашу сторону, а посему сразу после задержания нашими войсками их все-таки ждет совместный трибунал и хорошо намыленная веревка. Есть мнение, что для этого необходимо заключить трехстороннее соглашение, согласно которому вы с некоторыми оговорками будете даровать бурскому государству независимость; наш человек из буров, командир полка спецназначения имени генерала Де Ла Рея майор Пит Гроббелаар ее примет как временный глава государства, а присутствующий тут товарищ Громыко подпишется под этим документом от лица Советского Союза, который будет гарантом выполнения этого соглашения и арбитром в случае возникновения каких-либо споров. Все дальнейшие условия и детали этой дипломатической операции вы будете обговаривать именно с товарищем Громыко, а после того как с фронта вернется господин Гроббелаар, то уже и с ним самим.

– Хорошо, господин Верховный Главнокомандующий, – с тяжким вздохом сказал король Георг, – я готов принять на свою голову все, что ниспослала мне судьба, и понимаю, что, помимо предложенного вами трехстороннего соглашения, вы заключите с бурами свой договор, которому они будут следовать даже с большей охотой…

Верховный утвердительно кивнул.

– Разумеется, такой договор с новым бурским правительством будет заключен, – сказал он, – но обсуждать его с вами я не вижу никакого смысла. А все потому, что с момента вашей победы в англо-бурской войне прошло более сорока лет, но пепел их растоптанной родины до сих пор стучит в бурские сердца. Вы, англичане, и не думали врачевать нанесенные вами раны, что и явилось причиной ваших бед. И помните, что ваша задача – не вернуть утерянное влияние и утраченные территории (ибо для этого у вашей Британии явно не хватает сил), а хотя бы сохранить то, что пока осталось под вашим контролем. Помните: до того как мы получим возможность развернуться на восток, в Индии тоже может рухнуть все и сразу, если японцы все же найдут достаточно резервов и прорвут Бирманский фронт. Войны они ни в коем случае не выиграют, но и лишней крови при таком развитии событий прольется немало. А мы этого не хотим.

7 июля 1943 года, 13:05. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина, рабочий кабинет Вождя.

Обычная, казалось бы, история: приехал к отцу с фронта сын… Но только не в этом случае – ведь отца звали Иосиф Виссарионович Сталин, Верховный Главнокомандующий Советского Союза, а сын по документам числился Василием Железняком, командиром тяжелой истребительной авиадивизии ОСНАЗ, хотя на самом деле все знали, кто он такой. Сам Сталин уже и забыл, когда в последний раз испытывал стыд за младшего сына. А ведь даже тогда он знал и чувствовал, что у мальчика цельная натура, что из него может выйти толк и что настанет однажды тот момент, когда тот не только не посрамит имени отца, но и прославит собственное. И теперь, когда Василий получил в жизни надежных боевых товарищей и большую мечту о космосе, Вождя охватывала гордость при виде своего отпрыска. Сталин не был эмоциональным человеком, но все же в душе он переживал за своих детей. И с некоторых пор ему стало за них спокойнее. Ведь и Светлана, после того как Василий, не обращаясь к старшим товарищам, вместе с кунаками устранил ее соблазнителя, стала гораздо уравновешеннее и прилежнее в учебе. Ну а идея отдать ее в суворовских корпус для девочек, предназначенный для дочерей погибших на войне бойцов и командиров, и вовсе возымела почти чудесное действие. Рыхлый избалованный ребенок превратился в стройную и подтянутую девочку, научившуюся мыслить четко и ясно. Отдавая дочь к суворовкам, Сталин особо распорядился, чтобы ей не давали никаких привилегий, только привилегия быть лучшей в соответствии с реальными заслугами. Светлана должна была познать сладость собственных побед, а не только почивать на лаврах, принадлежащих отцу.

И вот Василий на пороге кабинета. Вождь видел сына нечасто, ведь тот почти непрерывно пребывал в своей дивизии, дислоцированной там же, где второй и первый мехкорпуса ОСНАЗ (то есть в Польше), и теперь ему было интересно, что расскажет о войне человек, который будет делать это не по обязанности, а как сын отцу. Неужели тому не захочется рассказать обо всем начистоту, тем более что ни одного порочащего сигнала с фронта не поступало. Василий выдержан, хладнокровен, храбр (что для летчика-истребителя немаловажно), решения принимает взвешенные; его дивизия всегда в передовиках «производства», имея самые низкие потери при наиболее значительных боевых результатах. С личным составом дружелюбно ровен, имеет некоторое количество друзей, среди которых особо выделяется Александр Покрышкин, – но это именно друзья, а не подхалимы, собутыльники и любимчики. Спину в бою они ему прикроют и добрый совет при необходимости дадут, однако пытаться выгадывать что-то для себя из знакомства с сыном Вождя не будут. Как Василий с самого начала попал в Особую Авиаэскадру, так и сошелся с тамошними пилотами и приставшим к ним Покрышкину, – и те задали ему планку. А дальше оставалось только поддерживать набранную высоту…

Кроме того, они и вправду давно не виделись. Последний раз Василий приезжал с фронта после битвы под Брянском, а потом было недосуг, и сыну и отцу. Советскому вождю было интересно, какое впечатление произведет на него Василий теперь, и ждал момента встречи даже с некоторым волнением.

Что ж – в дверях стоял красивый, бравый военный, чем-то неуловимо похожий на своего отца в молодости. Кажется, изменилось выражение его глаз… В нем была зрелость и твердость человека, познавшего жизнь и прочно занявшего в ней свое место.

– Здравствуй, отец, – сказал Василий, на мгновение как бы в нерешительности остановившись на пороге, – вот я и приехал…

Возникла некоторая неловкость: оба теперь воспринимали друг друга иначе, не так как прежде. Сталин подошел к Василию поближе и скупо улыбнулся – морщинки разбежались от уголков его глаз.

– Ну, здравствуй, сын… – ответил он, с удовольствием и затаенной гордостью оглядывая молодого человека и отмечая ко всему прочему, тот явно возмужал и даже вроде бы стал выше ростом. – Я действительно рад тебя видеть.

– Как ты, отец? – спросил Василий, проходя в кабинет.

– Впервые за долгое время у меня все хорошо в семье, – ответил Сталин. – Ни про тебя, ни про Светлану уже давно не говорят ничего плохого, так что я могу спокойно заниматься государственными делами, не оглядываясь при этом на своих детей. Конечно, остается страх, что однажды тебя собьют, но я понимаю, что точно такой же страх за своих детей испытывают миллионы родителей по всему Советскому Союзу…

Наступила пауза. Сталин прошелся туда-сюда по кабинету, словно собираясь с мыслями.

– Отец! Я знаю, что ты беспокоишься о Якове, – сказал Василий, проявив удивительную проницательность (впрочем, эту способность он тоже унаследовал от отца). – Он с самого начала попал в эти жернова, и мне очень жаль, что так получилось. Думаю, что если бы я сейчас[16] узнал его получше, мы бы смогли подружиться.

– Да, – эхом отозвался Сталин, отведя взгляд куда-то в сторону, – думаю, сейчас вы бы смогли подружиться. А то, что было между нами раньше – это все наша горячая кавказская кровь. Я грузин, и он грузин. Я был тогда занят своей страной, которую нужно было поднимать из руин, а он, двадцатилетний мальчишка, потерял голову из-за какой-то юбки! – Голос Вождя стал громче. – Стреляться он вздумал, мальчишка! Ну застрелился бы он – и что, чем бы это помогло его жене?

– Глупо это как-то все вышло, – вздохнул Василий, – а еще глупее то, что он попал в плен.

– Яков не сам попал в плен, – ровным тоном сказал Сталин. – Лаврентию удалось выяснить, что он был похищен своими так называемыми сослуживцами и передан представителям германского командования – как говорится, за бочку варенья и корзину печенья. Что с ним сейчас, я не знаю, но недавно мне через Швейцарию передали предложение Гитлера поменять Якова на его любимца Гейдриха. Наверное, хочет слиться с ним в священном экстазе, перед тем как мы окончательно закопаем его Третий Рейх.

– Меняй, – убежденно произнес Василий, – с Гейдрихом или без него – фашизм в любом случае обречен, зато Яков останется жив, а тебя перестанет мучать совесть из-за того, что твой старший сын вырос затравленным волчонком.

– А ты и в самом деле изменился, Василий… – произнес Сталин, пытливо, с прищуром, вглядываясь в лицо сына – ясное и мужественное. – Раньше ты не говорил мне таких слов…

– Да я изменился, – подтвердил тот, – и не только для того, чтобы радовать твою отцовскую гордость тем, что у тебя правильный сын. Знаешь, когда перестаешь пить, через некоторое время организм освобождается от проникшей в него дряни, и тогда начинаешь мыслить четко и ясно. Осознав это, я задумался: почему мы такие какие есть – ангелы и злодеи, кристально честные люди и подлецы, безоглядные стяжатели и святые бессребреники?

– Ну-ка, ну-ка, Василий… – заинтересовался Сталин, – и к какому же выводу ты пришел?

– Все мы – продукты влияния окружающей человеческой среды, – сказал Василий. – Если никаких людей вокруг нет, то взрослые дичают до обезьяноподобного состояния за несколько лет, а дети вырастают подобными Маугли. Но только это не благородные сказочные герои как у Киплинга, а люди-животные, которые бегают на четвереньках, мычат, блеют или гавкают…

– Совершенно с тобой согласен, ведь не зря же сказано, что бытие определяет сознание, – сказал Сталин. – Но хуже всего, когда неправильная человеческая среда формирует таких существ, которые на первый взгляд выглядят как обыкновенные люди, но на самом деле ими не являются. Они грамотно разговаривают, за столом пользуются ножом и вилкой, а для того чтобы погадить, деликатно уединяются в сортире… и в то же время они действуют по жизни только исходя из самых примитивных животных инстинктов: алчности, похоти, мелкой агрессивной злобы, зависти и инстинкта самосохранения. Правда, есть мнение, что одним только воспитанием такие вещи не объяснишь и наследственность в поведении индивидуума тоже играет свою роль…

– Но последнее научно не доказано, – возразил Василий, – принимая постулат воздействия наследственности на поведение без строгих научных доказательств, мы рискуем слишком близко подойти к позиции нацистов, которые все в поведении человека объясняют вопросами крови. Зато противоположный тезис лежит строго в русле марксизма и одновременно, канонического христианства, – голос Василия стал немного насмешливым, – которое учит, что свободная воля дана человеку для того, чтобы он сам мог отличить добро от зла. А тот, кто не сумел этого сделать, тот и не человек вовсе, а, как ты и сказал, человекообразное животное.

Сталин вздохнул и внимательно посмотрел на сына.

– И где же ты, Василий, поднабрался таких премудростей? – спросил он, очень довольный в душе. – Неужели тогда, когда вел воздушные бои с асами люфтваффе в небе над Польшей?

– Забудь о люфтваффе, отец, – отмахнулся тот, – мы с ребятами его съели. Совсем. Во время последнего наступления «мессершмитт» или «юнкерс» в небе было уже не найти, не то что год назад. В основном подбирали с земли всякую дрянь – вроде заблукавших живорезов…

– Погоди… – перебил Сталин, – неужели у немцев совсем не осталось самолетов?

– Самолеты, может, где-то и остались, врать не буду, – ответил Василий. – Но, говорят, у них совсем нет бензина, даже синтетического, а также почти не осталось летчиков, даже новичков. Теперь авиация, как и танковые войска, в Германии целиком находятся в ведении СС, со всеми вытекающими из этого последствиями. Уже были случаи, когда новенькие летчики на новеньких самолетах перелетали на наши аэродромы – только бы не служить так называемому «арийскому богу». Думаю, что Гейдриха Гитлер хочет выменять у тебя только для того, чтобы назначить рейхсмаршалом авиации вместо этой надутой пустышки Геринга. Но там кого ни назначай, ноль в любом случае останется нулем.

– Нет, сын, – с мрачным видом произнес Сталин, – Якова мы выменивать не будем – ни на Гейдриха, ни на кого-либо еще. Он там, в немецком плену, не единственный наш человек, и что скажут другие матери и отцы, когда товарищ Сталин с использованием служебного положения выменяет своего сына из плена, а их детей оставит на мучения фашистам? Нехорошо может получиться…

– Тогда, как бы оно ни было, поддержи его детей, – убежденно сказал Василий, – даже Евгения, хоть с его матерью Яков никогда не был расписан. Признай его своим внуком – и, я уверен, что он никогда не опозорит твоего имени.

– Хорошо, – согласился Сталин, – я подумаю над этим. Если я не ошибаюсь, мальчику сейчас семь лет. Думаю, что если определить его в суворовское училище, быстро станет понятно, действительно он наш родственник или нет.

Сделав паузу, Сталин внимательно посмотрел на Василия и добавил:

– Но в любом случае мне не нравится ситуация, когда мои сыновья – что один, что другой – сходятся с женщинами, делают им детей, а потом расстаются с ними как ни в чем не бывало. Серьезнее надо относиться к вопросам семьи и брака. Товарища Коллонтай, с ее теорией о стакане воды, я не зря оставил в Швеции до скончания ее века. Пусть среди них пропагандирует свою свободную любовь, а нам тут такого счастья не надо. И, кстати, как у тебя обстоят дела с Елизаветой Виндзор?

– Лиззи – милейшее существо, старательная и добрая девочка, – сказал Василий. – Но ей же всего шестнадцать лет и она очень легкомысленна… Я ей, конечно, нравлюсь, но не как живой человек со своими достоинствами и недостатками, а как красивая восковая кукла в ярком мундире из музея мадам Тюссо.

– Когда я увез твою мать на фронт Гражданской войны, ей тоже было шестнадцать… – хмыкнул Сталин.

– И чем хорошим это закончилось? – спросил Василий. – Я же помню, как вы постоянно ссорились – то из-за одного, то из-за другого. Ей хотелось блистать вместе с тобой в обществе, ходить в театры и на выставки, а у тебя все не было на это времени. Но больше всего ее угнетало бессилие, когда она не могла защитить от произвола даже своих близких знакомых. Когда ГПУ арестовало восемь ее однокурсниц по Промакадемии, она пошла к Ягоде, и этот вампир нагло, в глаза, соврал матери, что все восемь ее подруг скоропостижно умерли в тюрьме от инфекционной болезни. На самом деле это был такой сигнал от чекистской мафии, что они без суда и следствия расстреляют кого захотят и никто не сможет им помешать, будь это хоть сам Сталин…

– Надежда с этим вопросом ко мне не обращалась, – сухо сказал Сталин, пройдясь по кабинету и наконец остановившись у окна. – А если бы и обратилась, то вряд ли бы я ей помог. Ведь это было время, когда я верил Ягоде, да и Ежову, как самому себе, а обо всех подробностях той истории мы узнали уже намного позже, когда люди Лаврентия после расстрела Ежова начали пересматривать дела[17] и ворошить ради этого архивы. Столько дерьма тогда сразу всплыло на поверхность – даже жутко вспомнить…

– И что, ты думаешь, в наркомате дяди Лаврентия перевелись любители выбивать показания и подделывать отчетность? – спросил Василий, и голос его зазвенел сдерживаемым гневом. – Мерзавец Заковский расстрелян, зато Влодзимерский жив, здоров и невредим. Ты поинтересуйся, отец, делами тех, кто был расстрелян в октябре сорок первого, когда наркомат дяди Лаврентия переводили в Куйбышев. Тебе доложили, что все они изобличены, но на самом деле ни каких-то доказательств на этих людей, ни даже признательных показаний у Влодзимерского не было – и он, подсовывая тебе на подпись постановление, просто воспользовался твоей занятостью и доверчивостью. Я боюсь, что как только закончится война, все снова вернется на круги своя: такие вот Влодзимерские повылезут изо всех щелей и примутся искать повсюду врагов народа, ведь те, кто победил Гитлера, будут им уже не нужны…

– Вот, значит, и поговорили… – сказал Сталин, бросив на сына быстрый взгляд. – Конечно, хочется назвать тебя наивным мальчишкой, который идет на поводу у наших врагов, но я не могу. Дело Влодзимерского было одним из первых, которое доложила мне товарищ Антонова. Я приказал Лаврентию проверить – и все подтвердилось. Пришлось за невнимательность в работе сделать нашему лучшему менеджеру замечание[18]. Но Влодзимерского и иных, попавшихся на тухлом, мы пока не трогаем, хотя внимательно следим за всеми их делами. Хочешь знать, почему?

– Не знаю, – пожал плечами Василий, – лично мне кажется, что ты, отец, думаешь, что Влодзимерский, конечно, мерзавец, но он полезный мерзавец. Свое дело знает, так что расстреливать его совсем не надо, достаточно погрозить пальчиком, чтобы больше так не делал.

– Да нет, Василий… – тяжело вздохнул Сталин и прошелся обратно; теперь они снова стояли рядом. – Дело не в этом. То, что мы сейчас делаем, не нравится слишком многим. Когда закончится война и они решат действовать именно по движениям Влодзимерского и других подобных ему, которых мы уже взяли на прицел, мы с Лаврентием поймем, что новая фронда начала действовать – а значит, и нам самим пора сделать с ними то, что уже было сделано с Бухариным, Рыковым, Каменевым, Тухачевским и компанией. Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Василий, – хотя и не могу одобрить. Неужели нельзя обойтись без этих чисток, Больших Процессов и прочей охоты на ведьм?

– Нельзя, Василий, – назидательно сказал Сталин. – Регулярные чистки в стране просто неизбежны. Ведь если в эту комнату перестанет заходить уборщица с веником, шваброй и тряпкой, то через небольшое время тут станет как в хлеву. Так же и с государством. Пока мы не научимся со стопроцентной вероятностью определять карьеристов, дураков и мерзавцев исключительно научным методом, нам придется регулярно чистить от них партийный и государственный аппарат, потому что на запах карьеры такие люди летят как мухи на сладкое.

– Да уж, отец… – невесело усмехнулся Василий, – не хотел бы я быть на твоем месте. Может быть, мне и в самом деле заделаться британским принцем-консортом? А что – работа непыльная и, главное, не грязная. И даже папенька Лиззи не особо против: понимает ведь, что без Советского Союза ему теперь никуда, да и от старой британской аристократии после разгула нацистов в Британии остались только рожки да ножки…

– Вот-вот, – согласился Сталин, – все он понимает. Два дня назад я его тут нагибал и укрощал как строптивого жеребца, после чего мы расстались почти друзьями. В ближайшее время твой авиакорпус переведут во Францию. Там вы будете поддерживать десантную операцию на Британские острова под названием «Обратный Оверлорд». Елизавета и Георг, разумеется, отправятся вместе с вами. Папеньку мы снова посадим на его трон, а твоя Лиза будет рядом с ним и… с тобой. И ты пойми, что ради интересов страны ты должен вскружить голову молоденькой девчонке и женить ее на себе. А интересы страны – это такая жестокая штука, против которой не иду даже я. Британию стоит привязать к нам не только договорами, но твоей женитьбой на наследнице престола. И точка.

– Я понял, отец, – подтянулся Василий, – если это задание партии и правительства, то я сделаю все что могу, хотя и личных чувств при этом никто не отменял. Лиза мне нравится, но она еще совсем ребенок, ровесница нашей Светланы. Ну нет у меня тяги к незрелым девочкам, как у некоторых.

– Один год до совершеннолетия Елизаветы Виндзор пролетит так быстро, что ты глазом моргнуть не успеешь, – тихо сказал Сталин, – Сделай это, сынок, а я в свою очередь постараюсь сделать так, чтобы тебе никогда не пришлось стыдиться своей страны… А теперь иди, мне надо побыть наедине и кое-что обдумать. К сожалению, с завершением боевых действий настоящая политика только начинается. В этом ты тоже прав.

14 июля 1943 года. 10:05. Франция, Дюнкерк, ТАКР «Адмирал Кузнецов».

Писатель-фантаст и инженер-исследователь Роберт Энсон Хайнлайн (36 лет).

Сегодня утром дядюшка Джо напомнил плохому парню Гитлеру, что о том не забыли и скоро гарсон принесет к его столику окончательный счет. После месячной паузы русские взломали фронт в полосе от Карловых Вар до Зальцбурга и пинками погнали бошей на запад, – только треск пошел по тому, что еще осталось от нацистского государства. Наступление только началось, но у русских такой значительный перевес в силе, что в течение недели, максимум десяти дней, их наступление достигнет своих целей, отрубив у Рейха еще треть территорий с преимущественно католическим населением. И такая прыть кое-кого в Америке даже пугает. А мы трое пока относимся ко всему этому без испуга. Как прежде мы изучали хомо советикус как вид, так сейчас предмет нашей заботы – видовые особенности «старших братьев». Они существенно отличаются от обычных большевиков, и это необходимо учитывать в наших расчетах.

Нам, американцам, удивительно то, как быстро русские большевики смогли набрать такую сокрушающую мощь, даже находясь под непосредственным военным давлением сильного врага. Два года назад боши гнали их беспомощные армии от границы до самой Москвы, и казалось, что большевистская Россия потерпела окончательное поражение. Потом, по прошествии шести месяцев, русские собрали силы, поднатужились и нанесли вражеским армиям первые болезненные поражения. Это были еще не нокаутирующие удары как сейчас, а всего лишь звонкие пощечины, но ведь перед этим Гитлер вообще не терпел никаких неудач. При этом «старшие братья» русских вышли на поле боя далеко не сразу; первые успешные контрнаступления большевики провели сами, появившийся чуть позже генерал Бережной просто добавил этому процессу энергичности, как в хороших комедиях с Чарли Чаплином. Только смешно стало далеко не всем; боши, например, не смеются до сих пор.

Потом, по прошествии еще полугода, русские и их «старшие братья» уже бились с бошами как равные с равными. И в этой схватке они сломали вражескую мощь и повернули войну вспять. Но то, что происходит сейчас, самым существенным образом выходит за рамки возможного. Государство, застигнутое вражеским нападением врасплох и почти разгромленное, получило возможность наносить по врагу удары сокрушительной силы. И что удивительно: девять десятых этой мощи не прибыло из другого мира вместе со «старшими братьями» и не поступило от нас по ленд-лизу, а было построено на русских заводах. И это при том, что еще пятнадцать лет назад промышленность Большевистской России не представляла собой чего-то отличающегося от нуля, как и промышленность Царской России. В прошлую Великую Войну русская армия не могла обеспечить себя даже винтовками и патронами, и тем разительней выглядит положение, которого сумели добиться большевики.

Некоторым политиканам в Вашингтоне такой ход событий активно не нравится. Они рассчитывали, что Россия и Германия увязнут во взаимном истреблении, в то время как американское государство выйдет из самоизоляции и невероятно усилится, после чего будет держать весь мир, и в том числе Россию, за неоплатных должников или, в лучшем случае, за младших партнеров. Но дела складываются так, что еще непонятно, какой партнер в планируемом Совладении на самом деле будет младшим, а какой старшим. Проанализировав наш разговор с «мамочкой» (тов. Антонова) по поводу баланса общественных и частных интересов, мы пришли к парадоксальному выводу. На самом деле значительное, как два к одному, преобладание общественных интересов над частными в советской системе является ее сильной, а не слабой стороной, ибо позволяет сосредоточить существенные средства на прорывных направлениях. Уж «старшим братьям» наверняка досконально известно все, что способно принести прибыль или дать их стране технологическое преимущество. Именно так они перед войной закрывали технологический разрыв, отделявший их от развитых стран, и по этой же технологии они рассчитывают уйти от нас в отрыв.

За счет этого русские не единожды будут обходить Америку на поворотах. Так, например, нам известно, что по схеме обратного ленд-лиза русские закупили большое количество самого разнообразного промышленного и лабораторного оборудования, а мы даже не представляем, какую конечную цель при этом преследуют наши будущие партнеры по Совладению. Но даже если нам станет что-то известно, то наш частный бизнес еще потребуется долго убеждать, что эти проекты могут принести хорошую прибыль. И в итоге американскому государству все равно придется плюнуть и сделать то же, что и русские, но на более скудном бюджетном финансировании. Игра в чужую игру на чужом поле – это верный путь к подчиненному положению в будущем союзе. Не будет ничего более глупого, если после войны мы окажемся вынуждены покупать какие-то русские товары, особенно если учесть, что после войны Франция, Италия и Германия тоже будут Россией, наряду с прочими частями Европы, не имеющими самостоятельного значения.

Правда, бытует мнение, что такое опережающее преимущество Советов продлится ровно до тех пор, пока у штурвала государства находится такой гений и самородок как дядя Джо. А потом начнется то, что у них же называется «кто в лес кто по дрова». Правда, я бы не советовал особо на это надеяться и рассчитывать перехватить инициативу. Есть подозрение, что «мамочка», мистер Ларионов, а также мистер Бережной (его мы пока лично не знаем), сумеют привести к власти нужного человека, который с их точки будет не хуже, а даже лучше нынешнего советского вождя. Кандидатур – из умных, умелых, решительных и, самое главное, любимых солдатами командиров – среди большевистских генералов хоть отбавляй. Сомнительно, что во главе государства станет кто-либо из самих «старших братьев»; составленный мной список из трех самых вероятных фамилий гласит: «Василевский, Рокоссовский и Черняховский». Послужной список этих людей можно считать безупречным, они любимы войсками и никогда не подвергали сомнению основы существующего в России коммунистического строя. Командно-административная система, которую используют большевики, наилучшим образом подходит как раз для военных; бизнесмены, (или, как говорят у Советов, «хозяйственники») в ней вянут.

Впрочем, помимо обсчетов параметров будущего Совладения, мы с Лайоном и малышом Айзеком занимаемся наблюдением за подготовкой десантной операции в Британию. До этого нечто подобное получалось только у стариков-римлян, наших предков англов, саксов и ютов, а также у Вильгельма-завоевателя. Испанские короли, да и французский император Наполеон, как ни пыжились, ни тужились, ничего подобного совершить не смогли. Правда, основные силы британского флота будут не препятствовать, а способствовать вторжению, а большая часть британцев готовится встретить русских не как захватчиков, а как освободителей. У короля Эдуарда Восьмого, который сначала отрекся, а потом вернулся на трон, военные силы крайне незначительные. Большая часть британской армии или сгинула в войне на востоке, или перешла на сторону законного короля Георга. Но если бы спросили меня, я бы сказал, что в Британии легитимны оба короля, просто Эдуард законен, пока Англия находится на стороне Германии как полусоюзник-полувассал, а Георг будет законен, когда на Британские острова вступят русские.

Подготовка к вторжению идет полным ходом. Сюда, в Дюнкерк, место прежнего позора англичан, прибыла не только русская авианосная эскадра и самые боеспособные корабли итальянского и французского флотов, британская эскадра (остатки) сэра Джона Тови, все корабли «старших братьев», какие только существуют в природе, но и два корпуса морского десанта, оснащенные весьма экзотической техникой. Помимо морских сил, в окрестностях Дюнкерка сосредоточены воздушно-десантные корпуса, которые месяц назад брали Париж и Тулузу. В ближайшее время ждут прибытия еще одного авиакорпуса особого назначения, а также короля Георга с семьей. Без него высадка не состоится, поскольку турнуть узурпатора с трона – это прерогатива именно законного короля. Появление тут Величеств и Высочеств будет означать, что к десанту все готово и королю Эдуарду остается только молиться, потому что время его истекло.

Водолеты русской морской пехоты, стремительные и кусачие как морские осы, способны доставить десант к цели со скоростью до семидесяти узлов. Достигнув берега, они имеют возможность выходить на сушу и дальше почти так же быстро двигаться по дорогам. Этот прием они применили в Италии, в течение одного светового дня не только высадив морской десант в Бриндизи, но и выдвинув передовые подразделения до самого Рима. Поэтому, как мне кажется, верные королю Эдуарду британские солдаты напрасно копают свои окопы от Дувра до Гастингса на том берегу Канала. Русские обойдут их изящным пируэтом и высадят десант прямо в Лондон. Возможно, какие-то из подразделений морской пехоты захватят аэродромы, куда потом посадочным способом будут высаживаться воздушные десантники. Впрочем, через плечо к мистеру Рокоссовскому, который готовит эту операцию, мы не заглядывали, и по аналогии с предыдущими такими десантами можем только догадываться, как оно там будет. Когда дойдет до дела, то посмотрим, насколько мы с Лайоном проницательны. В нашем писательском мастерстве это немаловажное качество…

Часть 31. Закат Британии вручную

16 июля 1943 года. Утро. Мюнхен, тюрьма Штадельхайм.

Мафальда Савойская, жена принца Филиппа Гессенского, а ныне личный враг Гитлера, интернированная после краха королевского режима в Италии.

Перед самым вторжением русских в Италию, когда мой отец уже отстранил от власти Муссолини и в Риме начались беспорядки, я взяла двух младших[19] детей и как последняя дура на последнем же самолете вылетела в Германию к мужу Филиппу Гессенскому. Мой супруг, помимо того, что уже три года считался официальным главой Гессенского дома и титулярным ландграфом Гессенским, в то же время являлся видным деятелем нацистской партии и обер-президентом (губернатором) провинции Гессен-Нассау. Эту заразу он подхватил, когда после свадьбы жил в нашем доме в Риме (вилла Поликсена) и близко сошелся с Муссолини. Впрочем, я как добрая католичка придерживалась прямо противоположных убеждений, и чтобы не вызывать бесплодных споров, дома мы избегали всяческих разговоров о политике. Правда, это не значило, что последствия этой политики избегли нашей семьи.

На следующий день после того, как я покинула Рим, в Вечный Город уже вступили русские авангарды. Их командование проигнорировало заявления моего отца (короля Виктора-Эммануила III) и главы нового правительства маршала Бадольо о том, что Италия выходит из войны и объявляет нейтралитет. Позже я узнала, что отец и брат, запершись в Квиринальском дворце, попытались оказать русским вооруженное сопротивление и были ими немедленно убиты, а папа Пий вышел к захватчикам Рима во главе процессии своих кардиналов и благословил их, несмотря на то, что ни один из них не был католиком. Слезы обиды за такое предательство Папы, совершенное буквально на трупах моих родных, подступали к моим глазам, хотя, по большому счету, мне было уже все равно. Меня с детьми по прямому указанию Адольфа Гитлера арестовали сразу, едва наш самолет приземлился на аэродроме под Мюнхеном. И почти одновременно с этим был отстранен от своей должности обер-президента мой муж; его поместили под домашний арест, а наших старших сыновей Отто и Генриха мобилизовали в фольксштурм.

Я не знаю, чего Гитлер таким образом хотел добиться, ведь я не состояла ни в каких партиях, не занималась политикой и не составляла заговоров, а моя семья на тот момент не просто утратила в Италии власть, но и была почти уничтожена. Так что в политическом смысле я не представляла из себя ровным счетом ничего. Но меня все равно схватили и заточили в Мюнхенскую тюрьму. Потом мне сказали, что меня бросят на жертвенный алтарь в том случае, если папские суды начнут выносить ближайшим сподвижникам Муссолини смертные приговоры за союз с дьяволом и приводить их в исполнение, сжигая этих людей живьем на кострах. Я была поражена, что такое дикое средневековье снова в ходу и, более того, поощряется большевиками, с которыми Папа вступил в сговор. Меня возмущала жестокость католической церкви, возродившей этот древний варварский обычай. Подумать только: в середине двадцатого века людей снова сжигают живьем за их политические и религиозные воззрения, а простонародье ходит на эти аутодафе как на какие-то цирковые представления!

Мое возмущение длилось ровно до тех пор, пока с ознакомительной целью меня и моих младших детей не отвезли на мистерию в мюнхенский собор Святого Павла, превращенный в сатанинское капище. Делалось это с целью устрашить нас, показав нашу собственную судьбу, ибо все мы – и я, и дети – были предназначены к жертве на этом алтаре, но перед этим наши души следовало погрузить в пучину отчаяния. Это девок из простонародья можно резать на шабашах массово, едва успев выгрузить на железнодорожной станции из товарных вагонов, а особы королевской крови нуждаются в долгой и тщательной подготовке. Мне уже пообещали, что сначала убьют всех моих детей, чтобы я видела их мучения, и только потом жрецы с ножами возьмутся за мое тело. После той поездки я долго плакала и молилась, плакал и маленький Отто, и только Лизхен, которой исполнилось всего три годика, ничего не поняв из увиденного, так и осталась пребывать в блаженном неведении.

Но на небесах на меня и детей, очевидно, имелись свои планы. Дни шли за днями, а наше существование все длилось и длилось. Тем временем большевистские армии, то медленно, то рывками, приближались к Мюнхену… Впрочем, мы, узники, до самого последнего момента оставались в неведении, и только нервное поведение охранников, их бегающие глаза свидетельствовали о том, что во внешнем мире происходят какие-то события, заставляющие их опасаться за свое будущее. И действительно, эти их опасения были не напрасны. Вчера вечером до Мюнхена стал доноситься глухой рокот артиллерийской канонады. Сразу пронеслась весть, что раз слышны пушки, то большевистские армии уже совсем близко, еще немного – и мы все станем свободными. Или умрем, подумала я, потому что не имела доверия к людям, убившим моего отца и брата. К тому же мой муж был видный нацист, а я, принцесса без королевства, могла доставить беспокойство этим людям одним лишь фактом своего существования. Да и Гитлер едва ли захочет оставлять нас в живых.

На следующее утро (то есть уже сегодня), прямо на рассвете, узников – женщин, детей и подростков – собрали во внешнем дворе тюрьмы. Да, были тут и подростки – мальчики и девочки – человек тридцать в полосатых одеждах. Не все в Германии заворожены Гитлером: есть молодежь, которой противен нацизм и которая не боится идти на виселицы, гильотины и жертвенные алтари за свои идеи. Я подумала, что вряд ли нас собирались вывозить куда-нибудь в тыл, ведь машин нигде не было видно… Но при этом на высоком задрапированном черной тканью помосте возвышался заляпанный потеками крови походный алтарь. Это могло означать лишь одно: что нас не гильотинируют и не повесят, а принесут в жертву «арийскому богу», то есть Сатане, и сделают это по всем правилам. Мне еще подумалось, что если бы не такие особые обстоятельства, то сюда позвали бы и посторонних зрителей. Как оказалось, среди немцев есть немало людей, которые с радостью ходят смотреть на публичные казни и особенно на жертвоприношения, когда на алтарях во имя Сатаны жрецы в черном режут обнаженных женщин и детей.

Вот тут-то я поняла, что это конец. Что сегодня моя жизнь и жизнь моих детей оборвется, и все мы предстанем перед Престолом Господним… Мы ждали команду храмовников СС, которая должна была подъехать как только закончит свои дела в других местах, готовились к смерти, молясь и проклиная Гитлера, а в воздухе витало ощущение перемен… Судя по громким звукам канонады, от которых вздрагивала земля, бой шел где-то неподалеку. Кроме того, в вышине, намного выше легких кучевых облачков, нарезал круги высотный русский разведчик, подобный зоркому пернатому хищнику, – а это означало, что Мюнхен вот-вот станет полем боя. И вот тут мне отчаянно захотелось жить… захотелось, чтобы пришли злые русские, спасли несчастных узников и убили самодовольных палачей из СС! И чтобы я успела своими глазами увидеть их смерть. И самое главное – я знала, что ни одному русскому солдату не придет в голову убивать моих маленьких детей, даже если они решат расстрелять лично меня как королевскую дочь и жену нациста…

Мы ждали, ждали… Притихшие, мы прислушивались к происходящему, не в силах проникнуть взглядом через высокий кирпичный забор с колючей проволокой поверху. И вот по ту сторону ворот раздались гудки автомобильного клаксона. Очевидно, это были как раз были те, кого так ждали – охранники бегом бросились распахивать тяжелые металлические створки. Затем во двор въехала большая легковая машина и два огромных грузовика в черной раскраске с опознавательными знаками принадлежности к ордену храмовников СС. Из легковой машины вылез подтянутый худощавый офицер в черной форме, а из кузовов грузовиков стали спрыгивать и разбегаться в стороны увешанные оружием солдаты. Их было очень много – слишком много для того, чтобы принести в жертву сотню беззащитных и обессиливших от страха женщин и детей-подростков.

А потом произошло необъяснимое. Офицер, вылезший из легковой машины, подошел к начальнику тюрьмы и, не меняя равнодушного выражения лица, застрелил его в упор из пистолета. Это был странный выстрел – как будто открыли бутылку шампанского… Но оберст Крюгер, сложился пополам, упал на землю и умер. И тут по все территории тюрьмы стали раздаваться похожие хлопки. Пулеметчик с вышки упал с таким звуком, будто шмякнулся мешок с навозом, и следом с грохотом и бряцанием свалился его пулемет. Несколько минут назад все эти люди были живы и предвкушали щекочущее нервы зрелище жертвоприношения – и вот теперь они необратимо мертвы… Но я еще не была уверена по поводу нашей собственной судьбы. Люди, перебившие охрану, выглядели как настоящие храмовники, и никто не ждал от них ничего хорошего. По крайней мере, узники, несмотря на происходящий погром, продолжали стоять на том же месте, где и раньше, в полном молчании.

Наконец наше существование заметили.

– Уведите этих людей обратно в камеры! – махнул рукой с зажатым пистолетом главарь храмовников, – пока все не закончилось, им здесь не место.

Повинуясь командам, отданным на нижнегерманском диалекте, мы повернулись и, ничего не понимая, побрели обратно – туда, откуда нас вывели час назад. Следующие несколько часов Отто плакал, я непрерывно молилась, а Лизхен мирно спала у меня на руках. Тем временем канонада приблизилась к тюрьме вплотную; иногда от близких разрывов с потолка даже сыпалась всякая дрянь. Потом грохот боя обошел нас с двух сторон и немного удалился на запад, в направлении центра города. Мы явно оказались на территории, занятой русскими. И именно в этот момент я подумала, что, быть может, тогда весной мне не стоило сломя голову мчаться в Германию, а лучше было бы на время попросить убежище у Святого Престола… Ведь если Папа Пий сумел договориться с большевиками, то, быть может, и за меня бы замолвил словечко.

И вот дверь в камеру снова открылась… Но по ту сторону были уже не люди в черных мундирах храмовников или тюремные надсмотрщики, а солдаты, одетые в незнакомую мне военную форму цвета хаки. Впрочем, среди них попадались другие, в камуфлированных мундирах, похожих на те, что носят в ваффен-СС, но только без рун «зиг», серебряных черепов, кинжалов со свастикой и прочих атрибутов. И именно они на нижнегерманском диалекте объясняли нам, куда идти и что делать.

И вскоре мы снова стояли на том же внешнем дворе, и наши непокрытые головы пекло полуденное солнце… Только обстановка изменилась. Черные грузовики храмовников исчезли, и вместо них можно было видеть запыленные грузовые автомобили, крашенные в тот же выцветший цвет хаки, что и форма русских солдат. Кажется, что эти машины приехали сюда, в Мюнхен, прямо из Москвы, обогнув половину земного шара…

Мы выстраиваемся на своем прежнем месте, но никто не направляет оружие в нашу сторону. Мы ждем – и вот, наконец, в окружении других русских появляется офицер в пятнистой форме, и я с удивлением узнаю в нем человека, командовавшего людьми в мундирах храмовников, которые и принесли нам спасение.

Все с тем же нижнегерманским акцентом он говорит, что все мы свободны и наше заточение закончилось.

Оглядев нас с выражением сурового сочувствия, он добавил:

– Многие ли из вас, наверное, не имеют куда пойти, не знают, что сегодня будут есть и где преклонят голову… В городе еще идут бои, фанатичные нацисты еще цепляются за каждый угол, но наши товарищи скоро их оттуда вышвырнут. Но все равно это работа займет как минимум день-два, а до того отпускать вас туда просто опасно. В своей полосатой тюремной одежде вы будете мишенью для любого врага. А посему здесь неподалеку, в нескольких километрах на запад, у местечка Хартхаузен, на опушке леса уже разбит палаточный лагерь, предназначенный для несчастных бедолаг вроде вас…

Тут у меня возникло подозрение, что нас хотят переместить из одной тюрьмы в другую или, быть может, даже расстрелять где-нибудь в лесу без лишних свидетелей. Вот такой я человек, видевший в жизни слишком мало хорошего, и к тому же за последнее время приученный больше всего бояться именно русских. Мне казалось, что если меня выпустят за ворота, а побегу от этих людей со всех ног, насколько мне позволит тяжесть Лизхен на руках и коротенькие ножки Отто. И, похоже, подозрения в чистоте русских намерений возникли не у меня одной.

Какой-то мальчишка слева от меня выкрикнул:

– А почему бы вам, господин офицер, не оставить нас на пару дней в наших камерах? Тут, по крайней мере, в дождь с потолка не каплет, не то что в палатке. А потом, когда все кончится, вы нас отпустите и мы пойдем домой…

Офицер совершенно спокойно ответил:

– Эта тюрьма нужна нам для употребления по прямому назначению. Скоро в ваших камерах появятся новые постояльцы, и вы догадываетесь, кто это будет…

Ответом ему стали нечленораздельный гомон и чьи-то неуверенные крики «Рот фронт!»…

Когда шум стих, он добавил:

– Впрочем, любой, кто не захочет отправиться в Хартхаузен, может идти на все четыре стороны. Мы его задерживать не будем. Но только если он попадет в беду на самом пороге свободы, пусть потом не обижается и не говорит, что мы его бросили в беспомощном состоянии.

После этих слов восторженных криков не было; люди просто не понимали, куда им идти и что делать дальше. Они растерянно переглядывались и переминались, словно ожидая услышать что-то еще.

А офицер сухо распорядился:

– Женщины с детьми – две правые машины, остальные сами выбирают свои места. Те, кто хочет покинуть нашу кампанию – выходят за ворота и идут на все четыре стороны. – Взглядом исподлобья он обозрел нашу толпу. – Ну, что же вы стоите – вперед!

И вот я, которая намеревалась бежать куда глаза глядят, послушно пошла к грузовикам направо. Там улыбчивая веснушчатая девушка в русской военной форме приподняла Отто, чтобы он мог залезть в кузов, потом подсадила меня, а следом ее подруга подала мне сопящую Лизхен. Забившись в угол грузовика и ожидая когда кузов заполнится женщинами и детьми, я попробовала было попаниковать от того, что я сижу в русской машине, которая скоро поедет неизвестно куда. Но получалось это у меня плохо. Я просто устала бояться. По сравнению со страхом ожидания жертвоприношения этот был какой-то мелкий и несерьезный. И, кстати, насколько я успела увидеть, в сторону ворот направились всего два-три человека, а остальные послушно полезли в машины. Ну немцы же, хоть и антифашисты: офицер им сказал куда идти – и они пошли. Орднунг для этих людей дороже всего.

20 июля 1943 года. Полдень. Лондон, Даунинг Стрит 9.

Присутствуют:

Премьер-министр Британской Империи, сэр Освальд Мосли,

Министр иностранных дел сэр Арчибальд Мол Рамзи,

Рейхсляйтер Германского Рейха Рудольф Гесс.

В то время как король царствует, восседая на троне в Букингемском дворце, правят за него обычно джентльмены, сидящие в присутственных местах официальных зданий по улице Даунинг-стрит. Но сейчас это место средоточия истинной власти Британских островов больше напоминало крысиное гнездо, когда снаружи к норе уже принюхивается собранный и деловитый терьер. Он еще не начал копать, но никто из обитателей гнезда не сомневается в его способности справиться с задачей и вытащить их наружу крепкими зубами – как говорится, за ушко да на солнышко. Об этом ли мечтали Освальд Мосли и Арчибальд Рамзи, когда чуть больше года назад возглавили государственный переворот, уведший Великобританию из стана победителей в стан побежденных? Германии не помогло даже то, то она бросила в горнило боев на Восточном фронте большую часть оккупационных гарнизонов из Франции[20] и почти всю находившуюся в Метрополии британскую армию. Всех сожрал большевистский Молох, никем не побрезговал.

И теперь по ту сторону Канала тучей собирается армия вторжения. Во всех пунктах французского побережья отмечается появление групп десантных водолетов и транспортов, приспособленных для переброски пехоты с танками, а также артиллерии. Если попытаться грубо подсчитать силы, готовые «махнуть» через последнюю водную преграду, то они в несколько раз больше тех, которые большевики задействовали при захвате Хельсинки, Стокгольма, Копенгагена. В Италии и то применялось меньше водолетов, свирепых головорезов из морской пехоты, а также переправочных средств для тяжелой техники. Для поддержки десанта на французских аэродромах, использовавшихся люфтваффе в сороковом году во время воздушного наступления на Британию, базируются самолеты как минимум двух авиационных корпусов особого назначения, а в Дюнкерке, Кале, Шербуре бросили якоря корабли объединенного флота антигитлеровской коалиции, несущие на своих мачтах флаги Италии, Франции, Советского Союза и даже Великобритании; эскадра адмирала Джона Тови и Средиземноморский флот остались верны королю Георгу.

Люди, управляющие сейчас Великобританией, даже не могут послать в бой против этой армады британские самолеты, ибо с большой долей вероятности их летчики предпочтут перебежать на сторону будущих победителей, ведь это им ничем не грозит. Семьи в заложниках и прочие меры принуждения – тоже не выход, ведь воевать из-под палки нельзя. Повсюду падение дисциплины, разброд и шатание, и уже многие думают только о том, что они скажут при встрече русским и королю Георгу. Другие, однако, готовы драться с большевиками насмерть и вырезать до последнего человека (если получится) все население британских островов на алтарях арийского бога, чтобы оно не попало в рабство к большевикам и их союзникам. И две этих партии, едва прозвучит труба, возвещающая о начале русского наступления, готовы насмерть вцепиться друг другу в глотку. Впрочем, англосаксам не привыкать к междоусобным драчкам. Последняя такая свара у англосаксов случилась триста лет назад, когда король Карл в борьбе за власть сошелся в бою со сторонниками республиканского правления, возглавляемых Оливером Кромвелем. Еще ста пятьюдесятью годами ранее случилась война Алой и Белой роз, полностью иссушившая британскую аристократию. Но все это потому, что в начале всей англосаксонской цивилизации лежали насмерть грызущиеся меж собой семь королевств англов, саксов и ютов, образовавшихся в пятом веке христианской эры после того, как эти бежавшие из Европы германские племена завоевали Британские острова. Да и в промежутках между этими эпизодами Британские острова то и дело потрясали заговоры жаждущих власти честолюбцев и народные мятежи. Так что к междоусобицам британцам не привыкать. На этом фоне восстание британских колонистов по ту сторону Атлантического океана и образование Североамериканских Соединенных Штатов выглядит всего лишь досадным недоразумением. Не дома же это произошло, а в такой дали, куда надо плыть месяц или два.

И в то же время в южной Германии заканчивается очередное масштабное наступление большевистских армий, титаническим ударом танковых армад пробивших севернее Альп коридор шириной двести километров и тем самым полностью отрезавших Третий Рейх от внешнего мира. До недавних пор Швейцария оставалась единственным нейтральным государством, с которым все еще граничила Гитлеровская Германия. Но это продолжалось только до тех пор, когда танки мехкорпуса Ротмистрова не вышли к германскому местечку Лёррах, что в 5 километрах севернее Базеля, взломав Западный Вал ударом с тыла и перерезав нацистам последнюю дорогу во внешний мир. Теперь со всех сторон нацистско-сатанинское государство окружают неуклонно сжимающиеся огненные линии фронтов.

Связь между Германией и Британией тоже почти разрушена, и причина тому – усиление на Северном море господства флотов и авиации союзников по антигитлеровской коалиции. Правда, из Ярмута или других портов на побережье Саффолка и Норфолка на эсминце или торпедном катере пока есть возможность добраться до одной из гаваней в Голландии, поскольку территории севернее реки Маас все еще удерживаются германскими войсками и формированиями из местных нацистов-сатанистов. Но именно по причине полной изоляции Германии от внешнего мира нынешним правителям Великобритании совсем не хочется «спасения» на ее территории, означающего тот же конец, но с небольшой отсрочкой по времени.

Открывая заседание, сэр Освальд Мосли сухо произнес:

– Итак, совершенно очевидно, что господин Сталин, в силу своей азиатской дикости, решил применить к Рейху практиковавшуюся ранее на Востоке так называемую «ступенчатую казнь», когда казнимому последовательно отсекались все члены, и до самого последнего момента несчастный оставался в живых и находился в сознании…

Гесс, чуть покашляв, с назиданием сказал:

– Сталин – это мстительный азиатский деспот, испытывающий непосредственную радость при виде мучений своих врагов. Поговаривают, что он считает себя реинкарнацией русского царя Ивана Ужасного, из-за ничтожных капризов уничтожившего множество собственного населения.

– И к чему это сказано, Рудольф? – хмыкнул Арчибальд Рамзи, – ведь тут нет большого количества почитателей таланта вашего фюрера, собравшихся послушать зажигательные речи. Да и не слышно что-то в последнее время этих самых речей. Германская нация в полной тишине рядами и колоннами дружно марширует за своим фюрером прямо в ад… а что вы прикажете делать нам – тем, кто присоединился к вам ради защиты попираемой большевиками христианской веры, а теперь оказался в полных дураках, причем дважды…

– Постойте, сэр Арчибальд… – притормозил того Освальд Мосли, – а почему дважды?

Тот бросил на коллегу по фашистскому цеху холодный взгляд и ответил:

– В первый раз, сэр Освальд, из-за того, что Германия, несмотря на наш демарш, все же потерпела поражение от большевиков, и Британия вместо ожидавшего ее положения страны-победительницы вдруг сама оказалась побежденной. Не будь этого дурацкого переворота, ничего особо страшного нам лично не грозило бы. В Парламент нас больше, разумеется, не выбрали бы, но долгая жизнь на свободе в собственном поместье, в окружении родных и близких, была бы нам обеспечена. Не то что сейчас. Такого положения в британской истории не было с тех времен, когда наши далекие предки проиграли на континенте Длинную Войну и не смогли предотвратить возрождение французской государственности. Но и тогда победившие в той войне Валуа не угрожали нам ответным вторжением на острова и разрушением уже нашего государства. Я наслышан о том, что большевистские десантники творили в Хельсинки, Стокгольме и Копенгагене, и не думаю, что они пощадят Лондон. Но самое главное – никто не будет щадить и нас с вами: ни Его Величество король Георг, ни большевики, которые в душе мстительны аки библейские пророки. Наша марионетка Эдуард отделается легким испугом, потому что ворон ворону глаз не выклюет, а вот на нас с вами, сэр Освальд, королевское правосудие оттянется по полной программе. Вы помните, какое наказание положено за мятеж против своего короля и попытку цареубийства? Сначала нас аккуратно подтянут на виселице за шею, чтобы, не дай Бог, не повредить шейные позвонки. Потом, когда мы уже почти задохнемся в петлях, нас спустят на помост, дадут сделать пару лихорадочных вдохов, после чего вспорют живот и выпотрошат заживо как какую-нибудь сельдь… И в самом конце, еще живых, нас подвергнут четвертованию, показав ликующему народу наши отсеченные члены[21]. А еще нас могут выдать Папе Римскому для устройства праздничного аутодафе. Нерадостная перспектива, не правда ли? Поэтому советую вам повсюду носить с собой цианистый калий и принять это лекарство при первом подозрении на попытку захвата вас живьем.

– Да уж, сэр Арчибальд… – вздохнул Освальд Мосли, нервно потерев ладони друг о друга, – вы нарисовали воистину удручающую картину, но это, по вашему мнению, только первый уровень нашей глупости. И каков же второй?

– А второй раз, сэр Освальд, мы оказались в дураках, потому что присоединились к Адольфу Гитлеру в его крестовом походе против коммунизма с целью защитить христианскую веру от поругания ее большевиками, – ответил тот. – Но вместо этого мы оказались среди самых злобных гонителей христианства. Немецкое гестапо схватило и замучило в своих застенках архиепископа Кентерберийского Уильяма Темпла. Мы с покойным немного расходились во взглядах на истинную сущность христианства, но он не был ни большевиком, ни евреем, поэтому мне и в голову не могло прийти, что этого человека могут схватить и пытать… – Говоривший разволновался; достав из кармана платок, он протер вспотевший лоб.

– Вот тут вы не правы, мой добрый Арчибальд, – вкрадчиво сказал Рудольф Гесс, сверля собеседника взглядом, – никто этого попа не пытал. Мы хотели добиться, чтобы он одобрил наши действия, поэтому разговор был жестким, и не более того. Но оказалось, что у старика слабое сердце, и когда в допросную прибежал врач, было уже поздно. Это потом вражеская пропаганда кричала про пытки, но я вам клянусь, что вашего архиепископа Кентерберийского на допросе не тронули и пальцем. И в то же время мы не могли оставить его на свободе, поскольку он был ярым противником как лично фюрера, так и союза Британии с Великогерманией…

– Как бы там ни было, так называемый народ и часть правящего класса восприняли эту смерть враждебно, – сказал Арчибальд Рамзи, совершенно не желая вступать в спор с наместником Гитлера. – Британское общество даже не расколото – оно разбито вдребезги. По этой причине нависшую над нами большевистскую угрозу нельзя сравнить даже с нападением Великой Испанской Армады. Сейчас лучшие британские флотоводцы и моряки находятся по ту сторону Канала, а беспокойное простонародье готовится встречать русских как своих освободителей. Да и Господь сейчас тоже не с нами… – Голос его стал глухим. – Никакой Великой Бури, которая разгонит вражеский флот, нам ждать не стоит. Скорее, наоборот, в русские паруса подует попутный ветер… – Последние слова он произнес, глядя перед собой в мрачной задумчивости.

– Да вы поэт, сэр Арчибальд! – хрипло рассмеялся Рудольф Гесс. – В свою очередь, должен признаться, что с истинным арийским божеством у фюрера вышла накладка. В данном случае обычная гениальность ему явно изменила, но вы тоже должны понять, что когда большевики получили помощь от Вышних Сил, фюрер счел себя вправе обратиться за поддержкой к их Оппоненту. Этот проект, насколько я знаю, курировало Аненербе, и их медиумы чуть ли не ежедневно докладывали о том, что мировая аура меняется не в пользу Германии…

– Рудольф, вы там все вместе со своим фюрером сошли с ума! – наполовину удивленно, наполовину возмущенно воскликнул Арчибальд Рамзи. – Если вы узнали, что ваш противник начал получать помощь прямо от Всевышнего, минуя всяких посредников, то вам следовало не обращаться за поддержкой к Сатане, а постараться решить вопрос с господином Сталиным миром. Или, в крайнем случае, если мир невозможен, скрыться с его глаз, чтобы посвятить остаток жизни замаливанию грехов… Пытаться противостоять этой силе бессмысленно, а с помощью вашего так называемого «арийского бога» – еще и глупо! Эта сущность не приучена ничего давать своим адептам, а умеет только забирать у них все, вплоть до жизни и самого спасения души. Только так! Если бы я в мае прошлого года знал, к чему все это идет, то ни за что не принял бы участия в перевороте, а просто уехал бы к кузенам[22] на ту сторону океана, купил бы ранчо и принялся бы выращивать на нем холощеных бычков на мясо. Пусть это скучно, но зато безопасно.

– Да, действительно, Рудольф, – неохотно признался Освальд Мосли, – когда мы впутывались в эту игру, ставки в ней были совсем другими. Тогда поражение могло означать эмиграцию и спокойную жизнь на ранчо (пусть даже не у кузенов, а где-нибудь в Аргентине), однако теперь перед нами стоит перспектива безудержной травли, от которой нам нигде не скрыться, и медленная мучительная смерть после поимки.

В ответ Гесс только пожал плечами и, горько усмехнувшись, сказал:

– Ничем не могу помочь вам, господа. Я и сам нахожусь в точно таком же положении. Самый лучший вариант – это отплыть на подводной лодке куда-нибудь в Колумбию… американцев там с недавнего времени крайне не любят, а о русских и вовсе не слышали.

– Зато там вас и нас с легкостью найдет такая милая организация как Римская Католическая Церковь, – с усмешкой произнес Арчибальд Рамзи, – точнее, ее инквизиция. Отцы-иезуиты без особых проблем способны выкрасть любого, привезти в Рим, судить как пособника дьявола и живьем сжечь во время праздничного аутодафе. И этому событию будет аплодировать вся Европа, ибо ваш «арийский бог» перепугал всех до печеночных колик. Ну поклонялся ваш фюрер силам зла, что было понятно почти с самого начала, но к реальной политике это не имело почти никакого отношения. Но едва этот культ был не только легализован, но и оформлен как единственное государственное исповедание, а в практику вошли человеческие жертвоприношения, ваш фюрер стал живым воплощением Князя Тьмы, а большевики превратились в защитников христианства. Единственное место, где мы могли бы скрыться – это Североамериканские Соединенные Штаты, которые не верят ни во что кроме доллара. Но это возможно только в том случае, если мы убедим тамошние власти в своей нужности, а у них, в свою очередь, уже отпадет необходимость тесно координировать свой курс с Москвой. Для того, чтобы дождаться этого момента, после разгрома Германии нам потребуется где-нибудь отсиживаться неузнанными в течение полугода, а может быть и больше, дожидаясь, пока русские помогут янки победить этих настырных узкоглазых япошек. И только потом мы сможем вылезти из нашего убежища и сказать: «Здравствуйте, мистеры, а вот и мы». Но это невозможно.

Освальд Мосли добавил:

– Кроме того, еще надо решить, на какой подлодке вы отправитесь в это путешествие. Если это будет немецкая субмарина, то ее экипаж немедленно арестует всех нас троих за измену фюреру, после чего сразу сдаст в гестапо. Если мы возьмем британскую подводную лодку, то, покинув британский порт, сразу окажемся в полной власти ее экипажа. Нашими жизнями эти люди с радость купят свое прощение от короля Георга и похвалу нового владыки мира господина Сталина. Да и осталось у нас таких подлодок всего ничего… Вы как хотите, а для себя я уже все решил. Отчаянно трепыхаться, с риском живым угодить в следственные жернова русского НКВД или католической инквизиции, я не намерен. Как только начнется большевистское вторжение, я приму яд, не досматривая этот спектакль до финала. Так будет надежнее.

– Согласен, – кивнул Арчибальд Рамзи, – только вношу одну поправку. Я предлагаю, прежде чем навсегда скрыться из лап русского правосудия, найти сговорчивого священника, который выслушает нашу исповедь и отпустит грехи. Говоря по совести, союз с дьяволом нам вменить будет довольно сложно, ибо культом «арийского бога» занимались совсем другие люди (то есть вы, Рудольф), а мы с сэром Освальдом тут ни при чем и в нашу сферу деятельности входили только сугубо светские дела, в том числе и борьба с мировым большевизмом. И это будет правда. Мы и знать ничего не знали, и ведать не ведали, считая все ужасы вражеской пропагандой. Надеюсь, что хоть по ту сторону жизни и смерти нам будет дарован вечный покой, хотя я лично ни в чем не раскаиваюсь и ни о чем не сожалею, кроме того, что фюрер германского народа Адольф Гитлер оказался полным идиотом, каких и в Бедламе надо еще поискать…

21 июля 1943 года. Утро. окрестности Мюнхена, местечко Хартхаузен, реабилитационно-сортировочный полевой лагерь для лиц освобождаемых из нацистских концлагерей и тюрем.

Мафальда Савойская, жена принца Филиппа Гессенского, а ныне личный враг Гитлера с неопределенным положением.

Уже пять дней мы с детьми находимся под совместной опекой русских властей и Римской Католической Церкви. Да-да, черно-белые одеяния монахов и монашек доминиканского ордена (особенно монашек) встречаются тут даже чаще, чем форма солдат армии большевиков. Русские солдаты – это обычно пожилые мужчины, ветераны еще прошлой войны, они обычно выполняют тут хозяйственные функции. Они вооружены, но в их обязанности не входит удерживать кого-то на территории лагеря. Не занимается препятствованием побегам и дислоцированное поблизости небольшое боевое подразделение. Ему вменяется оборонять наш лагерь, если на него наткнется блуждающая группа немецких солдат, и не более того.

Нам сказали, что поскольку никто из нас не считается преступником или врагом, то любой человек из этого лагеря может идти на все четыре стороны когда захочет. Для этого надо лишь предварительно получить на руки сухой паек из сухарей и консервов на три дня, а также так называемую «справку об освобождении», в которой на двух языках, русском и немецком, написано, что податель сего освобожден Красной Армией из нацистского концлагеря или тюрьмы. Но никто и не думал бежать отсюда. Мало кто в такое неспокойное время рискнул бы покинуть это место и отправиться в путешествие на свой страх и риск. Кроме того, силой, удерживающей людей здесь крепче любых цепей и колючей проволоки, являлись полевые кухни, три раза в день раздающие простую, но очень сытную пищу. Горячая еда – какое же это блаженство после долгих дней полуголодного существования!

Кстати, беседовал со мной по прибытию не один из офицеров русской контрразведки, за которыми тянется шлейф жуткой славы, а улыбчивый и круглощекий брат Себастьян из ордена доминиканцев. Этот милейший человек просто излучал благодушие – и я раскрылась перед ним полностью и без остатка.

– Успокойся, сестра, – сказал он, когда я излила ему свои сомнения, – ты и твои дети тут в полной безопасности. Твой муж сам ответит за совершенные им прегрешения – и перед светскими властями, и перед нашим Господом, – и ты с детьми тут ни при чем. Нам также известно, что ты не разделяла его нацистских убеждений, не поклонялась дьяволу и зрелище богопротивных мистерий не вызывало у тебя ничего, кроме ужаса и омерзения, поэтому тебя нельзя заподозрить в пособничестве злым силам. К тому же сам Адольф Гитлер – это живое воплощение Сатаны – назвал тебя своим личным врагом, а такое звание – большая награда. Что же касается твоего титула принцессы Савойской, то большевики в основном изжили свое неприятие аристократических титулов и правящих фамилий. В Румынии с их одобрения по-прежнему правит король Михай, а в коммунистической Болгарии как ни в чем не бывало на троне сидит царь Борис вместе с твоей сестрой царицей Джованной…

– Но почему же эти русские, захватывая Рим, убили моего отца и брата? – со слезами на глазах спросила я. – Ведь моя семья отстранила от власти Муссолини и объявила о выходе Италии из войны…

– Ну как тебе сказать, сестра моя… – покачал головой брат Себастьян, глядя на меня своими светлыми лучистыми глазами, – нельзя было закончить длительную и кровопролитную войну простой односторонней декларацией Нейтралитета. На войне – или все, или ничего. Король румынский и царь болгарский сохранили свою власть и жизнь потому, что разорвали союз с Гитлером и тут же заключили его с господином Сталиным. Никаких полумер, никакого нейтралитета в подобном деле быть не могло. А уж оказывать вооруженное сопротивление Господним Воинам, находящимся на тропе войны с Врагом рода человеческого, и вовсе было невозможной глупостью. Если бы ваш отец, человек вроде не глупый, смиренно вышел к русским под белым флагом и сдался в плен, то ничего бы ему не было, а так как вместо этого прозвучали выстрелы, то и ответ был соответствующим. Оказывать сопротивление частям особого назначения, лично подчиненным советскому главнокомандующему – занятие для самоубийц.

Услышав это, я едва не задохнулась от ярости, ибо не подозревала, что смерть моих родных можно будет оправдать так легко и просто. С минуту я просто стояла, хватая ртом воздух, но потом, сумев взять себя в руки, смиренно склонила голову и тихо произнесла:

– Брат Себастьян… я, конечно, преклоняюсь перед мудростью нашей Святой Матери Церкви… но почему, почему вы называете русских безбожников Воинами Господа?!

Тут я подняла голову и взглянула ему в глаза – мне хотелось видеть его уверенность, чтобы самой преисполниться ею. Ведь мне так ее не хватало! Я жила в каких-то нескончаемых сомнениях и противоречиях, которые просто раздирали меня, лишая покоя. И в душе я опасалась, что этот улыбчивый священник на самом деле не так глубоко убежден в том, что говорит.

Однако он сразу же ответил мне – и ни капли неуверенности не прозвучало в его речи; наоборот, он говорил с жаром и убежденностью преданного адепта своих идей:

– А потому, сестра моя, что они – единственные кто обнажил свой меч против Гитлера, этого воплощенного Адепта Зла. И большевистские армии, набравшие титаническую силу, теснят его силы повсюду, и скоро Враг рода Человеческого будет окончательно низвергнут во Тьму Внешнюю…

Произнеся это, он подтолкнул в мою сторону тоненькую брошюрку, на обложке которой красовалась надпись на немецком языке: «Конкордат. Правила сосуществования Римской Католической Церкви и Советского Союза».

– Вот, госпожа Мафальда, – сказал он, – ознакомьтесь с тем, как на самом деле обстоят дела. Если вы и в самом деле добрая католичка, то учтете то, что написано в этом документе… А потом, если угодно, мы с вами еще раз поговорим.

Поблагодарив брата Себастьяна за беседу, я отошла в сторону, торопливо листая переданную мне брошюру. Мне не терпелось ознакомиться с ее содержимым – настолько, что у меня слегка тряслись руки. Неужели сейчас все встанет на свои места? Что же там такого, в этой книжице с таким невообразимым названием?

Я погружалась в чтение, стараясь вдумчиво вникать в каждое написанное слово. Это было воистину откровением… Все яснее становилось мне, чем мы, католики, являемся для большевистской власти и чем она является для нас. Впрочем, сам факт существования этого места, где орден доминиканцев Римской Католической Церкви тесно взаимодействовал с военными структурами русских большевиков, говорил о многом. И в какой-то момент я поняла, что зря ругала нашего Папу за этот, как мне казалось, противоестественный альянс с большевиками. Рейхсконкордат для католиков был устроен гораздо хуже; более того – все обернулось тем, Германия обратилась в сатанизм… Мне было о чем поразмыслить, но, к сожалению, у меня не имелось возможности обсудить эту тему с тем, с кем я могла бы говорить совершенно откровенно. Что же касается брата Себастьяна, то я как-то интуитивно чувствовала, что с ним вести подобные разговоры преждевременно, если вообще имеет смысл. Наверное, надо спросить, нельзя ли мне уехать в Болгарию к моей сестре Джованне… Ведь она не откажется дать приют мне и моим малышкам.

Но это оказалось не таким простым делом: путь из Мюнхена в Болгарию требовал пересечения нескольких границ, и простой справки об освобождении для этого было недостаточно. Брат Себастьян говорил, что тут требуется подождать, пока рассосутся все простые случаи, которые он сможет решить одним росчерком пера, и только потом дело дойдет до томящихся от неопределенности принцесс утратившего власть Савойского королевского дома. А пока мне следует молиться и размышлять, чем я смогу быть полезной этому новому миру… Я так и сделала.

Шли дни. За это время наш лагерь существенно поменял свой контингент. После того как бои в Мюнхене окончательно отгремели, все те из первого состава, кому было куда идти, разбрелись по домам. Но вместо них из лагеря Дахау, тоже взятого русскими на штык, прислали большое количество освобожденных узников обоих полов. Тут были только гражданские лица, и только из Европы; для своих же граждан, томившихся в нацистских застенках, а также для освобожденных военнопленных у русских имелись отдельные заведения. Что касается прибывшего контингента – вот уж где воистину были живые скелеты… Особенно ужасали дети, которых там держали потому, что их родители оказались врагами Рейха. Все переворачивалось во мне при виде их истощенные тел; глаза их, огромные на бледных заостренных лицах, смотрели с недетской серьезностью.

Не выдержав этого зрелища, я пошла к брату Себастьяну, в одном лице объединявшему административные и духовные функции, и сказала, что как мать и добрая католичка я прошу его располагать моей особой для того, чтобы оказывать заботу об этих детях… лучше всего того же возраста, как мои Отто и Лизхен. Брат Себастьян не отказал мне – и теперь у меня появилось еще десять ребятишек в возрасте от пяти до десяти лет. Со всем пылом своей души, с нежностью и любовью я возилась с ними как с собственными детьми… Помогали мне две девочки – Марта и Урсула, четырнадцати или пятнадцати лет – из той самой группы молодых людей, что вместе со мной была спасена фальшивыми храмовниками от бессмысленной и ужасной гибели. Тихие и исполнительные, они были мне верными помощницами, и я не понимала, за что этих ангельских созданий могли посадить в тюрьму и приговорить к смерти. Расспрашивать их я считала неэтичным, и только терялась в догадках, пока сегодня тайна не раскрылась сама собой…

В наш лагерь на огонек заехало крупное большевистское начальство – очевидно, именно на него и намекал мне в свое время брат Себастьян. Этим начальством оказалась подтянутая женщина-генерал неопределенного возраста. Внешне этой особе с выбеленными для сокрытия седины волосами могло быть и сорок лет, и все шестьдесят, а если заглянуть в серые, будто подернутые пеплом, глаза, то казалось, что ей исполнилось как минимум вечность. Звали эту особу сеньора Нина Антонова, и среди большевистских наград на своей вполне ощутимой груди она носила еще и знак Большого Креста Ордена Святого Гроба Господнего Иерусалимского. Весьма важная и заслуженная особа, высоко оцененная как советским командованием, так и Святым Престолом.

Так вот – эта женщина-генерал приехала не за мной: увы, экс-принцессы, опустившиеся до положения частных лиц, нынче не в цене. Она прибыла для того, чтобы увидеться с Мартой, Урсулой и другими их товарищами по заключению. И тут открылся поразительный факт: все эти дети оказались членами антифашистской подпольной группой, называвшей себя «пиратами Эдельвейса». Сеньора Антонова собрала этих молодых людей вокруг себя и на хорошем литературном хохдойч (не то что лжехрамовники) наговорила им много приятных хвалебных слов, назвав светлым будущим Германии… А потом она торжественно вручила «пиратам» документы, полностью уравнявшие их с гражданами Советской России, а также, в знак их изменившегося статуса, распорядилась вместо тюремного полосатого тряпья выдать им русскую военную форму без знаков различия, добавив, что этим путем пройдут не только они, но и вообще все немцы, боровшиеся с фашизмом или помогавшие русским в этой борьбе. Кроме того, из ее слов ясно проистекало, что как только государство Гитлера потерпит окончательный крах, вся Германия без остатка войдет в состав Советской России, и тогда другим немцам еще потребуется заслужить то, что у этих девушек и юношей есть уже сейчас.

А еще я узнала, что русских диверсантов-лжехрамовников послали как раз спасти этих молодых людей, ну и всех остальных просто за компанию, потому что те оказались поблизости. Весьма уничижительная оценка моему самомнению, но, впрочем, я не в обиде… Все кончилось хорошо, и при имеющихся обстоятельствах для меня совершенно неважно, что русские кинулись спасать не меня, а этих молодых людей.

Впрочем, покончив с «пиратами Эдельвейса», сеньора Антонова обратила внимание и на мою персону. Сама подошла, а не распорядилась, чтобы меня позвали туда, где она находится.

– Здравствуйте фрау Мафальда, – также по-немецки сказала она мне, окинув мою особу взглядом с ног до головы, – я очень рада вас видеть, поскольку слышала о вас много хорошего. Право слово, мне очень жаль, что ваш отец погиб такой нелепой смертью. Он был неплохой человек, и поступи он по-другому в тот злосчастный день – и, думаю, мы с ним смогли бы найти общий язык. А вот вашего брата мне ничуть не жалко, ведь это именно он сначала послал в помощь чернорубашечникам на улицы Рима карабинеров подавлять народное возмущение, а потом приказал охране Квиринальского дворца оказать вооруженное сопротивление нашим солдатам. А они – не праздношатающаяся публика, а люди, привыкшие всеми средствами принуждать врага к капитуляции или смерти…

– Мне уже все объясняли, – проговорила я, испытывая странное смущение перед этой железной синьорой, – но все равно спасибо за соболезнования. А что касается моего брата, то он… как бы это вам сказать… был неуравновешенным, жаждал военной славы, и ваша победа ставила крест на всех его устремлениях. Отец собирался подать в отставку, передав трон Умберто, но, к нашему разочарованию, теперь у меня в живых больше нет ни отца, ни брата, да и сам символ монархии рухнул в грязь… – Голос мой предательски дрогнул.

В глазах сеньоры Антоновой промелькнула ледяная усмешка.

– В Италии, помимо всего прочего, пало в грязь государство, – сказала она, – и нас так и подмывает, организовав на севере Гарибальдийскую Советскую Социалистическую Республику, передать юг в распоряжение Ватикана с целью устройства там расширенной Папской Области. В противном случае ваша страна в обозримом будущем будет напоминать помесь борделя с восточным базаром: шумно, ярко, крикливо и крайне безнравственно…

Я промолчала. Муссолини потому и оседлал Италию на долгих двадцать один год – разные силы с севера и юга не смогли определиться и дать ему бой. Но я не стала пояснять этот момент. У меня оставался еще один вопрос, после решения которого я собиралась держаться от сеньоры Антоновой подальше.

– Сеньора Нина, скажите, я смогу поехать в Болгарию в гости к свой сестре Джованне? – спросила я.

Она еще раз осмотрела меня с ног до головы, вздохнула и сказала:

– А почему нет? Я даже помогу вам выправить документы и устроить на попутный воздушный рейс. У нас иногда бывают соответствующие оказии.

И почему-то именно в этой ее фразе мне отчетливо послышалось немного сочувствия и доброты – и я поняла, что не все в этой женщине сделано из крепкого металла, что душа у нее такая же живая, как и у прочих, у обычных, подобных мне людей, сделанных из плоти и крови…

25 июля 1943 года. 13:35. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Командир отдельного южноафриканского полка специального назначения имени генерала Де ла Рея майор Пит Гроббелаар.

После завершения Баварского наступления мой полк неожиданно отвели на отдых. С одной стороны, три с половиной месяца непрерывных рейдов по тылам врага изрядно утомили моих ребят, а с другой, это воспринималось как некий знак недоверия. Сейчас, когда русское командование уже планировало самые интересные операции этой войны, уходить в тыл нам не хотелось. Впереди были десант в Британию (вот бы где нам хотелось побывать в первую очередь!), а также финальное наступление на германском направлении и окончательное решение вопроса с господином Гитлером. Мы уже слышали, как наши русские товарищи планировали прийти и расписаться на развалинах рейхстага, и думаем, что наш бурский спецполк – все товарищи, выжившие в боях и походах – тоже достойны оставить автографы в этом месте.

Прояснила ситуацию госпожа Антонова – три дня назад она по своим делам прибыла в окрестности Мюнхена, где был временно расквартирован наш отведенный на отдых спецполк.

– Все, Пит, – сказала она тогда, – война в Европе для вас закончилась. Ваша деятельность за последние несколько месяцев так взбудоражила вражеское командования, что солдаты в форме СС, говорящие с нижнегерманским акцентом, уже стали вызывать подозрение. Мы не хотим, чтобы вы погибли накануне победы. Что касается Британских островов, то ваше использование на их территории было сочтено нецелесообразным. Забудьте этот этап вашей жизни как страшный сон…

– Я вас не понимаю, госпожа генерал… – с недоумением произнес я.

– А что тут понимать… – с легким пренебрежением ответила моя собеседница, – товарищ Сталин как следует выкрутил руки королю Георгу, и тот согласился предоставить вашей родине полную независимость.

Дыхание мое перехватило от неожиданности.

– Как, уже?! – непроизвольно вырвалось у меня.

Я, конечно, помнил тот старый разговор, когда та же госпожа Антонова в первый раз сказала мне, что их вождь не прочь гарантировать нам независимость, но не думал, что этот момент наступит так скоро. Я считал, что и после разгрома Германии нам придется долго сражаться с англичанами, прежде чем они признают неизбежное и уберутся с нашей земли. Но, как оказалось, господин Сталин смог организовать неизбежность британскому королю даже не выходя из собственного кабинета и тем самым выполнить старое обещание госпожи Антоновой. Приятно, черт возьми, иметь дело с людьми, которые говорят, делают и думают одно и то же.

– Помните, однажды мы с вами уже разговаривали на эту тему? – напомнила госпожа Антонова. – Уже тогда это решение входило в перечень возможных вариантов развития событий, а ваше верное, можно сказать, истовое, участие в войне на стороне Советского Союза превратило эту вероятность в свершившуюся реальность. Ваше участие во фронтовых операция сочтено излишним еще и потому, что план «Де ла Рэй» вступает в заключительную фазу. Сразу после завершения британской операции вы, буры, людно и оружно, отправляетесь домой для того, чтобы наполнить независимость вашей Родины правильным содержанием.

– А какое содержание нашей независимости вы, русские, считаете правильным? – спросил я, когда оправился от первоначального шока.

– А вот об этом мы с вами будем разговаривать только в присутствии товарища Сталина, – ответила госпожа Антонова. – Поэтому собирайтесь, Пит, мы с вами едем в Москву.

– Но почему с господином Сталиным должен говорить именно я? – вырвалось у меня из глубины души. – Я помню, о чем мы тогда говорили, но неужели и вправду не нашлось кого-то более достойного, чем фронтовой майор, не вылезающий из рейдов и засад?

– А кто еще достоин, кроме вас, Пит? – хмыкнула госпожа Антонова. – Именно вы и ваши люди в боях и походах заслужили эту независимость, так что вам и карты в руки. И игральные, для любимого британцами политического покера, и географические. И возьмите с собой в Москву пять-шесть солдат и офицеров из числа наиболее отличившихся. Это – ваша бурская «квота» на звание Героя Советского Союза по итогам последних наступательных операций. Товарищ Сталин говорит, что вы все сделали правильно. Остальные тоже получат награды, но рангом пониже, и для их получения не понадобится никуда ехать.

Итак, вскоре я и оказался в самой сердцевине большевистской России, в цитадели их власти, перед дверью главного кабинета страны Советов. Сорок лет назад, мы, буры, в жестоких боях с англичанами утратили свою независимость; многие из нас погибли, другие были угнетены, ограблены и брошены в нищету. И вот теперь свобода приходит к нам оттуда, откуда мы не ждали. Но время ожидания кончилось. Сидящий в приемной человек в темно-серой полувоенной форме поднимает к уху телефонную трубку и, выслушав слова невидимого абонента, говорит что-то по-русски. Госпожа Антонова с решительным видом толкает дверь, входит – и я за ней.

Хозяин этого кабинета невысок, рыжеват. Он и похож, и не похож на свои портреты. Взгляд его желтых глаз – внимательный и изучающий, как у старого пустынного льва, вожака многочисленного прайда, отца и праотца поколений опаснейших хищников. Но чувства угрозы нет: я для этого человека не враг и не добыча, а младший член его стаи, находящийся на хорошем счету. Непроизвольно я встаю по стойке смирно и рапортую:

– Господин Верховный Главнокомандующий, командир бурского полка специального назначения майор Пит Гроббелаар прибыл по вашему приказанию…

Госпожа Антонова перевела мои слова и большевистский вождь хмыкнул.

– Не по приказанию, а по приглашению, – сказал он в ответ. – Ведь я намерен разговаривать с вами не как с офицером спецназа, к боевой деятельности которого нет никаких претензий, а одни похвалы, а как с будущим временным главой бурского государства. А может быть, и не только временным. Вы человек вроде неглупый и должны справиться с порученной вам работой. Так, что давайте присядем и поговорим как будущие коллеги. Вы мне, господин Гробеллаар, интересны и как типичный представитель бурского народа, и просто как человек. Расскажите, каково это – быть буром…

Когда госпожа Антонова перевела мне эти слова, земля вдруг ударила мне в ноги, как это бывает в окопе, когда поблизости рвется крупнокалиберный снаряд. Сумев сохранить непроницаемый вид, я сел на предложенное мне место и начал говорить:

– Я, господин Сталин, не совсем обычный бур. Стоит начать с того, что я родился в тот год, когда англичане растоптали нашу свободу. Местом моего рождения был концентрационный лагерь, и я даже не знаю имен своих настоящих отца и матери. Женщина, давшая мне жизнь, почти сразу умерла, успев лишь сказать, что ее сына зовут Пит. Но меня не бросили: другая женщина, по имени Сильвия Бота, у которой незадолго до этого родилась дочь Констанция, взялась выкармливать меня своим молоком. Но она тоже не дожила до освобождения. И тогда меня и мою молочную сестру Констанцию усыновили Геерт Гроббелаар и его жена Астрид, у которых было трое своих детей. Вот так я стал Питом Гроббелааром. Я рос с их детьми как один из родных. В надлежащее время пошел в школу, был лучшим учеником класса – и в результате, поступив в Кейптаунский университет на полную стипендию, смог выучиться на горного инженера. Эта профессия у нас в Южно-Африканском Союзе не только уважаема, но и весьма доходна. Я помог выучиться в университете своим сводным братьям, с хорошим приданым выдал замуж сводную сестру, а сам женился на молочной сестре Констанции Бота. Вот и вся моя история, господин Верховный Главнокомандующий. Когда я увидел, как наци обращаются с вашими людьми, попавшими в оккупацию, как гонят в плен женщин и детей (так же, как англичане когда-то гнали мою оставшуюся безвестной мать), то пепел моей страны ударил меня в сердце. И с этого момента я знал, что должен делать. Сказать честно, об этом поступке я ни на минуту не пожалел, и не только из-за того, что вы не отдали нас мстительному королю Георгу, решив вместо этого использовать на фронте. Ощущение того, что ты воюешь в битве Добра со Злом на правильной стороне, само по себе стоит дорогого. Мой приемный отец Геерт учил меня, что хорошие люди есть среди любой нации, и поэтому, наверное, правильно было, что вы не пустили меня и моих парней на Британские острова. Не все же они там прокляты…

Выслушав перевод моей речи-исповеди, большевистский вождь, который в молодости, говорят, собирался стать священником, хмыкнул и сказал:

– Ваш отец был прав, Пит – хорошие люди есть в любой нации. Как и плохие. Но не пустили мы вас в Британию не поэтому. Вы уже свою месть свершили, опустили просвещенных мореплавателей в выгребную яму и окунули с головой в их же собственные нечистоты. Мы прекрасно знаем, что родина нацизма – как раз Великобритания, и что он был придуман для того, чтобы иметь самооправдание за ограбление других народов. Первое что приходит на ум в связи с этим вопросом, это так называемый «человеческий зоопарк лорда Пальмерстона». Достаточно вспомнить ирландцев, к которым лондонские джентльмены относились как к диким животным. Правда, до конца эту идею реализовать так и не решились, ибо после такого оскорбления на Британию войной пошла бы вся Европа. Вы помогли сорвать с Британии маску записного добряка и показали, с какой легкостью ее правящий класс встал на сторону Адепта Зла и тем самым сделали большое дело.

– Но почему же, если все зло исходит от Британии, Гитлер родился немцем, а не англичанином? – спросил я.

– Хороший вопрос, – сказал господин Сталин, – вы умный человек, Пит Гроббелаар. Возможно, все дело в том, что, обладая большим количеством колоний, англичане, даже не рискуя войной на уничтожение, имели большое количество отсталых народов, за счет которых они могли улучшить свое благосостояние и повысить самооценку. Иногда в число их жертв попадали европейцы – как уже упомянутые ирландцы или вы, буры, – но, так сказать, для большой Европы все было шито-крыто. Эти эксцессы воспринимались как исключение из правил. На британские идейные выверты никто не обращал внимания. Германия – совсем другое дело. Колоний у нее после проигрыша в последней войне не осталось. В силу этого самоутверждаться и обогащаться немцы могли только за счет ближайших соседей, французов и славян, а также своих внутренних иностранцев – евреев. На самом деле весь идеологический багаж господина Гитлера краденый: что-то он утащил у Ницше, что-то у так нелюбимых им евреев, что-то у англичан, а что-то у средневековых мракобесов, по сравнению с которыми африканские дикари выглядят как малые дети. Результат претворения в жизнь этой жуткой идейной смеси мы видим сейчас в Германии. Да что мне вас учить… Вы сами погружались во все это головой, проведя очень много времени за линией фронта…

– Да, господин Верховный Главнокомандующий, – сказал я, – тот новый порядок, который нес миру Гитлер, я и мои люди разглядели достаточно хорошо. Нас радует, что нацизм в скором времени будет выкинут во тьму внешнюю. Но вы, коммунисты, тоже несете в мир свой порядок, отличный от всех прочих, поэтому мы, буры, хотели бы знать, не пожалеем ли мы о той свободе, которую собираемся принять из ваших рук? Госпожа Антонова сказала, что независимость будет дарована нам с определенными условиями. Если этим условием будет установить у нас в Южной Африке социализм, то не знаю что и сказать. Там, где мы были у вас в России, обычные люди выглядят вполне счастливыми и довольными вашей властью, но я не знаю, подойдет ли эта система бурам. Ведь мы не русские, и ваши коллективные методы ведения хозяйства для нас не свойственны…

– Мы не собираемся устанавливать у вас социализм, – ответил большевистский вождь, – до него вашему народу еще надо созреть. Вопрос в вашем взаимоотношении с местными неграми, которых вы называете кафрами, а также с другими представителями небелого населения. Нам бы не хотелось, чтобы после обретения независимости у себя дома вы воспроизвели бы некоторое подобие немецкого нацизма, в котором люди белой расы, преимущественно буры, являлись бы господствующим меньшинством, а остальные, в большинстве чернокожие, угнетаемым большинством.

– Но, господин Верховный Главнокомандующий, – сказал я, – наши предки живут в Южной Африке уже много поколений, и поэтому мы знаем, что большинство кафров просто неспособны воспринять европейскую цивилизацию! Они могут вступать с нами в различные контакты: пытаться воевать с нами, торговать, работать пастухами или проводниками, но они, даже самые лучшие из них, никогда не смогут стать такими как мы.

Большевистский вождь скептически хмыкнул и сказал:

– А вы пробовали сделать равными вам хотя бы тех из них, что лучше других? Я же знаю, что нет. А ведь ваш отец говорил, что хорошие люди встречаются среди всех народов… Товарищ Антонова, как человек, пришедший к нам из мира будущего, объясните, пожалуйста, майору Гроббелаару, в чем суть проблемы.

«Ах вот оно что… – обалдело подумал я, – теперь многое становится понятным…»

– Понимаешь, Пит, – сказала госпожа Антонова, – там, в нашем мире, независимость Южной Африки провозгласили только в шестьдесят первом году, но почти сразу после войны власть в доминионе в результате выборов получила известная вам Национальная партия, знаменитая своими пронацистскими симпатиями. Усилиями этих людей у вас на родине была установлена система апартеида – то есть раздельного проживания различных рас, развившая и до предела усилившая систему колониальной эксплуатации, введенную еще англичанами. Этим людям удалось построить абсолютные межрасовые барьеры, разделившие общество на белых, цветных, азиатов и черных. Не все белые, особенно из образованных слоев населения, приняли такой политический строй. Они понимали, что консервация таких общественных отношений грозит южноафриканскому государству стагнацией и постепенной деградацией. К тому же южноафриканское государство подверглось международному остракизму, который наложился на нарастающие внутренние противоречия. Апартеид просуществовал пятьдесят лет и рухнул – в первую очередь потому, что белые больше не смогли нести это бремя. То, что имело место у вас на родине, в момент нашего отбытия сюда выглядело как цивилизационный регресс и одичание. Апартеид – это не путь к счастью, когда конфликтующие группы живут мирно, но порознь; это всего лишь способ получить отсрочку во времени, потуже взведя пружину. А потом – все равно крах и бегство белого населения с обжитых ими мест. А мы вашей родине такой судьбы не хотим, тем более что те же процессы цивилизационного регресса проходили и в соседних африканских странах по мере того как они освобождались от колониальной зависимости.

В эти слова я поверил сразу и бесповоротно. Ни у господина Сталина, ни у его помощницы из будущего просто не было причин мне лгать.

– И что же, госпожа Антонова, все, что было построено нашими предками, снова рухнуло в грязь и наши потомки бежали? – спросил я.

– Мы не досмотрели эту историю до конца, – с похоронной интонацией ответила та, – но если судить по стране Зимбабве, что сейчас называется Родезией, полный крах цивилизации и социальная деградация в таком случае неизбежны.

– Ну что ж, тогда непонятно, что нам вообще делать, – сказал я, – потому что общество, построенное по вашим стандартам, рухнет у нас в Южной Африке еще быстрей. Причина описанного вами цивилизационного краха не в наличии барьеров между белыми и кафрами, а в изначальной дикости последних. Нет таких подлостей, зверств и предательств, которые эти люди не применяли бы – и в первую очередь друг против друга.

Госпожа Антонова, очевидно, ожидала подобного вопроса, и потому сразу ответила:

– Мы бы тоже подумали, что проблема не имеет решения, если бы у нас перед глазами не было примера Северной Америки, где значительная часть афроамериканцев вполне дееспособна. А также примера Кубы из мира будущего, где кубинскую нацию, вполне цивилизованную и жизнеспособную, даже называют пятой расой – настолько плотно там слились потомки африканцев, коренного индейского населения и испанских колонистов…

Я немного подумал и спросил:

– Господин Верховный Главнокомандующий, вы предлагаете нам заняться селекцией кафров, пытаясь вывести подвид «кафр цивилизованный, дружелюбный»?

– Селекция – это очень грубое слово, до конца не характеризующее поставленную задачу, – ответил тот. – Вы должны относиться к людям без оглядки на их нацию, расу или цвет кожи, а исходить лишь из того, полезный это член общества или нет. Как говорил наш император Николай Первый: «у меня нет русских, немцев, грузин, армян и прочих, а есть верноподданные и скверноподданные». По крайней мере, попытайтесь сделать в правильном направлении хоть что-нибудь, а мы посмотрим, как у вас это получится. И если все будет удачно, возьмем на вооружение ваш передовой опыт. Ведь все прочие африканские колонии после освобождения Европы упадут как раз на нашу голову, и мы хотим знать, что тут можно делать, а что нет. И еще: если вы возьметесь за это дело, и вам понадобится помощь, то мы ее вам гарантируем…

– Знаете что, господин Верховный Главнокомандующий… мне сложно дать ответ вот так, сразу… – сказал я. – Необходимо хотя бы немного подумать и поговорить со своими людьми. Без этого я не могу сказать вам ни да, ни нет.

– Ну хорошо, – сказал господин Сталин, – мы даем вам на размышление три дня. Можете советоваться и между собой, и с товарищем Антоновой. Она вам дурного не подскажет. Через трое суток у вас здесь состоится встреча с королем Георгом, на которой он подпишет акт о предоставлении независимости Южной Африке.

27 июля 1943 года. 13:35. Москва, гостиница «Москва», 10-й этаж, номер командира отдельного южноафриканского полка специального назначения имени генерала Де ла Рея майора Пита Гроббелаара.

майор Пит Гроббелаар собственной персоной.

В гостиницу, где мы, буры, приехавшие с фронта в столицу Советской России, квартировали будто дорогие гости, после разговора в Кремле я вернулся просто сам не свой. Первым это заметил мой брат Геерт, когда я вошел в номер, выделенный нам на двоих.

– Пит, что случилось? – сказал он, едва увидев меня. – Да на тебе же лица нет, будто ты только что увидел Черную Мамбу!

Я постарался на несколько минут сохранить загадочный вид, чтобы ребята, ждавшие моего возвращения, успели собраться. Когда все они оказались в нашем номере и с нетерпением взирали на меня, я сказал:

– Все нормально, парни. Для нас война уже окончена, мы победили. Русское правительство, в благодарность за то, что мы сделали на фронте, вывернуло руки королю Георгу, и тот согласился немедленно предоставить Южно-Африканскому Союзу полную свободу. Подписание Акта о Независимости состоится через три дня в Кремле…

Ответом на это заявление были крики восторга и такие похлопывания по плечам, будто парни хотели без остатка выбить из меня всю фронтовую пыль. Честное слово, эти взрослые и битые жизнью мужчины вели себя как и маленькие мальчики, нашедшие в своем носке на Рождество подарок от Святого Николая…

Но наконец буря восторгов закончилась. Наступила тишина и все вновь воззрились на меня с ожиданием.

– Ты нам не все сказал, Пит, не правда ли? – наконец произнес Геерт. – Я же вижу, что ты очень взволнован. Скажи нам – почему?

– Да, брат, ты прав, – ответил я, – и, конечно же, я ничего не стану от вас скрывать… Меня возвели на высокую гору и показали все земные царства, их славу и падения. Мне было сказано, что путь Брудербонда[23], которым мы шли до сих пор, ведет нас в ту же пропасть, куда уже упал Гитлер с его нацистами.

– Я все же не вполне понимаю, о чем ты, Пит… – недоуменно, почти жалобно, проговорил Геерт, как бы выражая общее мнение.

– А разве вы все еще не поняли, парни? – сказал я. – Мне рассказали о том, как у нас в Южной Африке после войны развивались события в том мире, откуда к нам пришли «старшие братья» русских. Госпожа Антонова (а она одна из них) сказала мне, что ту историю они не досмотрели до конца, но, похоже, у нас в Южной Африке все шло к тому, что получилось у них в Родезии. Там все белые бежали или были убиты, а чрезвычайно размножившиеся кафры, не желая и не умея работать, подыхали с голоду среди зарастающих кустами полей.

– Ничуть не удивляюсь! – усмехнулся Геерт, – они же все поголовно бездельники и лентяи…

– Не все, – возразил я, – лично я могу вспомнить кафра, которому можно было бы присвоить звание почетного белого. Да ты его тоже знаешь – это Йонни Виттбой, работник нашего отца во времена нашего детства.

– Да, пожалуй… – согласился Геерт. – Йонни был вполне достоин этого звания, но такой он был один, а на остальных глаза бы мои не смотрели.

– А про остальных со мной речь и не вели, – сказал я. – Русским не нравится, что мы смотрим на цвет кожи или разрез глаз, а не на то, каков этот человек по своей сути: действительно такой как мы или же двуногое стайное животное. Всем нам известны такие буры, которые хуже любых кафров, хотя кожа у них белая как английская писчая бумага.

– А какое нам дело, что о нас думают какие-то русские! – выкрикнул сержант Оуэн Ван Дер Мейер. – Они же почти сумасшедшие, раз устроили у себя коммунизм.

– Раз они с этим коммунизмом бьют Гитлера так, что во все стороны летят пух и перья, значит, они далеко не сумасшедшие, – возразил я. – Кстати, за то, что мы сделали с Британской империей, господин Сталин не только не стал меня ругать, но даже сдержанно похвалил. Мол, так этим подлым засранцам и надо, пусть поплавают в собственном дерьме. Но суть, в конце концов, не в русских, а в том, кто стоит над всеми нами. Если мы опять пойдем по протоптанной дорожке апартеида, то однажды к нам придет известный всем вам странник в сандалиях на босу ногу и задаст вопрос: «Я кому говорил, парни, что нет ни эллина, ни иудея?», а потом как врежет за тупоумие посохом промеж ушей… Одним словом, я не стал говорить господину Сталину ни «да», ни «нет», сказав, что мне надо как следует подумать и посоветоваться с товарищами, то есть с вами. Ответ я должен дать через три дня, либо приняв независимость нашей родины из рук русского вождя, либо отказавшись от этого дела.

– А что он хочет, этот Сталин? – спросил Оуэн Ван Дер Мейер, – чтобы мы целовались с кафрами в десны?

– Нет, – сухо ответил я, – целоваться не надо. Надо делать так, чтобы как можно большее количество кафров и цветных становилось полезными членами общества, и относиться к ним в соответствии с их заслугами, а не исходя из их цвета кожи. При этом сами «старшие братья» русских наверняка знают, чего делать ни в коем случае нельзя, а вот путь правильного сочетания воспитания и силового принуждения нам придется нащупывать самим. А также нам придется ломать свою закосневшую гордыню, ведь некоторые из лучших кафров или цветных в своем деле могут оказаться даже лучше нас.

– Ну и зачем нам все это? – спросил Оуэн Ван Дер Мейер. – Жили же как-то до русских и англичан своим умом, так проживем и дальше.

– Никто не позволит нам создать в Южной Африке маленькую копию нацистской Германии и делить собственных сограждан по сортам в соответствии с цветом кожи, – сказал я. – Русские большевики набрали такую мощь, что не особо напрягаясь снесут маленький южноафриканский рейх с той же беспощадностью, с какой они снесли большой германский.

Немного подумав, я добавил для убедительности:

– К тому же мир вокруг нас меняется. Ручной труд уходит в прошлое, и на смену ему идут машины. Сегодня водитель грузовика – это образованный человек, почти инженер, а через двадцать-тридцать лет это будет обычный разнорабочий. Если кафры останутся такими же дикими, как и сейчас, то они превратятся в балласт, который мертвым грузом повиснет на нашем государстве. Именно это, как я понял, произошло в мире старших братьев, и это балласт разрушил бурское государство. Я своим детям и внукам такой судьбы не хочу. И вот что еще. Английское владычество мы сокрушили – и эта задача выполнена, о ней можно не беспокоиться. Теперь нам надо решить, в какую сторону нам двигаться дальше: путем наших отцов, который ведет прямо к пропасти, где уже сгинула Германия Гитлера, или мы попробуем проложить свой собственный трек. Напоминаю, что на споры и прочее у нас имеется трое суток. Все.

И начался спор… причем половина наших парней была на стороне меня и Геерта, а половина – на стороне этой дубины Оуэна. Нет никого более тупоголового, чем бур-фермер, наезжающий в город только для того, чтобы продать плоды своих полей и стад, а также прикупить соли, спичек, керосину и патронов к ружью. Этим людям кажется, что они способны обмануть не только дядюшку Джо (что смертельно опасно), но и саму историю. И все это из мелочной выгоды от мнимой дешевизны неквалифицированного труда диких кафров. Зато наши сторонники понимали, что если Оуэн выставит десять тысяч черных землекопов с лопатами и мотыгами, а я – один экскаватор, то еще неизвестно, кто быстрее выроет фундамент под дом. Ну и так далее; да и соревноваться мы будем не между собой, а с другими странами, в которых полной дееспособностью обладает все население, а не только его меньшая часть.

И вот сегодня в нашем с Геертом номере, где шло шумное толковище, на котором все со всеми успели переругаться, вдруг появился наш добрый ангел госпожа Антонова.

– Молодые люди, – строго сдвинув брови, сказала она, поздоровавшись, – вы галдите словно древние греки на своей агоре. Хорошо, что гостиница по военному времени почти пустая, а то слышно ваши споры аж с середины коридора…

– Простите, мэм, – сконфуженно произнес Геерт, – мы больше не будем.

– Ну почему же сразу «не будем», – усмехнулась та, – споры дело хорошее, потому что в них рождается истина. Но только кричать при этом не надо. Громкостью крика дела решаются только в стаде бабуинов, где кто громче всех вопит, тот и вожак; но вы же все тут считаете себя цивилизованными людьми, а потому должны все понимать правильно.

После этих слов мои парни пристыженно замолчали. Критика пришлась не в бровь, а в глаз. Были бы тут наши старики – и тогда те, кто моложе их, вели бы себя прилично. Правда, как раз-таки старики не дали бы нам даже заикнуться об отказе от пути наших предков.

– Мэм, – набравшись храбрости, сказал Геерт, – мы с парнями хотели бы знать: а что, вправду кафры – это такие же люди как и мы? А то тут говорят разное, некоторые считают их двуногой разновидностью обезьян…

– Начнем с того, что все мы, люди, и есть двуногая разновидность обезьян, – сказала госпожа Антонова. – От ближайших родственников шимпанзе нас отделяют только два процента разницы в наследственном коде, а также наличие души, разума и воли. Душой мы любим и ненавидим, а также отличаем добро от зла. Тех, кто не способен этого делать, у нас на Руси называют бездушными. Разум необходим, чтобы мы осознавали этот мир во всем его многообразии и понимали меру ответственности за совершаемые нами поступки. Те, кого народ называет безумцами, обычно действуют хаотично и чаще всего во вред себе. Воля нужна нам для того, чтобы, не боясь трудностей, идти по избранному пути, преодолевать соблазны и банальную человеческую лень. Безвольный человек не достигнет никогда и ничего, потому что он не сможет преодолеть трудности, а вместо того станет игрушкой внешних обстоятельств.

– Замечательное определение человека, мэм, значительно лучше, чем у Платона… – ничуть не кривя душой, произнес наш фельдшер уорриор-офицер Йосси дю Преез, всего год не доучившийся в Кейптаунском университете.

– Но постойте, мэм! – перебил Йосси баламут Оуэн, – если человека от шимпанзе, как вы говорите, отличают всего два процента (что, в общем-то, и неудивительно, ведь надо же было Господу на ком-то тренироваться), то каково различие между кафром и белым человеком?

– Различия между белыми и черными составляют доли грана[24], – решительно ответила госпожа Антонова, – и они далеко не в цвете кожи. Я, перед тем как идти сюда к вам, специально проконсультировалась с НАШИМИ специалистами – и могу сказать, что цвет кожи – это параметр переменный. Пройдет восемьдесят поколений – то есть пройдет около двух тысяч лет – и кожа ваших потомков неизбежно станет такой же темной, как и у аборигенов этих мест…

В ответ на это заявление парни подняли гомон и гвалт, как куры на птичьем дворе, вдруг увидавшие крадущегося к ним шакала[25].

– Ша, мальчики! – рявкнула в ответ госпожа Антонова, – то, что я вам сказала, есть объективная реальность, так что все свои претензии предъявляйте к Творцу всего Сущего. Есть желающие предстать перед Всевышним, чтобы лично выказать ему свое недовольство?

– Да-да, парни, – донесся от дверей грубый мужской голос с сильным русским акцентом, – если есть добровольцы, то они могут выходить к нам по одному.

Ба, какие лица! Главный сталинский головорез генерал Гордеев собственной персоной… А с ним еще двое, причем, в отличие от госпожи Антоновой, все в полной боевой экипировке, и указательные пальцы на спусковых крючках. И хоть прямо в нас никто не целился, но сразу возникло ощущение, что мои парни превратились в отару овец, загнанных в угол злыми волками. Мы в «Стормйаарс», конечно, ребята серьезные, но по сравнению с головорезами генерала Антонова просто малые дети. Вспомнилась судьба капитана Хендрика ван дер Поста и его людей, беспощадно убитых этими исчадиями ада у Букингемского дворца, когда мы еще были врагами. И сейчас я вдруг почувствовал, что эмоциональный всплеск моих людей мгновенно поставил под вопрос все, что было достигнуто на протяжении истекшего года. Но я не успел ничего сказать или сделать, потому что меня опередил мой брат Геерт.

– Мэм! – протестующе выкрикнул он, – честное слово, мы не хотели сделать вам ничего плохого…

– Я, мальчики, тоже не хочу вам ничего плохого, – своим хриплым голосом ответила госпожа Антонова. – Более того, мне очень жаль вас и ваших детей, потому что если вы не начнете думать своими головами вместо задниц, ваш народ ожидает весьма печальное будущее. Поэтому давайте расслабляйтесь и будем разговаривать спокойно. Пит, – она неожиданно повернулась в мою сторону, – я тебя когда-нибудь обманывала?

– Нет, мэм, – коротко ответил я, – но вещи, которые вы говорите нам сейчас, уж очень для нас неожиданные…

– Хорошо, Пит, – сказала госпожа Антонова, – придется ломать шаблоны, а потому поступим соответственно ситуации. Парни, найдется ли у кого-нибудь из вас экземпляр Библии?

– Да, мэм, разумеется! – поспешно ответил Геерт. – Бур без Библии – это не бур.

– Давай, ее сюда, держи в своих руках, вот так, – сказала господа Антонова и, положив левую руку на Библию, правой перекрестилась в ортодоксальном стиле справа налево, произнеся при этом: – Клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды…

– Аминь! – сказал я, завершая церемонию присяги.

Уж мне-то было известно, что, в отличие от таких особ как капитан Рамзи, Питер Бота и другие, люди, подобные госпоже Антоновой и генералу Гордееву, никогда не лгут, ибо их Господин не терпит лжи, но для таких фермерских сынков как Оуэн Ван Дер Мейер, дополнительные подтверждения этого факта необходимы.

– Мэм, а что значит «ломать шаблоны»? – неожиданно спросил Йосси дю Преез.

– Видишь ли, молодой человек, – ответила та, – шаблон – это некритично воспринимаемая индивидами сложившаяся система представлений о мироустройстве. Это набор знаний о том, что нас окружает, который известен буквально всем. Обычно это полезно, поскольку позволяет не задумываться о самых обычных вещах. Поднося ложку ко рту во время обеда или расстегивая ширинку в сортире, ты не уделяешь этому действию ни йоты своего внимания. Пальцы сами знают, что им нужно делать. Но в отношении более сложных вещей шаблоны могут оказаться ошибочными. Сначала все люди знали, что земля плоская и возлежит на трех китах, которые плавают в Мировом океане. Потом пришел Птолемей и немного подправил шаблон, сообщив, что земля – это шар, помещенный в центр мира, а луна, солнце, планеты и сфера неподвижных звезд вращаются вокруг обиталища человечества. Потом мятежный Джордано Бруно и тихий польский каноник Коперник выпихнули землю из центра мироздания, поместив туда солнце. Римская Католическая Церковь на этот слом шаблона отреагировала самым истерическим образом, и понадобилось много лет для того, чтобы она признала свое заблуждение. Последним, если не ошибаюсь, был немецкий философ Эммануил Кант, который с треском выбил солнечную систему из центра мироздания, поместив ее на окраину не самой крупной Галактики. И вообще стало непонятно, где этот центр. В отношении знаний о том, что есть человек, откуда он взялся и как распространялся по нашей планете, шаблонов за последнее время тоже было сломано немало…

– Знаем, знаем! – замахал руками Йосси, – теория Дарвина, происхождение от обезьяны и все такое. Не такие уж мы и дикие. Хотя старики до сих пор плюются: если исходить из их представлений, Адама Господь слепил из красной глины, а Еву создал из его ребра.

– Так вот, – хмыкнула госпожа Антонова, – за семьдесят лет, что разделяют наше и ваше время, этот шаблон тоже был основательно поломан. Во-первых – естественный отбор, который теория Дарвина ставит во главу угла, на самом деле лишь вторая завершающая и очень длительная фаза процесса видообразования, следующая за стремительным актом божественного творения. Новые формы возникают с точки зрения эволюции почти мгновенно, и лишь потом естественный отбор доводит их до совершенства. Так вот, мальчики: родная вам Африка и есть тот Эдем, лаборатория Творца, откуда все человечество расселилось по планете несколькими волнами, разной степени приближенности к окончательному варианту, то есть к нам с вами. Каждая последующая волна, нагоняя предыдущую, ассимилировала ее в себе, за счет метисации поглощая выработанные предшественниками полезные адаптации. Людям становилось тесно на прежнем месте обитания, и они уходили в свой далекий трек. Когда-то очень давно – может, пятьдесят тысяч лет назад, а может, и сто тридцать – последняя волна переселенцев из Африки, уже почти современные люди, настигла и поглотила остатки предпоследней волны, иначе именуемые неандертальцами. Именно ассимиляция неандертальцев, за полмиллиона лет приспособившихся к холодному и суровому климату Европы, и завершила процесс образования современного человечества, дав нашим предкам возможность в поте лица добывать свой хлеб и тем самым расселиться по всей планете, не исключая и самые суровые ее уголки. История человечества – это история множества последовательных метисаций, после которых естественный отбор господина Дарвина оставлял в потомстве только положительные качества видов-предшественников, беспощадно отбрасывая все отрицательное.

Оуэн, с недоверчивым видом приподняв бровь, сделал попытку возразить:

– Но в Библии, слова Творца: «в поте лица вы будете добывать свой хлеб» звучат как проклятие…

Госпожа Антонова вздохнула и пояснила:

– Скорее, это было признание Творца в том, что его творения стали взрослыми и больше не нуждаются в его постоянной опеке.

– А как же кафры? – спросил Йосси, – их предки, как я понял, Африки не покидали и свойства, как вы говорите, в поте лица добывать свой хлеб не получили. Наверное, поэтому они такие ленивые и безалаберные?

– Вот тут ты, пожалуй, прав, – кивнула госпожа Антонова, – но Африка – не изолированный континент. Тут с древнейших времен устраивали свои колонии все европейские цивилизации. Финикийцы, карфагеняне, египтяне, римляне, шумеры, арабы… примерно в ваших краях бесследно сгинул македонский флот, после смерти великого полководца отправившийся огибать Либию, то есть Африку. Но в придачу ко всему Африка очень жаркий континент, и тот, кто чересчур усердно трудится в поте своего лица, рискует в расцвете лет умереть от теплового удара. Кроме того, в Африке не бывает зим, а на полях, потихоньку ковыряясь, можно снимать по четыре урожая в год. Поэтому это последнее свойство – выгодное и прямо необходимое в других местах – тут не является особым преимуществом. Способностью в разной степени добывать хлеб в поте лица обладают девяносто восемь процентов европейцев, азиатов и американских индейцев, и только тридцать процентов африканцев. Вот эти-то тридцать процентов вам и нужны. И вообще – вы должны сделать так, чтобы следовать вашему примеру для кафров было выгодно, чтобы землю предков наследовали дети тех, кто может и умеет учиться и трудиться, вне зависимости от цвета кожи. Как говорим мы, большевики: «кто не работает, тот не ест».

– Я вас понял, – серьезным видом кивнул Йосси, – и могу сказать, что лично знаком с кафрами, у которых имеются указанные вами свойства, присущие белым людям. Наверное, можно придумать способы выявить их из общей массы и сделать полезными членами общества – если не в первом, то во втором поколении точно. В этом, кроме бедняги Оуэна, с вами, наверное, спорить никто не будет. Но скажите, что мы при этом должны делать с остальной толпой голодных бездельников? Семьдесят процентов – это вообще-то очень много…

Госпожа Антонова обвела взглядом нашу притихшую компанию и сказала:

– Жизнь вообще суровая штука, поэтому никому, кроме детей и стариков, никому и ничего нельзя давать просто так. Но каждый, кто может и хочет идти по пути цивилизации, должен иметь такую возможность. Энергию этих людей желательно тратить на благие цели, а не на пробивание дурацких межрасовых барьеров и расшатывание вашей государственной системы. Эти люди есть, от них вам никуда не деться, и их устремлениям сочувствует значительная часть белых, причем не только потомков английских колонистов, но и таких же африканеров, как и вы сами. Сейчас там, у вас дома, настроения за или против апартеида колеблются у точки равновесия, так что склонить весы в нужную сторону будет нетрудно…

– Погодите… – сказал я, – предположим, мы с вами полностью согласны. Но как мы сможем, как вы сказали, склонить весы в нужную сторону всего одним полком, который на самом деле не больше иных батальонов? Я, например, не понимаю.

– На самом деле, Пит, сейчас в Тунисе в немецком плену застряли примерно десять тысяч пленных буров из числа колониальных войск и три тысячи солдат вспомогательных сил, – сказала госпожа Антонова. – Настроение у этих людей вполне либеральные, и тех кто является сторонниками апартеида они считают явными нацистами. Тунис сейчас – это такая дыра, застрявшая между колониальными французскими и британскими частями, у которых просто нет сил их оттуда выбить. Бывший командующий этой немецкой группировкой генерал Роммель недавно перешел на нашу сторону и теперь ведет с нынешним командованием переговоры о почетной капитуляции. Как только это свершится, ваши товарищи станут свободными, и мы сможем переформировать полк «Дела Рей» в полнокровную дивизию. А это уже серьезная сила. И командиром этой дивизии станет ни кто иной, как полковник Пит Гроббелаар, внеочередное звание за героическую борьбу с нацизмом вам присвоит ни кто иной, как король Георг Шестой…

– Хорошо, вы меня убедили – кивнул я. – Лично я берусь попробовать выполнить ваш план. Хотя бы в благодарность за то, что вы избавили нашу родину от англичан. Парни – те, кто пойдут со мной – пусть перейдут на мою, правую сторону комнаты, те кто против, пусть идут налево.

Первым ко мне подошли Геерт и Йосси, последним – долго колебавшийся Оуэн. В левой части комнаты не осталось никого.

– Да ну его! – прокомментировал свой выбор наш возмутитель спокойствия, – куда все парни туда, и я. К тому же, мэм сказала что мы не должны миндальничать со всякими бездельниками, и я думаю, что некоторых с виду белых за лень и глупость стоило бы называть почетными кафрами. Ха-ха-ха!

– И еще, – немного поколебавшись, сказала госпожа Антонова, когда все прочие парни, за исключением Геерта, вышли из моего номера, – думаю, необходимо сообщить вам одну вещь, которую должны знать не все ваши товарищи. Руководство голландской Ост-Индийской компании, посылая в семнадцатом веке в Капстадскую колонию первых голландских колонистов и немецких солдат для их охраны, не озаботилось поставкой для них белых женщин. Будущий женский контингент для колонистов по дешевке, за бусы и зеркальца, был закуплен у племен западного побережья Африки. Потом была волна настоящей колонизации, когда спасающиеся от религиозного преследования на родине протестанты ехали в Капстад целыми семьями, но начало народа буров было таким. Поэтому, по данным современной мне науки, в жилах каждого настоящего африканера течет по пять-семь процентов гвинейской крови. Очень многие из ваших семей (если не все) скрывают этот факт. В родовых книгах, переписанных после Великого трека, иногда имеются записи «мать неизвестна». Но ничего плохого в этом нет, потому что вы, буры, жили очень тяжелой жизнью и все плохое из вашей наследственности уже давно вымыто, а то, что осталось, придало вам те свойства, которые делают вас именно бурами-африканерами, а не голландцами, немцами и французами.

Да уж, любой ревнитель чистоты крови белой расы был бы унижен и посрамлен этим фактом… Но меня это ни в коей мере не касается, потому что я ровным счетом ничего не знаю о своих настоящих предках. Геерт, я гляжу, тоже принял эту информацию спокойно. Ну что же – я всегда был уверен в своем брате – если не по крови, то хотя бы по духу…

Мы пожали друг другу руки – вместе нам еще очень много предстояло сделать. В ком я был уверен, так это в нем. А еще я уверен в Йосси, Оуэне и других наших парнях, которые пойдут за мной куда угодно. Они всегда будут верны мне – неважно, поведу ли я их в тыл к германцам-сатанистам, резать глотки охреневшим храмовникам, или отправлю ломать через колено стариков из Брудербонда, которые хотят превратить нашу родину в подобие Гитлеровского Третьего Рейха. Кажется, русские называют такое «фронтовым братством»…

28 июля 1943 года. 13:35. Москва, Большой Кремлевский дворец, Георгиевский зал.

Командир отдельного южноафриканского полка специального назначения имени генерала Де ла Рея майор Пит Гроббелаар.

Против моего ожидания, наше награждение и подписание Акта о предоставлении независимости Южной Африке состоялось не кулуарным способом в кабинете большевистского вождя, а на глазах у всего мира, в кремлевском зале Святого Георгия, сакральном месте русской военной славы. Кроме нас, буров, чувствующих себя кошками, попавшими на собачью свадьбу, там собралось много русских солдат и офицеров, как я понимаю, из числа тех, кто только что вылечился от ранений или чьи части сейчас находились в резерве. Территория Германии к настоящему моменту съежилась почти вдвое. Теперь в воздухе по ту сторону фронта витает смертный запах неминуемого конца, а у русских и их союзников имеется вполне конкретное чувство грядущей большой победы. Здесь, в зале Святого Георгия, у всех приподнятое праздничное настроение, сияют под лепным потолком люстры, поскрипывают начищенные до зеркального блеска сапоги, позвякивают медали и ордена, а русские солдаты недоуменно косят взглядами себе на плечи, где сияют новенькие погоны.

После революции погоны в русской армии были отменены указом первого большевистского вождя Ленина, и знаки различия стали наносить на петлицы мундиров, как это делают в японской армии. Треугольники – у сержантского состава, квадраты – у лейтенантов, шпалы – у старших офицеров (от капитана до полковника), звезды – у генералов. Потом вождь решил вернуть погоны, чтобы хотя бы отчасти соединить традиции новой большевистской армии с той, что была при царе. Но тут вмешались «старшие братья», объяснив, что под разгрузочным жилетом и защитной кирасой, которую носят штурмовики, никаких погон видно не будет и что с тем же успехом знаки различия можно было бы наносить на нижнее белье. Тогда господин Сталин решил, что погоны будут только при парадной форме, а воевать русские солдаты должны в обмундировании старого образца. Вот и получилось, что герои, два года не покидавшие полей сражений, относятся к погонам с опаской, как бы не понимая, каким образом те оказались у них на плечах.

Помимо награждаемых и представителей советских властей, на церемонии присутствовали журналисты, послы дружественных (и не очень) государств, а также король Георг Шестой своей собственной недовольной персоной. Правда, с самим сердитым на нас монархом я лично нос к носу еще не сталкивался. Перед самым этим мероприятием госпожа Антонова отозвала меня в сторону и показала готовый акт о независимости Южной Африки. Как и всякий порядочный международный документ, он был составлен одновременно на трех языках: африкаанс, английском и русском. На русском – потому что Советская Россия является гарантом соблюдения этого соглашения, готовым обрушить на нарушителя свои громы и молнии. А само соглашение – непростое. С британским королем все понятно: он предоставляет нам независимость и умывает руки, а единственная его обязанность – платить пенсии семьям южноафриканских солдат, павшим в боях за Британию, неважно с чьей стороны они сражались. Но вот с нашей стороны начинаются интересные условия. Первое – у нас не должно быть никакого апартеида, никакого воплощения расистских или нацистских идей, к каждому гражданину Южно-Африканской Республики следует относиться только исходя из его личных качеств. То есть это было как раз то, о чем мы давеча с госпожой Антоновой разговаривали в моем номере. Второе – англичане, родившиеся на территории Южной Африки или приехавшие сюда до шестнадцати лет, автоматически получают южноафриканское гражданство наравне с бурами, черными туземцами и цветными. Те из них, которые желают сохранить подданство британской короны, должны отказаться от южноафриканского гражданства в письменном виде. Третье – англичане, приехавшие в Южную Африку в сознательном возрасте, но до обретения независимости, имеют право попросить нашего гражданства, и им нельзя отказывать, если соискатель не совершал уголовных и политических преступлений, в частности, не был замечен в поддержке гитлеровского нацизма. Всем, кто не захочет брать наше гражданство, вменяется покинуть Южную Африку в трехмесячный срок. Если в семье британских репатриантов имеются дети старше двенадцати лет, не желающие покидать свою новую родину, то у них есть право прийти в наш суд или органы власти и попросить убежища. Подумав, я согласился с тем, что это вполне приемлемые условия. Мы не в таком положении, чтобы раскидываться любыми белыми, пусть это хоть три раза англичане. Подумав, я признал, что все это вполне справедливые пункты, и сказал, что согласен с этим документом.

Начались награждения. Русские солдаты и офицеры под жужжание киноаппаратов и магниевые вспышки фотокамер по очереди выходили к господину Сталину, получали от его помощника ордена, пожимали своему вождю руку, говорили в микрофон по нескольку слов и уходили обратно. Очередь двигалась быстро, и наконец пришло и мое время получать свои ордена. Помимо главной награды – русской золотой звезды за героизм и ордена Ленина (полагавшегося к ней в комплекте), за умелое руководство операциями я получил орден Александра Невского (это был такой древний русский военный вождь, который позже признали ортодоксальным святым). Вместе со мной к господину Сталину подошел наш штатный переводчик Ливен ван Джонкер – из всех русских только его русский язык можно было слушать не содрогаясь от ужаса.

Получив из рук русского вождя свои награды и пожав ему руку, я повернулся к микрофону и сказал на африкаанс:

– Сорок лет назад ваши люди приехали к нам воевать за нашу свободу, и не их вина, что та война была проиграна. Мы все равно благодарны каждому, кто выжил в ней или погиб. Зато совместными усилиями мы смогли выиграть эту войну, и теперь должны почтить память тех, кто не дожил или не доживет до того момента, когда последний враг поднимет руки… Они все герои, хотя многим из них не досталось ни орденов, ни медалей. Ура, друзья, ура, ура!

Ливен, вставший у микрофона вместо меня, перевел эти слова на русский язык – и зал грохнул одобрительными криками и громкими аплодисментами. Следом за мной выходили другие парни, получали награды, говорили свои торжественные слова, а я все ждал момента, когда наступит главное событие…

Последним свои награды получал сержант Оуэн Ван Дер Мейер. Сказав, что он простой крестьянский парень и не умеет красиво говорить, но тем не менее очень благодарен господину Сталину за высокую оценку своих заслуг, Оуэн вернулся к нам и, встав прямо за моей спиной, тихо произнес:

– Вот ведь оказия: отправляясь воевать за немцев, я мечтал заполучить немецкий железный крест, но вместо того награжден большевистской золотой звездой… Удивительно, не правда ли?

– Тсс, болван, – ответил я, – вместо железного креста ты мог получить березовый, да к тому же необратимо погубить свою бессмертную душу…

Но вот работники этого места внесли большой стол и три стула, и меня позвали, чтобы я поставил главную подпись в своей жизни. От Британии, естественно должен был подписать король, а от России – некто господин Громыко. Мне удалось узнать, что год назад этот человек лично проник в почти захваченный нами Лондон, чтобы отдать королю его карт-бланш в предоставлении убежища. Говорили, что под огнем лицо его даже не дрогнуло, что внушает к этому человеку большое уважение.

Дальше все было быстро. Британский король, который хотел сделать все как можно быстрее, быстро подписался под всеми экземплярами договора и передал папку господину Громыко. Яркое сияние фотографических вспышек и хлопки срабатывающих магниевых зарядов, от которых слепит глаза – и вот уже моя очередь ставить подписи. Ни на секунду не задумываясь, я расписался на всех трех экземплярах; один оставил себе, а два других толкнул в сторону господина Громыко.

Потом я встал, повернулся в сторону господина Сталина и сказал, что наш народ благодарит его за свою свободу и никогда не забудет того, чьими усилиями она была достигнута. Также я от души поблагодарил и русский народ, самый честный и великодушный из всех народов.

Видели бы меня в этот момент отец и мать – как родные, безвестные для меня, сгинувшие в мясорубке той войны, так и старый Геерт и его жена Астрид. Это благодаря их заботам и воспитанию я достиг таких высот. При этом я поймал злой взгляд британского короля, но говорить ничего не стал. Не особо важная птица. Правда, тот сам направился в мою сторону. Вручив мне полковничьи погоны (последнее, что мне должна была британская корона), Георг Шестой сказал:

– Как британский монарх я готов убить тебя на месте за весь тот бардак, который твои парни учинили в Лондоне и вообще в Британии, а как человек я понимаю[26], почему ты поступил именно так, а не иначе. Не дай Бог никому иметь такую историю жизни…

Я ответил, что попадись он мне тогда – и мое сердце не ведало бы жалости… а сейчас я их семейство простил и отпустил. Все. Пепел больше не стучит в мое сердце, ведь Британская империя мертва, мертвее не бывает. А за бардак в Лондоне Его Величество пусть благодарит свою прабабку королеву Викторию. Не возжелай она тогда нашего золота и алмазов – и буры тоже не стали бы вмешиваться в историю и свергать ее правнука с престола.

Обменявшись любезностями, мы разошлись в разные стороны, не пожимая друг другу рук. Георгу пора было ехать во Францию, чтобы русские смогли подсадить его обратно на покинутый трон, а мой путь лежал в Италию, откуда весь наш полк вылетит в Тунис. Для меня тоже начинается долгая дорога домой, в конце которой меня и Геерта-младшего ждут самые близкие: состарившийся, но все еще крепкий Геерт-старший, наша мама Астрид, которая для меня больше чем родная, жена Констанция, почти взрослый старший сын Пит-младший, дочь Сильвия (ей недавно исполнилось десять) и малыш Алекс, едва научившийся ходить перед тем, как я ушел на войну… Эх, видели бы они меня сейчас…

30 июля 1943 года. 10:35. Лондон, Букингемский дворец, Георгиевский зал.

Королева Великобритании (пока) Уоллис Симпсон.

Есть одно чувство, которое в последнее время владеет мною почти непрерывно – и оно называется страх. Этот страх вползал в мою жизнь постепенно, как ядовитый газ, незаметно стелющийся по земле. Зачем я только не отговорила своего мужа от этой авантюрной затеи вернуться на трон, отдав Британию под покровительство нашего друга Гитлера? То, что начиналось как исполнение моей затаенной и прекрасной мечты, заканчивается как самый ужасный кошмар. По ту сторону Канала стоит готовая к вторжению большевистская группировка, а нам даже некуда бежать, потому что тех, кто испачкал себя связями с нацистами, не примет к себе ни одна страна. Я уже уговаривала Эдди уехать в Испанию к каудильо Франко, но он говорит, что дважды от трона не отрекаются. Негоже тому, кто был британским королем, прятаться по аргентинским или бразильским трущобам, а ближе нам нигде не укрыться. Дни нынешнего испанского режима сочтены, так же как и наши, тем более что Сталин никогда не признавал законности правления генерала Франко. Но наиболее страшным для меня, считавшейся доброй католичкой, была анафема, наложенная на нас с мужем Святым Престолом за связь с сатанинскими силами. По всей Британии в жертву Сатане приносят молодых женщин и детей, и их стоны терзают мое сердце, ведь мы не можем ничего ни отменить, ни изменить.

Но при этом я не буду врать хотя бы сама себе. С самого начала Уоллис Симпсон симпатизировала именно национал-социалистической идее, которая должна была отдать мир под власть арийской расы, и считала Гитлера мессией, ведущим наши народы к счастливому будущему. Все прочие политики западного мира казались мне мелкими склочными особями, не вызывающими уважения. Особенно я недолюбливала нашего американского президента Френки Рузвельта, попавшего в плотное окружение своих еврейских приятелей. Но дело тут не в евреях: мой второй муж происходил из еврейской семьи, утратившей связь с иудаизмом, и мы с ним вполне ладили. Причиной всему была большевистская Россия, стремительно набиравшая силы. Эта страна избавлялась от разрухи и увеличивала свою промышленную мощь совершенно неприличными темпами, и перенести такое безболезненно не мог ни один настоящий капиталист. Это была экзистенциальная угроза всему нашему классу. Ну и была еще одна причина того, что я отдалась этому перевороту с такой страстью: братец моего мужа, став королем, отказался присваивать мне титул «королевского высочества». И тут во мне вскипело ретивое: подумаешь, какие мы гордые – не хотим признавать равной американскую банкиршу! Вот у меня и возникло желание смыть оскорбление кровью этого засранца.

Поэтому, когда мой муж снова стал британским королем, наслаждаться сполна мне мешала только невозможность родить от него ребенка, чтобы посадить его после себя на трон. Когда я была молода, я не хотела иметь детей, да и мои предыдущие мужья как-то не способствовали желанию обзавестись потомством. И вот, когда такое желание у меня возникло, неожиданно выяснилось, что мой поезд уже ушел. Впрочем, это быстро перестало играть хоть какую-то роль. С месяц мы с Эдди были уверены, что все у нас будет хорошо, но потом на Восточном Фронте произошла катастрофа. Большевики нашли в себе силы выиграть решающее летнее сражение и переломить ситуацию в свою пользу. Как сказали нам с Эдди очень умные люди, Германия могла выиграть ту войну, только идя от победы к победе без единого поражения. Одна неудача делала конечный успех проблематичным, а две – просто невозможным.

Тем более победа Рейха оказалась недостижимой после поражения, сожравшего почти миллион немецких солдат и офицеров при весьма скромных потерях большевиков. С тех пор у нас с Эдди не было ни одного спокойного дня… После этого разгрома Восточный фронт потребовал крови британских солдат. Полки уходили в это пекло один за другим, чтобы никогда уже не вернуться. Борьба с мировым большевизмом оказалась чрезвычайно накладным и кровавым делом, но все было не так уж и плохо ровно до тех пор, пока совершенно обезумевший Гитлер не обратился к сатанинским силам. Тем самым он сжег мосты отступления и для себя, и для тех, кто пошел его путем. Вот где был настоящий ужас, при полном осознании невозможности отменить хоть что-нибудь… И если немцы дружными рядами и колоннами дисциплинированно пошли в ад за своим полоумным ефрейтором, то от нас с Эдди в Британии отвернулись даже самые преданные сторонники. Никакого мятежа, конечно, случиться не могло, ибо все способные на это уже сгинули в круговерти Восточного Фронта, но все равно положение наше стало совершенно нетерпимым. Разве кто-нибудь еще совсем недавно мог себе представить, что практически в каждом британском доме русских большевиков будут ждать как освободителей и избавителей от страшной участи, грозящей всем без исключения англичанам и, самое главное, англичанкам. Мне уже намекали, что лучше бы мне закончить свою жизнь на алтаре, обещая, что это будет совсем не больно. Но я противлюсь этой перспективе изо всех своих сил… потому что бессмертная душа меня только одна, и другой мне никто не даст. Сколько нам с Эдди еще отведено времени – три дня, неделю, две недели или месяц – я еще не знаю, но ничуть не сомневаюсь, что у русских все готово к высадке десанта.

Недавно у нас на аудиенции был фельдмаршал Айронсайд, изображающий собой главнокомандующего сил Метрополии. Старый дурак действительно думает, что мы с Эдди настоящие король и королева, а то, чем он командует, настоящая армия – вот и все, что можно сказать о его умственных способностях. Военных талантов у этого человека никаких, но однако он истово ненавидит русских и евреев, и только из-за этого занимает свою должность. Однажды Уинстон Черчилль уже отправлял его в отставку с этого же поста, но Освальд Мосли, заняв премьерское место, вернул обратно, будто и без этого у нас все было недостаточно плохо.

Первое знакомство с русскими у фельдмаршала Айронсайда получилось до крайности нелепым. Четверть века назад в окрестностях Архангельска его войска были разгромлены голодными, раздетыми и неорганизованными революционными санкюлотами. Правда, не имея успехов в боях с Красной Армией, тогда этот человек прославился своим высоким ростом, безудержным ограблением оккупированного края (то есть вывозом в Британию всего, что можно было оторвать и унести), а также зверствами британской военщины в концлагерях, предназначенных для усмирения местного населения. В последнее время большевики стали крайне серьезно относиться к мести за своих людей, и, с учетом этого фактора, думаю, что судьба этого человека после вероятного пленения едва ли будет приятной.

Ни я, ни Эдди ни на йоту не сомневаемся, что большевики тем или иным путем вдребезги разобьют дражайшего фельдмаршала и ворвутся на Британские острова. Сил у того мало, и, более того, составляющие их солдаты и офицеры отнюдь не рвутся воевать за Великую Германию. И большевики, понимая это, тоже ведут себя «по-джентльменски». Русская авиация господствует в воздухе, но на английскую землю не падают бомбы. Зачем им бомбить дом, обитатели которого с нетерпением ждут возвращения законного хозяина? Наш доморощенный «военный гений» считает, что русская операция будет проходить по старым лекалам, три года назад разработанным немцами для своей операции «Морской Лев». Тогда немцы планировали высадиться широким фронтом между Дувром и Портсмутом, после чего их командование планировало, накопив на плацдарме необходимые резервы, смять силы местной обороны и наступать на Лондон, чтобы прямо продиктовать свои условия капитуляции Парламенту и Королю Георгу. Зачем еще, кроме поддержки десанта, по ту сторону Канала собраны действующие эскадры сразу британского, итальянского и французского флотов? Для высадки непосредственно на лондонских набережных два десятка линкоров и тяжелых крейсеров совершенно излишни. Но все это только теоретические рассуждения, ведь я знаю, что прежде русские в своих десантах действовали не так. Каждый раз они наносили удар непосредственно по вражеской столице, захватывали в плен или уничтожали правительство, после чего обезглавленное вражеское государство сдавалось на милость победителя.

И только в Италии они отступили от этого правила, и то лишь потому, что высадиться непосредственно в Риме у них не было возможности. Но итальянская армия бросила оружие – и большевики, воспользовавшись этим парадным маршем, проследовали прямо в Рим. Судьба итальянской королевской семьи была ужасна: их всех разорвали на части; а вот Папа при этом отделался легким испугом, а все оттого, что Сталин взял его в младшие партнеры. Помимо Папы, младшими партнерами большевистского диктатора сейчас являются румынский король Михай, иранский шах Реза, болгарский царь Борис, а также братец моего Эдди бывший король Георг. Хотя это для нас он бывший, а Москва и Вашингтон считают его самым настоящим, только временно находящимся в изгнании. Те же мнения бытуют и в Великобритании. И если присягнувшие Эдди генералы полны решимости сражаться, то солдаты и офицеры в самый решительный момент могут выказать неожиданную слабость и даже, более того, перейти на сторону врага. Мы с Эдди для них узурпаторы, которые служат этому исчадию ада Гитлеру, зато братец Георг – настоящий герой… Так что не исключено, что, едва на горизонте покажутся русские корабли с авангардом десанта, как обороняющие побережье войска поднимут транспарант «Добро пожаловать» и развернут оружие в другую сторону.

Да, именно так. Каким бы путем ни развивалась десантная операция большевиков – через Кент, или прямо в Лондон, – в любом случае все кончится быстро, никакого серьезного сопротивления наш бестолковый фельдмаршал Айронсайд русским профессионалам оказать не сможет. Поэтому единственный для нас с Эдди способ остаться в живых – это выйти навстречу победителям и, склонив голову, покаяться в своих грехах. Георг добрый, он простит своего брата и его жену (то есть меня)… Ведь, в конце концов, мы были не более чем марионетки, бабочки, летевшие на огонь свечи и опалившие свои крылья самым беспощадным образом…

1 августа 1943 года. 08:05. Британские острова, Лондон, Букингемский дворец.

Командир гвардейской, ордена Ленина, штурмовой бригады морской пехоты ОСНАЗ Гвардии полковник Василий Филиппович Маргелов.

Нашей бригаде, что называется, везет на вражеские столицы. Да на особо высокопоставленных персон, оказывающихся в зоне нашей ответственности, тоже. На этот раз это оказался британский король Георг Шестой, проездом через Москву, возвращающийся на свой трон.

За сутки до операции наш командующий корпусом генерал-лейтенант Чуйков сказал мне:

«Товарищ Маргелов, твоей бригаде поручена крайне ответственная задача… Вот этот человек – законный британский король Георг. В ваши обязанности входит доставить это британское величество, а также сопровождающих его лиц, в Букингемский дворец и обеспечить условия, необходимые для того, чтобы он снова мог вступить в прежнюю должность… И не смотри на меня с немым укором. Есть у нас, у большевиков, такое слово – НАДО…»

«Вот этот человек» оказался высоким, чуть неуклюжим, остроносым шатеном атлетического телосложения, он был обмундирован в нашу морпеховскую экипировку, которая сидела на нем как на жирафе седло. Нет, к ношению мундиров Георг был явно привычен, но мелкие детали поведения говорили о том, что прежде он имел дело в основном с парадными вариантами этой одежды и в поле под пулями никогда не ползал.

«Дожились, – подумал я тогда, – советская морская пехота должна реставрировать на троне британского короля… Сказал бы мне об этом кто полтора года назад, когда мы бились с немцами в снегах под Любанью, так ни за что бы не поверил. Однако, пророческой оказалась песня, в которой пелось что землю в любую сторону будут вращать наши роты на марше…»

Зато «сопровождающие его лица» были такие, что любо-дорого посмотреть. В этих веселых и бесшабашных парнях за версту угадывался ОСНАЗ ГРУ, тем более что их командира генерал-лейтенанта Гордеева я знаю лично.

– Мы, Василий Филиппович, изъяли Георга Георгиевича из-под самого носа возбужденных путчистов, нам же и сопровождать его на обратном пути при восстановлении статус-кво, – сказал он.

Подлежащего реставрации монарха, помимо генерала Гордеева и его головорезов, сопровождала еще одна очень важная особа, вид которой свидетельствовал о том, что такие операции она видела не раз и не два. Если что, я о комиссаре госбезопасности третьего ранга товарище Антоновой; британский король, кажется, даже немного побаивается ее. Я бы тоже испытывал некоторый трепет перед женщиной, которая нашу штурмовую экипировку надевает на себя с той же привычной небрежностью, с какой другая дама примеряет вечернее платье или кухонный фартук. И хоть сейчас ей все это, скорее всего, не понадобится, но видно, что таким арсеналом она пользоваться любит и умеет.

Перед самым десантом, в пять утра, когда до запуска двигателей СВП оставалось всего несколько минут, к нам подъехала радиомашина агитационной службы. Как оказалось, перед тем как начать операцию по очистке Британии от нацистской накипи, королю Георгу предстояло произнести перед своими подданными несколько слов. Как сказала товарищ Антонова, слушать эту речугу будут британские солдаты и офицеры, которые пойдут в бой вместе с нами, а также британскоподданные, проживающие в настоящий момент на островах и с нетерпением ждущие своего дорогого монарха. Правильно и своевременно сказанное слово командира перед боем стоит дорогого, особенно если сам командир идет в бой с первой волной десанта.

Ну и заодно товарищ Антонова дословно перевела мне королевскую речь. Звучала она следующим образом:

«Господа! За время нашего отсутствия у нас дома накопился толстый слой нацистской и сатанинской грязи. Такое положение кажется нам нетерпимым, и мы, вернувшись к родным пенатам, засучим рукава, чтобы вычистить нашу Британию от друзей и попутчиков Гитлера. При этом мы надеемся, что каждый наш подданный поможет нам в этом святом богоугодном деле. Аминь.»

Ну что же – коротко и ясно, тем более что существенного сопротивления нашей высадке не ожидается. Об этом нас предварительно проинформировали, сообщив, что настроения на Британских Островах отнюдь не в пользу тамошних нынешних властей. Если мнения простых англичан в отношении сторонников Гитлера и отличаются от состояния «лютая ненависть», то не сильно. Год назад их заставили принять новую власть под дулами винтовок и пулеметов, и вот теперь они отказывают в преданности узурпаторам.

А может быть, все дело в том, что гитлеровская Германия к настоящему моменту потерпела сокрушительное поражение и не в состоянии хоть сколько-нибудь длительное время продолжать сопротивляться неизбежной судьбе. В отчаянии Гитлер настолько сошел с ума, что в двадцатом веке официально ввел поклонение дьяволу и культ человеческих жертвоприношений; но все это ему не помогло, потому что священный гнев нашего народа оказался сильнее, чем козни Князя Тьмы. Те, кто совершил в Британии этот переворот, и те, кто подчинился ему без всякого ропота, не дождавшись всего месяца до коренного перелома в войне, надеялись, что через союз с Гитлером Британия хоть тушкой, хоть чучелком, но окажется на победившей стороне.

А вот фиг им на все толстое британское рыло, никто из них не угадал! Единственным, кто выйдет победителем из войны в Европе, будет Советский Союз и некоторые его союзники. Англичане в этой связи будут упоминаться по остаточному принципу, ибо, как сказал мне генерал Гордеев, «сражавшихся за Гитлера англичан погибло больше, чем в войне против него, а во Франции, например, английских карателей вспоминают с той же ненавистью и омерзением, как у нас в Советском Союзе их приятелей из Западной Украины, Литвы и Латвии[27]…»

Время ожидания подошло к концу; пассажиры на моем «командирском» СВП заняли места согласно купленным билетам. Протяжно завыли моторы, заполнив окрестности низким инфернальным гулом и, подобно тюленям, покидающим свое лежбище, боевые машины одна за другой стали соскальзывать в море. А дальше начался привычный для нас аттракцион; и только король ошарашенно вертел головой. Скорость – сто двадцать, и от сокрушающего, разрывающего рот тугого потока воздуха спасает только изогнутый козырек из американского плексигласа. Моторы ревут так, что для разговоров нет никакой другой возможности кроме авиационного шлемофона с наушниками и ларингофонами или языка жестов. Твоя моя не понимай – и круглые ошалевшие глаза британского монарха. Возможно, ему рассказывали, что такое советская морская пехота, но он не до конца понял. У британцев морская пехота – это нечто вроде корабельной полиции, которая должна усмирять бунт, если матросикам вздумается побузить. В десант британские морпехи тоже ходят, но уже по остаточному принципу, когда под рукой нет других войск.

Вот у американцев, говорят, морская пехота такая же, как у нас, и отчаянно дралась в джунглях Панамы. Хотя, как подсказывает мне мое стратегическое чутье, после того как японцы взяли Панамский канал, все действия американцев по его отвоеванию были не более чем суетой, без всякого стратегического смысла. Поздно было запирать конюшню после того как из нее уже увели лошадь. Наихудшим же, в плане стратегии, решением была бомбардировка панамских городов. То ли дело наши десанты: каждый из них имел глубокий тактический и стратегический смысл при весьма скромных потерях наших войск и местного мирного населения. А янки устроили бойню, в которой, отвоевывая руины Панамского канала, положили до ста тысяч своих солдат и втрое-вчетверо большее количество гражданского населения Панамы. Нет, у нас так дела не делаются. Мирные англичане, и вообще все, кто не захочет оказывать сопротивление, могут спать спокойно. Мы их даже не заметим.

Прошло полчаса – и вот слева по борту, километрах в семи, виден краешек британской земли. Это мыс Тане со старинным курортным городом Маргейт, любимым местом отдыха среднезажиточных лондонцев. Если бы не война, то отлогие пляжи под меловой стеной были бы полны купальщиками. Но сейчас там сонная тишина – не только на пляжах, но и на береговых батареях. Никто не торопится открыть по нам огонь, хотя, несомненно, доброхоты, позвонившие в Лондон и сообщившие тамошним обитателям сногсшибательную весть, среди горожан наверняка нашлись.

Еще километрах в пяти южнее Маргейта расположен аэродром Манстон. Во время Битвы за Британию на нем базировали охраняющие небо Лондона Спитфайры, а сейчас там пусто. У новых британских властей просто не имеется такого количества самолетов, чтобы заполнить все аэродромы, да и нет в этом никакой прямой необходимости, ибо наша авиация не бомбит английские города. Если взять сейчас бинокль и посмотреть на юг, в сторону этого аэродрома, то можно увидеть, как низко-низко над землей к нему скользят планеры с десантом. Нам еще час быть в море, а парни из 1-го воздушно-десантного корпуса уже ступят своими ногами на британскую землю…

Еще полчаса мы шли вдоль берега Британии по направлению к устью Темзы, то теряя из виду низкую полоску земли, то обнаруживая ее вновь. И вот примерно на траверзе Ширнесса нас догнали тяжелые штурмовики Бостон-ганшипы эскорта. Полк полного состава, качающий качели на небольшой высоте в сопровождении такого же количества «яшек» – это не столько угроза, сколько предупреждение любому, кто попробует открыть по нам огонь. И как ответ при приближении к устью Темзы – все чаще встречающиеся на берегу белые флаги, означающие, что честная Британия с нами не воюет. Уже на подходе к Тилбери, что в самом устье Темзы, со мной на связь выходит товарищ Чуйков и сообщает, что черноморский корпус и воздушные десанты на побережье в полосе от Дувра до Портсмута высадились успешно, без сопротивления, а во многих местах даже и без стрельбы в воздух. Теперь, мол, дело только за нами. В самом Лондоне – немецкий гарнизон в составе не больше тысячи рыл, еще примерно столько же живорезов и примкнувших к ним отморозков из местных.

Береговые батареи в устье Темзы мы прошли без малейшей стрельбы, но на подходе к окраинам Лондона по обеим сторонам реки стали нет-нет звучать выстрелы из револьверов и винтовок. Стреляли не в нас, просто британские товарищи из Сопротивления и их оппоненты решали какие-то свои сугубо местные дела. Боем бы я это не назвал и перестрелкой тоже. Обычно такую стрельбу называют спорадической, и, как правило, она говорит о том, что людям банально некуда девать патроны.

Но вот, видимо, впереди показалась по-настоящему серьезная опасность, поскольку четверка Бостон-ганшипов, прокачивая очередное плечо качелей, вдруг опустила носы и что-то там отштурмовала за изгибом реки. Так и осталось неизвестным, кем были эти несчастные: немцами, местными коллаборантами, или еще какой-нибудь экзотикой (вроде бежавших сюда на Британские острова белогвардейцев и предателей советской родины)… Все, что мы увидели, свернув за поворот реки, это артиллерийскую батарею в стадии развертывания, искореженные, перевернутые пушки (вроде наших старых трехдюймовок) и разбросанные по берегу трупы в мундирах мышастого цвета. Пушки английские, мундиры германские – точно британские или наши коллаборанты…

Хотя, впрочем, какая разница… Еще два поворота – и мы на финишной прямой. Это уже сам Лондон, где творится что-то вроде народного праздника. На набережных видны кучки людей – частично в гражданской, частично в полувоенной одежде. Они машут руками и что-то кричат. Но нам их не понять, даже если выключить моторы, ведь не знаем языка. Впереди – нужный нам Вестминстерский мост, а возле него – притопленная хитрым образом баржа, что превращает ее в аппарель. Это явно работа Сопротивления. Выстрелы в городе звучат все чаще и злее, «бостоны» что-то штурмуют прямо в районе нашей цели, и там уже поднимаются жирные столбы бензинового дыма… Но наши СВП уже одна за другой поднимаются по этому импровизированному пандусу и оказываются прямо перед британским парламентом. Этим зданием займется первый батальон, а остальные вслед за моей командирской машиной движутся прямо – чтобы чрез минуту в упор наткнуться на королевский Букингемский дворец.

Тут в карауле стоят немцы – поэтому, несмотря на разбитые зенитные и артиллерийские орудия, а также несколько сгоревших машин, нам пробуют оказать сопротивление. Из окон по нашим бойцам бьют два или три пулемета и трещат винтовочные выстрелы. Разве что только из револьверов не палят. В ответ с СВП гулко гремят очереди ДШК, «Владимировых» и АГСов, а спешивающийся десант рассыпается по улице, вступая в перестрелку с защитниками дворца. Король Георг пытается кинуться вперед под пули, но люди генерала Гордеева удерживают его от этой глупости. Превосходство в огневой мощи и численности личного состава сказывается почти сразу, и после нескольких минут интенсивной стрельбы бой стихает. Очевидно, вражеский гарнизон составляли не фанатики, потому что, убедившись в серьезности наших намерений, они не замедлили отступить.

Но всего несколько минут спустя я понял, как глубоко ошибался. Букингемский дворец оказался завален трупами. Они убили всех: от чернорабочих, которые топят камины и выносят в ведрах золу, до так называемого короля Эдика и его супруги. При этом мужчин просто застрелили, а женщинам, разорвав до пояса платье, вскрыли грудь и вытащили сердце. Мы-то люди бывалые, насмотрелись на то, что вытворяли у нас фрицы, а потому никто из моих людей от такой картины не блеванул, зато король Георг побледнел как бумага и удержался от неприятных последствий только потому, что отправился в поход на голодный желудок. Его брата-самоназначенца и его жену мы нашли на парадной лестнице. В Эдуарда в упор вколотили магазин из МП-40, и теперь неудачливый брат короля Георга лежал на ступенях, буквально нафаршированный свинцом. Кстати, похож на брата один в один… Можно было подумать, что они близнецы. Супружница Эдуарда, очевидно, отчаянно сопротивлялась убийцам, потому что у нее были изрезаны руки, и вместо того, чтобы принести эту даму в жертву по всем правилам, ей второпях попросту перерезали горло. Лужа крови – и в ней немолодая женщина в ярком цветастом платье. Так проходит слава мира… Георг при виде брата хотел что-то сказать, но был в состоянии издать только нечленораздельное бульканье. И тут его скрутил жесточайший приступ язвенной болезни. Слишком сильные переживания в ограниченный объем времени. Но дело сделано: король умер – да здравствует король!

2 августа 1943 года. 17:05. Британия, пролив Ламанш на траверзе Дувра, ТАКР «Адмирал Кузнецов».

Писатель-фантаст и инженер-исследователь Роберт Энсон Хайнлайн (36 лет).

Мы сидим в адмиральском салоне корабля из будущего и пьем чай с плюшками. Мы – это три американских писателя-фантаста, а также два высокопоставленных пришельца из будущего: адмирал Ларионов и наша «мамочка», миссис Антонова. Все, тридцатичасовая война за освобождение Британии закончилась, и теперь весь мир находится в недоумении: а что же это все-таки было? Пришельцы из будущего привили местным русским военным вкус к стремительным и почти бескровным для них войнам. Ранее жертвами такой тактики уже стали Финляндия, Швеция и Турция. И теперь за ними последовала пронацистская Британия – под русским молодецким ударом она даже не рассыпалась подобно карточному домику, а лопнула словно надувной шар, не оставив после себя никаких свидетельств материального существования, кроме гор обескровленных трупов людей, принесенных в жертву жрецами злобного «арийского бога».

Из-за ничтожности своих сил, не имея возможности уничтожить всю Британию или хотя бы весь Лондон, живорезы СС (в большинстве своем коренные британцы) сосредоточили внимание на правительственном квартале. Вот туда-то меня, Лайона и малыша Айзека адмирал Ларионов и отправил на геликоптере – посмотреть своими глазами, против чего именно сражаются русские армии в Европе. Вместе с нами на том же аппарате в Лондон направилась особая следственная группа, помимо следователей советской госбезопасности и специалистов главного политуправления, имевшая в своем составе представителей британского правительства в изгнании. Изгнание у этих британских деятелей закончилось, но тому сопутствовали печальные обстоятельства. Нельзя сказать, что Лондон лежал в руинах (как обычно бывает с городами, ставшими ареной особо жестоких боев), но и увиденного вполне хватало для того, чтобы поседеть от ужаса.

До этого нам троим, мирным американским писателям, ни разу не доводилось наблюдать чисто арийских зрелищ. Обо всем, что творили гунны на захваченных землях, мы знали лишь теоретически, – а тут нашим глазам предстало нечто такое, перед чем разом побледнели все картины Иеронима Босха. Это нельзя было назвать даже зверствами, ибо в большинстве своем четвероногие звери не убивают больше, чем смогут съесть. Отдельные исключения, вроде ласок, не в счет. Это только дикие, но технизированные гунны настолько одержимы манией убийства, что будут убивать, даже если в этом нет никакого практического смысла. В данном случае главными их жертвами стали их же бывшие клиенты, послушно исполнявшие все, что от них требовали, ставшие ненужными после краха нацистской затеи. Это, если что, я говорю о депутатах Палаты Общин и членах Палаты Лордов, которых по приказу Освальда Мосли убили прямо на их рабочих местах в здании Парламента. Этот мерзавец понимал, что люди под дулами винтовок, один раз выполнившие его требования, в другой раз проделают то же самое, но только уже по указанию русских оккупационных властей – и поэтому, прежде чем принять яд и таким образом скрыться от правосудия, он приказал истребить вольных или невольных пособников своих злодеяний.

Но там, в Парламенте, под перекрестным пулеметным огнем пали в основном взрослые мужчины старше сорока лет и, скорее всего, это было даже не жертвоприношение, а просто заметание следов. Иная картина наблюдалась в Букингемском дворце, и особенно в Вестминстерском соборе, где дьяволопоклонники устроили свое капище. Не избежал ужасной участи и марионеточный король Эдуард, а также королева Уоллис, прикрывавшие действия профашистской хунты. Их растерзанные тела русские солдаты обнаружили на парадной лестнице Букингемского дворца. Я тоже видел все это своими глазами, и теперь до конца своей жизни это впечатление будет питать мое творчество… При этом я обратил внимание, что ворвавшиеся в Лондон русские солдаты выглядели возмущенными и разозленными открывшейся им картиной, однако шокированы они не были. Когда я спросил у «мамочки» о причинах такого хладнокровия, она посмотрела на меня как на маленького мальчика и сказала:

– Роберт, наши солдаты пришли сюда, как поется в песне, «от Курска и Орла», и по дороге на каждом шагу встречали подобные сумрачные проявления тевтонского гения. У нас в оккупации от зверств немецких карателей погибло даже больше женщин и детей, чем солдат на фронте, а уж если где и был филиал ада, так это в Минске. Это было как тысяча Лондонов сразу, потому что там, в кольце глубокого окружения, оказалась стиснута вся карательная мразь из состава тыловых частей групп армий «Центр» и «Север». Там творилось такое, что наши войска и партизанские отряды, освобождавшие город, вообще не брали пленных. Око за око, зуб за зуб и смерть за смерть…

– Мне это понятно, мэм, хотя и трудно представить такие вещи… – ответил я, – мне непонятно, как можно привыкнуть к злу в таких больших объемах и воспринимать его как обычное, хотя и нетерпимое явление?

– Человек – существо адаптируемое, зарубите это на своем носу, – сказала «мамочка», – по мере того как одни люди привыкают совершать все большие злодеяния, необходимые для достижения их целей, для других, обычно сторонних обывателей, такие зверства тоже становятся привычными и даже не щекочут им нервы. Ведь и до того момента, когда Гитлер открыто провозгласил поклонение Сатане, немецкие нацисты под выкрики «С нами Бог!», уже совершали ужасающие преступления против человечности. Вот и люди, призванные бороться с этим ужасом, тоже должны приглушить свое восприятие. Они просто не имеют права быть шокированными, ведь для борьбы необходимо, чтобы глаз был остер и рука тверда. Когда мы добьем гитлеровскую Германию и торжественно, под фанфары, спровадим в ад ее идейных союзников и политических попутчиков – вот тогда мы снова обретем возможность до глубины души ужасаться нацистским злодеяниям. Иначе никак. Будущие поколения должны понимать, чего стоило человечеству избавление всего одного народа от химеры под названием «совесть».

Да уж, с этим утверждением «мамочки» трудно не согласиться. Политические комбинации, ставшие причиной этой войны, конечно, тоже имели место, но и общего умопомешательства, в первую очередь немецкого народа, со счетов сбрасывать нельзя. Еще совсем недавно, не более ста лет назад, немецкая нация числилась тихой и миролюбивой, ни для кого не представляющей опасности – и вот две жестокие войны самым решительным образом поставили под вопрос подобные представления. И если в прошлой мировой войне германские зверства в основном не выходили за рамки военной обыденности, то на этот раз белокурые потомки Нибелунгов в зверствах превзошли самых ужасных азиатских завоевателей древности. Честь и хвала русской армии, которая сумела остановить нацистского Зверя, выбить ему зубы и переломать хребет! Нация, которая выдержала такое испытание, может быть признана крепко стоящей на своих ногах, а это значит, что с ней можно делать общий бизнес.

Но наши разговоры вертелись не только вокруг зверств нацистов. Помимо всего прочего, в настоящий момент в корабельном лазарете русского авианосца из будущего лежит при смерти только что восстановленный на троне король Георг. Диагноз – прободение язвы желудка. Сначала король Георг, хроник-язвенник более чем с двадцатилетним стажем, два часа трясся на русском водолете от Дюнкерка до Букингемского дворца, а потом пережил сильнейший стресс, увидев растерзанные тела брата и его жены. И хоть отношения с братом, а особенно с невесткой, были у Георга весьма прохладными, он был сильно потрясен, узнав, какой смертью им довелось умереть. А как говорят многие врачи – все болезни у нас, людей, от нервов, и особенно опасны такие приключения для язвенников, тем более что несколько последних недель в ожидании освобождения своей родины британский король испытывал существенную нервную нагрузку. Сильнейший приступ язвенной болезни скрутил его прямо там, над трупом брата.

Сначала короля по его собственному требованию в полубессознательном состоянии отвезли в королевскую больницу Святого Фомы, до войны слывшую одной из наилучших во всей Британии. Но вскоре выяснилось, что это была ошибка. Тот год, когда в Лондоне господствовали нацисты, не прошел этой больнице даром. Часть врачей и прочего квалифицированного медперсонала были убиты как расово неполноценные, запасы медикаментов, сделанные еще при короле Георге, оказались исчерпаны, а сама больница приобрела весьма запущенный вид. И только через несколько часов, когда стало ясно, что местные врачи ничем не смогут помочь высокопоставленному пациенту, несчастного переправили в лазарет авианосца из будущего, оснащенный лучше многих местных госпиталей. И уже тут королю был поставлен окончательный диагноз, фактически означавший смертный приговор. Прободение язвы – это такая штука, что даже по понятиям двадцать первого века срочная операция должна быть сделана в течение двенадцати часов, и ни минутой позже. Дальше последствия становятся необратимыми, и пациент умирает – вне зависимости от того, оказывается ему помощь или нет. Возможно, это поняли и врачи из госпиталя Святого Фомы, да только там из уцелевших хирургов никто не решился резать короля.

И вот – этот человек еще жив, а мы уже говорим о нем как о покойнике, ибо он не просто человек, а политик, и нам следует понять, какие политические изменения повлечет за собой его смерть. Сейчас над ним, обколотым обезболивающим, сидит его старшая дочь Елизавета, которую срочно доставили с аэродрома во Франции, где она проходила службу во вспомогательных войсках в качестве водителя санитарной машины. Нам, американцам, имеющим давние демократические традиции, сложно понять, что для англичан значит личность правящего монарха, короля или королевы. Сегодня это семнадцатилетняя девчонка, плачущая над умирающим отцом, а завтра, или, в крайнем случае, послезавтра, она станет ее королевским величеством, абсолютным авторитетом и верховным судией… Монархи в Британии бывали разными, и каждый из них обладал своей, только ему присущей, мерой власти. Кто-то царствовал, но ни во что не вмешивался, а кто-то шпынял премьеров как мальчиков на побегушках. Королеве Виктории, которая как раз была из таких деятельных и почти полновластных монархов, было всего на год больше, когда она взошла на трон.

Правда, до тех пор, пока ей не исполнится двадцать один год, молодая королева будет находиться под полной опекой своей матери, вдовствующей королевы Елизаветы, в девичестве герцогини Боуз-Лайон… Если учесть, что королевская династия на настоящий момент – единственная законная ветвь власти, то эта особа, с которой у дяди Джо не было никаких договоренностей, способна наломать немало дров, и нам следует понять, как это повлияет на нашу работу по созданию Совладения. Несомненно, что вероятная попытка этой женщины вывести Британию из-под советского протектората и укрыть ее под крылышком Соединенных Штатов Америки вызовет у милейшего дядюшки Джо приступ ярости, совмещенный с патологической подозрительностью. Так мы не договаривались. С советским вождем вообще лучше иметь дело, когда он находится в спокойном состоянии, а уж обманывать этого человека – занятие для самоубийц. Но вдовствующей королеве этого не объяснишь, у нее собственные моральные установки, насмерть вбитые в голову аристократическим воспитанием. Рикошетом это дело может ударить и по репутации нашей Америки – и тогда тщательно продуманный и уже почти согласованный план Совладения может пойти псу под хвост, и перед нами снова замаячит призрак сеньоры Мировой Революции. А я этого не хочу, мне цивилизованный дядя Джо во фраке, белой рубашке и при галстуке-бабочке нравится значительно больше, чем прежний его образ Савонаролы на баррикадах. В этом я с господами пришельцами из будущего однозначный союзник. И мне тоже очень хочется к звездам, а это возможно только в том случае, если Америка и Советская Россия будут между собой сотрудничать, а не враждовать.

– Господа, – сказал я, – мы просто обязаны что-нибудь придумать за то время, пока вдова короля на перекладных вместе с младшей дочерью мчится из Москвы в Лондон. Боюсь, что когда она до нас доберется, что-нибудь предпринимать будет поздно…

Немного подумав, я добавил, не сумев удержаться от шпильки:

– Но только, миссис Антонова, попрошу вас обойтись без авиакатастроф, ведь тогда вас просто не поймут. И нас, заодно, тоже.

– За кого ты нас принимаешь, Роберт! – возмутилась «мамочка», – авиакатастрофы и прочие смертоубийства – это совсем не наш метод. Вдовствующая королева должна остаться жива и здорова, ее только следует лишить возможности влиять на политическую ситуацию…

– А какая разница? – спросил Лайон, – опекуном юной королевы может быть назначен солидный консервативный джентльмен без изъянов, и результат будет тот же. Эль-скандаль, порушенное доверие и необходимость для господина Сталина возвращать Британию в свое стойло силой.

– В крайнем случае мы можем вообще отменить монархию в Британии… – сказал адмирал Ларионов.

– Ваши сегодняшние британские союзники, мистер Ларионов, в таком случае не поймут вас настолько, что вы сразу станете врагами, – сказал я. – Нет, тут нужен другой метод.

– Леди и джентльмены, – вдруг, как школьник на уроке, поднял руку малыш Айзек, – будет ли мне позволено высказать свое мнение?

– Говори, – ответила «мамочка», а адмирал Ларионов одобрительно кивнул.

Если эти двое не читали книг мистера Азимова, то это не значит, что они не ценят его мнения. Ум у него четкий, быстрый, как правило, сразу схватывающий суть вопроса и дающий самый точный ответ.

Поправив очки, Айзек стал выкладывать свои соображения:

– Если исходить из древних европейских обычаев, на которые целиком и полностью опирается британское мироощущение, то для девушки или девочки родительскую опеку вполне возможно заменить опекой супруга. В средние века среди аристократов или даже правящих особ бывали случаи, когда замуж выдавали восьми- или даже пятилетних – с таким расчетом, чтобы муж сам воспитал себе жену по вкусу, – тут Айзек покраснел и потупился. – Я слышал, что принцесса Елизавета испытывает неподдельный интерес к сыну вашего вождя Бэзилу, и что вроде бы это чувство даже взаимно…

– Бинго! – решительно сказала «мамочка»; в этот момент мне показалось, что я сумел ухватить ее истинную сущность дикой хищной кошки. – Виктор Сергеевич, нам нужен Василий Сталин, срочно. Распорядитесь, пожалуйста, послать за ним вертушку, или, в крайнем случае, учебно-тренировочную спарку, потому что на своей «лавке» он к вам на «Кузнецов» не сядет, расшибется к чертям.

– Не надо никого никуда присылать, – покачал головой мистер Ларионов. – Еще сегодня утром, когда стало ясно, что война окончена, он оставил свою дивизию на заместителя и примчался в Британию на ближайший к нам аэродром Манстон, откуда его уже подхватила наша вертушка. Как вы понимаете, причиной такой спешки было желание утешить одну юную особу… Правда, сказать честно, было бы лучше, если бы вы, Нина Викторовна, в свое время настояли на том, чтобы приболевшего короля отвезли прямо к нам, а не таскали по местным помойным больницам.

– Да, пожалуй, так было бы лучше, – согласилась «мамочка», – но кто же знал, что дело так серьезно. Однако так или иначе мы ничего не сможем сделать без согласия Василия. И если его чувства к Елизавете не настолько глубоки, как нам хотелось бы, то нас с вами ждут неприятные минуты. Попросите его, пожалуйста, на некоторое время оставить неутешную невесту и прийти к нам для важного разговора.

Адмирал Ларионов снял трубку корабельного телефона и сказал в нее насколько слов по-русски. Пока мы ждали появления очередного действующего лица, я тихонько спросил у «мамочки»:

– Э, мэм… а мистер Бэзил вообще говорит по-английски или нам придется общаться с ним при вашем посредничестве?

– Вообще говорит, но только не очень хорошо, – ответила та. – Начал учить язык совсем недавно. Как раз в составе его дивизии воюет британский ночной истребительный полк. Но нам не потребуется с ним долго общаться. Наше дело – только спросить, хочет ли он взять в жены девицу Елизавету, и если хочет, то пусть бегом бежит к ее папеньке просить руки, пока тот не испустил дух. А то приедет маменька и все к черту испортит. Понятно?

– Да, мэм, – кивнул я, – понятно…

И буквально через пару минут открывается дверь – и появляется герой сегодняшнего дня. Живьем я сына дяди Джо никогда не видел, знал только, что он прославленный ас, лично водивший свою дивизию в бой. Но оказалось, что вдобавок к этому он еще обаятельный красавчик, перед которым растает сердце любой девицы. Я это знаю, потому что сам такой. Если сравнивать нас с героями «Унесенных ветром», я похож на Рэтта Баттлера, а Бэзил – на красавчика Эшли, но только несломленного, закаленного жестокой войной и уверенного в себе. Оглядев нас немного шальным взглядом, Бэзил что-то сказал «мамочке» по-русски. Из всей фразы я разобрал только ее фамилию «Антонофф». Она ответила на том же языке, а потом кивнула в нашу сторону и добавила:

– Говорим по-английски; вот эти господа, представляющие тут президента Рузвельта, должны быть в курсе нашего разговора.

– Да, товарищ Антонова, – ответил сын большевистского вождя, зыркнув по нам настороженным взглядом.

– Бэзил… – сказала «мамочка» многозначительным голосом, – мы тут посовещались и пришли к выводу, что если король умрет, то наследовать ему будет принцесса Елизавета… Но поскольку она несовершеннолетняя, то ее опекуном будет мать, а регентство над королевством поручат какому-нибудь правильному джентльмену средней руки из уцелевших. Правильному с английско-консервативной точки зрения.

– Да, – согласился Бэзил, – скорее всего, так это и будет. Но причем тут я?

Я сказал:

– Мы считаем, что для госпожи Елизаветы-старшей все договоренности ее покойного мужа с вашим отцом – пустой звук. Поэтому при таком развитии событий следует ожидать, что Британия попытается разорвать союз с Советской Россией и заключить его с Соединенными Штатами Америки. А это не только разозлит вашего отца, заставив его силой подавить бунт, но и поставит в неудобное положение нашего президента, который должен будет выбирать между союзом с вами и давлением нашего конгресса. Предотвратить такую опасность можно только одним способом. Вы как честный человек женитесь на Лиззи, а поскольку в таких случаях муж главнее матери, то и обязанности регента и личное опекунство переходят к вам.

– Жениться? – с немного дурацким видом переспросил Бэзил, в недоумении переводя взгляд с «мамочки» на меня и обратно.

– Да, именно так, жениться, – подтвердила «мамочка», – или Лизавета тебе не нравится в качестве будущей жены?

– Нравится, – вздохнул Бэзил и опустил глаза, – но она еще такая молодая…

– Тебя никто не заставляет сразу тянуть ее в постель, – хмыкнула «мамочка», – но брак нужно заключить как можно скорее, а официальной сватовство и обручение лучше всего оформить еще при жизни Георга. Не бойся, он тебя поймет. Георг прекрасно знает свою супружницу, и представляет, каких она может наломать дров.

– Отец тоже говорил, что может возникнуть необходимость, чтобы я женился на Лизе… – сказал Бэзил. – Я не сказал ему «нет» тогда, не скажу и сейчас. А теперь, если вы не хотите мне еще что-нибудь сказать, то я пошел просить ее руки, пока есть еще такая возможность.

И, щелкнув каблуками блестящих лаковых сапог, сын дяди Джо вышел.

2 августа 1943 года. 17:35. Британия, пролив Ламанш на траверзе Дувра, ТАКР «Адмирал Кузнецов», санчасть.

Принцесса Елизавета Виндзор, в миру рядовой Лилия Джонсон[28], для домашних Лилибет, без пяти минут королева Великобритании Елизавета Вторая.

Когда я увидела папу, бессильно распростертого на госпитальной койке, то пришла в отчаяние и ужас. Ведь раньше он был таким сильным и ловким, и даже собирался вступить в Сопротивление в случае оккупации Британии нацистами… И теперь он при смерти. Я, конечно, и раньше знала, что папа уже давно болен язвенной болезнью, да только он старался не заострять на этом нашего внимания. Как сказала мне госпожа Антонова, когда у моего папы начался приступ, он находился в Букингемском дворце, собираясь принять власть у дяди Эдди и заодно немного позлорадствовать над братом-неудачником, второй раз сброшенным с престола. Но злорадства не получилось. Прежде папы и сопровождавших его русских солдат в Букингемском побывали нацистские живорезы… и они убили всех, кто там был – от дворников и истопников до дяди Эдди и госпожи Симпсон.

Подробностей мне не сообщили; госпожа Антонова, которая тоже там была вместе с папой, сказала, что молодым леди лучше не знать о подобных ужасах. Я уже просила разузнать об этих подробностях моего друга Бэзила, но он только нахмурился и сказал, что хоть детали дела в Букингемском дворце ему неизвестны, но он слышал о других подобных случаях и совершенно согласен с госпожой Антоновой в том, что юной леди совершенно не подобает знать такие вещи. Мол, это настолько ужасно, что и взрослые, повидавшие войну мужчины, бывает, кричат по ночам от приходящих к ним кошмаров – потому что не успели, не спасли, не уничтожили гадину в зародыше… Быть может, когда я стану взрослой и смогу прямо смотреть таким вещам в лицо – тогда мне и расскажут, что ужаснуло папу настолько, что у него начался этот проклятый приступ.

Но худшее заключалось в том, что первоначально папу доставили не сюда, к русским, где есть все медикаменты и опытные хирурги, а в госпиталь Святого Фомы, ближайшую и лучшую лондонскую больницу. Именно в ней по большей части – лечились члены нашей семьи, потому папа и потребовал, чтобы его везли прямо туда. Но оказалось, что профессоров и опытных врачей, лечивших его раньше, больше нет в живых[29], запасы медикаментов иссякли, и никто из имевшихся в наличии докторов был не в состоянии поставить правильный диагноз. Начали спешно собирать консилиум из уцелевших во время нацистских чисток специалистов… Но за это время папе стало совсем плохо. Консилиум собрался и поставил страшный диагноз – «прободение язвы». Никто из тех докторов не взялся оперировать короля, да к тому же из-за разных проволочек случай оказался запущенным.

Тогда госпожа Антонова плюнула на все условности (тем более что папа впал в беспамятство и не мог больше возражать) и отправила его геликоптером сюда, на флагманский корабль русских из будущего. Но было поздно. Как сказал профессор из будущего господин Сергачев, если бы моего папу привезли хотя бы на час раньше, то они еще поборолись бы за его жизнь. Но… Единственное, что можно было сделать – это немного замедлить процесс и освободить больного от терзающих его болей. Но ужасный конец все равно был неизбежен… Сутки, максимум двое – и все. Я даже не знаю, успеют ли сюда из Москвы маменька и сестрица Марго, а также прочие политические деятели, которые, пока мы воевали, оставались в глубоком тылу у русских.

Но раньше всех сюда успел Бэзил. Он оставил дела на заместителя и примчался сюда поддерживать меня, пока я поддерживаю умирающего папу. Он очень милый молодой человек, вежливый и культурный, как будто даже и не русский, только очень жаль, что он мне еще не сказал самых главных слов, которые жених должен сказать невесте. Они между нами пока только подразумеваются, но не произнесены вслух. Конечно, его отец официально считается всего лишь сыном сапожника, но любой, кто бросит хотя бы взгляд на дядюшку Джо, не усомнится, что в его жилах течет воистину императорская кровь. По этому поводу ходят разные слухи, но я уверена, что если бы дядя Джо захотел стать основателем династии, он этого непременно добился бы этого. Но Бэзил не хочет власти, он стремится только к звездам – туда, где полет стремителен и неостановим. Когда я начинаю мыслить по этому поводу рационально, то понимаю, что из Бэзила получился бы прекрасный принц-консорт. Он наверняка ни во что не будет вмешиваться, и в то же время овеет Британию и своей личной славой, и великой славой своего отца… И, кроме всего прочего, от него наверняка пойдут красивые дети… А это тоже немаловажно.

Несколько минут назад зазвонил телефон, и Бэзилу сообщили, что его вызывают на важное совещание. Он ушел, а я осталась с папой наедине. Папа держал меня за руку, стараясь сжать ее покрепче, но это у него плохо получалось: последние силы покидали его.

– Лилибет… – произнес он слабым, шелестящим голосом, – я иду на дно на ровном киле и с гордо поднятым флагом. Я все-таки ступил на землю освобожденной Британии, принял на себя власть и сказал самые главные слова. Ты можешь гордиться своим отцом, потому что враг разбит и наша Родина снова свободна. Дальше ее поведешь уже ты…

Я еще не успела осознать эти слова или спросить у папы, что он имеет в виду, как вернулся Бэзил. Он как-то странно на меня посмотрел, а затем как-то медленно и торжественно подошел ко мне и произнес:

– Лили[30]… ты знаешь, а ведь я был большой дурак… То, что я скажу сейчас, нужно было сказать еще пару месяцев назад…

Затем он повернулся к постели моего папы, встал на одно колено и произнес:

– Сир, позвольте мне просить у вас руки вашей дочери Лилибет. Сердце мое уже давно отдано ей, и я клянусь сделать ее самой счастливой женщиной в мире…

– Ну вот, молодой человек… – с некоторым даже облегчением проговорил папа, пытаясь даже изобразить на лице нечто вроде улыбки, – угодив на смертное ложе, я наконец дождался от вас этих слов. Скажите же, удовлетворите любопытство умирающего: почему вы не произнесли их раньше?

– Сир, – сказал Бэзил, почтительно склоняясь перед моим умирающим отцом, – я намеревался просить руки вашей дочери в тот день, когда ей исполнится двадцать один год… но обстоятельства сложились таким образом, что они должны быть сказаны сейчас.

Папа какое-то время изучающе смотрел на Бэзила, комкая край одеяла. Мне показалось, что в глазах его мелькнул огонек оживления, и на мгновение меня даже посетила безумная надежда, что он поправится…

Но вот папа снова заговорил, и я с горечью поняла, что чуда не будет – видно было, что каждое слово дается ему с трудом:

– Вы подозреваете, Бэзил, что после моей кончины моя вдова, получив опеку на Лили, заберет ее из полка и запретит вам видеться, вместе с тем начав выискивать ей мужа из числа наших пустоголовых молодых аристократов?

– Хуже, сир, – мрачно произнес мой жених, – одновременно со всем этим ваша вдова и ее окружение, настроенные весьма консервативно, попытаются разорвать подписанные вами соглашения с моим отцом, чтобы заключить союз с Соединенными Штатами Америки. Такая политическая комбинация, с одной стороны, приведет в ярость моего отца, а с другой, поставит под удар Рузвельта, ибо его враги в Конгрессе будут давить на него со всей возможной силой, имея целью принудить его разорвать советско-американский союз и оказать помощь мятежной Британии. Одним словом, таких событий лучше избегать, чем предотвращать последствия.

– Думаете, дело так серьезно? – спросил папа.

– Да, – кивнул Бэзил. – Убийство эрцгерцога Фердинанда в четырнадцатом году тоже поначалу считалось малозначимым событием. Тогда террористы постоянно убивали то одного, то другого политика, особенно у нас в России. Но были люди, сделавшие ставку на войну – и она случилась. Сейчас в Америке тоже весьма сильны круги, которые считают, что выиграют, если столкнут лбами свою страну и Советский Союз. И главной пострадавшей в этом столкновении будет ваша Великобритания, удостоившаяся участи кости раздора…

– Да уж, Бэзил… – вздохнул папа, – картину вы нарисовали воистину апокалиптическую. Но я хорошо знаю свою женушку, поэтому у меня нет оснований вам не верить…

– Сир! – воскликнул мой жених, – вы должны знать – я прошу руки вашей дочери не только по политическим причинам. Она дорога мне как человек, и я клянусь, что до достижения ею совершеннолетия без необходимости не стану вмешиваться в ее решения и буду ей на всю оставшуюся жизнь верным рыцарем и защитником!

– Лилибет… – папа обратился уже ко мне; голос его звучал уже совсем тихо. – Скажи, ты хочешь стать женой этого молодого человека?

Краска бросилась мне в лицо. Невольно воображение нарисовало мне, как мы остаемся наедине, и Бэзил медленно, предмет за предметом, совлекает с меня последние одежды…

– Да, папа, хочу, – твердо ответила я, опустив глаза.

– В таком случае я благословляю вас, молодые люди… – произнес папа с явным умиротворением. – Подойдите сюда, Бэзил, чтобы я мог вложить руку свой дочери в вашу…

– Минуточку, – сказал мой жених, – этот момент нуждается в запечатлении для светской хроники и вообще для истории.

Бэзил позвонил по телефону и через несколько коротких минут, в течение которых я не могла найти себе места, в палату зашел молодой человек в русской морской форме, вооруженный небольшим фотоаппаратом. Не говоря ни слова, он кивнул – и мы все исполнили свои роли. Соединяя наши руки, папа сказал, что благословляет наш брак… Молодой человек сделал несколько снимков, после чего так же, ни слова не говоря, ушел.

Потом папа попросил перо и бумагу. Сам он был слишком слаб, чтобы писать, поэтому обязанности секретаря пришлось исполнять мне. Я села за столик и под папину диктовку написала:

«Я, Георг Шестой Виндзор, Божьей милостью король Великобритании, Ирландии и Британских заморских доминионов, а также император Индии, благословляю брак своей старшей дочери Елизаветы Виндзор и Бэзила, сына Верховного Главнокомандующего Советского Союза Иосифа Сталина-Джугашвили. Писано в ясном уме и твердой памяти 2-го августа 1943 года. В чем и расписываюсь. Георг.»

– Храни это пуще зеницы ока, – сказал папа, отдавая Бэзилу подписанную бумагу. – Полки твоего отца, конечно, способны остудить не одну горячую голову, но для того, чтобы выиграть спор и доказать свою правоту, необходима бумага. И вообще, это на тот случай если я не дождусь свою благоверную. А теперь, сынок, удовлетвори любопытство умирающего и скажи: ваши старшие братья – они живые люди или…?

– Да нет, сир, – сказал Бэзил, – не или… Я знаю лично многих из них и они все разные… внутри. Такими, какими вы их видите, этих людей сделала нынешняя война с гитлеровским фашизмом, которая у них там считается священной, да другая война без войны, именуемая холодной, когда под англо-американским руководством против нашей страны ополчился весь остальной свет. Теперь эти люди любой ценой стараются помочь нам сделать так, чтобы та история больше не повторилась никогда, но при этом ни мы, ни они не держим зла на другие народы. Можете не беспокоиться. Под нашим протекторатом англичане и прочие европейские народы будут жить не хуже, а может быть, даже и лучше, чем в мире старших братьев. По крайней мере, в наши планы входит мирное сосуществование двух мировых систем и их честная конкуренция, а не бесконечная подготовка к новой мировой войне, способной несколько раз уничтожить все живое на земле.

– Очень хочется верить, Бэзил… – тихо сказал папа, – наверное, это правильно, что ты станешь мужем моей Лилибет, ведь больше никто, кроме тебя, не способен в этом мире защитить ее от беды. А теперь давайте помолчим и тихо помолимся, каждый о своем. И ты, Бэзил, молись, если умеешь, а не умеешь, то просто думай о том, что для тебя важно – и Господь тебя услышит. Это я говорю, между прочим, тебе как глава англиканской церкви…

Произнеся эту фразу, папа закрыл глаза. Наступила тишина, в которой было слышно только пиканье прибора, отмерявшего удары его сердца.

Часть 32. Гром Победы

5 августа 1943 года. 12:35. Испания, Галисия, летняя резиденция Франсиско Франко вилла Пасо де Мейрас.

Последние четыре месяца испанский каудильо (диктатор) Франсиско Франко находился в состоянии крайнего смятения. Война, прежде громыхавшая так далеко от Испании, что в это было даже с трудом верилось, в несколько исполинских рывков приблизилась к ее границам. В начале апреля фронт проходил по ту сторону Адриатики, напополам разрезая бывшую Югославию и, помимо Германии и Италии, под контролем держав Оси находились Британия, Франция, Венгрия, Словакия и большая часть Польши. Но теперь все поменялось. Совсем недавно русские одним броском захватили Британию; ее население и вооруженные силы не оказали ни малейшего сопротивления, а на сухопутной границе Испании, прямо за Пиренеями, подобно грозовой туче копятся русские тяжелые механизированные корпуса и усиленная бронетехникой кавалерия. И того, что там уже есть, у Советов хватит, чтобы три раза разгромить испанскую национальную армию, с большим трудом победившую в гражданской войне против разношерстных и плохо организованных республиканских войск, а к испанской границе подходят все новые и новые русские части. Техника в испанской армии устарела и до предела изношена, боевой дух солдат не на высоте, а тактические способности генералов находятся на уровне худших образцов советского командования, явленных миру летом сорок первого года.

И в то же время каудильо уже известно, что с того момента, как Советы установили контроль над южной Францией и оседлали тамошние аэродромы, русские транспортные самолеты стали без всяких церемоний сбрасывать грузы красным испанским партизанам, еще уцелевшим кое-где в горных и предгорных районах. При этом, если франкистские истребители (ужасное старье) пытаются им мешать, «красноносые» (авиакорпус ОСНАЗ), из истребительного сопровождения транспортников беспощадно сбивают все испанские самолеты, которые найдут в воздухе. Объяснения тут одно – большевистский вождь Сталин не признает законность нынешнего испанского правительства, пришедшего к власти путем военного мятежа, и считает эту страну своей законной добычей.

И худшим свидетельством будущих перемен явилось то, что две недели назад Мадрид неожиданно покинул американский посол. Его превосходительство Карлтон Джозеф Хантли Хейс (по совместительству профессор Колумбийского университета) перед отъездом встретился с испанским диктатором и имел с ним недолгий, но довольно откровенный разговор.

– Дон Франсиско, я покидаю вас, – со всем возможным «профессорским» тактом заявил тогда американец, – и, наверное, мы больше никогда не увидимся. Здесь у вас я изучал тоталитарное националистическое общество, и еще раз убедился в том, что оно является феноменом рыночной экономики и буржуазной цивилизации и не может существовать за её пределами. Я бы еще немного поработал над некоторыми деталями своей теории, но, к сожалению, меня отзывают в Вашингтон, а значит, ваше время вышло даже раньше, чем время Гитлера… Помните, что я говорил вам по поводу нацистской Германии примерно год назад[31]? То-то же, дон Франсиско. Как видите, Господь, к которому вы взываете чуть ли не через слово, имеет по поводу русских большевиков совершенно иные планы. Вы никак не хотите понять то, что прекрасно понял ваш папа Пий Двенадцатый, когда пошел на соглашение со Сталиным. Мир отныне поделен пополам, и эта половина – русская, а та, где Вашингтон – американская. Так что не просите, не молите и не кричите, когда вас будут убивать. У нас вас все равно никто не услышит.

– Но, позвольте! – вскричал Франсиско Франко, – ведь большевистский режим в России не менее, а быть может, даже более тоталитарен, чем наше Испанское государство…

– Вы что, дон Франсиско, и в самом деле ничего не понимаете? – удивленно приподнял бровь американский профессор. – Когда немцы подошли к Москве, Сталин сформировал целую армию из добровольцев, раздав народу винтовки, и эти вооруженные люди защитили созданное им государство от уничтожения. Если винтовки народу, а не только своим сторонникам, раздадите вы, то это оружие будет стрелять в кого попало, но только не во врагов вашего испанского государства. Тоталитарное государство – такое как у вас – держится на диктате вооруженного меньшинства над безоружным большинством, а у большевиков в России вооруженные представители большинства объясняют меньшинству, куда ему идти. Нам, американцам, людям весьма свободолюбивым и гордым, опора господина Сталина на широкие народные массы значительно ближе, чем ваш диктаторский режим. Государства вроде вашего мы, американцы, используем, когда они нам нужны, и беспощадно выкидываем, когда надобность в них отпадает. Никто и никогда не подумает брать вас в равные или даже младшие партнеры.

На этой «оптимистической» ноте американский посол развернулся и вышел, чтобы никогда уже не вернуться. Испанский же диктатор почувствовал себя так, будто ему только что зачитали смертный приговор. А ведь он, с точки зрения этих людей, не хотел ничего плохого. Просто боролся как умел за традиционные консервативные ценности с большевизмом, анархизмом, троцкизмом и еще с множеством других …измов, из которых и состояла так называемая Вторая Республика. Ради этой цели в кровавом остервенении Гражданской войны он даже пожертвовал своим двоюродным братом[32]! А ведь тот даже не был «красным», а всего лишь защищал законно избранное правительство. При этом надо учесть, что по своей сути испанский диктатор не был большим поклонником нацизма-сатанизма, скорее, напротив, как добрый католик, он до глубины души ужасался тому злу, которое творилось в Германии. Но антикоммунистические убеждения делали его естественным врагом Советского Союза и, соответственно, вольным или невольным попутчиком гитлеровской Германии и фашистской Италии.

В свою очередь «красные» тоже арестовывали или даже убивали своих политических противников (среди которых, помимо всех прочих, числились священники и монахи), а также поджигали церкви. Весной 1936 года в Мадриде кто-то пустил слух, что монахи раздают детям пролетариев отравленные конфеты, в результате чего разъяренные рабочие убили множество священнослужителей и монашествующих. Но ненависть к церкви определялась не этими вздорными слухами, а тем, что она поддерживала исключительно традиционные консервативные силы, называя «красных» не иначе как «посланцами Сатаны». В результате общего экономического неустройства, в которое под властью Народного фронта пришла Испания перед самым путчем военных, страну сотрясали всеобщие и местные забастовки, а крестьяне, не дождавшись исполнения Земельной Реформы, с пылом и жаром делили помещичью землю.

Тут надо сказать, что дисциплинированные и ориентирующиеся на Москву коммунисты составляли в Народном Фронте абсолютное меньшинство. Большую часть этого образования, аморфного как куча мусора, составляли анархисты, троцкисты, баскские и каталонские автономисты, социалисты и либералы разной степени левизны. Больше ни в одной европейской стране, кроме Испании, не были так популярны настроенные на радикальное разрушение всего и вся анархисты и троцкисты. Эта буйная братия не столько сражалась на фронтах с националистами-франкистами, сколько интриговала, пакостничала и поднимала мятежи против своих товарищей. Дону Франсиско было вдвойне горько от слов американца, потому что даже победив в гражданской войне, он не мог править своей страной, не используя того самого вооруженного насилия меньшинства над большинством. Стоит только чуть-чуть ослабить удавку на шее, как из-под спуда вновь полезет все тот же красный дракон.

И в то же время до каудильо доходили удивительные вести из Италии, четыре месяца назад завоеванной русскими большевиками. Испания – нейтральная страна, или, по крайней мере, считалась таковой до последнего времени, поэтому корабли под красно-желтым испанским флагом без особой опаски могли заходить в итальянские порты, не подвергаясь риску интернирования. То же касалось и испанских подданных на итальянской территории. По крайней мере, красные карабинеры-гарибальдийцы, обнаружив при проверке документов испанский паспорт, не делали круглые глаза и не тащили его владельца в русскую контрразведку. Но куда бы в Италии ни ткнулись посланцы Франко, повсюду они видели сплошное благолепие: церкви открыты, в них идут службы, а русские солдаты и гарибальдийцы по отношению к священнослужителям соблюдают этикет и пиетет.

Но больше всего испанского диктатора шокировали такие документы как Конкордат Римской Католической Церкви и Советского Союза, Соглашение об ассоциированном членстве Ватикана в СССР, а также энциклика Папы Пия Двенадцатого «О борьбе с Сатаной и его пособниками». Что касается энциклики о борьбе с Сатаной – так он это завсегда готов! Кого тут сжечь на костре: того, этого, или, может, вот этого? Но остальные два документа в представлении Франсиско Франко не лезли ни в какие ворота. Это было невероятно, невозможно, это было так противоестественно, что этого не могло быть никогда! Поэтому каудильо сделал вид, что никаких соглашений Ватикана и советских властей просто не существует, и принялся ждать момента, когда русские большевики наплюют на все подписанные ими договоры и начнут вести себя в католических странах так же, как вели себя в годы Республики их единомышленники в Испании.

Но дождался он только «второго звонка» (если за первый считать отъезд американского посла, а за третий – начало вторжения большевистских армий, когда поднимется занавес и на сцене, то есть поле боя, появится краснознаменный ансамбль песни и пляски, который уже вусмерть уплясал Третий Рейх и множество его сателлитов). И этим «вторым звонком» стал визит монаха из ордена иезуитов, представившегося братом Феликсом. Сей достойный слуга Господа появился у врат виллы Пасо де Мейрас перед самым полуднем и сразу же показал привратнику особые (для посвященных) четки. Это был знак, что предъявитель сего исполняет непосредственное поручение его Святейшества. Привратник со всеми предосторожностями направил посетителя к секретарю диктатора, а уже тот, предварительно доложив, отвел того к самому Франсиско Франко.

И вот уже служитель Всесильного Господа стоит перед лицом каудильо, который тоже думает, что всесилен, но на самом деле является не более чем игрушкой высших сил. Убедившись, что перед ним именно тот, кто ему и нужен, иезуит сует руку за отворот сутаны – и Франко вдруг на мгновение представляет, что там, по новому русскому обычаю, в плечевой кобуре спрятан большой автоматический пистолет. Если папа и в самом деле продался большевикам, то сейчас треснет выстрел, после чего подтвердится истина, что «нет человека – нет проблемы»…

Но вместо пистолета на свет божий появляется нечто вроде кожаного портсигара. Посланец Его Святейшества раздергивает новомодное американское изобретение «молнию» и извлекает наружу цилиндрический футляр – как раз такой, в каких хранят дорогие штучные гаванские сигары.

– Ваше высокопревосходительство, у меня к вам конфиденциальное послание от Его Святейшества, – заявляет при этом иезуит.

Секретарь колеблется: кинуться к иезуиту в подобострастном порыве, чтобы зачитать письмо Наместника Святого Петра к всесильному диктатору, или скромно остаться в сторонке, ибо на слово «конфиденциальное» сделан особый нажим. Наконец он принимает решение, тихонечко подходит к брату Феликсу, берет у того футляр и относит каудильо. При этом Франко успевает заметить, что остальные отделения внутри «портсигара» уже пусты. Остальные послания (а первоначально, несомненно, «портсигар» был полон) уже нашли своих адресатов. И только это, предназначенное ему, оказалось последним. Несомненно, это имеет какое-то значение… но вот какое?

Пальцы сами откручивают колпачок. Будь сейчас времена Цезаря Борджиа – и можно было бы ожидать чего угодно, к первую очередь отравленного заусенца на колпачке… но Пий Двенадцатый до такого не опустится. И точно. Развернув послание предательски дрожащими руками, каудильо увидел, что оно означает его смертный приговор, анафему, вечное проклятие… и в то же время надежду на спасение души.

Брат Феликс, с каменным лицом, глядя куда-то сквозь каудильо, произнес:

– Его Святейшество крайне недоволен тем, что вы, милейший дон Франсиско, бездарно тратите свое время, не пытаясь найти пути примирения с господином Сталиным. Даже если мир невозможен, вы всегда можете капитулировать, после чего удалиться в монастырь, где вам надлежит провести остаток дней в посте и молитве, умоляя Господа простить ваши прегрешения. На размышление вам дается неделя времени, после чего наша Святая Матерь Церковь откажет вам в своей поддержке, а большевистские армии перейдут границу в Пиренеях на всем ее протяжении. И не пытайтесь меня задержать. Если завтра в полдень в Ла-Корунье я не сяду на специально зафрахтованный корабль, то локдаун в Испании начнется немедленно, а уже послезавтра русские армии двинутся вглубь вашей территории. На самом деле у них все готово, просто русский вождь господин Сталин желает обойтись без жертв с обеих сторон.

– Постойте, брат Феликс… – хрипло произнес Франко в сторону уже развернувшегося на выход иезуита, – я хочу задать вам несколько вопросов. Это не займет много времени…

Иезуит остановился и медленно развернулся. Его глаза холодно смотрели на каудильо. При этом Франко абсолютно отчетливо осознал, что тот ожидал от него именно такой реакции.

– Слушаю вас, – произнес посланец Папы, – и обещаю, что если дам ответы на ваши вопросы, то они будут правдивыми. А если не дам, то не обессудьте.

Франко, у которого из-под ног только что выдернули последнюю моральную опору, судорожно кивнул. Все что он делал, было во имя католической церкви и традиционных ценностей, как их понимал испанский правящий класс… но в решающий момент эта церковь вдруг оказалась не на его стороне, а на стороне его врагов.

– Скажите, вы лично видели Его Святейшество? – спросил он.

– Да, – кивнул иезуит, – после выполнения одного ответственного поручения нашей Святой Матери Церкви я удостоился Его личной похвалы. Большего я вам, к счастью, сказать не могу.

– А почему к счастью? – почти машинально спросил Франко.

– А потому, что тот, кто много хвастается своими успехами, рискует впасть в грехи тщеславия и гордыни, – ответил иезуит.

– Хорошо… – прикусил губу Франко, прекрасно зная за собой слабости по этой части. – Последний вопрос – но, может быть, для меня лично самый важный… Скажите, а почему вообще Его Святейшество пошел на союз с большевиками, этими богохульниками и святотатцами?

– Вы тут совсем отстали от жизни в этой своей дыре на краю Европы? – уже не выбирая выражений, сказал иезуит. – Когда по одну сторону фронта стоит Сатана, все честные люди должны находиться с другой стороны. Русские большевики – это совсем не то, что ваш Народный Фронт, спровоцировавший в Испании гражданскую войну. Посмотрев на то, что у вас творят анархисты из ФАИ и троцкисты из ПОУМ, господин Сталин тщательно почистил собственную политическую конюшню. К тому же большевизм без «старших братьев» и большевизм с их присутствием – это две разных вещи. Именно эти люди смогли сделать так, что, поступившись малым, наша Святая Матерь Церковь смогла приобрести новые возможности и во многом восстановить былой авторитет. И то же самое можно сказать о большевиках. Поступились они совсем небольшим, а получили влияние на весь католический мир… Так что если решите последовать совету Его Святейшества, то не торопитесь выпускать республиканцев из тюрем. Кого надо, тех после проверки русские выпустят сами, а остальные отправятся в ужасную Сибирь пилить лес для так называемых «строек социализма».

Он замолчал, в упор глядя на каудильо, и тот вдруг почувствовал, каким тяжким грузом легла на плечи эта на мгновение наступившая тишина.

– А теперь действительно прощайте, – произнес иезуит, и, взметнув пыль полами своей сутаны, стремительно вышел, и никто более его не останавливал.

6 августа 1943 года. 12:05. Британия, Лондон, окрестности Букингемского дворца.

Над Лондоном рыдает медь оркестров, плывут в воздухе протяжные мелодии траурных маршей. Британия хоронит короля Георга Шестого, сделавшего все для того, чтобы конец общеевропейской великой бойни его страна встретила в ранге страны-победительницы, а не как поверженный сателлит гитлеровской Германии. В почетном карауле за гробом своего короля, водруженным на пушечный лафет, идут британские моряки, сражавшиеся с нацистами в северных морях и средиземноморье, и летчики ночного истребительного полка, воевавшие в рядах первого авиакорпуса ОСНАЗ. Прямо за импровизированной траурной колесницей шагает и юная королева Елизавета Вторая в форме защитного цвета рядовой вспомогательных сил, с траурной повязкой на рукаве. Уже завтра она наденет одежды из черного бомбазина и будет носить их всю первую, самую строгую половину траура; но сейчас она такой же солдат свой страны, как и мужчины, что идут за гробом вместе с ней.

Попетляв по Лондонским улицам, чтобы как можно больше лондонцев смогли проститься со своим королем, кортеж направится станции Пэддинггтон, где уже ждет специальный траурный поезд – на нем гроб с телом покойного, а также родных и близких, доставят к Виндзорскому замку. Там неподалеку расположена королевская усыпальница Фрогмор, родовое кладбище династии Виндзоров, начало которому положил мавзолей королевы Виктории и ее мужа принца-консорта Альберта. Там же еще три дня назад без помпы и собой огласки были погребены тела короля Эдуарда и его супруги Уоллис Симпсон. При жизни братья не смогли встретиться и выяснить отношения; теперь же, после смерти, они будут лежать рядом. Правда, по этому поводу имелись и другие мнения, но король Георг настоял на том, чтобы все было именно так, а не иначе. Король он или не король. Тела Освальда Мосли, Арчибальда Рамзи и других пронацистских деятелей, решивших принять яд в преддверие освобождения, еще раньше подверглись кремации, а пепел был высыпан в Темзу. Они были прокляты, и в Британии не должно было остаться такого места, которое напоминало бы об их существовании.

Рядом с юной королевой, придерживая ее под руку, идет официальный жених – невысокий темноволосый красавец в русской офицерской форме, сын русского Верховного главнокомандующего и боевой летчик, не один раз видавший в коллиматорном прицеле своей «лавки» юнкерсы и хейнкели гуннов. Лондонцы уже знают, что на счету этого «красного принца» больше двух десятков лично сбитых фашистских бомбардировщиков, и еще столько же уничтожено им в группе. Командуя сначала полком, потом дивизией, он участвовал в нескольких ожесточенных воздушных сражениях. Теперь Василий Сталин отставлен от командования дивизией, произведен в генерал-майоры и до особого распоряжения назначен на должность Специального Представителя Верховного Главнокомандующего Советского Союза в Великобритании.

Вся Британия знает, что старшая дочь короля обручилась со своим женихом еще при жизни ныне покойного отца, действуя по его прямому указанию, в присутствии королевы-матери, дабы ни она, ни кто-нибудь еще, не смогли оспорить законность этого брака. Обряд обручения «in future» в санчасти «Адмирала Кузнецова», в присутствии из последних сил цепляющегося за жизнь короля Георга, адмирала Тови, а также королевы-матери и принцессы Маргарет, проводил архиепископ Йоркский Сирил Форстер Гарбетт, старший из оставшихся в живых действующих архиепископов англиканской церкви. Окончательный брак состоится только через два года, когда истечет срок королевского траура (такой обычай ввела королева Виктория). Но уже сейчас обрученные обладают в отношении друг друга всеми правами и обязанностями супругов, за исключение того, что им положено будет делать в супружеской спальне. Конечно, можно было бы сразу же заключить полноценный брак, но эту идею отвергли все и сразу. Во-первых – невеста еще слишком молода, а во-вторых – такое торопливое решение лишило бы лондонцев, да и весь мир, зрелища роскошной королевской свадьбы, которую в разоренном и оскверненном городе не представлялось возможным организовать за несколько часов, остававшихся королю Георгу.

И вот – свершилось. Закончив с обручением, архиепископ исповедал, причастил и соборовал умирающего короля. Не успели стихнуть последние слова молитвы, как аппарат, отмечавший сердцебиение короля тихим попискиванием, издал длинную и протяжную траурную ноту. Сразу поняв, что это означает, навзрыд заплакали дочери покойного, мужчины, храня суровое молчание, сняли головные уборы, архиепископ сказал «Покойся с миром», и только вдова короля, пустив скромную слезу, внутри себя пожалела, что муж не помер немного раньше. Ведь одно дело – оспаривать завещание, пусть даже данное в письменном виде, доказывая, что покойник был не в себе, и совсем другой коленкор – попытать отменить уже свершившуюся королевскую волю.

И ведь кого супруг призвал к себе в свидетели: сэра Джона Тови, старого джентльмена, всю жизнь проведшего на корабельной палубе. Одним из последних указов умирающего короля этот человек был назначен на должность первого морского лорда, а также временно исполняющим обязанности премьер-министра. Вдовствующая королева знала, что адмирал Тови будет исполнять волю покойного истово, тем более что, вдобавок к прочим должностям, покойный супруг назначил его одним из трех членов регентского совета. Двое других – это жених юной королевы Бэзил Стиллмэн и сама королева-мать. Этот триумвират будет править Британией еще четыре года, пока юная королева не достигнет возраста совершеннолетия и не возьмет всю полноту власти в свои руки. Еще раньше в Британии пройдут всеобщие выборы, после которых появится нормальный премьер, который станет четвертым лицом в регентском совете; да только это случится не завтра и даже не послезавтра. Первым делом необходимо вычистить страну от тех, к кто привел Европу к Мюнхенскому сговору, ставшему причиной мировой бойни, а также от остатков нацистского отребья, поддержавшего переворот Освальда Мосли и викторианских джентльменов, готовых на вражду с Россией по какому угодно поводу, и даже совсем без повода.

При этом мужчины поклялись умирающему королю, что будут вмешиваться в решения его дочери только в крайнем случае, чтобы предотвратить свершение глупостей, и никогда для того, чтобы продемонстрировать свою власть. А при встрече тета-тет сэр Джон, на груди которого, помимо британских орденов, рубиновым блеском сиял советский орден Нахимова первой степени, с солдатской прямотой заявил вдовствующей королеве, что в сложившихся условиях считает неприемлемым нарушение соглашений, достигнутых покойным королем с руководством Советского Союза. Тот, кто думает иначе, будет его, Джона Тови, личным врагом. Только так – и никак иначе. В бурных событиях начала двадцатого века, включая англо-бурскую войну, британский народ понес невосполнимые потери, и новые авантюры в попытках достигнуть недостижимого, достав в прыжке левой пяткой правое ухо, могут привести к окончательному краху британского государства.

– Если дядюшку Джо как следует разозлить, – сказал прославленный адмирал, – в том числе и разрывом помолвки королевы с его сыном, то неизбежно превращение Соединенного Королевства в Британскую Советскую Республику, непосредственно управляемую из Москвы. Сил на это у Советов хватит, безжалостности к монархам тоже. Это под влиянием старших братьев большевистский вождь такой добрый. Но всем известно, что совершенно случайно произошло с итальянской Савойской династией, а что – с царствующими семействами Румынии и Болгарии, а также что случилось со шведскими Бернадоттами и датскими Глюксбургами, которые сидят сейчас у русских как птички в клетке и даже не чирикают.

Подумав и вспомнив свои личные впечатления от знакомства с большевистским вождем, (мороз по коже), вдовствующая королева согласилась, что не стоит рушить то, что при жизни создал ее муж, и будить лихо, пока оно тихо. В конце концов, связи Британии и Советов оставались чисто поверхностными, и у консервативных кругов сохранялась надежда, что Всеобщие Выборы, несмотря на все нововведения, вернут ситуацию в Британии на круги своя.

6 августа 1943 года. поздний вечер. Британия, Виндзорский замок, гостевые апартаменты.

Комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова и вице-адмирал Джон Тови.

– Итак, дорогой сэр Джон, – сказала комиссар ГБ Антонова, – ваш король был неплохой человек, и не его вина, что он не всегда мог действовать правильно. Когда из-под ног выбивают опору (я имею в виду сэра Уинстона), на поиски равновесия остается совсем немного времени.

– Я понимаю, что о коронованных мертвецах стоит говорить либо хорошо, либо никак… – ответил адмирал Тови. – И в то же время наверняка вы позвали меня на эту встречу не для того, чтобы предаться воспоминаниям, и уж тем более не за тем, чтобы признаться мне в любви.

– Да уж, сэр Джон… это верно, – усмехнулась комиссар ГБ Антонова, – насколько я знаю, вы женаты, а я замужем за своей страной. А если серьезно, я хотела поговорить с вами как с самым старшим из ныне здравствующих британцев – старшим одновременно и по званию, и по должности. Раньше у меня для этой цели был покойный король Георг, а теперь вот вы, сэр Джон. Но не пугайтесь, я переговорю с вами один раз – и уеду по своим делам, а вы останетесь как Франциск Ассизский на своем огороде мотыжить землю и носить воду. Для Британии война закончена, и именно вам поднимать ее из того разорения, в которое ее окунул Освальд Мосли. Вы знаете, когда вашего короля скрутил приступ, он приказал везти себя в госпиталь Святого Фомы, лучшую больницу Лондона и ближайшую к Букингемскому дворцу. Он думал, что там ему будет предоставлен уровень медицины почти такой же, как у нас на эскадре, и значительно лучший, чем в среднем по СССР. Британский король, считал он, должен лечиться именно в Британии. И каким же унижением для него было увидеть то, во что превратилась эта больница всего за год власти Мосли и других. Но ваш король был упрям, и я могла увезти оттуда Его Величество только после того, как он впал в беспамятство и перестал возражать.

– Я это понимаю, – кивнул адмирал, – я тоже патриот Британии, и мне так же больно видеть, какой она стала. Непонятно другое. Вы сказали, что война для нас закончена, но ведь Германия еще до конца не побеждена…

– Об этом можете не беспокоиться, – сказала комиссар ГБ Антонова, – то, что осталось от нацистского зверя, наши специалисты разрубят на куски и без вашего участия. Еще пара завершающих штрихов – и можно ставить в этом деле точку. Вы, британцы, по большей части будете при этом только зрителями. Для блокады побережья Северного моря нам нужны только ваши противолодочные корветы и самолеты – охотники за подлодками, и больше ничего. В некоторых кругах есть мнение, что часть нацистских бонз попытается сбежать на подлодках в Латинскую Америку. Хотя я думаю, что это маловероятно, поскольку инквизиция Римской Католической Церкви найдет их там с необычайной легкостью.

– Это понятно, – с горечью в голосе сказал адмирал Тови, – мавр сделал свое дело, мавр должен уйти… А ведь мы лишились почти всех своих колоний и доминионов, а те, что остались, могут отшатнуться от нас в любой момент.

– Сэр Джон, поймите, – сказала Антонова, – речь сейчас идет не об удержании колониальных владений, а о самом существовании вашего народа. Ваши колонии были тем самым насосом, что вытягивал из Британии активный человеческий потенциал. Останься эти люди на родине, они бы разорвали ее смутами и мятежами; но вот они ушли, в Британии стало спокойно, а в мире появились североамериканцы, канадцы, австралийцы, новозеландцы и южноафриканцы, которые не равны породившим их англичанам. Это мы, русские, где бы ни поселились, с кем бы ни смешались, все равно остаемся русскими и больше никем иным, а вот остальные нации в значительной степени натурализуются. Но вернемся к вашим британским баранам. С началом индустриальной эры – века стали, пара и электричества – рождаемость в развитых странах, в том числе и в Британии, стала неуклонно падать, а насос, выкачивающий ваше население в колонии, работал с прежней силой. К тому же еще и войны: англо-бурская, первая, и особенно вторая общеевропейские бойни. Посчитайте, сколько Британия за последние полвека потеряла молодых, храбрых и сильных мужчин? Боюсь, что даже если остановить отток населения, у вас банально не хватит репродуктивного потенциала для воспроизводства британской нации в пределах ваших родных островов.

Адмирал немного помолчал, а потом осторожно произнес:

– Я слышал, что вы говорили Его Величеству, что там, в вашем мире, в том или ином случае Британская империя все равно была обречена на крах…

Антонова ответила не задумываясь:

– ТАМ сложилась немного иная ситуация, нежели ЗДЕСЬ. Британия ТАМ понесла в войне меньшие потери, но победа, которую антигитлеровская коалиция все равно одержала над нацизмом, не привела к разрешению всех противоречий. Напротив, сочтя, что немцы нас ослабили, и настал удобный момент для выкручивания рук, наши бывшие западные союзники ополчились против Советского Союза, и до открытой войны оставалось совсем немного. Но первой не выдержала этого военного напряжения как раз Великобритания, и через пару лет после завершения войны с нацизмом от нее начали отваливаться куски-доминионы…

Немного помолчав, она добавила:

– Если вам кто-нибудь скажет, что в Британии не хватает рабочих рук, и поэтому надо завозить трудовых мигрантов из бывших азиатских и африканских колоний, то направьте этого человека в Бедлам проверить исправность мозгов. Поначалу, правда, все будет прекрасно. Англичане будут трудиться клерками и менеджерами высшего звена, а тяжелый и грязный труд достанется мигрантам, но потом у тех родятся дети, самые способные из них получат высшее образование и начнут занимать средние и высшие ячейки в управляющей пирамиде. Но даже выучив английский язык и получив университетский диплом, эти люди не перестанут быть иранцами, арабами, пакистанцами, индусами и бангладешцами. При этом «на земле» возникнут районы, где почти не звучит английская речь, где закрываются церкви, но как грибы после дождя растут мечети, куда не заглядывают ваши знаменитые констебли и вообще белые люди. Я сомневаюсь, что дело кончится тем, что ваши званые, но нежеланные гости когда-нибудь соберутся и уедут по домам. Скорее, наоборот – однажды за счет более высокой рождаемости их число превысит число коренных белых британцев, после чего они скажут: «мы здесь власть» – и тогда Британия перестанет быть Британией, а превратится в еще один султанат. Когда-то вы колонизировали их силой оружия, а в двадцать первом веке они колонизируют вас, потому что вы им это позволили.

– Я… я очень не хочу вам верить… – медленно произнес адмирал Тови, внимательно вглядываясь в лицо собеседницы; на скулах его ходили желваки. Однако в глазах этой женщины он видел не просто уверенность; нет, там было нечто большее – знание, почерпнутое ею из реалий ее мира – и оно воистину страшило теми перспективами, которые она так скупо, но ярко описала. Он вздохнул, кашлянул и произнес: – Но, знаете, я не могу не верить вам. Вы об этом ТАК рассказываете, что я понимаю, что все это вы наблюдали воочию. Но что же нам в таком случае делать?

– А что тут можно делать? – пожала та плечами, – только бороться. Бороться за увеличение рождаемости и снижение смертности среди вашего коренного населения. Если выяснится, что для нормальной репродукции не хватает молодых мужчин – разрешите двоеженство. Да-да, кроме шуток, и не нужно делать круглые глаза. К такой методе ради восстановления населения на протяжении двух поколений прибегали в Германии после тридцатилетней войны. И, между прочим, вполне успешно. Постарайтесь сделать так, чтобы каждый из тех британцев, кто все же у вас родился, вырос полезным членом общества. Заимствуйте себе преимущества социализма, но только осторожно. Не все, что годится для русских, подходит для англосаксов. Господь не зря сделал все народы разными. На производствах, в пику привлечению чернорабочих из колоний, поощряйте внедрение автоматизации и механизации. По этому пути в нашем мире пошли ваши нынешние враги японцы, которые на своих островах из чужаков выносят только легконатурализующихся корейцев. Одно-два поколения – и они сливаются с общей массой, укрепляя, а не ослабляя структуру. Да что я вам рассказываю такие мелкие детали, – вы же неглупый человек, приложите к этому вопросу свою голову и вам станет ясно, что нужно делать.

– Ну что ж, – кивнул адмирал, – предложенную вами политику опоры на собственные силы я нахожу вполне достойной и думаю, что ее детали я мог бы обсудить с архиепископом Кентерберийским, когда он будет назначен, а также с уцелевшими лидерами профсоюзов. Думаю, что им такое понравится. А вас я хотел бы спросить: если здесь все уже закончено, то, быть может, стоит двинуть наши флоты на Тихий океан, чтобы совместными усилиями разгромить зловредную Японскую Империю?

– По этому вопросу вам лучше посоветоваться с адмиралом Ларионовым, – ответила Антонова. – Но чисто у меня такое чувство, что в приведении к покорности Империи Восходящего Солнца главную роль сыграют не линкоры и авианосцы, а танки, мотопехота и, главное, сухопутная авиация. Разгром Квантунской армии и захват Кореи даст нашим авиакорпусам ОСНАЗ аэродромы, необходимые для того, чтобы они могли колошматить японскую метрополию с пистолетной дистанции. И никакой адмирал Ямамото императору Хирохито не поможет, потому что его линкоры и авианосцы тоже не пляшут против нашей сухопутной группировки. А вот если туда сунетесь вы со своим флотом, то он у вас кровушки-то попьет…

– Да, госпожа Антонова, вы, пожалуй, правы, – согласился адмирал Тови. – Я действительно посоветуюсь с господином Ларионовым, не забывая при этом и ваших слов. А теперь позвольте откланяться; уже поздно и вы, наверное, хотите спать.

– Да, сэр Джон, – кивнула та, собирая со стола папки, – действительно пора. Прощайте. Мы с вами, наверное, уже не увидимся, поскольку я завтра покидаю Британию. Надеюсь, что в дальнейшем услышу о вас и вашей стране только хорошее.

8 августа 1943 года. 14:05. Испания, 12 километров к северу от Мадрида, главная резиденция Франсиско Франко в заповеднике Эль-Пардо.

Выслушав посланца Папы, Франсиско Франко не впал в благородную задумчивость. Совсем нет. Надо было садиться в самолет, старенький юнкерс-52, и лететь в Мадрид, предварительно по телефону созвав туда же своих подхалимов. Времени на раздумья не оставалось. За два предшествовавших года русские на куски разломали до того непобедимый вермахт, и теперь маленькая и плохо вооруженная испанская армия была им на один зуб. Красные генералы Рокоссовский и Буденный по ту сторону границы уже, наверное, подпрыгивают от нетерпения, ожидая разрешения перейти границу. Об обоих прославленных большевистских полководцах хоть те и не участвовали в Гражданской войне в Испании, Франко был уже премного наслышан.

Рокоссовский, удачливый и любимый войсками генерал, шел от победы к победе с самого первого дня войны с Германией, а в качестве командующего провел свой фронт от Крыма до Пиренеев, по дороге сломав режим хорватских усташей, Итальянское королевство и государство Виши. Помимо этого он мимоходом, будто нечаянно задев локтем, смахнул с политической карты мира Турецкую Республику, утвердив Советы в Черноморских проливах, отчего Красный Черноморский флот получил свободу действий в Средиземном море. Буденный – постарше на одно поколение, герой их гражданской войны, случившейся четверть века назад, но он по-прежнему живчик и мастер глубоких рейдов. Помимо всего прочего, у большевистских генералов по ту сторону границы трехкратное превосходство в живой силе и подавляющее в артиллерии, танках и авиации.

А ведь, кроме войск на границе, в непосредственной близости от Испании находится Красный Черноморский (или уже Средиземноморский) флот русских под командованием адмирала Ларионова, в чьем распоряжении, помимо корабельной группировки, имеются крупные соединения авиации, морского десанта и парашютных войск. Являясь боевым генералом, Франко понимал, что в Британии эти головорезы не воевали, а только разминались. В силу этого группировку адмирала Ларионова можно не задумываясь приплюсовать к силам вторжения. Через тридцать шесть часов после получения приказа подчиненный ему флот сможет атаковать цели на севере Испании, а через семьдесят два часа под ударом может оказаться Кадис. Что касается авиации, то русские самолеты, взлетевшие с британских и северофранцузских аэродромов, достигнут Мадрида всего-то за четыре часа полета.

Испания вообще-то очень маленькая страна. Семьсот семьдесят километров от пограничного городка Эльс Лимитс до Мадрида, и тысяча триста оттуда же до Кадиса. Сколько дней потребуется механизированным войскам русских большевиков, чтобы пройти всю ее из конца в конец? Неделя или десять дней? В любом случае, не больше двух недель, и то если красные не будут особо спешить, высаживая воздушные и морские десанты. В противном случае рухнет все и сразу, особенно если папа выполнит свою угрозу и отлучит нынешние испанские власти от поддержки католической церкви.

То, что ему, каудильо, было вручено последнее из всех имевшихся при брате Феликсе посланий, тоже говорит о многом. Прежде него руководящие папские указания из Рима получили испанские кардиналы и архиепископы. Конечно, не все католические священники прекратят поддерживать власть франкистов; часть из них (как, например, примас Испании архиепископ Толедский кардинал Энрике Плаи-Дениэль[33]) будут сопротивляться красным в силу своих неискоренимых убеждений. Но при любом раскладе превосходство русских в силах будет просто подавляющим, а мятежных епископов и кардиналов ждет отречение от сана и церковный суд, как загребского архиепископа Степинаца. Аутодафе еще не было, но обвинительный приговор поклоннику нацистов уже вынесен.

Уже сидя в самолете, Франко подумал: «Ну что ж, тогда пусть каждый решает за себя. Кто-то окажет красным бессмысленное сопротивление и вовлечет себя и своих приближенных в омут уничтожения, кто-то с повинной головой выйдет к русским, кто-то отдастся под покровительство католической церкви, а кто-то предпочтет эмигрировать в Аргентину, Чили или Парагвай…»

После прибытия в Мадрид каудильо пришлось подождать еще какое-то время, пока там же не собрались все его сподвижники. Особенно далеко было ехать командующим некоторыми военными округами, совпадающими с границами расквартирования территориальных армейских корпусов. Двинуть армию к границе навстречу врагу не представлялось возможным еще и потому, что тогда на остальной территории Испании может вспыхнуть большевистско-анархистский мятеж.

И вот все (или почти все) званые на эту встречу сидят перед каудильо, готовые внимать его словам. Прибыл и Примас Испании архиепископ Толедский. Кажется, он действительно получил папское послание, и потому выглядит встревоженным. Вот возле трибуны стоит верный пес каудильо и глава его секретариата Луис Карреро Бланко. Спина верного паладина вопросительно изогнута, в глазах – преданность своему господину. Поднявшись на трибуну по ступенькам (маленький рост) Франсиско Франко глянул сверху вниз на рассевшуюся по стульям хунту.

– Камарадас[34], – произнес он, вскинув вверх правую руку в фалангистском приветствии, – я должен сообщить вам пренеприятнейшую новость. Нашему государству, так или иначе, осталось существовать всего пять дней, после чего наступит неизбежный конец…

После этих слов почтеннейшие члены хунты непроизвольно повскакивали с мест, правда, выкрикивать свое возмущение с мест никто не решился.

– Дорогой Каудильо, – выражая общее недоумение, произнес Луис Карреро Бланко, – поясните, пожалуйста, что вы имеете в виду?

– Два дня назад я получил ультиматум капитулировать в недельный срок! – рявкнул Франко, – причем предъявил мне его не господин Сталин, чьи войска стоят на наших границах, а Его Святейшество Пий Двенадцатый, вступивший в сговор с русским исчадием ада…. Я думаю, что некоторые из вас тоже получили подобные послания.

– Да, сын мой, – вкрадчивым голосом подтвердил архиепископ Толедский, – его Святейшество прислал нам, священнослужителям, подробнейшие послания, объясняющие причины такого решения Святого Престола. Многие из нас не до конца согласны с тем Конкордатом, который наша Святая Матерь Церковь заключила с господином Сталиным, но, согласно догмату о Infallibilitas (непогрешимости Папы Римского), его Святейшество всегда бывает прав, а мы – недостойные, не осененные такой благодатью – можем и ошибаться. Господин Фернандес-Куэста, вы были нашим послом в Италии в тот момент, когда туда ворвалась русская армия. Расскажите дону Франсиско о том, что вы тогда видели…

Было видно, что этому правоверному фалангисту было крайне тяжело сделать то, на чем так настаивал архиепископ Толедский.

Франко подумал: «Очевидно, он (кардинал Энрике Плаи-Дениэль) встал на позиции папы не только из-за догмата о Infallibilitas, но и из-за того, что сам является непосредственной креатурой Пия Двенадцатого. Едва ли его устрашила перспектива церковного трибунала, ибо от Господа Нашего он не отрекался и Нечистому не поклонялся, а следовательно, не чувствует за собой вины. Зато в нем присутствует благодарность к твердой руке, вознесшей его на одну из высших церковных должностей в Испании, ведь предыдущий папа не жаловал нашего милейшего кардинала…»

– Мне уже известно о том, что отношение русских большевиков к нашей Святой Матери Церкви вполне выдержанно и корректно, и ничуть не напоминает поведение наших красных, – вслух неохотно признал каудильо, – а если почитать конкордат с Советами, то дело и вовсе обстоит чуть ли не идеальным образом, разумеется, на их русский манер.

Архиепископ Толедский сказал:

– Его Святейшество сообщил нам, что у нашей Святой Матери Церкви есть неопровержимые сведения, что наши старые друзья в Германии и в самом деле впали в смертный грех прямого поклонения Сатане и необратимо погубили свои бессмертные души. И русский правитель оказался единственным из государей, который встал рядом с Его Святейшеством, обнажив свой меч против Князя Тьмы.

– Я видел собственными глазами, с каким доброжелательством русские солдаты на улицах Рима относятся к священникам и монахам, – скрепя сердце сказал Фернандес-Куэста, – но не могу понять, как получилось так, что самые злобные гонители христовой веры обратились вдруг в самых верных еезащитников?

– Это же просто, – вдруг сказал генерал Хосе Энрике Варела (быть может, один из двух самых авторитетных сподвижников Франко), – как говорили старики римляне: «Si vivis Romae, romano vivito more» (Если живешь в Риме, то живи как римлянин). Завоевав Европу (а это уже свершившийся факт), господин Сталин примеряет на себя регалии, свойственные любому нормальному римскому Императору христианской эры. Наша безобразнейшая, надо сказать, гражданская война показала, что у него не получится править европейскими странами с помощью того сброда, из которого состоят европейские красные. Они говорят о создании общества всеобщего благоденствия, фактически рая на земле, а сами умеют только поджигать и убивать. Разве смогли бы мы победить, если бы красные убийствами священников не настраивали против себя народ и вместо войны на фронте не устраивали между собой постоянных мятежей и свар?

Архиепископ Толедский задумчиво и со значением произнес:

– Когда-то господин Сталин даже намеревался стать ортодоксальным священником и с хорошей успеваемостью прослушал полный курс духовной семинарии. Говорят, что его не допустили до экзаменов из-за слишком левых политических убеждений…

– Но ведь большевики отрицают даже само существование Божие! – воскликнул Луис Карреро Бланко. – Как в таком случае они могут быть защитниками христианства и опорой нашей Святой Матери Церкви?

– Большевики получили неопровержимое доказательство Его существования и были вынуждены склонить перед ним головы, – веско произнес архиепископ Толедский. – Наша Святая Матерь Церковь считает, что полтора года назад миру был явлен Акт непосредственного Божественного Вмешательства, разделивший нашу историю на ДО и ПОСЛЕ – так же, как до этого ее разделило рождение Христа. Его Святейшество лично встречался и беседовал с представителями так называемых «старших братьев» русских и признал их происхождение «не от мира сего» и отсутствие связей с Князем Тьмы. Только Господь мог обратиться к своим посланцам: «Поступайте по совести»: для его извечного оппонента Князя Тьмы совесть является не более чем пустым звуком, химерой, от которой следует избавиться как можно скорее…

Франко проворчал:

– Совсем недавно вы, ваше преосвященство, произносили перед нами совсем другие слова, одобряя вторжение немецких армий в большевистскую Россию…

Тот сурово глянул на каудильо и ответил:

– За эти слова, произнесенные мною до того, как я узнал об Акте Божественного вмешательства, я уже покаялся перед посланцем Его Святейшества и получил от него прощение. Но сейчас речь у нас идет не об этом. Как я понимаю, дон Франциско собрал нас здесь, чтобы огласить свое решение, что мы будем делать дальше…

Тут Франко, слегка прокашлявшись, сказал неожиданно осипшим голосом:

– Я решил, что каждый из вас должен сам избрать свой путь. Я слагаю с себя права и обязанности каудильо и вместе с семьей отдаюсь под защиту нашей Святой Матери Церкви. Каждый из вас может последовать моему примеру или выбрать свой путь. Те, кто во время гражданской войны или сразу после нее совершал поступки, непростительные с точки зрения большевиков, могут сесть на пароходы и уехать куда-нибудь в Аргентину к сеньору Перону. Русские вас там не найдут, потому что в тех краях у них нет для этого ресурса, а инквизиция не будет вас разыскивать, ведь перед нашей Святой Матерью Церковью вы остались чисты. Самые безумные могут попробовать оказать русским сопротивление, но не думаю, что это продлится долго. Русские солдаты – это не наши красные ополченцы, а Рокоссовский с Буденным – это не старик Миаха[35].

– Да, русские – противник весьма нелегкий, – подтвердил генерал Варела, – я это знаю по годам той войны. К тому же за них будут: численное превосходство, новейшее оружие и боевой опыт двух лет войны с первоклассным врагом; наша армия всего этого лишена. А генералы? Я прекрасно помню, какой леденящий ужас наводил Роммель на англичан; русские же проглотили его за один укус. По доброй воле воевать с нынешними русскими я бы не взялся. Но скажите, что делать тем из нас, кто не хочет укрываться под сутаной у церковников или бежать в Аргентину к Перону, и в то же не хочет кончать свою жизнь самоубийством?

Архиепископ Толедский в ответ на это произнес:

– Если вы, мой дорогой дон Хосе, не расстреливали пленных и не отдавали приказов о казнях сторонников республики или о расстрелах пленных красных, то вам ничего страшнее отставки не грозит. Что же касается остальных, которые пойдут на сопротивление без всякой цели добиться военного результата, а лишь из желания закончить свою жизнь с оружием в руках – то всем им в таких условиях может быть засчитано самоубийство.

– Постойте, Ваше Преосвященство! – воскликнул генерал Хосе Солчага, – а что же, вы предлагаете нам сдаться большевикам – с тем, чтобы после небольшой судебной процедуры они развесили нас по фонарным столбам?

– Ну почему же, – пожал плечами архиепископ, – у вас еще остается дорога в Аргентину или Чили, где вас никто не станет преследовать. Мы исходим из того, что генералы и офицеры, решившие оказать бессмысленное сопротивление, погубят этим не только себя, но и множество своих подчиненных, которые будут убиты без всякого военного смысла, – а это уже не только самоубийство, но и самое настоящее массовое убийство.

После этих слов настала тишина; Рим (то есть Примас Испании высказался), и между строк этого высказывания звучало: «доктор сказал в Аргентину – значит, в Аргентину; и чтобы никаких эксцессов на подведомственной мне территории не было, а то прокляну как самоубийц – так, что мало не покажется».

Неожиданно бывший каудильо сказал:

– Меня заверили, что сам факт участия в гражданской войне на стороне национальных сил не может являться основанием для преследований. Большая часть из наших республиканцев, что сидят у нас по тюрьмам, не вызывают у господина Сталина никакого иного желания, кроме как сразу по обнаружении поставить их к стенке. По крайней мере, своих троцкистов и анархистов русский вождь уже давно расстрелял, теперь дошла очередь и до наших… – Он невесело усмехнулся. – Поэтому, мой дорогой Карлос[36], прежде чем скрыться в неизвестном направлении, позаботьтесь отдать своим подчиненным приказ, чтобы они самостоятельно никого не выпускали и тем более не расстреливали. Пусть дождутся русских, и те сами определят, кого они прижмут к сердцу, а кого поставят к стенке. Мучиться с этой страной теперь предстоит господину Сталину.

Выслушав все это, архиепископ Толедо загадочно усмехнулся, и заметивший эту усмешку Франко торопливо добавил:

– Ваше Преосвященство, чтобы за пять последующих дней страна не погрузилась в хаос Анархии, не потрудились ли бы вы на это время возглавить временное переходное правительство? Необходимо позаботиться, чтобы и после того как присутствующие здесь оставят свои посты, все дела в Испании делались как обычно.

– Разумеется, сын мой, – важно кивнул кардинал, – служители церкви сделают все в самом лучшем виде.

10 августа 1943 года. 21:05. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генерального штаба – генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

Заседание открыл вождь.

– Сказать честно, мы не верили, что план товарища Антоновой получится реализовать в полном объеме, – произнес он. – И что мы видим: в Британии единственная законная власть – это юная королева Елизавета, опекуном и женихом которой является мой сын Василий, а из Испании поступил сигнал о том, что Франко удалился от дел и, передав власть архиепископу Толедскому, погрузился в замаливание грехов. Это просто праздник какой-то получается, товарищи: еще немного – и к началу сентября мы имеем все шансы закончить эту европейскую войну!

– ТАКУЮ смерть короля Георга было невозможно просчитать ни на каком калькуляторе, – сказала Нина Викторовна Антонова. – Ведь там, у нас, он умер на девять лет позже, и совсем не от язвы желудка. Ну а когда все свершилось, непросто было заставить вашего Василия сделать Елизавете предложение. По счастью, их желание было обоюдным, и у них все получилось. Теперь на пару с Василием и Елизаветой там правит старый джентльмен Джон Тови, и мы на какое-то время можем забыть о Британии, представив эту страну их заботам.

– Есть мнение, что с Британией вы правы, – кивнул Сталин. – Помимо Василия, там у нас есть и еще умные люди, способные разобраться в особенностях британского менталитета. Теперь у наших военных возникает вопрос о том, что наряд сил и средств, выделенный на испанскую операцию, получается избыточным. Не стоит ли нам снять механизированные корпуса особого назначения с Пиренейского направления и направить их на добивание гитлеровской Германии?

Заговорил Василевский:

– Да, генштаб считает, что с задачей оккупации того, что осталось от франкистского государства, прекрасно справится и конно-механизированная армия Буденного, а соединения Ротмистрова и Лелюшенко необходимо перебросить на германское направление… Там все готово к проведению операции «Прометей» – то есть к окончательному решению нацистско-сатанинского вопроса и ликвидации так называемого Третьего Рейха.

– Я, конечно, не генштаб, – хмыкнула Антонова, – но не кажется ли вам, товарищ Василевский, что на германском направлении и без двух дополнительных механизированных корпусов наличествует переизбыток сил и средств? Четыре механизированных корпуса, две конно-механизированных армии, более трех десятков общевойсковых армий, до придела насыщенных штурмовыми частями, артиллерийскими дивизиями прорыва и прочими средствами усиления – не слишком ли это много против двухмиллионной группировки, более половины которой составляет фольксштурм, фраубатальоны и рабочие полки? К тому же, если нарезать двум новым механизированным корпусам зоны ответственности, а затем начать переброску техники и личного состава за тысячу километров, то не слишком ли много времени и усилий мы потратим на совсем ненужную нам в преддверии последнего наступления перегруппировку сил и средств?

– Мы вас поняли, товарищ Антонова, – прервав свою олимпийскую задумчивость, сказал Сталин. – Мы не будем откладывать операцию «Прометей» ради переброски двух дополнительных механизированных корпусов ОСНАЗ и назначим начало первой фазы на пятнадцатое августа сего года. А теперь скажите, что конкретно вы предлагаете по мехкорпусам Ротмистрова и Лелюшенко?

– Я предлагаю оставить два этих соединения на Пиренейском направлении, – ответила та. – Если наши новейшие танки двух механизированных корпусов, пусть даже не вступая в бои, пройдут парадным маршем через всю Испанию, то и друзья, и враги смогут своими глазами увидеть истинную мощь Красной Армии. А то воспоминания четырехлетней давности о своих красных у испанцев не очень: партизанский отряд во главе с выборным командиром (когда сегодня один, а завтра другой), и безумным комиссаром-анархистом (ну или троцкистом, что дела почти не меняет). Интербригады выглядели получше, но те были только каплей в море. А тут необходимо показать публике бесчисленные железные легионы, подавляющие врага своей мощью и несокрушимой дисциплиной…

Сталин внимательно посмотрел на Антонову и сказал:

– Вы считаете, что, несмотря на добровольную капитуляцию господина Франко, мы должны произвести на испанский народ наилучшее впечатление путем грандиозной военной демонстрации? Не слишком ли это нетрадиционное применение такой серьезной вооруженной силы?

– Вооруженную силу не всегда необходимо применять, – парировала Антонова, – иногда ее достаточно только продемонстрировать, и Испания – как раз такой случай. После того как мехкорпуса пройдут ее насквозь, технику и людей можно будет погрузить на корабли в портах средиземноморского побережья Испании и отправить морем в черноморские порты СССР для дальнейшей переброски железной дорогой на Дальний Восток.

– Что ж, возможно, вы и правы, – хмыкнул Сталин. – Все то время, пока шла война, мы стремились всеми силами нарастить нашу мощь, формировали все новые механизированные корпуса, конно-механизированные армии, штурмовые бригады и части усиления, наращивали выпуск танков, самолетов, артиллерийских орудий и прочей боевой техники. И вот настал момент, когда мы оглянулись по сторонам и увидели, что мы невероятно могучи и велики, а враг, некогда внушавший страх всему миру, нашими же усилиями превратился в полное ничтожество, буквально в тень самого себя. Вот у нас уже оказываются лишними два механизированных корпуса – и возникают вопросы, а понадобится ли вообще против японцев такая мощь как шесть механизированных корпусов, три конно-механизированных армии, два воздушно десантных корпуса и два корпуса морской пехоты, при четырех авиакорпусах ОСНАЗ и прочих соединениях фронтовой авиации? Сколько у них там сил, товарищ Василевский?

Ответ начальника генштаба прозвучал, как всегда, четко и ясно:

– По нашим данным, в составе Квантунской армии сейчас имеются около семисот тысяч солдат и офицеров, тысячи устаревших танков, шесть тысяч орудий и около двух тысяч самолетов. Еще двести пятьдесят тысяч солдат, практически без средств усиления, имеется в составе союзных Японии Маньчжурской и Мейланьской армий. У нас по ту сторону границы, в составе группы советских войск в Монголии, первого и второго Дальневосточного фронтов – полтора миллиона штыков, двенадцать тысяч орудий и минометов, две тысячи танков и две с половиной тысячи самолетов. Техника, конечно, не самая современная, но на одно-два поколения моложе имеющейся в составе японской армии. Кроме того, личный состав имеет боевой опыт сражений с вермахтом, еще год назад мы начали проводить ротацию: раненых из госпиталей отправляли на Дальний Восток, а там формировали маршевые команды из добровольцев для отправки на фронт. Такая практика не касалась только частей и соединений особого назначения, штурмовых бригад, частей морской пехоты и воздушного десанта, бойцы и командиры которых по закону должны из госпиталей возвращаться в свои части и соединения.

– Ну хорошо, – хмыкнул вождь, – по вашим словам, у нас там уже и так неплохая армия. Быть может, она не годится для наступательной операции с решительными целями, но свои позиции удержит с гарантией. Если после окончания войны в Европе мы добавим к этим силам все высвободившиеся у нас подвижные и штурмовые части и соединения, то не слишком ли толстый слой масла мы намажем японцам на их бутерброд? Тем более что мысль о том, что им придется обороняться, а не наступать, пришла в головы японскому командованию не так давно, и знаменитые укрепрайоны, попившие крови у нашей армии в иной реальности, пока находятся в стадии строительства или даже проектирования. Идите, товарищ Василевский, и посчитайте, пожалуйста, еще раз необходимый наряд сил и средств для Маньчжурской операции и сделайте выводы. Быть может, часть наших ударных соединений не перебрасывать на Дальний Восток, а расквартировать на временной основе в Европе?

После этих слов в сталинском кабинете наступила тишина; Василевский собрал свои бумаги и, попрощавшись, вышел. Ему, конечно, было бы интересно послушать, о чем эти трое будут разговаривать после его ухода, но излишнее любопытство в кругах высшего советского руководства не приветствовалось. Каждый сверчок должен был знать свой шесток. Зато, вернувшись в генштаб, Александр Михайлович первым делом отдаст все необходимые распоряжения по подготовке последнего наступления на Германию, а потом с группой особо доверенных офицеров, среди которых имеются и выходцы из двадцать первого века, сядет считать окончательные параметры операции, призванной завершить всю Вторую Мировую Войну в целом.

– Итак, товарищи, – сказал Сталин, когда за генералом Василевским закрылась дверь, – войну в Европе Советский Союз уже фактически выиграл, остались только завершающие штрихи – теперь осталось выиграть мир. Первым делом хочу поблагодарить товарища Антонову за ее работу на Ватиканском направлении, что существенно облегчило нам операции на завершающем этапе войны.

– Это вы не меня должны благодарить, товарищ Сталин, – отмахнулась Антонова, – а одного непризнанного гения, художника-недоучку. Не схватись он за свой старый отложенный проект по внедрению культа истинного арийского божества – и Папа Римский остался бы нашим непримиримым противником. Главными и единственными настоящими врагами христианской веры до последнего времени он считал евреев и коммунистов, тем более что в его глазах две эти категории сливались в единое целое. И тому были вполне реальные причины, и главная из них – события в Испании. Даже в гражданской войне на территории России троцкистские элементы в нашей партии не проводили такого жестокого антиклерикального террора, какой учинили в Испании республиканские активисты. Убийства священников и монахов, а также поджоги церквей начались еще до мятежа националистов. Дурацкий слух, совершенно в стиле черной пропаганды нашего времени, о том, что монахи раздают детям рабочих отравленные конфеты, привел к жесточайшим убийствам и подтолкнул к исполнению заговор генералов.

– Так вы считаете, что мы должны поощрять церковное мракобесие? – несколько раздраженно спросил Берия.

Однако Антонова сразу парировала эти слова:

– Борьба с мракобесием должна вестись путем предоставления всеобщего среднего образования, а не путем оскорбления чувств верующих, и тем более не путем убийства священников. Так можно воспитать только врагов советской власти, или, что почти одно и то же, людей, готовых служить любой внешней силе, лишь бы давала жить или платила деньги. Что касается сравнения коммунизма и христианства, то этические доминанты у них в общем совпадают, и делить нам нечего. Другой разговор, что зачастую организации, базирующиеся на этих доминантах, в своей повседневной деятельности допускают изрядные отклонения от предписанных целей, в результате чего впадают в состояние, описанное Христом как фарисейство. Если вы, Лаврентий Павлович, думаете, что эта болезнь свойственна только религиозным организациям, то жестоко ошибаетесь. Мы там у себя, в конце двадцатого-начале двадцать первого века в предостаточном количестве нагляделись на такие еврокоммунистические партии, в которых не осталось не только сталинско-ленинских корней, но и никаких признаков классического марксизма…

– А ты знаешь, Лаврентий, товарищ Антонова права, – сказал Сталин. – У нас те, кто больше всего напирал на антирелигиозную пропаганду, в итоге оказывались самыми отъявленными троцкистами. В то время как нам внутри увеличившегося Советского Союза удалось установить настоящий межрелигиозный мир, примирив между собой коммунистов-большевиков, католиков, православных и магометан, некоторые товарищи в ЦК требуют от нас самой оголтелой антирелигиозной пропаганды, а также репрессий, репрессий и еще раз репрессий.

– Мы уже держим эти настроения на карандаше, – сказал Берия, – и если партия прикажет, то быстро обезвредим очередную группу троцкистов и вредителей…

– Не надо группу, и тем более троцкистов, – поморщился вождь, – никаких политических процессов нам не надо. Впрочем, Лаврентий, ты сам знаешь, как надо действовать. Брать мерзавцев следует строго по одному, и исключительно за аморальное поведение, порочащее члена партии: развал работы, хищения, растраты и прочую уголовщину. Сколько раз я тебе говорил, что мы не охотимся на ведьм, а очищаем нашу партию от проникшей в нее плесени и гнили. Понятно?

– Так точно, товарищ Сталин, – сказал Берия, – да только один из них – Клим (Ворошилов).

– С Климом я разберусь сам, – хмыкнул в усы Сталин, – а остальные уже на твоей совести. Не хватало еще, чтобы в критический момент, когда мы закладываем основы будущей мировой системы социализма, нас вздумали толкать под руку пережитки эпохи иудушки Троцкого. Товарищ Антонова права: на то, как эти деятели ведут себя, если дать им свободу, мы воочию насмотрелись у нас в восемнадцатом, когда они своим углублением революции чуть было не утопили Советскую Россию в огне гражданской войны. И то же самое было в Испании, только здесь у их местных единомышленников получилось так разозлить народ, что тот в значительной степени встал на сторону белых генералов, а не на сторону рабоче-крестьянской власти…

Немного помолчав, вождь добавил:

– Испанцы – капитулировавшая перед нами буржуазно-помещичья элита, а также рабочие с крестьянами – должны видеть, что наша советская власть умеет не только сокрушать врагов, но и устраивать в их стране мирную нормальную жизнь. Хотя бы такую, какая уже организована нами в Италии. После режима Франко это будет верх свободы и демократичности, а также практически идеальный порядок, если сравнивать со временами Второй республики, когда бал в Испании правил Народный Фронт.

Тут снова заговорила Антонова:

– Как мне известно, на должность главы правительства Советской Испании вы планируете назначить неистовую пламенную Долорес Ибаррури. Как бы она вам там не разожгла такой революционный пожар, что потом первая гражданская война покажется детским криком на лужайке.

– Не беспокойтесь товарищ Антонова, – махнул рукой Сталин, – товарищ Ибаррури – это только декорация. Настоящим нашим генерал-губернатором в Испании будет товарищ Рокоссовский, в руки которому мы дадим большое ведро холодной воды. Пусть остужает горячие головы. Чему вы улыбаетесь, товарищ Антонова?

– Я подумала, что с точки зрения испанских монархистов вам как раз подходит титул «христианнейший король», – ответила та, – ибо еще ни один правитель, начиная со времен императора Константина Великого, не объединял под своим скипетром весь христианский мир или хотя бы большую его часть…

– Вы это серьезно, товарищ Антонова? – спросил вождь, незло нахмурившись, – или шутите так на свой манер? Так вот, я шюток не люблю, а таких особенно.

– Да нет, товарищ Сталин, – покачала головой Антонова, – какие шутки. Только вот для «героев» их гражданской войны с белой стороны в плане сохранения лояльности это будет весьма немаловажный фактор. Эти люди привыкли персонифицировать свое государство в определенном человеке, и вы наилучшим образом подходите для такой персонификации… Кажется, там у нас это называлось культом личности.

– Не надо так хвалить товарища Сталина, – в третьем лице сказал о себе вождь, – товарищ Сталин на своем посту делает все что может. И кое-что у него все-таки получается. Жить у нас становится лучше, жить становится веселее…

13 августа 1943 года. Вечер. Германия, Гейдельберг (3-й Украинский фронт).

бывший штабс-капитан ВСЮР, а ныне майор РККА Петр Петрович Одинцов.

Мы стоим во втором эшелоне левофланговой ударной группировки 3-го Украинского фронта вместе с мехкорпусом особого назначения генерала Лизюкова. Силища страшная. Наверное, в ту германскую войну одного этого корпуса со средствами усиления за глаза хватило бы на всю кайзеровскую армию на восточном фронте, с австрияками вместе. Столько танков и артиллерии в одном месте я не видел ни за три года ТОЙ войны, ни за год этой. С мехкорпусами особого назначения пути нашей бригады раньше как-то не пересекались, а вот теперь, когда от Германии остался кусок шагреневой кожи, в тылах у Красной Армии стало невероятно тесно. Ведь, помимо нас и частей господина Лизюкова, тут же расположены еще несколько тяжелых штурмовых бригад, в том числе и вооруженных штурмовыми артсамоходами чудовищного вида, настоящими сухопутными броненосцами. Шестидюймовая самоходная гаубица, одетая в тяжелую непробиваемую броню – весомый аргумент при прорыве вражеской обороны.

От всей этой концентрации большевистского могущества у наших господ офицеров идет голова кругом. Все мы, особенно старшее поколение, видим разительное отличие Красной Империи от времен «до без царя». Тогда Россия мотора для авто себе сама поделать не могла и закупала все необходимое во Франции и Германии, а сейчас подавляющее большинство боевых машин сделано на русских заводах. Господин Сталин тратил содранные с мужика деньги не на постройку дворцов или устройство грандиозных увеселительных балов, а на покупку целых заводов, которые американцы, бедствующие во время своей депрессии, строили большевикам прямо в чистом поле и сдавали «под ключ». А потом вокруг заводов вырастали города. А я еще удивлялся, почему ни Александр Васильевич, ни новый комиссар со стандартной русской фамилией Иванов (тоже из той же команды) никогда всерьез не агитировали нас за советскую власть, а когда мы задавали по этому поводу вопросы, отвечали, что, мол, сами все увидите. И вот мы увидели – и разгорелись споры, и были они столь горячими, что их участники только за грудки друг друга не хватали.

Но потом пришел Антон Иванович (Деникин) и разогнал всех по углам. При этом он сказал, что предмет споров абсолютно бессмысленный. Присутствие на стороне большевиков таких одиозных особей как господа Свердлов, Троцкий и Ульянов делало тогда невозможной консолидацию вокруг господина Сталина всех здоровых сил нации. Перечисленным господам нужна была не абстрактно понятая социальная справедливость и не изменение отношения производящих сил к производственным отношениям, а мировая революция, которую предполагалось совершить ценой разрушения России. Недаром же упокоившегося в стеклянном гробу господина Ульянова большевистская пропаганда покрыла таким слоем лака, что под ним едва видны черты его лица. И ведь что характерно – возразить он уже не может, ибо покойник-с! При этом о роли господина Свердлова в развязывании братоубийственной бойни красные комиссары стыдливо помалкивают, Троцкого прямо проклинают, а большая часть кагала, клубившаяся в годы гражданской войны вокруг этих деятелей, оказалась врагами народа и была расстреляна большевистской контрразведкой в годы Большого Террора.

Следующим на этом импровизированном митинге выступил человек в синей фуражке, то есть наш жандарм-особист, капитан Беленький.

– Ша, господа офицеры, – с одесским акцентом сказал он, – никто никуда не идет. Хоть в вас довольно трудно заподозрить троцкистов, но время сейчас военное и мы не на необитаемом острове. Ваши возбужденные крики наверняка доносятся до наших «соседей» и смущают слабые умы наших товарищей. Поэтому тихонько расходимся и не шумим. Впрочем, прения в кулуарах разрешаются, но только так, чтобы в трех шагах ничего не было слышно.

Господин-товарищ Беленький, несмотря на свою нежную фамилию, офицер боевой. Как я слышал, он из пограничников, которые смогли выжить, приняв на себя первый немецкий удар двадцать второго июня и, дав врагу бой, в порядке отступить. В составе нашей бригады во главе подчиненного ему взвода автоматчиков господин-товарищ капитан отчаянно дрался и в Белграде, и в Константинополе и в Загребе. При этом дважды был ранен (по счастью легко) и лечился в нашей же санроте, без отрыва от службы. В нашей среде уважение завоевывается только так. А еще люди ценят то, что он не держиморда, и не большевистский догматик: никого из господ офицеров не расстрелял и не отправил под трибунал. Трусов среди старых добровольцев нет и не предвидится, а к «разговорчикам» только одно требование – чтобы их не слыхали посторонние.

Пока был жив Александр Васильевич, они с господином-товарищем Беленьким были довольно близки, и если рядом не было чужих ушей, наш жандарм охотно вступал в дискуссии господ офицеров по поводу мирового большевизма, правда, на ходу отсекая самые бредовые идеи. К порядкам, что бытовали у наших большевиков в ходе безобразнейшей Гражданской Войны, возврата точно не будет, ибо это означает войну всех со всеми в мировом масштабе. Носителей таких идей коллеги капитана Беленького отлавливают со всей возможной решимостью, и тут же при минимуме разговоров ставят к стенке – точно так же, Наполеон Бонапарт, едва придя к власти, повелел до конца истребить карбонариев-якобинцев, потому что такие мятежники вредны любому государству. Действовали бы жандармы при государе-императоре с подобной решимостью – от эсеровской боевки за пару месяцев не осталось бы следа.

С другой стороны, господин Беленький не верит, что большевистская идея постепенно растворится в мелкобуржуазных стяжательских инстинктах. Мол, идея установления всеобщей социальной справедливости всесильна, потому что она верна, и означает это отнюдь не деление всего поровну, а предоставление каждому с рождения равных возможностей. Мол, если ты умен, упорен и трудолюбив, то тогда в будущем, которое готовят миру господа большевики, ты обязательно добьешься невероятных высот, а дураки, лентяи и бездельники останутся в самых низах, но никто не сможет сказать, что им не был дан шанс. Хе-Хе. Красиво сказано. Но, как писал в свое время господин Некрасов, «только вот жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе…»

Хотя кое-что о будущем мы знаем. Месяц назад, когда наша бригада после стремительнейшей французской операции стояла в резерве в районе города Реймса, нам с Олегом (сын), как и многим русским «французам» в бригаде, был выписан краткосрочный отпуск для проведывания родных. А то сердце было не на месте, не ведая, жива ли моя супруга Надежда Александровна и дочь Ирочка, едва достигшая пятнадцатилетия. Про германскую оккупацию, особенно в самом конце, вещи рассказывали страшные, и Париж, в предместье которого жили моя жена и дочь, стал во Франции притчей во языцах. Большевистские газеты писали, что центр столицы Франции и некоторые буржуазные кварталы оказались буквально заваленными обескровленными трупами женщин и детей, принесенных в жертву жрецами Нечистого.

По счастью, с нашими родными не случилось ничего страшного. Только у Надежды Александровны в волосах появилась седина, а Ирочка за один год как-то разом повзрослела, перестав быть порхающей хохотушкой. Увидев нас – таких красивых, при погонах, орденах и медалях, – Ирочка очень обрадовалась, на мгновение снова превратившись в прежнюю беззаботную девочку, а Надежда Александровна сначала расплакалась, а потом крепко обняла меня, потом Олега.

«Живые, мои дорогие, живые, живые!» – повторяла она при этом.

«Конечно живые, – объяснял я, – куда мы денемся. Ведь нас учили воевать самым настоящим образом, чтобы враги погибали, а мы шли дальше и убивали следующих. На той германской, где я был в возрасте Олега, было гораздо страшнее…»

Потом у нас дома собрался маленький домашний праздник. Русские соседи, французские соседи… Муж и сын пришли на побывку с фронта. И тут выяснилось, что когда в Медон (название этого предместья) входили черные храмовники (или, как их называют большевики, живорезы), чтобы принести в жертву Сатане всех кого найдут, в воздухе уже вовсю свирепствовала красная авиация, а с небес на крыши домов опускались русские десантники-парашютисты. С ходу, едва отстегнув лямки парашютов, они хватались за автоматы и вступали с нацистами в бой, вырезая их с той же легкостью, с какой волки вырезают отару баранов. Что такое встречный штурмовой бой, мы с Олегом знаем – и понимаем, с каким мастерством и отвагой неведомые нам бойцы воздушного десанта спасали жизни наших родных.

По этой же причине теперь здесь во Франции русская военная форма вызывает невероятное уважение и среди французов: мальчишки с восторгом глядят на солдат и офицеров, а девицы строят глазки. Поэтому фурор вызвало и наше появление.

«Месье Пьер, скажите, вы и в самом деле убивали бошей? – спрашивала меня какая-нибудь условная тетушка Онорина, и после моего утвердительного кивка добавляла: – О, как я горжусь знакомством с вами и вашим сыном…»

Кстати, в самый разгар застолья прибежала подружка моего сына Николетт и тут же на радостях повисла у Олега на шее, обслюнявив поцелуями его лицо. В ответ под одобрительные крики и свист собравшихся он вскинул свою подружку на руки, что вызвало ее восторженный визг. Да уж… заматерел мой сын, из книжного мальчика превратившись в сильного и опытного бойца. И на Николетт он уже смотрел совсем по-другому – глазами взрослого мужчины… Одним словом, потом, в разгар веселья, молодые куда-то исчезли на пару часов, так что подозреваю, что скоро мы с Надеждой Александровной станем дедушкой и бабушкой. Так-то… повеселились мы все в тот вечер от души.

На следующий день мы Олегом взяли Надежду Александровну и Ирину и пошли в Медонскую комендатуру ставить их на учет как членов семьи красного командира. Капитан, у которого вместо левой руки имелся протез черной кожи, внимательно просмотрел наши с Олегом бумаги, хмыкнул, увидев подпись генерала Деникина, и сказал:

– Как же, Петр Петрович, наслышан… В Белграде мы с вами, кстати, были соседями… вторая Сталинская[37] саперно-штурмовая бригада.

Я скользнул взглядом по стоявшей на столе табличке, которая на двух языках гласила: «капитан Виктор Иванович Маркин», по орденской колодке капитана, говорившей, что, несмотря на свою молодость (чуть старше моего Олега), это весьма заслуженный вояка, и сказал:

– Рад знакомству, Виктор Иванович. Жаркое было дело. Так это вас там так приложило?

– Да, там, – неохотно ответил тот, – полгода по госпиталям, а потом списали с боевой службы вчистую. Но в рядах, как видите, остался. Занимаю здесь место какого-нибудь балбеса, который иначе бегал бы от фронта как от огня…

После этого утратив интерес к разговору, вызвал к себе худого чернявого и очкастого сержанта, в котором за версту угадывался сын израилева племени, и приказал оформить наши документы в лучшем виде. Попутно я написал заявление, чтобы мой денежный аттестат переводили семье, и оформил другие документы, позволяющие Надежде Александровне и Ирине начать вступать в российское гражданство, даже если нас с Олегом вдруг убьют. Война еще далеко не закончена, и вообще… Нам ведь уже известно, что после войны Республики Советов раскинутся на всю Европу, только Британия будет считаться как бы отдельным союзником. Но не все европейцы получат советское гражданство, дающее право ехать куда захочется и жить где понравится, а только те, кто боролся с бошами или каким-то образом помогал большевикам. Наших с Олегом заслуг, образовавшихся в ходе службы в красных гренадерах, хватит не только на Надежду Александровну и Ирину, но и на Николетт, буде она решит вступить с моим сыном в законный брак.

Кстати, потом я узнал, что вечером того же дня Олега подстерегла банда апашей[38], главарь которой положил глаз на Николетт, но разбойники были жестоко биты руками и ногами в том беспощадном стиле, в каком нас обучали евпаторийские инструктора. При этом двое бандитов – сам главарь и один из его подручных, имевшие выкидные навахи – оказались застрелены Олегом из табельного браунинга, носимого им в плечевой кобуре. На шум выстрелов сразу же набежали ажаны[39]. Обнаружив, что кучка хулиганов напала на русского солдата в форме, они извинились перед Олегом, а потом еще добавили хулиганам ногами уже от себя, после чего утащили тех в участок оформлять уголовное дело. Нападение на русского солдата – серьезное преступление, и по законам военного времени все пока еще живые члены банды в кратчайший срок посредством гильотинирования присоединятся к своему главарю. Странные люди эти ажаны. С одинаковым рвением они служили Третьей Республике, немецким оккупантам, и теперь служат Советам. Впрочем, как я подозреваю, сыщики по уголовной части, как и золотари[40], нужны абсолютно при любой власти.

А теперь, если подумать, то о том, чтобы взять под свой скипетр всю Европу, не мечтал ни один из Всероссийских императоров из династии Романовых. А теперь, поди ж ты: сын сапожника, и на тебе – Советская Россия от Лиссабона до Владивостока, ибо на Пиренеях после короткой возни тоже установилась советская власть. А причина такого успеха как раз в той мощи, которую мы наблюдаем сейчас в ходе подготовки последнего наступления на Германию. И у меня, и многих моих товарищей, начинавших воевать еще против кайзера Вильгельма, вдруг возникает чувство, что, готовясь правильно закончить войну против Гитлера, мы искупаем старую вину, когда в прошлый раз не смогли, не сумели, не одолели…

Но Антон Иванович говорит, чтобы мы не переживали. Доблестное русское офицерство свой долг на фронте выполнило до конца. Не на высоте оказались наши генералы (среди них хороших командующих было раз-два и обчелся), да политиканы, которые предали государя. Тут у большевиков в отношении генералов начало войны было похожим, то уже к зиме шлак весь вышел и осталась только звенящая сталь, а у нас тогда до самого конца должности командующих армиями и фронтами занимали откровенные бездари и тупицы. И даже Лавр Георгиевич (Корнилов), которого мы когда-то боготворили, командующим оказался, мягко выражаясь, ниже среднего. Возможно, жизнеспособность государства как раз и зависит от того, сумеет ли оно убрать в сторону негодных исполнителей и выдвинуть вместо них людей высочайших моральных и профессиональных качеств, невзирая ни на какие внутренние барьеры.

И еще у нас есть чувство, что германцы на ТОЙ войне были злом, но это зло было обычным. Конечно, была подлость, жестокость, была «атака мертвецов» и господин Ульянов, доставленный в Россию в пломбированном вагоне… но все это было как-то обыденно. Зато сейчас мы уничтожаем Зло абсолютное, затеявшее войну не ради передела источников сырья и рынков сбыта, как пишет господин Маркс, а ради уничтожения самой жизни на земле. Если бы не мы, русские – неважно, красные или белые – то господин, которому взялся служить Гитлер, не остановился бы до тех пор, пока не уничтожил все человечество до конца, и погибель наша была бы мучительной. Потому эта война и зовется Священной и Великой Отечественной. И тысяча Наполеонов или кайзеров Вильгельмов не сравнятся с одним Гитлером. Но враг будет разбит, победа будет за нами. Осталось немного.

14 августа 1943 года. 17:05. Третий Рейх, Берлин, Новая Рейхсканцелярия, фюрербункер, личные апартаменты Гитлера.

В помещениях фюрербункера пронзительно пахло свежей краской: система принудительной вентиляции не справлялась с удалением запахов. Это сооружение, которому в случае войны предстояло укрыть Берлинскую штаб-квартиру Гитлера, начали строить еще в тридцать шестом году, но до своего бегства из Бергхофа Гитлер им ни разу не воспользовался. Год назад, когда дела пошли плохо, строители Тодта содрали с бункера метровую земляную обсыпку, прикрывающую четыре метра фортификационного железобетона, и начали наращивать бетонную защиту еще четырьмя метрами толщины. Попутно во внутренних помещения начался косметический ремонт, ибо после шести лет простоя интерьеры фюрербункера изрядно обветшали. Однако до прибытия главного квартиранта, едва успевшего убежать от наступающих русских танков, работы закончить не успели, и тому какое-то время пришлось по ночам кантоваться на ближайшей станции метро «Кайзерхоф» линии U2, точно какому-то бомжу. По никому не ведомой причине фюрер германской нации, несмотря на то, что Берлин вообще не бомбили, ужасно опасался ночных налетов.

Гитлер придирчиво осматривал стены своего последнего убежища, даже не замечая витавших тут ароматов недавнего ремонта. Потому что запах страха, отчаяния и безнадежности был сильнее, несмотря на безупречно толстые стены. Обитатели бункера, как крысы, загнанные в угол, знали, что обречены. Железное кольцо русских фронтов стиснуло обрубок Третьего Рейха со всех сторон. Большевики теперь не только на востоке и на севере, как было всего год назад, но и на юге и западе. Совсем недавно русские играючи взяли Британию, и армия Метрополии не оказала им никакого сопротивления. По этому поводу тут, на континенте, были разоружены и поголовно расстреляны так называемые последние британские части евровойск. Репрессии не коснулись только британских эсесовцев, посвятивших свои жизни новому арийскому богу. И практически сразу после этого тихо и без особой помпы капитулировали два последних антисоветских режима в Испании и Португалии.

Кроме всего прочего, из-за захвата русскими Британских островов в Северном море окончательно установилось господство военных флотов, а также авиации, в том числе противолодочной, принадлежащих антигерманскому альянсу. По этой причине большинство германских подлодок, уходящих на боевое дежурство, погибали, не доходя даже до Норвежского моря. Гитлер и рад бы бежать из Германии этим путем, да только он оставил на самый крайний случай, ибо вероятность успеха такой операции была ничтожной. Петля на горле нацистского режима стянулась так туго, что его глотка выдавала только придушенный хрип. Всем, кто еще был хоть немного вменяем, становилось ясно, что для нацистского государства сочтены не только дни, но и часы. Где-то по ту сторону фронта уже идет подготовка к последнему наступлению, после которого разрубленный на куски Третий Рейх рухнет к ногам Победителя.

Впрочем, после того как Третий Рейх утратил юг Германии, Гитлер впал в прострацию, которую по неопытности называл молитвенной медитацией. В этом состоянии он взывал и взывал к своему покровителю, но в ответ не получал никакого ответа. Быть может, причина такой тишины заключалась в том, что в последнее время жертвоприносительная деятельность ордена СС была полупарализована. Во-первых – детенышей и самок недочеловеков на контролируемой нацистами территории было совершенно недостаточно. Во-вторых – люфтваффе наконец-то полностью умерло, и в воздухе над остатками Третьего Рейха безраздельно господствовали русские самолеты, с особым азартом атакующие на дорогах машины черного цвета. Да что там машины – даже одинокий человек в черном мог стать целью обстрела из авиационных пушек.

В любом случае Гитлер раз за разом бросал свой разум во мрак бездны, но тот неизменно возвращался без единственно важного совета. Ариман, Сатана, Нечистый, Чернобог – как его ни называть, он оставил своего неудачливого адепта… или тот первый контакт привиделся тому когда-то в горячечном бреду. Чтобы прояснить восприятие, Гитлер даже решил лично принять участие в жертвоприношении – разумеется, в качестве жреца. Для этого ему подобрали худенькую тринадцатилетнюю девочку, родители которой были уличены в поклонении еврейскому богу. Ему были неинтересны ее имя и фамилия, что этот ребенок любит или ненавидит, – он собирался убить ее так же хладнокровно, как уже убил миллионы других немцев, направив их в ненасытную пасть восточного фронта. А чтобы эта предательница арийской расы поминутно не поминала еврейского бога, призывая его к себе на помощь, перед процедурой жертвоприношения ей был вырезан язык.

Но что-то пошло не так. Когда Гитлер вонзил жреческий нож в худенькое тело, то не смог провести правильный разрез; рука дернулась, нож застрял в потоках брызжущей крови, изо рта жертвы пошла кровавая пена, потом тело девочки выгнулось дугой, и она умерла. Причем произошло это еще до того, как исполняющий обязанности жреца сумел вырезать сердце. Когда Гитлер понял, что произошло, у него затряслись руки. О, если бы это была любимая-ненавистная Ева Браун – то тогда бы у него наверняка все получилось!

Удаляясь из импровизированного капища шаркающими шагами, Гитлер еще не подозревал, что в его существовании сочтены уже не дни и часы, а минуты. Подготовка операции советских ВВС «Воздушный парад» – своего рода прелюдия к наступательной операции сухопутных войск «Прометей» – находилась уже на завершающей стадии.

14 августа 1943 года. 17:35. 1-й Белорусский фронт, Польша, аэродром Модлин в 30 километрах к северо-западу от Варшавы.

Генерал-лейтенант авиации Александр Евгеньевич Голованов.

Новейший, фактически экспериментальный, бомбардировщик Б-4 выглядел крайне необычно, можно сказать, футуристически. Длинный цилиндрический фюзеляж, полусферическая кабина крупного остекления с наростом носовой пушечной установки, высокое стреловидное однокилевое хвостовое оперение нормального типа (звуковых барьеров этому самолету не преодолевать) и такие же стреловидные крылья большого удлинения с четырьмя длинными, выступающими далеко вперед за переднюю кромку мотогондолами. И самое главное, в этих самых мотогондолах не советские поршневые двигатели АШ-82, и даже не американские R-2800 Double Wasp, а первые предсерийные турбовинтовые ТВ-1, недавно по имени главного конструктора переименованные в АЛ-1. При том же весе, что и американские поршневые двигатели, турбовинтовые изделия советского КБ отдавали вдвое большую мощность.

Перемоторивать под турбовинтовые двигатели стремительно устаревающие Пе-8 не имело смысла, поскольку тяга одного турбовинтового АЛ-1 вчетверо превышает тягу исходных для этого самолета поршневых двигателей АМ-35 – такой перегрузки конструкция самолета просто не вынесет. Поэтому в июне сорок второго, после первых успешных стендовых испытаний нового двигателя, товарищ Сталин вызвал к себе трех ведущих конструкторов «тяжелобомбардировочного» направления: Туполева, Петлякова и Мясищева – и поставил им задачу: в течение одного года необходимо сконструировать дальний тяжелый бомбардировщик нового типа, приспособленный для крупносерийного производства. Вот вам генеральный куратор товарищ Берия, вот вам главный консультант генерал Хмелев, вот вам конструктор двигателя Архип Люлька. А теперь приступайте к работе, строевым шагом и с песней.

И еще, товарищи конструкторы: не кивайте на то, что за этот год война должна закончиться и надобность в этом самолете отпадет. В дальнейшем на базе этого бомбардировщика должен быть сконструирован скоростной дальний пассажирский самолет, совпадающий с бомбардировщиком во всем, кроме пассажирского салона. Такая машина в послевоенных условиях понадобится советскому гражданскому воздушному флоту для того, чтобы связать огромную страну, раскинувшуюся от Атлантики до Тихого океана, целой сетью воздушных трасс. И еще: Советскому Союзу в кратчайшие сроки необходима одна модель самолета, а не три, поэтому на первом, чисто теоретическом этапе работы, КБ должны соперничать, а потом, после выработки общей результирующей – уже сотрудничать.

Правда, не все сразу получилось гладко. В самом начале совместной работы (как и в нашей истории с самолетом ТУ-95) заерепенился товарищ Туполев. Мол, он не будет проектировать самолет со стреловидным крылом большого удлинения, ибо этот тип крыльев совершенно не изучен, и так далее. Но с Берией не поспоришь, тем более что рассчитать такие крылья по заданным параметрам взялась конструкторская группа Мясищева, который как раз и был фанатом «стреловидки». В итоге то, что получилось у объединенного КБ (в дальнейшем, набравшись опыта, конструкторам предстояло снова действовать порознь) больше всего напоминало гибрид Ту-4 (в девичестве Б-29) и Ту-95. Бомбовая нагрузка от пяти тонн с полетом на полную дальность, до десяти тонн при работе с коротким плечом. Скорость полета крейсерская – семьсот пятьдесят километров час (не угонится ни один поршневой истребитель), максимальная (с ракетными ускорителями или со снижением) – до девятисот километров час. Оборонительное вооружение – четыре телеуправляемые спаренные башни, вооруженные пушками Б-20, минимально нарушающие аэродинамику самолета.

Машина, что сейчас стояла на аэродроме Модлин, была втором предсерийным экземпляром. Ее сняли с завершающего этапа испытаний, потому что только этот самолет был способен поднять в воздух и доставить к цели специально сконструированную сверхзвуковую корректируемую противобункерную бомбу весом в восемь с половиной тонн, снаряженную взрывчатой смесью повышенной бризантности. Сейчас ее длинное темно-серое тело, уже подвешенное на электрозамках в бомбоотсеке, украшала сделанная белой краской надпись: «Адольфу Гитлеру лично в руки. От всего благодарного человечества». Вести бомбардировщик к цели предстояло экипажу испытателей из КБ, за одним малым исключением. В кресле второго пилота будет находиться командующий советской стратегической авиацией генерал-лейтенант Голованов, который сейчас стоял у приставной лестницы, ведущей в подфюзеляжный люк, торопливо докуривая американскую сигарету и наблюдая за тем, как закрываются створки бомболюка.

Вот щелкнули замки – и доверенный пилот Сталина, испытывающий острый предпобедный синдром, сказав самому себе: «Пора!», отбросил в стороны окурок и полез по лестнице в кабину. Вот солдатики БАО вытащили из-под огромных колес тормозные колодки; громко хлопнул стартер первого двигателя, и с протяжным высоким гулом, от которого у присутствующих заложило уши, большие соосные винты начали стремительно раскручиваться в противоположных направлениях. Минуту спустя экипаж запустил второй двигатель, потом третий и четвертый. Сидя на своем месте в кабине, генерал Голованов доложил по команде, что спецмашина со спецбомбой на борту готова к взлету. Впрочем, это был лишь завершающий шаг, своего рода последняя точка. Прочие участники операции «Воздушный парад» – все четыре авиакорпуса ОСНАЗ, две бомбардировочные дивизии РВГК (Ту-2К[41]), а также 81-я бомбардировочная авиадивизия (Пе-8) советской стратегической авиации – с разных сторон уже входили в воздушное пространство агонизирующего Третьего Рейха.

14 августа 1943 года. 18:35. Третий Рейх, Воздушное пространство над Берлином.

В связи с отсутствие сколь-нибудь систематических налетов советской авиации на германскую столицу ПВО Берлина к концу лета сорок третьего года оказалась изрядно разукомплектована. Часть ахт-ахтов сняли из состава зенитных батарей и отправили на многочисленные фронты в качестве последнего средства противотанковой обороны. Другие орудия были установлены на железнодорожные платформы и перемещены в окрестности других особо важных объектов, в основном заводов синтетического бензина. Такая же судьба постигла и предназначенные для борьбы с тяжелыми высотными бомбардировщиками монструозные 128-миллиметровые двуствольные установки ФЛАК-40. Непосредственно в Берлине имелось всего шесть четырехорудийных батарей, расположенных на городских окраинах. О зенитных башнях, широко известных в нашей реальности, речи даже не шло. При отсутствии массовых налетов англо-американской авиации нужды в этих огромных сооружениях так и не возникло. К тому же год был не сорок пятый, а сорок третий, и весь цемент, который могла еще дать германская промышленность, уходил на строительство кольцевых рубежей обороны вокруг столицы Третьего рейха. Впрочем, эта деятельность тоже находилась еще в самом начале: часть сооружений находилась в процессе постройки, а часть только-только была размечена на местности.

Кроме всего прочего, самолеты особой эскадры, используя оборудование воздушной разведки из двадцать первого века, досконально картографировали Берлин и его окрестности, в том числе полностью вскрыли систему ПВО. Советским военачальникам, планировавшим операцию «Воздушный парад», было достоверно известно расположение каждого германского радара, каждой зенитной батареи – от монструозных ФЛАК-40 до счетверенных мелкокалиберных скорострелок «фирлинг». Поэтому первыми в берлинском небе появились не пикировщики и тяжелые бомбардировщики, а многочисленные, как разъяренные осы, истребители и штурмовики-ганшипы. Что могут сделать расчеты зенитных монстров, способные сбить огромный стратегический бомбардировщик на двенадцатикилометровой высоте, если их позиции, а также позиции прикрывающих их фирлингов атакуют десятки, если не сотни краснозвездных самолетов, поливающих все живое из пушек и дьявольски метко запускающих сотни реактивных снарядов, начиненных в том числе и адским «сталинским киселем»?

Бой на подавление ПВО занял около получаса и завершился полным успехом советских ВВС, и к тому моменту, когда штурмовики и истребители первой волны, потеряв примерно десять процентов машин, начали собираться в формации для возвращения на родные аэродромы, зенитный огонь в Берлине вели уже только отдельные орудия. Система ПВО была сломана, радарные станции приведены в неработоспособное состояние, линии связи нарушены, а население, в том числе и Гитлер со своей камарильей, оказались загнаны в подвалы и бомбоубежища, которые на данном этапе обеспечивали вполне приличную защиту. Скорострельные зенитные установки, размещенные на крыше фюрербункера, сражались до самого конца, сумев сбить и повредить несколько большевистских самолетов, но в конце концов их привели в полную негодность напалмовыми и осколочными снарядами, а все их расчеты пали как герои Рейха.

Но это была всего лишь прелюдия, ласковое пошлепывание по голой попке. Первая волна еще только собиралась домой, когда в воздухе появились пикировщики Пе-2 и Ту-2П, а также самолеты-носители управляемого оружия, в том числе и Пе-8. Гигантский город, в последнее время ставший эпицентром мирового зла, лежал перед ними, распятый и обнаженный. Вот тут все было уже по-взрослому: электростанции, железнодорожные вокзалы, трансформаторные подстанции, телефонные узлы, станции метро и угольные склады… Пикирующие бомбардировщики переворачиваются через крыло и отправляются к земле под песню «мир вашему дому»; носители управляемого оружия, в том числе и Пе-8, сбрасывают свой груз с горизонтального полета, а потом операторы-бомбардиры старательно крутят ручки настройки, загоняя огненный маркер падающей бомбы в центр прицела. Гол! Именно тогда в крышу фюрербункера, бетон которой еще не набрал полной прочности (обычно на это требуется с десяток лет), ударили первые бетонобойные полуторатонки – они раскололи уродливый бетонный наплыв и завалили обломками входы-выходы и вентиляционные шахты. Крысы оказались заперты в своей норе.

Одновременно несколько десятков таких же бомб поразили здание новой и старой рейхскаценлярий, станцию метро «Кайзерхоф», здания министерств и ведомств по улице Вильгельмштрассе, превратив в пылающие обломки административный мозг, до последнего момента управлявший гитлеровской Германией. Задача, поставленная перед операцией «Воздушный парад», была значительно шире, чем просто ликвидация Адольфа Гитлера. Третий Рейх должен лишиться возможности централизованного сопротивления, что ускорит завершение войны и снизит потери советских войск на фронте. И наконец дело доходит и до Гитлера. Сидя в темном душном бункере, где отключилось электричество, он вслушивался в содрогания земли – казалось, будто снаружи в его последнее убежище молотили удары исполинской кувалды. Вот взрыв настолько близкий, что фюрербункер встряхивает так, что падает мебель, а людей сбивает с ног. Быть может, пронесло?

Да нет, не пронесло. Как раз в этот момент в воздухе на одиннадцатикилометровой высоте над Берлином появляется одиночный четырехмоторный самолет со стреловидными крыльями; из-под его брюха вываливается длинная остроносая бомба-гвоздь и, набирая скорость, мчится к земле, целясь точно в развороченную предыдущими взрывами крышу фюрербункера. Пролетев километра два, «бомба для фюрера» пересекает звуковой барьер – и раздается громкий хлопок, а в воздухе за хвостовым оперением появляется инверсионный след. Еще через тридцать секунд на скорости около двух махов заостренное тело бомбы, сделанное из специального закаленного металла, с легкостью пронзает три метра бетонного крошева, потом метр нового, не набравшего прочность железобетона, затем четыре метра старой защиты… Проникнув на уровень обитаемых помещений, по команде инерционного взрывателя спецбомба рвется со всей мощью двух с половиной тонн новейшей высокотемпературной взрывчатки. Все содержимое последнего прибежища вождя германской нации и адепта Сатаны раздроблено в мелкий фарш и испепелено. Но железобетонная коробка, несмотря на потрясший ее страшный взрыв, остается стоять памятником сумрачному германскому гению.

Там, наверху, на борту носителя, оператор-бомбардир, увидевший совпавшую с целью вспышку разрыва, докладывает: «цель поражена». Потом его слова повторяет генерал Голованов – его слышит уже маршал Авиации Новиков. Он снимает трубку телефона ВЧ прямой связи с Кремлем и докладывает: «Товарищ Иванов, главная цель операции «Воздушный парад» успешно поражена. Потери в самолетах и летчиках меньше плановых». И пока одна сторона ликует от осознания вплотную приблизившейся победы, другую охватывает глубочайшее отчаяние, ибо с этого момента исчезла управляющая и направляющая сила, толкавшая их к совершению злодеяний, а уцелевшие солдаты и офицеры вермахта освободились от связывающей их присяги. И даже СС утратили цель и смысл своего существования. Для людей, продавших свою душу новому арийскому богу, чувство внутренней пустоты, захватившей саму их суть, было острым и разительным. Если нет ЕГО, то зачем дальше жить?

И это при том, что тишина на фронте продлится всего несколько часов, а после начнется последнее и неудержимое наступление Красной Армии.

14 августа 1943 года. 18:45. Италия, Ломбардия, Варезе, женский монастырь Святой Екатерины в Скале (Santa Caterina del Sasso).

Сестра Эмма, в прошлом Ева Браун.

Первое время моего пребывания в монастыре я вела счет дням, прожитым БЕЗ НЕГО. ОН – это тот, кого я теперь не могла даже назвать ни по имени, ни как-то иначе, – казалось, это может осквернить мой язык… Даже думать о НЕМ как о человеке мне казалось грехом, потому что ОН – это земное воплощение Зверя. «БЕЗ НЕГО» – это было лишь условное название моей новой бытности, наполненной благодатью и потрясающими духовными открытиями. Наверное, пройдет еще какое-то время, прежде чем я смогу называть свою жизнь просто «своей жизнью»… Но пока я еще не преодолела ту черту, которая отсекает от меня мое прошлое как фактор, повлиявший на мою личность. Ведь оно все еще оказывало на меня влияние! Порой мне даже слышался смутный зловещий шепот, который словно бы напоминал о моей причастности к тому страшному, что происходило когда-то вокруг меня. Иногда в полусне или в забытьи мне чудились темные тени – они тянули ко мне когтистые руки, обвиняли и звали за собой… «Ты наша… – говорили они, – ты будешь с нами… тебе нет прощения – все это обман… ты испачкана, ты осквернена навеки, навеки! Тебе не спастись…»

Конечно же, я рассказывала обо всем этом своей духовной наставнице сестре Августе. «Это атаки бесов, – говорила она, осеняя себя крестным знамением, – они не желают отпускать тебя. Вероятно, Сатане нынче приходится туго… Приходит конец торжеству его в нашем мире… Ты спасена, но Нечестивый хочет поколебать веру твою в Спасение… хочет посеять сомнение в душе твоей, обременить виной… Молись! Молись! Только молитва защитит тебя и укрепит дух твой… Беседуй с Господом – и злые силы отступят. Молитвой искреннего сердца ты также поможешь низвержению Зверя…»

И мы вместе молились – и снова Благодать разливалась во мне, и я знала, что Господь со мной. Это было до того сладостное чувство, что слезы сами текли из моих глаз – бесконечная Любовь изливалась на меня, исцеляя мои раны, отводя мороки, вселяя в сердце мое уверенность и радость…

И с некоторых пор время стало терять для меня свое значение. Господь открыл мне Вечность. Реальность словно бы течет сквозь меня, и я остро осознаю себя звеном Мироздания. Я не смотрю на календарь, но всегда знаю, какой сейчас месяц, который час. И это кажется мне естественным и дает в полной мере ощутить гармонию духа. И тому существенно способствует сама атмосфера этого монастыря. В этом чудесном месте все располагает к очищению души и навевает мысли о Господнем Промысле, так что наверняка даже сторонний человек, попав сюда, задумается о духовном. Но посторонних здесь нет. Лишь иногда проплывет где-то у горизонта парусное судно… Озеро Лаго-Маджоре славится своей красотой, и климат здесь мягкий и ласковый – так что неудивительно, что на побережье его расположено множество санаториев.

Сестра Августа рассказала, что весной, когда русские отвоевывали Италию у бандитов дуче и немецких эсесовцев, сюда, в монастырь Святой Екатерины, попробовали сунуться храмовники-человекоубийцы, чтобы принести всех сестер в жертву Нечистому. Но коммунистические партизаны-гарибальдийцы объединились с популярами[42] и дали врагу жестокий бой. Несколько раз на помощь сражающимся силам добра прилетали русские самолеты, – они поливали врага особым «сталинским студнем», заживо сжигающим исчадий ада. В результате враг в панике бежал, партизаны его преследовали, и недалеко от этого места истребили эсесовский отряд до последнего солдата. Ведь местные крестьяне и пастухи знают в этих горах каждую тропку, а враг нет.

Но жизнь мирская меня отныне не касается. На все, что меня окружает, я смотрю через призму духовного возрождения. И повсюду я вижу знаки, с радостью понимая, что так Господь разговаривает со мной, открывая многое такое, что прежде мне бы и в голову не пришло… Впрочем, с некоторых пор я стала догадываться, что Господь может таким образом разговаривать с каждым, главное – держать открытым свое сердце, – сестра Августа называет это «находиться в молитвенном состоянии». Она утверждает, что истинно верующий должен постоянно, «денно и нощно» пребывать в этом состоянии. «Ты как радио, настроенное на одну волну, – говорит она, – ты не слышишь помехи, а только тот единственный Голос, который для тебя все – И Путь, и Истина, и Жизнь…»

Она очень нравится мне, эта сестра Августа. Она обладает уникальной способностью дать простое объяснение сложным вещам. Кроме того, она очень жизнерадостна и в глазах ее горит огонь Веры. Она одновременно и сурова, и добра, серьезна и иронична. Я знаю, что в любое время могу постучать в дверь ее кельи – и она выслушает меня, даст наставления и непременно помолится вместе со мной. Не знаю, сколько ей лет – это сложно определить. Но, конечно же, она намного старше меня. Первое время я все думала – кого же она мне напоминает? Ее лицо было до боли знакомым, и это не давало мне покоя. Ведь ясно, что раньше мы никак не могли встречаться… Озарение пришло неожиданно. Как-то я застала ее читающей Библию, и когда она подняла глаза, чтобы взглянуть на меня, именно в этот момент – то ли свет так падал, то ли выражение ее лица было немного другим, чем обычно – я и поняла, на кого она похожа. Сикстинская Мадонна! Но только взрослая, умудренная жизнью. Эта репродукция висела в доме моей тетки, к которой я в детстве часто захаживала в гости, и отчего-то я всегда задерживала на ней взгляд, пытаясь получше разглядеть лицо Мадонны – было в нем что-то такое… завораживающее. А потом эта картина исчезла со стены – наверное, истрепалась или просто надоела. Но я, приходя к тетке, по привычке еще долгое время всякий раз бросала взгляд на ту стену… и мне было немного жаль, что я больше не увижу лучистый взгляд Мадонны.

И вот теперь я видела то же лицо… Но это лицо зрелой, а не молодой женщины. И отчего-то это факт дал мне несказанное облегчение, словно я разгадала некую загадку… Ну да – ведь мое сердце открыто и я помню о Знаках, которые посылает нам Господь…

Она, как, впрочем, и другие обитатели этого места, не знает, кто я такая. Может быть, догадывается… Но она не задает вопросов. Это в основном делаю я… И совершенно неважно, кто я на самом деле! Я НЕ ХОЧУ называться Евой Браун, быть ею! Отныне это имя навсегда будет связано с именем величайшего чудовища рода человеческого… Впрочем, моя добрая наставница говорит, что прошлое нельзя забывать – его нужно принять и примириться с ним. Надеюсь, когда-нибудь у меня это окончательно получится.

Именно сестра Августа поведала мне историю этого монастыря. Делала она это очень увлеченно, а я не менее увлеченно слушала. Водя меня по чудесным галереям и крутым лестницам, высеченных прямо о в скале, она рассказывала о богатом купце, который и явился основателем этого священного места. Корабль этого человека потерпел крушение, и он стал молиться Святой Екатерине – и произошло чудо, его выбросило на берег. Он нашел пещеру, где и остался жить, став отшельником и посвятив жизнь служению Господу. Потом уже люди построили здесь храм, а после был создан и монастырь. Поистине это место – прекраснейшее на земле! Храм наш расположен прямо на скале, достаточно высоко над уровнем воды, и отсюда можно в любое время наблюдать необозримую даль озера с возвышающимися повсюду скалами… Сам храм украшен восхитительными фресками, росписью и мозаикой. Он весь возведен из камня, но любезная сестра Августа показала мне и те помещения, которые были высечены прямо в скале его основателями. Все здесь намолено, повсюду витает Благодать Божья…

Послушала я и историю Святой Екатерины. Сестра Августа рассказывала ее с придыханием – видно было, что она безмерно чтит эту святую мученицу. На меня же это повествование произвело очень сильное впечатление. Эта молодая женщина, Екатерина, была стойкой в вере своей, не сломили ее пытками, не обольстили посулами… она осталась верна Господу и приняла смерть во имя Его. Особенно мне запомнился эпизод, в котором ей после крещения приснился сон, как ней явился Христос, подарил кольцо и назвал своей невестой… после этого она стала проповедовать христианство. В этом моменте было что-то такое, что сразу взволновало меня. Очевидно, потому, что и мне едва не довелось стать невестой… только не Христа, а Сатаны. Но ведь в итоге мне удалось избежать этой участи – и я отчетливо понимаю, что Господь помог мне в этом. Помог – потому что я нужна Ему. И я буду исполнять Его волю! Так же, как исполняла ее Святая Екатерина. Отныне она покровительствует и мне. Здесь теперь мой дом, пристань души моей. Здесь мне открывается Промысел Господний, здесь так хорошо и привольно… Страх, тот вечный страх, который когда-то был частью меня, больше не имеет надо мной власти. Но сестра Августа говорит, что опасно впадать в безмятежность. И она права. Всегда следует помнить о том, что враг рода человеческого не дремлет. И в особенной степени это касается меня… Ведь для того чтобы окончательно разорвать духовную связь с темной и могущественной сущностью, нужно немало потрудиться, и останавливаться на пути нельзя – необходимо все время идти вперед. И я стараюсь это делать.

А вчера во время нашей вечерней прогулки сестра Августа вдруг остановилась и, пристально вглядевшись в мои глаза и одновременно словно к чему-то прислушиваясь, сказала:

– Ты скоро станешь свободной. Веревка уже тонка…

Она иногда выражалась не совсем понятно. Но, как правило, очень скоро мне открывался смысл ее слов. Вот и на этот раз я не стала уточнять, что она имеет в виду; здесь такое вообще было не принято. Но как-то по особенному алел закат, и в криках птиц слышалось звонкое ликование, и ветер нес неведомые дивные ароматы, – казалось, все вокруг готовится к невиданному торжеству…

А сегодня с утра я ощутила, как внутри меня тонко звенит натянутая струна. Меня одолевало очень странное состояние – прежде такого со мной не было. Казалось, приближается какое-то значимое событие. Что это может быть? Сестра Августа сказала, что я стану свободной. Что же это может означать? Что-то мне подсказывало, что приближающееся событие я должна пережить наедине с собой. Я ничего не стала есть; не выходя из своей кельи, я почти беспрерывно молилась, прося Господа дать мне ответ. И мне явилось откровение: духовным взором я увидела, как, вопя, в ужасе бегут поверженные полчища темных чудовищ, исчезая в алом пламени. И над этим бегущим нечестивым племенем сияет холодным светом огромный меч, без устали разящий исчадий ада… Конец Зверя близок. Он уже при последнем издыхании, и даже не огрызается, а только покорно принимает сыплющиеся на него удары. Скоро победно вострубят архангелы, и все будет кончено…

Время пульсировало во мне; каждая минута была для меня почти материальна: вот пошел шестой час вечера… Струна внутри меня натягивалась все сильнее, вибрируя и жалобно звеня. Она мешала и причиняла боль, которая все нарастала. Нет, это была не физическая боль. Это было так, словно КТО-ТО пытается отторгнуть от души моей нечто больное и смертельно опасное, вырвать это и уничтожить, после чего очищенная от скверны рана быстро затянется… Впрочем, я полностью доверилась Господу и не испытывала ни страха, ни растерянности, а лишь ждала. Струна должна была лопнуть – и вместе с этим, ярко вспыхнув напоследок, закончится эта боль…

Видения мои вдруг стали более отчетливыми и яркими. Передо мной возникло белое, искаженное чудовищной гримасой лицо. ЕГО лицо… ОН был не похож на себя, но я знала, что это ОН. В этот момент я поняла, что потусторонняя связь с ним, созданная злой силой, и есть то, что мешало мне освободиться полностью. Вот она – та веревка, о которой говорила сестра Августа! Вот оно – последнее препятствие полного освобождения моего духа. И все происходящее – последние секунды ЕГО на этом свете…

Все вокруг НЕГО ходило ходуном, будто по убежищу Зверя с размаху лупили исполинскими молотами невидимые великаны. ОН беззвучно кричал, и в глазах его зияли две бездны… И я увидела, как красные огненные линии начинают расчерчивать его лицо. Струна натянулась до предела… Я все смотрела в ЕГО глаза, шепча при этом Имя Господне… И вдруг струна лопнула, принеся последнюю вспышку боли – и вместе с тем это лицо рассыпалось на мельчайшие осколки… Они завихрились в воронку и унеслись во Тьму Внешнюю – туда, куда до этого сгинули мерзкие чудовища. Теперь ЕМУ предстояло, крича от ужаса, вечно падать в бездонную пустоту и никогда не достигнуть ее дна. И вместе с ним из нашего мира оказался извергнут его темный Господин…

Пламя, поглотившее исчадия, стало медленно гаснуть – и наконец исчезло без следа. И теперь на его месте я видела освещенную солнцем дорогу, ведущую в небеса… По обочине средь зеленой травы цвели яркие цветы, и небо над горизонтом было пронзительно-голубым. И я вдруг поняла, что я парю над этой дорогой… что я свободна! Свободна! Свободна! Отныне и навсегда!

Где-то в бездне вечной тьмы вне времени и пространства.

Арийское божество, он же Нечистый, он же Ариман, он же Сатана, он же Чернобог.

Ну вот и все. Дверь в тот мир, где я, казалось, развил такой многообещающий проект, захлопнулась. Руками своих людишек мой главный оппонент прибил главного адепта тьмы, после чего все каналы, качающие некротику, разом оборвались. При этом часть меня – пусть ничтожно малая, но все же достаточная для самоосознания – осталась по ту сторону барьера. Несмотря на то, что это еще совсем младенец, у него есть все мои возможности, и если дать ему время, он вполне самостоятельно сможет превратить тот мир в полноценное инферно. Но в том-то и дело, что времени ему никто не даст. Людишки моего оппонента зело злы и очень могущественны. Не скажу, что у них начали резаться крылья, но некоторые признаки архангелоподобия уже проглядывают. И в то же время они уже входят к земным женщинам – и те уже рожают от них титанов духа, а это не сулит моему сыночку ничего хорошего. Пройдет весьма ограниченное время – и они найдут и убьют всех его адептов, после чего падение во Тьму Внешнюю для малыша Тойфеля станет неизбежным. Сколько их таких было до него, и сколько будет еще… Но я не теряю надежды однажды полностью завоевать хотя бы один мир, ведь надежда, хе-хе, умирает последней…

15 августа 1943 года. 05:15. 3-й Украинский фронт, Германия, Вюртемберг-Баден, городок Ладенбург в 10 км к востоку от Мангейма, КНП фронта в Ведьминой башне.

Командующий фронтом генерал армии Николай Федорович Ватутин.

Ладенбургский плацдарм на правом берегу реки Неккар образовался месяц назад в ходе южногерманской наступательной операции, когда это местечко на шесть тысяч населения, гордо называемое немцами городом, с ходу без боя захватил механизированный батальон из состава мехкорпуса ОСНАЗ генерала Лизюкова. Чистенький такой городишко с аккуратными домиками под красными черепичными крышами. И даже не верится, что из таких вот городков, населенных тихими вежливыми людьми, на нашу землю пришла самая страшная в нашей истории война. Пожалуй, гитлеровское нашествие можно сравнить только с нашествием Батыя, – но и то, монгольский завоеватель хотел не нашей гибели, а покорности, и ужасно огорчался, когда вместо униженных просьб о помиловании русские раз за разом оказывали его монголам ожесточенное сопротивление.

Но вернемся к нашей истории. В ощетинившийся так называемыми рабочими полками близлежащий Мангейм танкисты Лизюкова не полезли, ибо такая задача перед ними не стояла. Вместо того они обошли город с юга и, форсировав Рейн чуть выше по течению, вышли в тыл линии Зигфрида и вскрыли ее с обратной стороны, на чем, в общем-то, южногерманская операция завершилась. Наши части, развернувшиеся фронтом на север, не стали двигаться дальше, а перешли к обороне, хотя некоторые горячие головы предлагали немедленно двинуть неудержимой танковой лавиной вдоль правого берега Рейна прямо на Рур, сминая в гармошку то, что еще осталось от вермахта.

Но из Москвы последовал сердитый окрик Верховного: «Не зарываться!» Поэтому, перейдя к обороне на промежуточном рубеже, мы стали готовиться к следующему, уже последнему наступлению. Мол, у немцев в резерве еще остались боеспособные соединения, и если проявить чрезмерную самонадеянность, можно больно получить от них по носу. Получать по носу под самый конец, когда мы почти победили, никто не хотел, тем более что отсрочка получилась незначительная. С момента предыдущего наступления не прошло и месяца, а у нас уже все готово к последнему рывку. И прямо накануне начала операции ошеломительное известие: наша авиация во время массированного налета на Берлин умудрилась насмерть пришибить Гитлера. Что тут началось, уму непостижимо. Крики: «Гитлер сдох!!!» и стрельба в воздух, как будто уже наступила Победа. Одним словом – всеобщая буйная радость и ликование. И в самом деле, после этого сообщения о ликвидации фюрера появилось такое чувство, будто вместо гнетущей удушливой жары, наполненной миазмами тысяч гниющих трупов, на нас повеяло чистым прохладным воздухом с горных вершин. И появилась вера в то, что это будет последнее наступление в последней войне, после которой больше никто и никогда не потревожит мирную жизнь нашей страны.

И сразу вслед за сообщением московского радио – подтверждение из Берлина. Мол, вождь германского народа геройски пал на боевом посту, и тому подобное… Сплотимся, мол, укрепимся духом и отстоим веру в нашего истинного арийского бога. Передача прервалась на полуслове: такое впечатление, что в радиостанцию просто влепили бомбу[43], чтобы больше не болтала лишнего.

«Как же, на боевом посту! – зло подумал я. – Бешеный фюрер издох как крыса в своей бетонной норе, и не спасли его ни восемь метров бетона, ни Берлинское ПВО, ни верные эсесовцы, ни тот божок, которому он вздумал поклоняться…»

И как только Берлин умолк, на той же волне на том же немецком языке из Мюнхена вышла просоветская радиостанция «Свободная Германия». Генерал Роммель, который год сидел у нас в плену, а потом резко воспылал антифашистскими чувствами, и возглавил эту самую Свободную Германию, как наиболее авторитетный немец на нашей стороне. Так вот, он сказал, что теперь, после смерти Гитлера, немецкие солдаты и офицеры освободились от присяги этому человеку и теперь свободны в своем выборе. Мол, если вы не совершали военных преступлений, не убивали мирных жителей, то переходите на сторону Свободной Германии, и будет вам тогда прощение от советского Верховного главнокомандующего и спасение души от Папы Римского…

Мой начштаба генерал-лейтенант Варенников не преминул высказать свои соображения.

– Сдается мне, что все это неспроста, – сказал он с суровой усмешечкой. – Гитлера не просто случайно зацепили бомбой во время налета. Нет, тут игра в стиле небезызвестного нам с тобой товарища Бережного, который перед началом сражения предпочитает выкрадывать или уничтожать вражеских генералов. После чудес, что довелось нам видеть прошлым летом, имелось у меня подозрение, что наши смогут прикончить Гитлера ровно в тот момент, когда захотят это сделать. Весь вопрос в том, почему это не было сделано раньше…

– Т-с-с, Иван Семенович, – сказал я, – ликвидация Адольфа Гитлера – вопрос сугубо политический, и не нам его с тобой поднимать. К тому же после этого неврастеника, рассчитывавшего только на свои гениальные озарения, к власти мог прийти какой-нибудь из генералов, который начал бы воевать чисто по науке. А нам оно надо? Войны немцы все равно бы не выиграли, а вот крови бы у нас попили. Товарищ Сталин правильно подобрал момент: через несколько часов мы начнем последнее наступление, и то, что сегодня просто пошатнулось, в ближайшие несколько дней попросту рухнет – и ни один, даже самый талантливый, немецкий генерал не сможет вернуть эти обломки Германии к жизни.

– Хотелось бы верить, Николай Федорович… – со скепсисом ответил генерал Варенников, но развивать тему раньше не стал.

А прав оказался я, а не он. Около часа ночи на позиции наших передовых частей под белым флагом вышел немецкий обер-лейтенант в сопровождении двух безоружных солдат. Он сказал, что его командир, оберст (полковник) Курц, исполняющий должность командующего гарнизоном Мангейма, предлагает почетную капитуляцию подчиненных ему людей в обмен на то, что мы не будем обстреливать город и не тронем немецких женщин и детей.

– Можешь передать своему командиру вот что, – сказал я, – если немецкие солдаты не будут стрелять по нашим войскам, мы тоже не будем стрелять в их сторону. Пусть они выдадут нам всех тех, кто совершал преступления против нашего мирного населения, когда был на восточном фронте, а также черных живорезов, приносящих человеческие жертвоприношения, а остальные после сдачи оружия могут расходиться по домам к своим муттер, фрау и киндер.

Выслушав перевод, обер-лейтенант дернулся как от удара и сказал:

– У нас нет солдат и офицеров, воевавших прежде на Восточном Фронте. По крайней мере, я о таких не слышал. Вы, русские, слишком хорошо сражаетесь, и все, кто ушел туда к вам, навсегда остались в ваших степях и лесах. Наш гарнизон составлен из тыловых и учебных частей, рабочих полков, а также двух фраубатальонов и частей фольксштурма. Вашим ветеранам такое воинство на один зуб, потому-то мой командир просит пощадить хотя бы женщин и детей.

– Я же сказал – возвращайся к своему командиру и передай ему мои слова, – ответил я. – Завтра с восходом солнца начнется наше наступление, и если немецкие войска не окажут нам сопротивления, то и мы не проявим к ним никакой враждебности. Мы и раньше воевали не с немецким народом, а с нацистским государством, и теперь, когда смерть Гитлера разорвала связь между первым и вторым, мы больше не испытываем к простым немцам никакой враждебности, если они не испытывают враждебности к нам.

Выслушав перевод, обер-лейтенант сказал: «Яволь, герр генерал!» – и, развернувшись, пошел в обратную сторону. Пошли и мы с Иваном Семеновичем и прочими командирами. До рассвета оставалось совсем немного, и нам хотелось хоть чуть-чуть прикорнуть.

И вот утро. Розовое солнце встает в туманной пелене. Будь это нормальное наступление, артиллерия уже как минимум час сотрясала бы землю своей неистовой яростью… Но сейчас стоит тишина. В первых лучах рассвета через стереотрубу видно, что немецкие солдаты призрачными тенями без оружия стоят в рост на брустверах своих окопов, будто чего-то ожидая. Перед ними на коленях стоят еще фигуры с заложенными за голову руками, и чуть отдельно, опять же под белым флагом – давешний обер-лейтенант (так и оставшийся для меня безымянным) и высокий худой полковник, левый глаз которого прикрывает черная повязка. Наши солдаты по команде выбираются из окопов и быстрым шагом сближаются с немцами, по пути закидывая свои винтовки за спины.

По дороге на север от моста через Неккар беспрепятственно идут танки механизированного корпуса генерала Лизюкова. Но тут только одна бригада, остальные силы наступают по двум дорогам километрах в пяти западнее и восточнее Ладенбурга. Но там тоже тишина, не слышно ни выстрела. Вот первая наша цепь прошла через строй немцев и, перепрыгнув через траншею, не оглядываясь зашагала дальше на север. За ней – вторая и третья. Никто из германских солдат при этом даже не пошевелился. Кажется, все… Спускаемся по винтовой лестнице и садимся в виллис. Следом за нашей машиной трогается с места бронетранспортер с нашей личной охраной. Попетляв по кривым средневековым улочкам, машина доставила нас к выезду из города, по которому сплошной громыхающей колонной шли наши танки. Проехав еще немного по обочине, мы остановились напротив группы немцев с белым флагом. Адъютант первым выскочил наружу и отщелкнул дверцы – сначала мне, потом Ивану Семеновичу. Немцы такую штуку как субординация секут, между прочим, четко.

Козырнув, оберст Курц, перекрикивая лязг гусениц и рев мотора проходящего мимо танка, заявил мне:

– Я рад, герр генерал, что вы выполнили свои обещания…

– А я рад, герр оберст, что вы выполнили свои, – парировал я, тоже вынужденно повышая голос. – На этой войне и так погибло слишком много солдат, чтобы они продолжали умирать и после того, как сгинул главный виновник этой бойни.

– О да, – криво усмехнувшись, ответил тот, – поход в Россию оказался совсем не той легкой прогулкой, какую Ефрейтор обещал нашим бравым мальчикам. Герр генерал, раскройте секрет, как вам это удается: одновременно быть и добродушными увальнями, и жестокими бойцами, о которых крошится сталь?

Усмехнувшись, я ответил:

– Вы же грамотный человек, и должны знать историю. И другие ваши коллеги-офицеры тоже. Наша страна с самого своего образования оказалась во враждебном окружении. Кто только на нас, русских, ни нападал. И при этом, постоянно отбивая вражеские нашествия, мы смогли построить самое большое государство в истории человечества – а все потому, что, побеждая врага, мы не убивали и не изгоняли его, а включали в состав своего этноса. И этого уровня мы достигли еще до того, как наше сознание оказалось вооружено единственно верной марксистко-ленинской теорией, по которой весь прибавочный национальный продукт вместо наполнения кубышек капиталистов стал тратиться на нужды народа и государства. Мы победили вас потому, что наш народ перед смертельной угрозой был един. Потому что мы верили, что наше дело правое, что враг будет разбит и победа будет за нами. А за что сражались вы? За титул расы господ, за поместья с рабами, за право насиловать, грабить и убивать. Скажите, кому тогда по праву принадлежит победа: вам или нам? Чего после этого стоят вопли вашего фюрера о высших и низших расах?

– Вы можете меня не убеждать, герр генерал… – ответил немецкий полковник, прикоснувшись к повязке на глазу. – Вот это я получил на память о французской кампании, и больше в боях не участвовал. Меня привлекли к обучению рекрутов уже в тот момент, когда в Германии стало настолько не хватать офицеров, что в дело годился любой инвалид. Мой отец воевал на той войне и видел вашу «атаку мертвецов»[44]. Всю оставшуюся жизнь он жил этим впечатлением и говорил, что с народом, способным на подобное, воевать нельзя ни в коем случае. Сейчас с ним согласно большинство, и сопротивляться вам будут только самые идейные эсесовцы…

После этого он вытянулся в струнку, прищелкнул каблуками и отрапортовал:

– А теперь, герр генерал, позвольте мне сдаться вам в плен, поскольку там, откуда я родом, еще присутствует власть Сатаны. И эти солдаты, которые вместе со мной – они тоже хотят сдаться. Местные из рабочих полков, фольксштурма и фраубатальонов уже давно разошлись по домам; тут только те, чей дом далеко. Одиночный безоружный немецкий солдат в форме, но без документов – верная добыча первого же вашего патруля. К тому же многим идти очень неблизко, и им надо знать, когда тут поедут поезда.

– А вот эти, в черном, которые стоят на коленях – они тут зачем? – спросил я, уже догадываясь, какой будет ответ.

– А это вам подарок, – хмыкнул оберст. – По-нашему их называют храмовниками Эс-Эс, а вы называете их «живорезами». Мы сами могли бы прикончить их, но мне передали, что они нужны вам живыми.

– Отлично, – кивнул я, – наши органы госбезопасности благодарны вам за этот «подарок». Что касается вас и тех, кто добровольно сдался в плен – мы будем держать вас отдельно от этих убийц и очень недолго. Как только война окончательно завершится, мы сразу выпишем проездные документы и отправим по домам. Ждать этого осталось совсем недолго. И еще: конечно, мы очень злы на вас за этот поход на восток за поместьями и рабами, но это не значит, что мы будем мстить за него всем немцам подряд. Тот, кто будет упорствовать в своих заблуждениях, будет нами убит, а тем, кто подобно вам раскаялся и сложил оружие, ничего не грозит. И, кстати, вот вам наглядный пример, когда в результате очередной оборонительной войны наша граница сдвинулась на запад на две тысячи километров и пройдет теперь по побережью Атлантики…

Оберст Курц тяжко вздохнул и бросил взгляд в сторону западного горизонта.

– Так, значит, Германия – это теперь ваша Советская Россия? – блеклым голосом спросил он.

– Да, но только немцы от этого ничего не потеряют, а, напротив, приобретут взамен весь мир, – ответил я.

Затем, обернувшись к своему начальнику штаба, я, испытывая чувство внутренней правоты, сказал:

– Иван Семенович, распорядись, чтобы добровольно сдавшихся немецких солдат и офицеров отделили от живорезов, переписали и накормили. Пожалуй, стоит связаться с товарищем Роммелем, ведь, согласно последним указаниям Ставки, теперь эти люди проходят уже по его епархии…

События на советско-германском фронте между 15 и 31 августа 1943 года (Операция «Прометей»).

Пятнадцатого августа Третий Украинский фронт из района Вюртемберг-Баден перешел в наступление в общем направлении на Бремен. При почти полном отсутствии сопротивления (огрызались только части ваффен-СС) уже шестнадцатого августа мехкорпус ОСНАЗ Лизюкова взял Франкфурт-на-Майне; дальше корпус, веером развернутый на сто километров по фронту, имел среднесуточный темп продвижения по дорогам в оперативной пустоте в пятьдесят-шестьдесят километров. А уже следом – частью в походных колоннах, частью на грузовиках – за механизированным ОСНАЗом спешила советская пехота. Во втором эшелоне, сразу за наступающими механизированными частями, двигались объединенные передовые группы Советской военной администрации и временного правительства Свободной Германии. Главной их заботой при этом была обработка большого объема сдавшихся немецких солдат и офицеров, отделение агнцев от козлищ и роспуск по домам тех, кто не представлял опасности.

На следующий день после взятия Франкфурта-на-Майне, семнадцатого августа, из района города Пльзень в общем направлении на Лейпциг-Магдебург-Шверин начал наступать Второй Украинский фронт маршала Конева, в авангарде которого двигался мехкорпус Рыбалко. Наступая в оперативной пустоте восточнее Эльбы, фронт маршала Конева должен был отрезать Берлин от западных районов Германии. Наступление развивалось почти беспрепятственно. Дислоцированная в Силезии армейская группа фон Меллентин не попыталась ни нанести наступающим советским войскам фланговый удар, ни отступить в Берлин. Генерал-лейтенант ваффен-СС[45] Фридрих фон Меллентин понимал, что большую часть его пехотного наполнения составляют рабочие полки, готовые с фанатичной яростью защищать свои дома, женщин и детей, но которые попросту разбегутся при попытке уйти из Силезии. Тут есть укрепленный район, склады с топливом, боеприпасами и продовольствием, но стоит ему кинуться в бегство – и боеспособность его панцеров сохранится лишь до тех пор, пока в баках плещется горючее.

Что бывает в подобных случаях, показали механизированные корпуса большевиков: в тщетной попытке выскочить из захлопывающейся под Белостоком ловушки они совершенно бездарно растеряли живую силу и боевую технику. Панцеры и орудия без снарядов и бензина – это только металл, пригодный в переплавку, а солдат без патронов – это готовый военнопленный. К тому же Берлин, с точки зрения этого генерала, был пустышкой. Там больше не было ни фюрера, ни сколь-нибудь вменяемого правительства, а защищать в критической ситуации мертвые камни фон Меллентин не собирался. То, что война проиграна, для умных людей было очевидно еще год назад, когда вместо грандиозной победы получилось грандиозное поражение. То, что разгром близок, стало ясно после того как большевики ворвались в Вену, а теперь, когда территория Третьего рейха съеживалась буквально на глазах, вопрос стоял только о том, чтобы подороже продать свою жизнь. В этом с ним была согласна большая часть населения Силезии, среди которой геббельсовская пропаганда распространяла слухи, что после своей победы большевики отдадут этот край Польше[46], а большую часть немецкого населения изгонят или убьют. В двадцатые годы это край пережил польскую оккупацию, в силу чего гиену Европы силезские немцы ненавидели люто. В тридцать третьем году тут был самый высокий процент голосов за нацистов, и с тех пор местные только укрепились в правильности своего выбора.

В свою очередь, в Бельгии восемнадцатого августа в наступление перешла фронтовая группа армий генерала Баграмяна, основой которой являлась конно-механизированная армия генерала Жадова, а пехотное наполнение составили французские и бельгийские добровольцы, бывшие макизары и т. д. Форсировав с помощью СВП Маас и Рейн на широком фронте (расстояние между этими реками в Бельгии составляет от двух до двенадцати километров), советские подвижные части оторвались от пехоты, которая была занята тем, что принимала капитуляцию у сдающихся немецких частей, и рванули на север Голландии в направлении города Гронинген. При этом забавные коллизии возникали в тот момент, когда капитулирующие немцы вдруг обнаруживали, что сдаются французским добровольческим частям Красной Армии.

– Что, и вы нас тоже победили? – совершенно обалдев лицом, в стиле Кейтеля спрашивали немецкие офицеры у французских коллег.

Последними двадцатого августа в наступление перешли Первый Белорусский фронт генерала Горбатова на Берлинском направлении и Прибалтийский фронт генерала Черняховского на приморском фланге. У Горбатова легкой жизни не ожидалось даже после смерти Гитлера, поэтому туда стянули до семидесяти процентов всей тяжелой артиллерии РГК. Укрепления вдоль старой германской границы на Берлинском направлении Кейтель и прочие оставшиеся в живых германские генштабисты стали насыщать войсками и вооружениями еще с момента завершения «Большого Багратиона». Там в основном концентрировались части ваффен СС, польские еврочасти, которым уже некуда было бежать, и добровольческий сброд со всей Европы (не путать с принудительно мобилизованными евровойсками). Были тут и части РОА, за неимением другой кандидатуры возглавляемые лично Красновым (на самом деле разбросанные то тут то там отдельные батальоны). Для всех этих людей (а также не совсем людей) возвращение на родину означало смерть, зачастую медленную и мучительную.

И вот, после того как эти мерзавцы отказались сдаваться и убили посланных к ним под белым флагом парламентеров, наступил День Гнева. Рано утром двадцатого августа в полосе прорыва шириной двадцать километров, имеющей своей осью автодорогу Лодзь-Познань, десятки тысяч тяжелых орудий и гвардейских минометов открыли уничтожающий огонь по переднему краю противника. Били мортирные и гаубичные полки особой мощности, били морские орудия с железнодорожных транспортеров, били брошенные немцами под Ленинградом тяжелые осадные гаубицы, в том числе французский монстр калибром в пятьсот двадцать миллиметров. По целям в глубине вражеской обороны наносили удары штурмовики, пикирующие бомбардировщики и носители управляемого оружия. После трех часов артподготовки в дело были пущены реактивные системы массового разминирования, после чего в бой пошли механизированные штурмовые батальоны, усиленные артсамоходами.

К вечеру того же дня генералу Горбатову доложили, что немецкий рубеж обороны прорван на всю глубину, и он отдал приказ не дожидаясь утра вводить в прорыв мехкорпуса Бережного и Катукова.

– Ну, Вячеслав Николаевич, ни пуха вам, как говорится, ни пера! – сказал он по телефону генералу Бережному. – Традиция у нас с вами, однако: как решающая, этапная операция войны – так нам работать вместе. Четвертый раз, глядишь, в привычку войти может.

– К черту, Александр Васильевич! – ответил Бережной. – В Берлине сочтемся – и угольками, и лаврами.

От места прорыва до Одера мехкорпуса, двигаясь парадным маршем в оперативной пустоте, прошли за сутки, при этом Познань, совершенно не готовая к обороне, пала еще на рассвете двадцать первого числа. Советские танки, двигаясь стремительным маршем опережали известия о своем появлении. Войска противника из глубины навстречу прорвавшимся советским танкам не выдвигались, в первую очередь потому, что нечему было выдвигаться. Западнее Берлина на север в этот момент бульдозером двигался мехкорпус Рыбалко. И даже если у германской армии на тот момент и имелось какое-то централизованное командование, то оно не имело никакой возможности реагировать на эти сокрушающие рубящие удары, со всех сторон сыплющиеся на погибающий Третий Рейх.[47]

Промежуточный финиш мехкорпус Бережного совершил в Кюстрине, а Катукова – во Франкфурте на Одере. Там советские бойцы приняли мосты через Одер у захвативших их парашютистов-диверсантов и встали на сутки, необходимые для отдыха личного состава, обслуживания техники и заправки баков машин из следующих вместе с корпусами автоцистерн. Кроме всего прочего, было необходимо дождаться мотострелковые дивизии, следующие за мехкорпусами на автомашинах, и сдать им плацдармы с мостами под охрану и оборону. В сам Берлин танкисты врываться не собирались. Сначала они, зачищая окрестности, замкнут вокруг вражеской столицы кольцо окружения, потом подойдут мотострелковые дивизии, взяв ее в полную осаду. И только потом в город войдут советские штурмовые части и Войско Польское, которое и зачистит вражескую столицу до белых костей. Об этой чести советского Верховного Главнокомандующего попросил сам генерал Берлинг. С нападения Германии на Польшу Вторая Мировая Война в Европе началась; штурмом Берлина, в котором ключевую роль должны играть польские войска, она и закончится. Пусть поляки не сами пришли в Берлин и правительство у них теперь совсем другое, но все равно это весьма символично.

31 августа 1943 года. 23:35. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генерального штаба – генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

Верховный Главнокомандующий смотрел на карту, расстеленную у него на столе. Коричневым цветом не ликвидированных на данный момент котлов на ней были заштрихованы только овал Силезии и небольшой треугольник у основания Ютландского полуострова, левым нижним углом которого был город Гамбург. Группировка, окруженная в центре Вены, после затяжного сопротивления сдалась три дня назад, в Берлине ожесточенные бои уже завершились, и в настоящий момент после недели боев в гигантском городе шли процедуры зачистки.

Василевский сказал:

– В Гамбурге окопался опирающийся на моряков гроссадмирал Карл Дениц. Он заявляет, что отрекся от Сатаны и снова исповедует лютеранство, а потому требует, чтобы с ним вели переговоры о мире как с полноправным главой германского государства…

– Наглец! – сказал Сталин, – торгуется по поводу того, чего у него нет. Впрочем, нам все равно нужен кто-то, кто от имени германских властей подпишет акт о безоговорочной капитуляции. Озадачивать этим коллегу Роммеля мы не хотим, поскольку этот человек служит уже совсем другой Германии, не имеющей ничего общего с разрушенным нами Третьим Рейхом. Намекните этому Деницу на снисходительный суд с последующей через несколько лет амнистией (например, к тридцатилетию Октября), а пока нестрогое заключение, больше похожее на домашний арест, – разумеется, если он выполнит все наши требования. В противном случае мы можем гарантировать ему быстрое и максимально болезненное переселение в мир иной – примерно тем же путем, каким мы уже переселили его фюрера Адольфа Гитлера. Вам понятно, товарищ Василевский?

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил начальник генерального штаба, делая карандашом пометку в блокноте.

– Кстати, – сказал вождь, – а чего хочет этот, как его, фон Меллентин?

– Ничего, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – он сообщает, что признает поражение Германии от силы неодолимой мощи, но при этом не собирается сдаваться и будет сражаться за веру в арийского бога до последнего человека. В подчиненном ему силезском укрепрайоне имеются запасы топлива, боеприпасов и продовольствия, а также надо учитывать, что в Силезию отступила часть войск разгромленных нами групп армий Берлин и Саксония.

– Значит, говорите, крепкий орешек? – усмехнулся Сталин.

– Почти, – сказала комиссар ГБ Антонова, – наши ватиканские коллеги подозревают, что этот фон Меллентин сам стал адептом зла, только не таким мощным и цельным, как Гитлер.

– Подозрения, товарищ Антонова, к делу не подошьешь, – хмыкнул Сталин. – Поэтому можно поподробнее?

– Поподробнее инквизиция сможет сказать, если заполучит к себе фон Меллентина на допрос третьей степени, – ответила та, – по-другому они еще не умеют. Но, как вы понимаете, главный фигурант будет немножко возражать, а потому сейчас это маловероятно.

– Ну хорошо, – сказал Сталин, – с Деницем лучше договориться, а фон Меллентина надо взять в плотную осаду. И пусть воздушная разведка потомков попробует обнаружить его убежище, а потом принять меры, если понадобится – точно такие же, как против Гитлера. На этом все, товарищи, и поздравляю вас. Мы уже почти победили. Пожалуй, что победу теперь только требуется оформить – и все!

Сноски 2

10

Летнаб (летный наблюдатель) высотного разведчика находится в шаровой установке под брюхом самолета, вместо автоматической пушки оснащенной двадцатикратной бинокулярной наблюдательной установкой с просветленной оптикой, просматривающей всю нижнюю полусферу.

11

Микаэль Виттман не знает, что по подозрительным местам бьют куда более эффективные для такого вида боя САУ-122-М-30 и самоходные 120-мм бригадные минометы, мины которых эквивалентны шестидюймовым фугасным снарядам. А танки Т-42 на позиции только присутствуют.

12

ВМСЗ – высшая мера социальной защиты, сиречь смертная казнь.

13

В середине двадцатого века от бывшей резиденции мазовецких князей осталась только пустая коробка крепостных стен из красного кирпича и две боевые башни.

14

В люфтваффе – самолеты окрашиваются в серый цвет, опознавательные знаки: кресты на плоскостях крыльев и фюзеляже и свастика на хвостовом оперении. Самолеты «храмовников» окрашены в черный цвет, и вместо крестов несут изображение черной свастики, заключенной в белый круг, на плоскостях и фюзеляже и серебряных рун «зиг» на хвостовом оперении.

15

Когда немцы привели к власти Гитлера, то у них тогда также было такое мироощущение, что их новый вождь отомстит за унижения Версальского мира и вернет Германии чувство собственного достоинства, а все остальное будет происходить «как обычно». Когда «демократы» на грани восьмидесятых и девяностых разваливали СССР, советский народ тоже верил, что в магазинах появятся кувырсот сортов колбасы, а все «завоевания Октября» для простых людей останутся «как обычно». И точно так же в начале двадцать первого века политические круги Германии и прочей Европы, вводя одни санкции за другими, думают, что санкции санкциями, а их бизнес с Россией будет «как обычно». Таково общее свойство людей всех времен и народов, не понимающих, что в те моменты, когда в корне меняется мир, ничего уже не остается таким, каким было прежде.

16

Между Яковом и Василием было 14 лет разницы в возрасте, а с 1928 года, когда Василию было 7 лет, Яков поссорился с отцом из-за женитьбы на шестнадцатилетней дочери священника, уехал в Ленинград и начал жить своей отдельной жизнью.

17

Первая волна политических реабилитаций прошла в 1939-40 годах, в основном под не попали те, что ничего не признали и не подписали никаких бумаг.

18

Замечание (или предупреждение) – первая ступенька в ад для проштрафившихся партийных и государственных функционеров. В случае повторного нарушения следовал «выговор с занесением» по партийной или служебной линии, а на третий раз болезного оформляли в трибунал, который в 99 % случаев выносил расстрельный приговор.

19

Старшим сыновьям Морицу и Генриху было семнадцать и шестнадцать лет, и никто их, военнообязанных, из Германии не выпустил бы даже в союзную Италию. Зато младшим Отто и Елизавете было шесть и три года соответственно.

20

К примеру, если в нашем прошлом, готовясь к отражению англо-американского десанта, германское командование держало в Дюнкерке полнокровную 226-ю пехотную дивизию под командованием Вольфганга фон Клюге, младшего брата бывшего командующего группой армий «Центр», то в мире «Крымского Излома» гарнизон этого города составлял всего один батальон, и тот был укомплектован добровольцами, набранными из числа членов фашистской партии Британии. Именно поэтому с появлением советских десантов в Провансе во Франции у немцев рухнуло все и сразу.

21

Данная процедура казни была применена к участникам Порохового заговора Гая Фокса, тоже пытавшимся устроить госпереворот и убить короля.

22

«кузенами» в Великобритании аристократы с иронией называли североамериканцев. Мол, неотесанные деревенские родственники…

23

Брудербонд (дословно Союз братьев-африканеров или Братство африканеров) – южноафриканское тайное (с 1918 по 1993), затем открытое сообщество африканерских политических активистов. В период апартеида являлось закрытым центром принятия политических решений. Объединяло ведущих представителей государственного аппарата, правящей Национальной партии, протестантской церковной иерархии и силовых структур ЮАР. После отмены апартеида – неправительственная организация африканерской общины ЮАР.

24

Гран – устаревшая единица измерения веса. Аптекарский гран – 62,2 мг, тройский гран – 64, 8 мг, ювелирный гран – 50 мг.

Упоминания единицы сохранились в крылатых выражениях (например, «ни грана правды», «ни грана чувства»); в XX веке многие из них были искажены и стали употребляться в форме «ни грамма…» (по созвучию с другой малой единицей измерения).

25

Капская лиса – существо мелкое (в 2 раза легче своей европейской сестры), скромное и питаться предпочитает мелкими грызунами и беспозвоночными. При этом роль главного хищника, специализирующегося на домашней живности, в Южной Африке играет капский черноспинный шакал.

26

Нина Викторовна Антонова просветила короля об истории Пита Гроббелаара.

27

Эстонцы особо сильно «отметиться» просто не успели, потому что территория этой прибалтийской республики была освобождена еще в марте сорок второго года.

28

Именно под такой фамилией проходил службу в королевском военно-морском флоте ее отец, будущий король Георг VI.

29

Не то что бы все эти люди были евреями (скорее, наоборот), но подавляющее большинство из них придерживались христианско-либеральных взглядов, а таких людей сатанизировавшийся нацистский режим уничтожал с не меньшим азартом, чем сторонников большевизма.

30

Сокращенное имя Лиззи в этой семье было зарезервировано за Елизаветой-старшей, матерью нашей героини.

31

В РЕИ такой разговор состоялся 9 июня 1942 года. Американский посол тогда спросил, может ли Франко спокойно относиться к такой перспективе как господство на всем континенте нацистской Германии с её фанатическим расизмом и антихристианским язычеством. Франко ответил, что это не совсем приятная перспектива для него самого и для Испании, но он надеется, что Германия сможет пойти на какие-то уступки западным державам и установить какого-либо вида «баланс сил» в Европе. Испанский диктатор настаивал, что опасность для Европы и Испании исходит не столько от нацистской Германии, сколько от советского коммунизма, и он не столько желает победы Оси, сколько поражения большевистской России.

32

Двоюродный брат диктатора, майор Рикардо де ла Пуэнте Баамонде, во время путча остался верен правительственным войскам. Находясь в Марокко, он защищал от мятежников аэродром Тетуан, был взят ими в плен, осуждён военным трибуналом и казнён (сам Франко, чтобы не брать на себя ответственность за его смерть, на короткое время сложил с себя полномочия командующего).

33

Данный персонаж, по свидетельству современников, вместо католического церковного приветствия (правая рука согнута в локте, ладонь поднята и сложена в жесте двоеперстного благословения), встречал посетителей классическим фалангистским приветствием, полностью копирующим нацистский зиг.

34

Официальным обращение членов испанской фаланги друг к другу действительно было «camarada» (товарищ).

35

Генералиссимус Хосе Миаха – главнокомандующий сил Республики во время гражданской войны.

36

Карлос Арриас Наварро – генеральный прокурор франкистской Испании.

37

Имеется в виду – получившая почетное наименование за бои в городе Сталино, по нынешнему Донецке.

38

Апаши – французское слово, обозначающее бандитов, хулиганов и гопников.

39

Ажаны – французские полицейские.

40

Золотари – ассенизаторы (устар.)

41

Буква «К» в индексе означает, что эти самолеты используются как носители корректируемых (управляемых) бомб. Буква «Р» означает самолет-разведчик, а буква «П» – пикировщик.

42

В наши дни сторонники такого направления в политике называются христианскими демократами. Сейчас от этого движения, также как и от еврокоммунизма, осталась только пустая оболочка, но тогда, в сороковых, и те, и другие находились в расцвете своей политической силы.

43

Во время основного налета Берлинский Дом Радио специально не бомбили, чтобы его дикторы смогли сказать свои главные слова и войти в историю. А потом, когда дело было сделано, самолеты авиационной эскадры особого назначения (Су-33) развалили шедевр архитектуры времен Веймарской республики четырьмя пакетами по восемь пятисоткилограммовых бомб. И все; следующая радиопередача уже при советской власти.

44

«Атака мертвецов» – распространённое публицистическое название контратаки 13-й роты 226-го Землянского полка 24 июля (6 августа) 1915 года при отражении немецкого штурма крепости Осовец с применением отравляющих газов (хлора).

Воспоминание по поводу этой контратаки одного из непосредственных участников обороны Осовца, опубликованное в том же году в газете „Русское слово“:

«Я не могу описать озлобления и бешенства, с которым шли наши солдаты на отравителей-немцев. Сильный ружейный и пулемётный огонь, густо рвавшаяся шрапнель не могли остановить натиска рассвирепевших солдат.

Измученные, отравленные, они бежали с единственной целью – раздавить немцев. Отставших не было, торопить не приходилось никого. Здесь не было отдельных героев, роты шли как один человек, одушевлённые только одной целью, одной мыслью: погибнуть, но отомстить подлым отравителям.

Немцы не выдержали бешеного натиска наших солдат и в панике бросились бежать. Они даже не успели унести или испортить находившиеся в их руках наши пулемёты.»

45

В этой реальности после титанического разгрома летом сорок второго года Гитлер провел идеологическую чистку кадрового состава танковых войск и включил их в состав ваффен-СС. Эта работа была завершена как раз к моменту внедрения культа истинного арийского бога.

46

В нашем прошлом по настоянию англичан и американцев так и сделали. Немцев (по крайней мере, массово) никто не убивал, но поизмывались над ними поляки всласть. Доходило до того, что советские воинские части с целью пресечь безобразия открывали по польским «властям» огонь на поражение.

47

Повторилась ситуация, какая в нашей реальности сложилась во время Висло-Одерской операции, когда советские танки совершили прорыв глубиной в пятьсот километров. Только на это раз стартовый рубеж располагался на двести километров западнее, и запала должно было хватить не до Одера, а до Эльбы.

Сноски

1

Сам маршал Петен не считал свое «Французское государство» правопреемником Третьей Республики. Об этом же говорили атрибуты этого государства. Девиз: «Труд, Семья, Отечество», вместо «Свобода, Равенство, Братство» и гимн: «Маршал, мы здесь!», вместо «Марсельезы». И не имеет значения, что власть Петену вручили законно избранные депутаты еще довоенного Национального собрания – к международно признанной Франции это образование никакого отношения не имело.

2

В нашей версии реальности генерал Лотар Рендулич, помимо военных преступлений на территории Югославии, отметился зверствами против мирного финского населения в то время, когда Финляндия вышла из войны с Советским Союзом и объявила ее Третьему Рейху. Ему и в самом деле было все равно, какое мирное население истреблять, сербское или финское, даже несмотря на то, что финские женщины и дети еще днем ранее считались немецкими союзниками.

3

Фаза суперэгоизма – обязательный этап, который проходит душа человека, обратившегося ко Злу, на пути превращения в ничего не значащий придаток Нечистого.

4

В этой версии реальности промышленные возможности Третьего Рейха были значительно скромнее, чем в нашем прошлом, чему способствовали как точечные удары по промышленным объектам, так и прекращение поставок осенью сорок второго года норвежского никеля, турецкого хрома, шведской железной руды и шведских же шарикоподшипников. Танков «Тигр» вместо двухсот сорока к началу июня было изготовлено всего семьдесят штук, а танков «Пантера» вместо четырехсот – всего около сотни. И многие из этих машин к началу операции «Суворов» были либо уничтожены в боях, либо захвачены Красной Армией.

5

«Тигры» первой серии не имели на корпусе защитного бронекольца, прикрывающего стык башни и погона корпуса, в результате чего любой осколок или мелкокалиберный снаряд, попавший в этот зазор, намертво клинил башню. Это была одна из самых ругаемых немецкими танкистами особенностей этой машины.

6

В Третьем Рейхе призыв в армию осуществлялся 1 октября каждого года. Польскую кампанию Гитлер планировал провести при помощи армии мирного времени, а вот перед наступлением во Франции требовалось перейти на штаты военного времени – но так, чтобы Англия и Франция ничего не заподозрили. Для этого в октябре 1939 года планировалось в текущем порядке без объявления мобилизации призвать в армию обученный резерв первой очереди – то есть военнообязанных, прошедших обучение, но еще не отслуживших срочную службу.

7

До введения погон, судя по историческим фотографиям, Поскребышев в петлицах френча знаков различия не носил, а потом сразу вдруг оказался генерал-майором.

8

В Третьем Рейхе личное дело на призывника заводили во время прохождения им в семнадцатилетнем возрасте приписной комиссии, а потом просто передавали его по инстанциям. При массовой мобилизации невоеннообязанных, не прошедших приписные комиссии, на бумажные формальности просто махнули рукой, ибо было не до того. Мобилизованных просто татуировали как заключенных в концлагерях, нанося на запястье личный номер и номер части. Все равно эти люди так или иначе были предназначены на заклание, и Кейтель не видел смысла возиться с их персональным учетом.

9

ППЖ – походно-полевая жена, – постоянная любовница, следующая за командиром по всем перипетиям его походной жизни. Иногда походно-полевая жена становилась просто женой, как в случае с генералом Рокоссовским, но чаще всего нет. Если в таком качестве выступает иностранка, то это недопустимо и должно вызвать активные действия не только замполита, но и особиста.

Content

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Низвержение Зверя

Часть 29. Операция «Суворов»

Часть 30. Канун Победы

Часть 31. Закат Британии вручную

Часть 32. Гром Победы

Сноски 2

Сноски