Бескаравайный Станислав Сергеевич

Бытие техники и сингулярность

Станислав Бескаравайный

Бытие техники и сингулярность

Боги прянут рог изобилия в ящике Пандоры…

FUTURIS

© Бескаравайный С. С., 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018Введение

Какой будет техника через тридцать лет? Через пятьдесят?

А через сто?

В мире тысячи людей размышляют над этими вопросами, и миллионам требуются ответы. Обоснованные, точные, детальные. Но нельзя получить их на «блюдечке с голубой каемочкой».

У нашей цивилизации давняя и очень сложная история прогнозирования. Неисчислимое количество раз астрологи и биржевые маклеры обманывали клиентов. Не меньше было искренне заблуждавшихся футурологов. Особенно сложно с прогнозированием удаленных во времени событий — всего того, что случится за горизонтом сегодняшнего дня, в изменившейся обыденности.

Рецепт удачных прогнозов известен давно: переход от численного прогнозирования и простой экстраполяции — к рассуждениям с гибкими понятиями, к импровизациям. Попытка работать с качественно новыми терминами и моделями. Но слово «удачных» здесь ключевое.

Чтобы хоть как-то упорядочить выдумку и уйти от чистой спекуляции требуется строгость выводов. А решить этот парадокс — упорядочение работы с метафорой и образом — может лишь философское знание.

С ним тоже сложности.

В философии есть две проблемы, известные любому постороннему человеку: туманные и запутанные слова, которые сами философы называют «птичий язык», и чрезмерная абстрактность, оторванность от реальной жизни.

Некому читать велеречивые схоластические умствования.

Сами же философы советуют доступнее и грамотнее фиксировать свои мысли на бумаге, разрабатывать актуальную тематику. Тогда люди поймут, что хотел сказать автор, и заодно им будет интереснее читать его работы.

Актуальность, к сожалению, часто подменяется понятием «моды», и это проблема не только философии, но и множества других дисциплин: когда на слуху фамилии всего лишь нескольких авторов и полудюжина книг. А чтобы составить непредвзятое мнение, надо буквально перелопатить сотни источников. Обычному читателю порой сложно разобраться в нагромождениях фамилий авторов. Однако философия — не та дисциплина, где потребителю можно опираться, как в литературе, исключительно на свой вкус.

Погоня за формой не дает ответа. Уместно вспомнить слова Платона — поэт, «если только он хочет быть настоящим поэтом, должен творить мифы, а не рассуждения» [182], но если человек ищет истину, то ему надо становиться философом.

В конечном итоге, философия интересна и познавательна, если отвечает на вопросы, которые тревожат людей.

Кому адресована книга? Кто эти люди?

— Обыкновенный наемный работник, продающий не столько выдающиеся качества своего ума или тела, сколько самые обычные навыки, которым может научиться буквально каждый. Причем не за годы упорного труда, а за несколько месяцев на курсах.

Он должен хоть немного представлять себе масштаб изменений. Еще двадцать лет назад стать шофером означало получить востребованный навык. Такие везде нужны. Если не на большегрузной фуре, то на автобусе, в такси или грузовичке. В 2016-м беспилотный автомобиль впервые задавил пешехода. Массовое «перевооружение» транспорта — неизбежно.

Схожая трансформация ждет все профессии. И вопрос не в поиске новых вакансий, а в изменении самого себя. Наемным работникам в книге посвящены разделы о возможных изменениях человека, его тела, образа жизни.

— Художник, писатель, человек искусства. Коллизия тут схожая. За четверть века мы перешли из эпохи трех телевизионных каналов в мир, где неограниченное количество фильмов и книг можно скачать на свой компьютер. Магнитофоны и караоке, бесплатная музыка из Сети. Если потребитель не слишком взыскателен, то он уже находится в «цифровом коммунизме». Все — даром!

Но возникла игровая реальность, электронное Зазеркалье нуждается в своих мастерах, и роль эту еще не всегда могут исполнить компьютерные программы.

— Инженер. Он тоже наемный работник, но стоит он по другую сторону от станка. И пока именно инженеры определяют будущий облик машин и производительность конвейеров.

Банальны слова о том, что таким людям приходится учиться всю жизнь. Но чему именно потребуется учиться — каковы будут векторы развития техники и основные противоречия, определяющие облик новых машин? Инженерам посвящены разделы о парадигмах техники и прогнозы развития отдельных отраслей промышленности.

— Бизнесмен и управленец. Про автоматизацию и роботизацию производства рассуждали миллионы раз. Сегодня на биржах соревнуются электронные брокеры. Но как быть с тотально компьютеризированным конкурентом, за которым вообще не стоят люди? Или есть, но по факту эти владельцы пакетов акций ничего не решают и вполне довольны теми доходами, которые получают от однажды установленных программ? Что делать с потенциальным исчезновением человека как производительной силы? И даже как покупателя?

Из-за нарастания скорости изменений в прогрессе управленцы столкнутся с суммой задач, которые невозможно решить только копированием стандартных приемов их успешных предшественников и конкурентов.

Деловым людям, организующим производство или жизни других людей, адресованы рассуждения о моносубъектах и полисубъектах, об автотрофных техноценозах.

— Исследователь. Сегодня несколько наивными могут показаться рассуждения С. Лема о потенциальной остановке науки — ему казалось, что память человека выступит ограничителем прогресса. Поисковые машины в наши дни — как револьвер Кольта в позапрошлом столетии — пытаются делать людей равными. Знания доступны всем в любую секунду. Однако проблем у науки меньше не стало.

Исследователь столкнется с феноменом не просто бесконечного количества информации, но неограниченного числа вновь открытых закономерностей и тенденций. Роботизированные лаборатории и новые программы анализа данных возьмут на себя роль «естествоиспытателей» и «аспирантов». Вопрос: «Как быть человеку-исследователю?» — анализируется в третьей и четвертой главах.

В общем, все сложно. Но если попытаться объединить перечисленные группы людей, вычленить из них какую-то общую прослойку или совокупность?

Наиболее близким по объему и содержанию понятием будет когнитарий. Это еще не устоявшийся термин, который имеет несколько трактовок. У Дж. Белла и Э. Тоффлера «когнитариат — широкий слой работников, участвующих в сборе, создании, переработке, распространении и прикладном использовании информации и знаний», это класс «работников умственного труда». В иллюзиях 70-80-х будущее постиндустриальное общество казалось обществом услуг. Потому когнитарии отождествлялись с людьми, перекладывающими бумажки или нажимающими кнопки. Однако компьютерная революция, доведенная до своего предела, это устранение человека от рутинной обработки информации. Кассирша и бухгалтер исчезнут вместе с шофером.

Если устранить людей, которые просто обрабатывают информацию, не создавая никакого продукта, а также всех, кто занят исключительно услугами, то оставшиеся образуют прослойку, которая обслуживает цепочку от научного открытия до внедрения новой техники в производство.

Это созидательные-нестандартные действия — стандарт будет автоматизирован первым. «Количество» возьмут на себя машины, человеку останется лишь «качество».

Один человек, естественно, не может охватить весь цикл. Есть редкие универсалы, но растущая дифференциация труда требует большого числа людей. Но если человек принадлежит к этой цепочке, обеспечивает эстафету от первой идеи, от проблесков нового понимания устройства Вселенной до конкретного воплощения, до поточного производства, ему лучше представлять себе общую картину процесса и его перспективы.

Это — при современных темпах роботизации — единственная настоящая работа[1], которая может оставаться за человеком еще какое-то время.

Люди, которые ею занимаются, и есть когнитарии.

У когнитариата впереди свои сложности. О возможной роли этой прослойки в технологической сингулярности можно прочесть в разделе о выходе из современного фазового кризиса.

И все же эта книга не справочник для людей разных профессий.

В ее основе попытка создать адекватную модель, описывающую взаимодействие общества и техносферы в период сингулярности.

Долгосрочный прогноз, который описывает принципиально новые состояния нашей цивилизации, требует уточнения понятия «техника». Старый критерий, сводящий все к инструментальному характеру молотков и паровозов, сейчас не работает. Внутренне непротиворечивые представления о технике удается получить, лишь рассматривая ее в рамках концепций глобального эволюционизма как один из этапов развития материи.

Кроме того, разнообразие человеко-машинных форм взаимодействия требует представления о новых субъектах. Не просто о компьютерах или когнитивных программах, «познающих мир и воздействующих на него своей практической деятельностью», но о переходных формах — прото субъектах, — которые принимают уже существующие сегодня системы, становящиеся техносубъектами. Государство, Интернет вещей, техноценозы (производственные комплексы) — для них человек работает той витальной силой, тем прометеевым огнем, который позволяет оживлять механическое, добиться качественных изменений.

— Техноценозы в своем бесконечном росте стремятся к автаркии — к возможности самостоятельно производить и потреблять весь произведенный продукт.

— Государствам требуется полноценный ИИ, чтобы избавиться от человека как от незаменимого инструмента в преодолении кризисов.

— Интернету вещей, как вариации нервной системы, так же требуется эрзац сознания.

Да и сам человек, обзаводясь экзокортексом (внешним мозгом) или перенося свой разум в компьютер, изменится очень существенно.

Разумеется, эти идеи не возникли из пустоты, и значимая доля страниц посвящена истории гипотез о сущности техники.

Также необходима пара уведомлений.

Во-первых, само по себе понятие «сингулярность» используется весьма широко. Существуют математическая, астрономическая, космологическая и даже философская сингулярности.

В этой книге данное понятие будет использоваться только в значении «технологической сингулярности», а именно скачка в сложности и скорости прогресса, что может произойти благодаря развитию компьютерной техники, после которого техносфера станет недоступна пониманию сегодняшнего человека. Сокращенная форма понятия употребляется лишь для простоты восприятия текста.

Термину этому сейчас непросто. Его склоняют на десятки ладов и могут выхолостить так же, как и «синергию», «нанотехнологии», «парадигму» и множество других понятий, которые, становясь общеупотребимыми словечками, истирались хуже медных пятаков.

Но другие термины — «интеллектуальный взрыв», «вертикальный прогресс», «качественный скачок» — не отражают современного ожидания перемен, связанного именно с бесконечной компьютерной революцией. Потому рецепт борьбы с «забалтыванием» термина может быть только один: написать тексты, которые раскрывают значение понятия, создать доступные модели, в рамках которых используется это значение. Одна из попыток — перед вами.

Во-вторых, прогноз статуса отдельных государств, равно как их блоков и всего миропорядка — остается за рамками этой работы. Да, политическая ситуация может оказывать на технику определяющее влияние. Экономическая — тем более. Соотношение глобализации и автономизации в парадигме техники — один из вопросов книги. Но чтобы представить структуру мира через половину столетия, просто обосновав и вчерне смоделировав наиболее вероятные варианты, надо написать втрое большую книгу. И ввязаться в десяток посторонних дискуссий.

Поэтому рассуждения о социальных прослойках и классах в тексте носят общий характер. Проводя аналогию, скажем: не суть важно, кто первым научился ковать железо — хетты, вавилоняне или ахейцы. Их державы давно исчезли. Важнее само наступление железного века.

Глоссарий

Абсолютный хищник — биологический вид, обладающий возможностью охотиться почти на всех других существ с относительно низким риском для себя и высокой эффективностью, который начинает резко изменять экологическое равновесие. Аналогичные свойства в техносфере может приобрести техносубъект.

Антропоморфизм — придание черт человеческого образа техническим изделиям, процессам. Восприятие природных явлений по образу и подобию человека.

Антропоцентризм — восприятие человека, как центрального явления во вселенной, задающего смысли цель существования всем остальным.

«Вне-себя-бытие» и «для-себя-бытие» техники — две единых в своей противоположности стороны существования техники: направленность на обслуживание человека и на саморазвитие. Их противоречие сохранится в современном виде, пока человек задаёт смысл существования техники.

Глобальный эволюционизм — течение, которое соединяет в себе концепции биологической эволюции, развития Вселенной от Большого взрыва (астрофизика), становление систем из неорганической материи (синергетика), управления системами (кибернетика), развития техники. Эволюция рассматривается как универсальный процесс, присущий всем уровням организации материи.

Зооморфизм — придание черт животных образов техническим изделиям. Восприятие природных явлений по образу и подобию животных.

Изоморфизм — сходством между системами, которое описывается взаимно-однозначным отображением элементов их структур (детали или части тел, выполняющие одинаковые функции в схожих условиях), позволяет говорить об эквивалентности указанных систем.

Когнитариат — класс производителей материальных и духовных благ, которые, трансцендентируя (выводя за пределы стандартных алгоритмов) методы познания и системы знаний, могут использовать науку как производящую силу.

Моносубъект — единый комплекс программ, управляющий техносферой, который обладает подобием сознания и не нуждается в человеке. Одно из возможных состояний техносферы после технологической сингулярности.

Несущее противоречие — диалектическое противоречие, основное, базовое для данной области техники и решение которого определяет её развитие.

Новочеловек / субъект будущего — субъект, обладающий возможностью единолично выразить, воплотить одну из альтернатив развития цивилизации.

Органопроекция — гипотеза, согласно которой человек в создании инструментов и технических устройств, воспроизводит органы своего тела. Как их форму, так и характерные функциональные зависимости.

Парадигма техники — устойчивый комплекс технологий, задающий полноту, степень формирования будущего, и обладающий несущими внутренними противоречиями.

Постфаустовский человек — индивид, сохранивший все черты современного человека после наступления технологической сингулярности, и потому не успевающий за прогрессом, утративший возможности заниматься конкурентным созидательным трудом.

Прекариат — социальная прослойка, представители которой не могут получить долговременную работу часто меняют занятия, потому сочетают относительно низкий заработок и низкую квалификацию на очередном рабочем месте.

Принцип бытия техники — это формирование будущего. Осознанное формирование будущего — один из критериев различия биологического и технического.

Прогностик — специалист, прогнозирующий будущее и участвующий в воплощении своих прогнозов.

Пространство прогнозирования — виртуальное пространство, которое описывает сумму прогнозов по отношению к явлению/ проблеме. В низшей точке — прогнозов быть не может, существуют лишь объекты, в которых нет представления о времени. В высшей точке, возможности субъекта по управлению и познанию настолько велики, что утрачивается сам необходимость в прогнозах.

Протосубъект — технический субъект на предварительных этапах своего становления.

Рефлексия — здесь: отражение и познание объектов внешнего мира в сознании субъекта. Саморефлексия — самоанализ, самонаблюдение, исследование собственного сознания.

Субъект — носитель деятельности, знания и познания. Индивид (человек, группа лиц или техническая система) который познаёт окружающий мир в рамках своей практической деятельности.

Техника — способ существования отрефлексированных искусственных систем.

Технический идеал — форма организации и уровень развития технических систем, к которому стремятся их создатели и управленцы.

Техногуманитарный баланс — равновесие между производственно-милитаристическими технологиями и механизмами сдерживания агрессии, которое позволяет сохранить человеческое общество.

Технологическая сингулярность — скачок в сложности цивилизации и скорости прогресса, который может произойти благодаря развитию компьютерной техники и созданию полноценного искусственного интеллекта. После технологической сингулярности техносфера станет практически недоступна пониманию сегодняшнего человека.

Техноструктура — «обширная иерархическая организация, объединяющая людей, владеющих техническим знанием, от рядовых инженеров до профессиональных управляющих и директоров в зависимости от функции управления и уровней принятия решений. Эта структура обладает возможностью быстро усваивать сформулированные отдельными людьми цели, ценности, задачи» [57, с.98].

Техносубъект — техническая система, которая обеспечивает осознанное формирование собственного будущего.

Техноценоз — совокупность технических изделий (станков, агрегатов и т. п.), сосредоточенная в относительно однородном пространстве (цеху, заводе), целостность которой определяется выполнением производственных задач. Она обладает аналогом трофических цепей у биоценозов (заготовки, как результат деятельности одного станка, могут быть сырьем для другого) и видовым разнообразием.

ТРИЗ — теория решения изобретательских задач, созданная Г.С. Альтшуллером и его коллегами.

Философская составляющая нрогнозирования — выявление качественно новых противоречий. Чтобы сформулировать такие противоречия, требуется раскрыть новые свойства техники и новые социальные структуры, сформулировать и уточнить понятия.

Футуролог — специалист, прогнозирующий будущее, но сам не участвующий в описанных им процессах.

Цикл субъектности — этап развития сложных систем, в рамках которого открывается окно возможностей для индивидуального, максимально личностного управления новыми техноструктурами, проектирования техноценозов. Завершается цикл алгоритмизацией управления и проектирования, когда личность руководителя становится второстепенной.

Четыре среза взаимодействия человека и техники, как субъектов: а) хранение информации, б) осмысление мира, в) принятие решений, г) место в круговороте целей

Глава 1

Сложности в понимании техники

Любое рассуждение о развитии техники сталкивается с проблемой неоднозначности. Количество определений понятия «техника» исчисляется десятками, методики прогноза — тысячами. Причем значительная их часть косвенно объявляет недействительными все остальные: авторы исследуют узкие темы, формулируют сколько-то понятий, а о сопряжении с другими концепциями задумываются в последнюю очередь. Следующим поколениям философов приходится сравнивать «килограммы» и «секунды», пытаясь совмещать «классовый подход» с «органопроекцией».

Потому с самого начала необходимо:

— разобраться с противоречиями, сложившимися вокруг понятия «техника»;

— показать, как изменились представления о прогнозировании, хотя бы в области «технического». 1.1. Как философы понимают технику

Обойти термин «техника» при анализе современной цивилизации — все равно, что нарушить одно из ключевых требований метода Р. Декарта «не оставлять нерешенных вопросов». Но поскольку определение понятия техники имеет свою историю и не от простых капризов философы придумывают все новые его вариации, необходимо вскрыть противоречия, выявить их предпосылки.

Понятие техника — «техне» — возникло еще в Античности, и тогда же начались первые попытки его осмысления. Чаще всего упоминают рассуждения о технике Аристотеля, но он же разделил «знающих причины» (а потому мудрых) «наставников» и «действующих по привычке», подобных некоторым неодушевленным предметам «ремесленников» [4, с. 66].

Разумеется, можно критиковать Аристотеля, выискивая внутренние противоречия в его рассуждениях. Так делает, например, В. И. Гнатюк [49], указывая, что если ремесленная техника и подпадает под определение «начало в ином» (то есть гончар есть нечто иное по отношению к горшку), то лишь биологическая природа попадает под определение «начало в себе».

Но сложности, с которыми столкнулся Аристотель, совсем не уникальны для него или даже для Античности. Если рассматривать понятие техники на всем протяжении исторического существования, мы неизбежно столкнемся с рядом стереотипных предрассудков и противоречий, подробный анализ которых в контексте той или иной эпохи лишь усложнит работу. Их проще свети в отдельный перечень:

— почти все время техника не воспринималась философами как самостоятельный и тем более как приоритетный объект исследования. Даже при наукоцентризме философии XVII–XVIII вв. техника рассматривалась как нечто абсолютно необходимое, но вторичное при осмыслении. И чтобы выделить в сочинениях авторов той эпохи пласт рассуждений, относящихся к технике, отделить его от проблем науки, приходится прибегать к методам герменевтики, мысленных экспериментов, фактически, реконструировать эпоху [17];

— как результат: проблема техники воспринималась философами через призму других, для них более узких или же, напротив, фундаментальных, проблем. Например, архитектура для Витрувия заслоняет рассуждения о технике, и для автора книг по строительству это объяснимо. Проблема противоречия естественного и искусственного воспринималась античными авторами как более фундаментальная задача, чем анализ человеческих умений, что «поглощало» технику как объект [40]. Социальные проблемы тем более воспринимались острее, чем технические. Например, для утопических социалистов техника должна была обеспечить возможности создания справедливого общества, но взаимного влияния социума и технологии в их дальнейшем прогрессе Фурье или Сен-Симон практически не анализировали. Так же сохраняется «магическое» восприятие технологии: если раньше кудесили алхимики, то сейчас множество пользователей видят в компьютерах буквально «волшебство», вешают рядом амулеты или шаманские бубны. Технике может придаваться религиозное значение — многие постройки Античности в Средневековье воспринимались работой дьявола;

— почти всю историческую эпоху техника была относительно проста. Избушка или даже терем на фоне леса кажется чем-то корявым и безыскусным, ведь любое здоровое дерево будто шедевр работы сотен мастеров. Это неизбежно принижало системность восприятия техники. Ремесленный характер производства подталкивал наблюдателей к разделению: изготовление горшков и платьев — это что-то одно, а создание государства, составление лекарства, рисование портрета — что-то другое. Предметно-орудийная деятельность признавалась технической, а другие виды деятельности — медицина или торговля — объявлялись принципиально иными. Кроме того, разные области человеческой деятельности осознавались с различной глубиной, что так же предопределяло их разное описание. Крестьянин с ремесленником действуют почти всегда по обычаю и сноровке, торговец уже рассчитывает свои операции значительно полнее (иначе разорится), юрист действует по закону причем — в идеале — законами определены все его действия. В ремеслах проще описать несколько различных специфических наборов понятий для разных мастеров, чем создавать некую общую систему;

— как следствие — узкое восприятие техники, сведение ее к инструменту, решающему насущные проблемы человека. Образно говоря, «техника это молоток», а хороший молоток должен быть полезным. В качестве основы определения техники использовались ее чисто утилитарные свойства.

Эти недостатки не исчезли из восприятия техники и сегодня. Однако, зарождение отдельного направления — философии техники — подняло уровень рефлексии, придало новое качество пониманию феномена технического. Поэтому анализ представлений о технике необходимо начинать со второй половины XIX века.

Традиционно первой философской попыткой осмысления техники принимают работы Э. Каппа, концепцию органопроекции, в которой предпринимается попытка подняться над представлениями о технике как об инструменте. «С одной стороны, всякое орудие в широком смысле слова, как средство повышения деятельности чувств, является единственной возможностью пойти дальше непосредственного поверхностного восприятия вещей; с другой — как продукт деятельности мозга и руки, орудие находится в таком глубоком внутреннем сродстве с самим человеком, что он в создании своей руки видит объективированным перед своими глазами нечто от своего собственного «я»… часть самого себя» [96, с. 23]. Стремление к усовершенствованию орудий приводит человека сначала к сравнению инструмента с формами тела, затем к открытию приспособления изготовляемого орудия к господствующему в организме закону функциональных отношений. И в конце концов к твердой уверенности в том, что все средства культуры, будут ли они грубоматериальной или мысленной конструкции, являются не чем иным, как проекциями органов: инструмент ремесленника, инструмент искусства, научные приборы для измерения и взвешивания, даже воздушные волны, приводимые в движение человеческими звуками и речью [96, с. 23–24]. Э. Капп с большим старанием сводит, например, действия по рытью, скоблению, колке, сверлению к функциям передних зубов и резцов [96, с. 63].

Концепция органопроекции была немедленно (и справедливо) раскритикована множеством авторов, современников Э. Каппа, начиная от П. К. Энгельмейера. Однако простота ее восприятия и гуманистический потенциал неизменно привлекают сторонников. Так, А. П. Флоренский уже в 1919 году написал работу «Органопроекция» [235], где утверждал, что одно и то же творческое начало стоит как за созданием органов человека, так и за созданием орудий труда, что обосновывал их морфологическим сходством.

В современной технике использование человеческого тела в качестве прототипа уступило место более плодовитому подходу — бионике. В рамках этой дисциплины можно использовать куда большее количество прототипов, ведь живые существа удивительно многообразны. Да и сама жизнь в рамах эволюционного подхода рассматривается как своего рода система, основанная на эволюционных алгоритмах, решения которой можно частично воспроизвести (причем порой без живых аналогов) и использовать в прикладных задачах [74]. Развиваются представления об изоморфно сти биологического и технического прогресса, подчинения их неким общим зависимостям [30].

Поэтому современные исследователи пытаются использовать концепцию органопроекции в иных качествах, чем Э. Капп: в ней видят основу гуманизации техники [44], а так же оригинальный эвристический прием [54, с. 37–38]. Концепция органопроекции всегда будет оставаться удобным инструментом рассуждений, потому что она представляет собой своеобразный «опредмеченный идеализм» — не целиком образ мира как проекция сознания на материю, но инструмент как проекция тела его создателя.

Сейчас органопроекция находит свое воплощение в конструкциях интерфейсов, для которых эргономичность стала основным принципом. Однако даже в проектировании интерфейсов есть конкурирующие концепции: так, понятию органопроекции было представлено парное понятие «объектопроекции» [153] — когда человеческое сознание объединяет в будущем проекте потребности человека и копии уже созданных раньше технических изделий. Соответственно возникает конфликт между образами, отражающими потребности человека и потребностями техники, инерцией ее развития. Этот конфликт, по сути, воплощение коперниканского переворота И. Канта, но проявляется он в сложностях общения человека с приборами: взаимодействие субъекта и объекта не может быть односторонним, приборы начинают воздействовать на создателя“.

Развитие техники требует уже отказаться от органопроекции как транслирования человеческих качеств на технику и заменить ее встречными информационными потоками: «С точки зрения развития интерфейса между человеком и компьютером вопрос заключается… в создании аппаратных и программных средств, обеспечивающих быстрый и эффективный online-обмен информацией между человеком и компьютером. Причем существенным становится требование введение каналов передачи информации, независимых от сознательного контроля человека» [230]. Если И. Кант, раскрывая взаимодействие объекта и субъекта, хотел задать границы познания мира, то обеспечение прямого аппаратного воздействия объекта на мышление субъекта — воздействия, по сути, независимого от контроля сознания — превращает человека лишь в часть «коллективного сознания», в напарника компьютера.

По мысли Е.Б. Моргунова, противоречие между органопроекцией и объектопроекцией можно устранить в системах искусственного интеллекта.

Но противоречие в общении человека с машиной — лишь следствие более общего противоречия в концепции органопроекции: сводя к образу человеческого тела всю возможную технику, мы заранее ограничиваем ее развитие. Человек пусть и сложная, но не бесконечная в своей сложности система — ни наш личный психический микрокосм, ни наши тела не могут быть абсолютным эталоном для макрокосма, частью которого и есть техника. Поэтому необходимо разделять антропроцентричность интерфейса (в широком смысле — тех частей техники, которые непосредственно взаимодействуют с человеком) и конструкцию деталей, механизмов, которые уже отвлечены, отделены от человека, деятельность которых не зависит от непосредственного контакта с телом (разнообразные двигатели, пароперегреватели, карбюраторы). Парфенон в определенном смысле должен был быть выстроен по пропорциям человеческого тела именно потому, что в нем молились люди. Но какой смысл подгонять под такие пропорции цех горячей прокатки стального листа? Он должен в первую очередь соответствовать пропорции оборудования.

Тождество техники и человека недостижимо. Попытки уравнивания вызывают или сведение возможностей техники к возможностям человеческого тела (как спортивные снаряды делают безопасными для атлетов), или обратный процесс — превращение человека в инструмент, сведение всей его личности к выполнению полезной функции. Разумеется, антропоморфные концепции техники (когда молоток воспринимается формой кулака) и чисто утилитарные концепции техники (молоток — способ удовлетворить потребности человека) могут совпадать. Это частичное тождество противоположностей, которое возможно лишь в том случае, когда абсолютно все причины использования инструмента кроются в человеке. Конечно, это преувеличение, но если сводить всю технику к образу и подобию человека, а все задачи техники — к обслуживанию человеческого организма и психики, то Causa finalis для техники неизбежно будет выступать человек.

Концепцию органопроекции надо рассмотреть как необходимую ступень в эволюции осмысления техники. Как первые представления об обществе включают в себя концепцию золотого века (в ту мифическую эпоху человек еще не испорчен, он добрый и не раздираем внутренними противоречиями) и люди предприняли множество попыток воспроизвести утраченный рай, так и в философии техники первая попытка осмысления столкнулась со стремлением снять противоречия человека и инструмента. Органопроекция неизбежно сдвигает технику к прошлому, потому что формы взаимодействия с техникой, которые воспринимаются как естественные, «человекообразные», стали привычны, вошли в обыденное мировоззрение.

Но органопроекция — не уникальное, не локальное представление о технике как сущностно зависимой от человека структуре. Органопроекцию можно с одной стороны рассмотреть как обоснование антропоморфности техники, с другой стороны — как частный случай антропоцентризма.

Антропоморфность в технике обладает гигантской эстетической традицией. Инструменты изготавливались по образцу человеческих тел еще в Древнем Египте и будут изготавливаться так в будущем.

Рис. 1 Косметическая ложечка для благовоний. Новое царство, XVIII династия, 14 в. до н. э.

Органопроекция создала для таких дизайнерских изысков некий идеал абстрактности и функциональности: можно сказать, что любой инструмент начинается как продолжение органов человека и может быть им по форме — так гаечный ключ можно изготовить в виде карикатурного подобия руки (или вообще придать ему человеческие черты).

Рис. 2. Разводной ключ Бориса Арцыбашева

Рис. 3. Свинья-копилка, типичный зооморфный предмет

Но в пределе процесса усовершенствования, упрощения производства, остается лишь функциональная потребность. Формы человеческого тела устраняются. Однако концепция органопроекции не исчерпывает собой идею переноса на технику другой формы. Существует не менее значимая традиция изготовления зооморфных и вегетоморфных предметов.

Для таких предметов основное функциональное назначение не определяет их формы — внешность не менее важна, чем удобство. Но чем больше предмет утрачивает свое функциональное назначение, оставаясь лишь пустой формой, тем менее он техничен. Тут, разумеется, надо учитывать, что основное назначение предмета может устареть: он начинает использоваться именно как выразитель определенной формы. Так иголка с ниткой, изображенные над лавкой портного, наполовину устаревший образ, ведь современные портные используют швейные машины. Образы работают как привычные индентификаторы — форму поддерживает традиция. Но какая традиция может задавать антропоморфный образ предметов, соединяя их эстетику и функциональность? Лишь та, которая обеспечивает непосредственный контакт этих предметов с человеком, что опять-таки ограничивает область антропоморфной техники: интерфейс, дизайн интерьеров, в меньшей степени архитектура. А коленвал в двигателе автомобиля бессмысленно изображать в виде артритной стариковской руки.

При достижении определенного уровня осмысления техники органопроекция в своем чистом виде становится невозможна. Философ вынужден признать не антропный характер отдельного изделия или технологии. Редукция техники к человеческому телу заведомо требует серьезной погрешности, грубого допущения.

Тогда необходим переход к восприятию техники, который бы позволил сохранить представление о ней как о гуманистической системе. Если проводить тут аналогию с сильным и слабым антропным принципом[2], то идет переход от жесткой определенности каждой детали ее подобием человеку, от связки «деталь — форма человека» — к заданию результата работы техники, ее цели, к связке «деталь — обслуживание человека».

То есть к антропоцентризму.

Антропоцентризм — более широкая концепция. Она претендует не на определение формы технических изделий, не на их узко-функциональное обоснование, но на смысловое. Техника может иметь любую форму, самую сложную конструкцию, но исходным пунктом той системы, в рамках которой она существует, и конечным пунктом ее функционирования — остается человек.

Переход этот не одномоментен, порой не всегда полон и осознаваем. Общее антропоцентрическое представление о технике может сочетаться с антропоморфными и органопроекционными требованиями, обусловленными традицией. Множество предрассудков окружают товары ручного производства, товары из специфических натуральных компонентов, направления дизайна и т. п.

Если философ пытается игнорировать эволюцию в развитии техники или рассматривает технический прогресс как «утрату рая», то антропоцентричность в понимании техники оборачивается технофобией. Существующие технологии не укладываются в рамку представлений о человеке. Но поскольку философ не может в реальности исполнить роль Прокруста-луддита и сжечь опасные машины, то он враждует с техникой на страницах своих произведений.

Попытки остановить прогресс — антимодерн — такая же константа философской мысли последних веков, как и сами идеи прогресса. Основанием может быть мистика [45] или расовая теория [272]. Но даже если мыслитель обладает громадным политическим влиянием, его требование вернуться к прежнему образу жизни оказывается неисполнимым. Так, М. К. Ганди требовал отказа индийцев от современной техники, в том числе и для того, чтобы снизить зависимость своей страны от Великобритании: «Спасение Индии заключается в том, чтобы выкинуть из головы все, чему она научилась за последние пятьдесят лет. Железные дороги, телеграф, больницы, адвокаты, доктора — все это должно исчезнуть, и так называемые высшие классы должны научиться с полным сознанием, религиозным убеждением и твердым намерением жить простой крестьянской жизнью и понять, что это животворящее, подлинное счастье» [41]. Но сатьяграха, как ненасильственное сопротивление, плохая замена танкам и самолетам — в тот момент, когда Индия стала суверенным государством, война потребовала развития техники.

Возникает любопытнейшее противоречие: исследователь раскрывает очередную грань феномена техники, но лишь затем, чтобы осудить, очернить ее.

При этом невозможно не признать за техникой некоторого особенного, внутреннего смысла существования. Там, где техника выходит за пределы непосредственного внимания человека, она не может существовать на основе хаоса — в таком случае техника немедленно саморазрушится. И когда общество отказывалось вкладывать в технику прежние силы и средства — немедленно наступал распад. Как справедливо заметил X. Ортега-и-Гассет: «Техника крайне изменчива и нестабильна, поскольку всецело зависит от представлений, которые в каждую историческую эпоху складываются у нас относительно благосостояния» [169]. Но технический прогресс продолжается, несмотря ни на какие кризисы, и что-то есть в «шестеренках», что-то большее, чем простая утилитарная польза, если для их развития люди порой идут на страшные жертвы.

Попытку придать технике этот смысл, оставляя за человеком приоритет, предпринял О. Шпенглер. «Техника есть тактика всей жизни в целом. Она представляет собой внутреннюю форму способа борьбы, который равнозначен самой жизни» [267], то есть техника есть воплощение некоей воли к жизни. А невиданный технический прогресс Европы последних столетий представлен как результат совпадения двух явлений: во-первых, цикл любой культуры (души культуры) завершается стадией цивилизации; во-вторых, фаустовский дух, присущий именно современной европейской культуре, неразрывно связывает обретение новых знаний с их техническим использованием, что порождает титаническую фигуру фаустовского изобретателя [266, с. 641]. «Жизнь пользуется мышлением как волшебным ключиком… наступает тот момент, когда технической критике надоедает быть в услужении жизни, и она становится ее тираном» [266, с. 639]. При этом человеческий микрокосм с помощью техники так самовластно воздействует на макрокосм, что «фаустовский человек превратился в раба своего собственного творения» [266, с. 644]. Машина настолько полно регламентирует жизнь, что вне техники человек (тем более городской человек, на стадии угасания культуры) жить не может. Разумеется, не машина как таковая правит человечеством: «Маленькая горстка прирожденных вождей, предпринимателей и изобретателей заставляет природу выполнять работу, исчисляемую миллионами и миллиардами лошадиных сил. В сравнении с нею физическая сила человека уже ничего не значит» [267]. Но так ярко описав могущество машины, О. Шпенглер заключает его во временные рамки — починяя период ее развития духу культуры. «Фаустовское мышление начинает пресыщаться техникой. Чувствуется усталость, своего рода пацифизм в борьбе с природой… Начинается бегство прирожденных вождей от машины» [267], поэтому технику ждет неизбежный упадок.

По сути, немецкий философ изображает технику как некую форму взаимодействия человека с окружающим миром, которая вырастает в систему мышления и создает среду обитания человека. На этом основании промышленность (еще контролируемая людьми, не самостоятельная) обретает самоценность. Обретает смысл существования, пусть исторически тупиковый, как тупиково, по Шпенгелру, развитие каждой отдельной цивилизации.

Разумеется, сейчас можно было бы скептически улыбнуться выводам немецкого философа: последняя сотня лет это время невиданного прежде ускорения технического прогресса, а народы самых разных культур дают все больше примеров пламенной страсти к изобретательству. Как бы ни различалась «физика» в разных культурах, техника позволяет объединять народы. Но О. Шпенглер достаточно точно зафиксировал противоречие между техникой и человеком, которое возникает на определенном уровне цивилизации.

Еще более явно это противоречие формулирует К. Ясперс [279] — он вполне уверенно рассматривает технику как утилитарное средство человеческой деятельности, раскрывает ее служебный, подчиненный характер: «Техника возникает, когда для достижения цели вводятся дополнительные средства» [281, с. 122], пусть за техникой и признается возможность «открывать» новые области деятельности, как открывают их музыкальные инструменты и книги. Все прочее искажение. «Если смысл техники состоит в единстве преобразования среды для целей человеческого существования, то об искажении можно говорить во всех тех случаях, когда орудия и действия перестают быть опосредствующими звеньями и становятся самоцелью, где забывают о конечной цели, и целью, абсолютной по своему значению, становятся средства» [279, с. 118]. Однако за последние столетия техника настолько подчиняет человека своим целям, настолько часто происходит указанное К. Ясперсом искажение, что он вынужден ставить вопрос об удержании господства человека над техникой: «Вся дальнейшая судьба человека зависит от того способа, посредством которого он подчинит себе последствия технического развития и их влияние на его жизнь» [279, с. 139].

Но если К. Ясперс сводит технику к инструментам и действиям, то Л. Мамфорд своим описанием «мегамашины» почти всю человеческую цивилизацию представил именно как последовательное становление громадных социальных структур: поначалу организации людей с самыми примитивными орудиями организации рабочего времени и пространства и лишь затем появлению машин как таковых [135]. При этом техника не рассматривалась им как зло само по себе, скорее он оптимистически настроенный сциентист. Как при анализе этапов развития цивилизации («экотехника», «палеотехника», «неотехника»), так и при анализе развития городов Мамфорд не исключает направление техники в положительное для человека русло. Для этого техника должна быть «очеловечена», и необходимо разрушить опаснейший синтез современности — соединение Мегамашины и Мегаполиса [93].

Свои наиболее известные произведения Л. Мамфорд написал, когда еще компьютерная революция не проявила себя. Основой классификации развития техники, по Л. Мамфорду, выступает характеристика используемой энергии и конструкционный материал: вода и дерево, уголь и железо, электричество и сплавы. Однако «механическое» явно имеет предел своего развития, который очень хорошо ощущал американский философ (и который неоднократно описывали авторы антиутопий). Гуманизация техники казалась принципиально возможной, потому что человек оставался ее «незаменимым винтиком» — лишь в рамках сознания человека осуществлялась рефлексия технологий. И создаваемые структуры (куда Л. Мамфорд записывает и государство фараонов, и бенедиктинские монастыри) нуждались в людях — носителях основной информации. Будь то жрецы или аббаты, они оказываются чрезвычайно сходны с «прирожденными вождями» О. Шпенглера.

Ж. Эллюль характеризует технику набором качеств — рациональность, артефактность, самонаправленность, «саморост» и др. Техника по отношению к человеку — внешняя сила, данность. Глубоко религиозный человек, Ж. Эллюль противопоставляет технике этику. Он требует отказаться от власти техники (что проявляется, например, в предложениях о демонтаже современной ему мировой политической системы — демонтаже на основах гуманизма и равенства государств). Но как это сделать, если сам Ж. Эллюль признает, что рационалистическое мышление и окружающий мир требуют от людей технического прогресса?

Выход он видит в отказе от идеалов утилитаризма. Подлинная задача человека — борьба с прогрессом. Мера успеха такой революции — не увеличение доходов, а снижение количества часов, которые человек ежедневно вынужден тратить на работу. Государство отождествляется им с машиной, потому Бакунин и Прудон — куда более гуманные мыслители, чем разнообразные революционеры, добивавшиеся успеха и лишь увеличивавшие власть государства над обществом [275]. То есть индустриальная техника рассматривается Ж. Эллюлем как зло, при этом сохраняются надежды (пусть и слабые) ограничить прогресс, разрушая не осознающую себя структуру глобальной цивилизации.

При всех идеологических различиях марксизм боролся с отчуждением человека от результатов его труда: в итоге социальных преобразований индустрия должна была служить работнику, а не человек использоваться как винтик бизнес-машины. Коммунизм — максимально антропоцентрическое общественно устройство, в котором механизация труда дополняется его справедливой организацией. Соответственно техника рассматривалась как совокупность материальных средств, используемых обществом[3].

Однако многие основания, на которые философы индустриальной эпохи рассчитывали опереться в достижении суверенности человека от машины, рассыпались с началом компьютерной революции. Человек теряет свою исключительность [262], его окружают машины, претендующие на обладание сознанием, разумом и, во всяком случае, обладающие примитивными возможностями рефлексии. Когнитивная психология пытается провести непрерывную линию психического развития — от простейших вирусов до человека [63]. Становится ясно, что технический прогресс многократно быстрее биологической эволюции, потому создание даже примитивных познающих систем (на уровне перцептронов, нейронных сетей) обещает создание искусственных интеллектов в обозримой исторической перспективе.

И тут произошел важнейший переход в отношениях человека и техники: смена комплекса идей, которые обеспечивали взаимодействие индивида и технологии. От рациональности (в широком смысле — разумности, логичности, обоснованности) общество в контактах с техникой перешло к «мозаичному» мышлению, к образам потребления и постмодернизму.

X. Ортега-и-Гассет в «Восстании масс» описывает лишь начало этой тенденции — его ужасают стадность и клише как лики цивилизации. Механицизм и оглупление вместе уничтожают человека. В «Обществе потребления» Ж. Бодрийяра [21] великолепно раскрыт социальный и психологический механизм отказа человека от осмысления своего взаимодействия с техническими изделиями, категориальный аппарат «общества изобилия». Но невозможно свести этот процесс лишь к усовершенствованию менеджмента или конвейерному характеру производства. Дело даже не в «техноструктурах» (бюрократических системах), которые автоматизируют принятие управленческих решений, описанных Дж. Гэлбрейтом в «Новом индустриальном обществе» [57].

Технофобы критикуют любое покушение на статус человека как единственного существа, осмысляющего технику, и заодно на статус человека как естественного неизменяемого техникой феномена. Технофобу проще всего провести аналогию между евгеническими опытами нацистов, холокостом и современными попытками как-то осмыслить новый статус человека. Хотя эти аналогии достаточно прямо проводятся даже сторонниками трансгуманизма [283], для них они практически утратили свою оскорбительную действенность.

Ф. Фукуяма увидел в изменении человека опасность нарушения того баланса равных возможностей, который лежит в основе капиталистического общества [239].

Среди работ последнего десятилетия наиболее ярко тенденции в образах противостояния человека и машины рисует В. А. Куты-рев [114]. Отправная точка его рассуждений — образ экономоцентрического общества, в котором культура уже не исполняет роль социального регулятора. Рассматривая постмодернистские эксперименты последних десятилетий и увязывая их с развитием компьютеров, он приходит к выводу, что человек лишь материал для очередных технологических революций. Низвержение человека в философии идет от подобия Бога, поначалу до чистой телесности, потом до субъекта и просто постмодернистской «складки»; логичным финалом этого должно быть полное устранение человека [114, с. 82]. И, по мнению В. А. Кутырева, этим финалом является «персонаж» — «эмпирический концепт личности, обозначающий то, что от нее осталось после вычета телесности и выпадения из реальных социальных связей» [114, с. 89]. Познание происходит без понимания, поскольку «сфера деятельности людей превысила сферу их жизни» [114, с. 239], и техника становится враждебна людям. Она принципиально негуманна, и попытка создать мыслящие машины рассматривается как прямой путь человека в небытие. В познании мира на смену гносеологии и эпистемологии приходит когнитология — это «процессы математического цифрового моделирования сущего и становления на их основе индуктивной постчеловеческой реальности» [114, с. 224], это «теория и методология информационно-компьютерных технологий, их доведения до уровня искусственного интеллекта» [114, с. 197]. Выход из ситуации В. А. Кутырев видит в «археоавангарде», в новой, не гуссерлианской феноменологии: «В качестве масштаба и границ существования вещей как феноменов берется их соразмерность человеку, его телесно-духовному континууму. Когда вещи, данные людям, „вещи для нас“, — это феномены, благодаря которым бесконечно возможный мир становится Домом. Проникая в постчеловеческие слои бытия, мы должны иметь место, куда, сняв оковы деятельности, можно прийти, чтобы жить» [114. с. 245].

В. А. Кутырев прекрасно осознает неостановимость прогресса, невозможность редуцировать, упростить технику до уровня человека — постчеловечность признается им как объективное явление. Но он требует трансформировать нашу культуру — создать философский «редуктор», который бы позволил людям сохранять самотождественность в окружении новых машин.

Однако весь предыдущий опыт человеческой истории показывает, что устранить какие-то противоречия в большей системе, упростив ее до малой системы, невозможно. Как дворяне не смогли закрыться в «вишневых садах», как японцы не смогли изолироваться на своих островах, как никакой парламент не может полностью вместить общественные противоречия, так и попытка создать гуманистическую философию в мире, где царствует техника, лишь отсрочка. Пустая претензия на внутреннюю независимость.

Некоторым промежуточным звеном между органопроекцией (если шире, то антропоцентризмом), с одной стороны, и технократизмом (трансгуманизмом как его радикальной формой), с другой, является попытка описательного подхода к пониманию техники.

Сталкиваясь со сложностями функционального объяснения тех или иных явлений, философия порой отбрасывает эту необходимость, как ящерица хвост, и устремляется в чистое описание. Так Л. Витгенштейн в «Логико-философском трактате» решительно разделял законы природы и объяснение явлений природы [37]. Разнообразные формы позитивизма (в смысле упрощения, редукции, отказа от осмысления в пользу описания) в рамках философии техники имеют самую благоприятную базу, потому что описания механизмов volens nolens присутствуют в любых текстах, посвященных философии техники, и общее, фундаментальное объяснение ее феномена всегда можно подменить объяснением частным. Разъяснением, как именно работает данный конкретный механизм.

Чисто описательный подход в понимании техники так же имеет ряд ступеней своего развития.

Наивно-описательный реализм состоит в принятии техники лишь как совокупности технических устройств, начиная с топора, лопаты или клина и заканчивая современными компьютерными сетями. При этом авторы могут выдвигать разнообразные частные объяснения особенностей той или иной отрасли техники, но не осмысливают ее в целом. Начат он едва ли не Витрувием и Героном Александрийским. В европейской культуре традицию создали издания с подобными описаниями техники — «театры машин и механизмов», разнообразные энциклопедические обзоры техники своего времени: например «Общая технология «Иоганна Бекманна (1777 г.); и эта традиция вполне жива. Даже энциклопедизм содержит в себе зародыш описательного подхода, когда анализ подменяется алфавитным списком явлений. Однако описательный подход не позволяет раскрыть сущность техники. Он подобен «товарному фетишизму», так едко осмеянному К. Марксом в «Капитале», когда за перечислениями свойств механизмов упускают сущность техники.

Как бы ни развивалась техника, какие бы формы и типы машин ни появлялись, замыкаясь в рамках этого подхода, чрезвычайно тяжело преодолеть их чисто классификационное восприятие, когда просто добавляется еще одна строчка в перечне, еще один параграф, но не фиксируются качественные изменения, которые могут произойти во всей техносфере. Именно этот недостаток отличает достаточно типичную статью «Техника», размещенную в «Философском энциклопедическом словаре» [38, с. 682–684]. Только констатации иерархии, общности технических устройств недостаточно для выявления сущности техники.

Как пример интересного описательного исследования можно привести работу А. Орд-Хьюма «Вечное движение. История одной навязчивой идеи» [168]; в ней перечисляются наиболее типичные проекты вечного двигателя последних четырех веков. С каждой новой революцией в физике и технике люди пытались изобрести вечный двигатель на новых основаниях. Но предпосылки этого удивительного явления — упорнейших поисков Perpetuum Mobile — анализируются А. Орд-Хьюмом очень поверхностно. Упоминаются схожие неразрешимые задачи — создание эликсира жизни или алхимического превращения элементов. Говорится о психологической жажде людей получить вечный источник энергии, но гносеологические предпосылки идеи вечного движения практически не вскрываются.

Для описательного подхода характерно утилитарное представление о технике, а попытки обосновать ее инструментальный статус — ответить на вопрос «почему?» — уже выводят исследователей из области простого составления списков и каталогов.

Технократия рождается из восхищения возможностями техники и надежды на технический прогресс — можно сказать, что технократию порождает технооптимизм. Первоначальное отношение к технике как к инструменту сталкивается с ростом потребностей этого инструмента, и эти потребности невозможно удовлетворить старательностью, трудолюбием отдельного человека или количеством сосредоточенных ресурсов.

Чем большие задачи по преобразованию природы ставят перед собой инженеры, тем более комплексные задачи приходится решать по стандартизации технических изделий (например, усилия Д. И. Менделеева) и организации производства, подготовке кадров (создание системы образования), организации общества в целом (экономика, политика и т. п.).

В работах первых философов техники (у А. Эспинаса в «Происхождении техники», в лекциях П. К Энгельмейера) зримо присутствует прометеевский пафос, когда использование машин рассматривается как грядущая рукотворная панацея от множества проблем общества и человека и для инженеров главной задачей было научиться творить, изобретать [180].

Но чем более техника развивается как система удовлетворения человеческих потребностей, тем более к ней должен приспосабливаться человек. Поначалу такое приспособление человека не воспринимается как ограничивающее действие. В рамках прагматизма под потребности практики гибко изменяется даже истина. Подобно платоновской идее блага как высшей ценности, в умах философов конца XIX — начала XX века так же господствовали идеи устранения с помощью техники общественных диспропорций, борьбы с болезнями и т. п. Чтобы получить очередные блага, человеку следовало просто менять свой образ жизни, образ мышления, цели. Но реальная историческая практика показала, что набор таких «благ» может чрезвычайно быстро сокращаться. Уже Первая мировая война дала образ практически бессмысленной победы (определяемой технической необходимостью господства над рынками и увеличения производства товаров), ради которой миллионы людей пожертвовали собой.

Наивно-прометеевский технократизм столкнулся с кризисом.

Как и органопроекция, наивный технократизм постоянно воспроизводится в попытках осмысления техники — в силу своей простоты и, как ни парадоксально, гуманистического потенциала. Очередное усовершенствование, которое снижает заболеваемость или поднимает урожайность, требует от человека усилий, требует изменений в обществе. И пока эти изменения не становятся самоцелью, не начинают «пожирать» общество, изобретательская и внедренческая деятельность рассматриваются как общественно полезные.

Как органопроекция редуцирует технику к человеку так и наивный технократизм обладает уклоном в сторону предметноорудийной деятельности и организации социальных структур, непосредственно обслуживающих технику.

Чтобы нивелировать этот недостаток, технократизму потребовалось включить в рассмотрение всю историю взаимодействия человека с разнообразными искусственными структурами. Но если О. Шпенглер просто объявил технику свойством всего живого, то в рамках технократического подхода требуется конкретизация, необходимо раскрыть механизм становления техники и ее влияние на то или иное общество. Концепция «мегамашины» Л. Мамфорда — одна из самых известных, описывающая такое подчинение. Господство технических систем над человеком весьма разнообразно, проявляется во многих областях жизни. Скажем, архитектор Ле Корбюзье: «…редукционист, сводящий сложную систему к простому набору отдельных элементов, выбранных как значимые для решения данной проблемы» [151, с. 93], жизнь человека у него подчиняется схемам рационального обустройства жилища, рационального строительства.

Однако в последние сто лет представления о сути и возможностях «мегамашин» чрезвычайно быстро меняются. Заря философии техники совпала с оптимистическими представлениями о возможностях переустройства общества на основе рациональных принципов. Марксизм, анархизм, разнообразные формы национализма (хотя и не все), либерализм и т. п. Становление СССР можно рассматривать как попытку создания «технократической утопии русского марксизма» [75].

Но в XX веке «все было попробовано», и все рушилось с поразительной быстротой. Если Ликург определил общественное устройство Спарты на сотни и сотни лет, то ни тысячелетний Рейх, ни «счастье для десяти тысяч поколений» не состоялись. При поразительной мощи, которую демонстрировали мегамашины, они практически не могли реагировать на качественно новые вызовы. СССР, возникший в пламени Первой мировой, смог продемонстрировать великолепную живучесть во Вторую мировую, но «холодная» оказалась для него фатальной. Маоистский Китай переродился за жизнь одного поколения.

В 1920-е годы возникает технократизм как общественно-политическое течение с идеей господства над обществом не привычного государства (оно слишком ассоциировалось с политическими партиями, аппаратом подавления и т. п.), но людей, непосредственно обслуживающих те или иные отрасли. Концепции Т. Веблена («Инженер и ценовая система») и Э. Марсьера сводились к броским формулам «министром здравоохранения должен быть лучший врач» или же к расчетам «техната» (достижение изобилия общества, построенное на расчете его энергетических потребностей). Но эта попытка отказаться от политики, заменив ее едва ли не линейными уравнениями, заменить живое управление государством простейшими автоматизированными системами по сути нежизнеспособная редукция. Чистым технократам не удалось взять власть, а если бы и удалось, то после решения текущих проблем как они бы смогли осмыслить качественно новые вызовы?

Классическая бюрократия как техноструктура обеспечивает лишь примитивную рефлексию. Попытки устранить это ограничение также не прекращаются, и технократия воспроизводится на каждом витке научно-технической революции. Наиболее заметным примером выступает концепция общества, в рамках которой учет и контроль должны брать на себя компьютеры: например, И. Масуда в работе «Информационное общество как постиндустриальное общество» предусматривает постепенную компьютеризацию Японии, которая в итоге должна решить проблемы личности, ведь достигается свобода самореализации. Но проблемы экономики, общества, отдельной личности не были устранены, хотя Япония уже полстолетия компьютеризуется быстрее многих других стран. Прошло тридцать лет после публикации книги И. Масуды, но даже когда пройдет пятьдесят, компьютеры не решат все проблемы людей.

Потому технократы, под какими бы идеологическими личинами они ни выступали, оказывались в таком же тупике, что и антропоцентристы, с той только разницей, что техника обладала меньшей автономностью, чем они рассчитывали, оказывалась куда более близорука, лишена целеполагания. Качественная недостаточность техники (на фоне самого бурного ее развития) была очевидна. «Несоответствием целевой и ценностных форм рациональности определяется современная технологическая эпоха» [249, с. 42], иначе говоря, локальные требования техники, ее локальные цели, снова и снова заставляли общество поступать себе во вред, но целостное понимание задач развития (основанное на ценностях) оказывалось недостижимым. Ситуация сохранялась да начала компьютерной революции, которая бы предусматривала своей целью конструирование сознающего компьютера.

Например, Ф. Г. Юнгер, пытаясь выйти из порочного круга инструментального определения, объявляет технику самоцелью, самодостаточным началом: «Целесообразность всегда и везде относится только к средствам, но не к достигаемой цели. Лишь в том случае, когда достигнутая цель становится средством для достижения новой цели, она в своем новом качестве средства становится целесообразной. Иными словами это отношение можно выделить так: в сфере техники существует лишь техническая целесообразность» [278, с. 121]. Подобная попытка попросту объявить средство единственной целью техники требует либо резко сужать сферу технического (фактически до предметно-орудийной деятельности), либо объявлять потребности человека целиком техническими (а это заведомая ошибка).

Г. Маркузе прямо указывал на переворот, совершенный в отношениях человека и инструмента: «Непрерывная динамика технического прогресса проникнута теперь политическим содержанием, а Логос техники превратился в Логос непрекращающегося рабства. Освобождающая сила технологии — инструментализация вещей — обращается в оковы для освобождения, в инструментализацию человека» [141]. Но опять-таки Г. Маркузе требовал освобождения индивида, техника не в состоянии «освоить» категории любви, надежды, ненависти и т. п. Подчиняясь лишь машине общества, человек и становится «одномерным».

Однако попытки расширить представление о технике (углубив тем самым ее смысл) никогда не прекращались и принимали порой странные формы. Й. Хейзинга в предисловии к своей книге «Homo ludens» указывает, что его определение «игровой элемент культуры» несколько раз пытались исправить на «игровой элемент в культуре», и ему приходилось доказывать, что игра старше культуры, и это более широкое понятие, ведь животные играли еще до появления человека [248, с. 10]. То есть ставится вопрос, что некая практика, характерная для человека и отождествляемая преимущественно с ним, может быть старше человечества. Аналогично с техникой: животные строили плотины и использовали палки еще до появления человека, и даже если оспаривать техническую сущность гнезд и ульев, то невозможно не признать, что человек эволюционировал одновременно с техникой, и род людской никак не старше тех примитивных рубил, которыми пользовались австралопитеки.

Определение сущности технического, которое бы не сводилось к человеку, стало актуальной проблемой технократизма. Она решалась различными путями.

В рамках марксисткой традиции естественным было рассмотрение качества техники как особой формы движения или организации материи — и если человеческое общество качественно отлично от простой суммы индивидов, то техника в целом должна отличаться от суммы инструментов. Например, В. П. Каширин сделал вывод, что «Техника — это прогрессирующая подсистема социальной формы материи, которая исторически сложилась для целесообразного изменения вещества, энергии и информации, в которой способ связи компонентов (структура) определяется технологическими функциями» [97, с. 148–149].

Еще дальше пошел Б. И. Кудрин: «Определим технику как часть технической реальности: техника является изделием или совокупностью таких изделий, где каждое определяется алгоритмическим документом. Под изделием понимают предмет, совокупность предметов производства той или иной технологии… Документ — материальный объект, содержащий закрепленную информацию (обычно с помощью какой-либо знаковой системы на специально выбранном материальном носителе) и предназначенный для ее передачи или использования…» [109, с. 283].

Однако простое заявление о «суверенизации техники», признание некой «технической реальности» еще не обеспечивает самостоятельности такого существования. Иначе говоря, техника должна обладать собственными, а не только «социально обусловленными» целями развития.

Такую цель и смысл в определении техники предложил М. Хайдеггер: «…техника не просто средство. Техника — вид раскрытия потаенного» [244]. Потаенность — то, что скрыто от внешнего взгляда; потаенность схожа с потенциальными возможностями, которые позволяет реализовать техника, но не сводится к ним. Потаенность может раскрываться не только человеком. Хотя и этот подход имеет определенные изъяны: ведь раскрытие потаенности — лишь один из аспектов техники, и человеку, который много лет пользуется консервным ножом, нет нужды открывать потаенность с его помощью, надо просто вскрыть банку. Точно так же можно сказать, что техника — средство для увеличения энтропии. Но все же ценно в подходе М. Хайдеггера то, что он сумел выйти за рамки абстрактного определения бытия техники.

Но как же тогда отделить техническое от человеческого, тем более, как провести эту границу внутри самого человека? Ю. Хабермас на основе гегелевской диалектики попытался разделить интеракцию и труд. Первая — это взаимодействие между людьми, «акции обособленных и самодостаточных субъектов» [241, с. 21]. Второй «специфический способ удовлетворения инстинктов, который выделяет существующий дух из природы» [241, с. 25], «разрушает диктат непосредственных вожделений и словно приручает процесс удовлетворения побуждений» [241, с. 26]. Но хотя сведение интеракции к труду невозможно, они остаются чрезвычайно зависимыми друг от друга, что проявляется в связи между нормами права и процессами труда [241, с. 34].

Разделение, проведенное Ю. Хабермасом, однако, исключает из объема понятия «труд» любую умственную работу при взаимодействии субъектов, ее необходимо объявить интеракцией. То есть обучение, политическая борьба или театральное представление уже не труд (что, очевидно, не верно).

Компьютерная революция привнесла в философию не просто идею перманентного прогресса, но идею опережающего прогресса, когда машина развивается быстрее человека и будет познавать мир полнее, чем homo sapiens. Но если антропоцентризм столкнулся с необходимостью ограждать человека от феномена прогресса (и, соответственно, ограничивать понимание техники, сводя ее к предметно-орудийной деятельности), то технократизм получил даже две проблемы: а) что породит технический прогресс при своем дальнейшем развитии; б) что ограничивает человека в рамках технического прогресса.

Список требований к технике, которая бы стала осмысливать окружающий мир (и тем приближалась к человеку), был во многом сформулирован еще в конце 70-х [246].

Проблема туманности перспектив развития в итоге оказалась решена превращением нужды в добродетель — созданием концепции «технологической сингулярности»: компьютеры неизбежно обретут свойства самоорганизации, будет создан искусственный интеллект. В результате новые субъекты познания будут обладать такими возможностями и скорость развития техники повысится настолько, что сейчас спрогнозировать их действия практически невозможно. В. Виндж, Р. Курцвейл — наиболее яркие современные сторонники этой концепции.

В ее рамках также содержится противоречие: с одной стороны, «закон Мура», удвоение мощности компьютеров каждые полтора года, неизбежно требует качественного отражения того громадного количественного роста вычислительных мощностей, что идет уже четвертое десятилетие. С другой стороны, высказываются сомнения как в возможностях создания искусственного интеллекта как такового [173], так и в экономических возможностях мир — системы, которые должны обеспечивать такой скачок [102].

Закономерным следствием идеи сингулярности стал трансгуманизм: если прогресс обретает практически бесконечную скорость, то единственный способ сохранить за человеком значимость — трансформировать человека.

Разнообразные формы воспитания, естественно, оказываются недостаточно глубокой трансформацией, тем более воспитание остается антропоцентричным. Идеи трансформации человека, не предусматривающие его познания, глубинного изменения его сущности, показали себя такими же калечащими и уродующими людей, как и дикарские ритуалы инициации.

Идеи технического сохранения и даже бессмертия человека существовали еще в XIX веке — русский космизм, основанный Н.Ф. Федоровым.

Идею технизации человека через труд выразил Ю. Хабермас: «Человек, поскольку он есть homo faber, способен не только впервые полностью объективировать себя и противопоставить обретшим самостоятельность продуктам свои собственные достижения. Но, как homo fabricatus, он также может быть интегрирован в свои технические установки» [242, с. 91], однако в шестидесятых годах прошлого века эти рассуждения были лишь смелым предположением.

На сегодняшний день разработаны несколько подходов к достижению бессмертия. Воздействие на генокод человека, киборгизация (вживление искусственных органов), крионика (замораживание тел, что, по сути, есть лишь перенос проблемы в будущее). Но наиболее перспективна в смысле развития — «загрузка личности». «Задача бессмертия постепенно становится равносильной задаче неограниченно долгого сохранения информации. В этом случае путь к бессмертию — это совершенствование методов копирования информации о личности» [222].

Мыслители и футурологи могут быть горячими оптимистами в вопросе познания человека, как Р. Курцвейл, так и пессимистами, как Р. Пенроуз, но само допущение такого способа существования человека уже предусматривает технизацию индивида, фактически, утрату естественно-биологического статуса. Постчеловек становится одной из систем техносферы, противоречия между ним и техникой снимаются^1.

Итак, можно выделить два основных противоречия в традиции осмысления техники.

α. С одной стороны, техника суть утилитарна. Громадное количество примеров подтверждает это, и значительная часть приведенных выше определений описывает технику как социальную систему или как инструмент общества. С другой стороны, человек сам по себе не является утилитарным инструментом, он единственный носитель разума, который обеспечивает существование техносферы, он более или менее уникальный заказчик, изготовитель, потребитель технических изделий. Совершенно ясно, что техника может быть внечеловеческой, потому вторая часть приведенных определений не содержит прямого упоминания о человеке.

Антропоцентричность в понимании техники — один из недостатков, не позволяющих нам понять ее такой, какой она может быть без человека. Сохранит ли свои «технические» качества ударопрочный электронный будильник, попавший в лапы шимпанзе? Очевидно, что в понимании обезьяны, по своим утилитарным свойствам он не будет отличаться от булыжника. Но ведь процессы внутри корпуса будут неизменны, стрелки за стеклом продолжат исправно показывать время! Кроме того, как быть с техникой — пока лишь гипотетической, — которая совершенно не нуждается в человеке и, более того, развивается без него [123]? Чем такие машины будут отличаться от топора?

Второй недостаток указанного подхода, ибо он скрывает роль ориентированной на себя эволюции техники, как было сказано выше, сводит ее к сиюминутному удовлетворению человеческих потребностей. И если на духе, говоря словами К. Маркса, лежит печать быть отягощенным материей, то на технике лежит проклятие быть связанной, отягощенной духом, сознанием, мышлением, которое и выражает идею ее развития. В любом техническом устройстве будто застыло, материализовалось человеческое сознание — ее идея. Без выяснения того, что такое «социальность техники», «субстрат техники» и т. п., понять сущность техники невозможно.

Эта способность техники выступать и как способ, и как объект достаточно давно известна. Даже принято различать материально-производственную и техническую деятельность. Материально-производственная деятельность — это производство материальных благ. С этой точки зрения техника — неотъемлемая сторона производительных сил общества [140, с. 192, с. 353–354, с. 381, с. 386]. Материальное производство характеризуется своим объектом и формами организации. Объектом материального производства является предмет труда, а одной из его форм — производственное предприятие. В этом случае техника выступает способом получения разнообразнейшей продукции. Когда речь идет о технике как о совокупности объектов, не служащих человеку но обладающих собственным бытием, есть смысл говорить о техническом познании и знании. В совокупности техническое познание и техническая практика составляют техническую деятельность, когда человек обслуживает технику, а не наоборот.

Философы в последние годы указывают на двойственный характер техники. Например, А.А. Воронин разделил собранные им определения техники на онтологические и антропоцентрические [39, с. 34–72]. Однако наиболее «простым», хотя и очевидно «паллиативным» способом решения указанного противоречия остается использование многокритериального подхода. Так А. Д. Дубовик предлагает ретроспективно оценивать развитие техники по следующей матрице:

«1) отношение к природе, характер взаимодействия человека и природы; 2) техника как определенный уровень исторически достигнутых знаний; 3) степень сложности техники как совокупности артефактов, направленных на удовлетворение различных материальных и духовных потребностей человека; 4) техника как совокупность операций (навыков, умений), реализуемых в определенных технологиях; 5) „общество-человек) или „социокультурное содержание эпохи“, т. е. социокультурные традиции общества, проявляющиеся в характере социального заказа на проектируемый объект» [70]. И как из этого списка определить, какие критерии в какую историческую эпоху считать первичными, определяющими, как сохранить целостное понимание техники?

β. Вторая методологическая сложность в определении понятия техники — то, насколько широко можно толковать это понятие.

Инструментальное, утилитарное понимание техники, сведение ее к предметно-орудийной деятельности предельно узко, однако наиболее зримо.

Если понимать технику как создаваемые человеком системы — будь то жилой дом, симфонический оркестр, армия, — то неизбежно возникает второе значение, второй смысл, который вкладывают в них пользователи. Например, медицина. С одной стороны, это специфическая отрасль знаний, вполне определенная. С другой стороны, медицина невозможна без техники. И дело не только в скальпелях или рентгеновских аппаратах. Дело в общем подходе, в технологичности (как алгоритмизированности) врачебных процедур. Будь то европейская или традиционная китайская медицина, присутствуют набор диагнозов, критерии оценивания, возможные манипуляции и т. п. Уже в 1906 г. Эдуард фон Майер попытался рассмотреть технику в самом широком смысле [54, с. 30], считая ее явлением, пронизывающим всю человеческую культуру, а каждого человека видел техником^2.

Двойственное восприятие техники обсуждали неоднократно. Но здесь опять-таки необходимо различать способы преодоления узости предметно-орудийного подхода, которые используют мыслители. Например, в марксистской традиции технику трактуют расширительно благодаря социально-политическим последствиям прогресса. Требуют «говорить о „феномене техники“ т. е. о явлении, в значительной мере… ответственном за существенные изменения в человеческой жизни в плане социальном, биологическом, психологическом, гносеологическом?» [210, с. 85.]. Марксизм, однако же, столкнулся со своим собственными сложностями осмысления мира, и не зря М. Бубер рассматривает учение Маркса как антропологическую редукцию гегельянства: «Это значит, что он не думал дать новую картину мира, да и нужды в ней не было… Не новую модель мира, а новую модель общества, а точнее, модель нового пути, на котором человеческое общество достигнет совершенства, — вот что хотел дать Маркс человеку своей эпохи. На месте гегелевской идеи, или мирового разума, воцаряются человеческие производственные отношения, изменение которых вызывает изменение общества» [26, с. 180]. Можно учесть определенное предубеждение М. Бубера, как религиозного философа, по отношению к марксизму. Однако существует общая проблема вульгаризации марксизма, сведения его лишь к классовым противоречиям, социальной революции и т. п., что подразумевает превращение техники исключительно в инструмент на службе нового общества.

Попытки истолковать технически всю культуру человечества, просто объявив социум своего рода машиной, достаточно быстро сталкиваются с трудностями. Показательно отделение Г. Ф. Юнгером технических организаций от всех остальных: «Мы сможем исследовать средства, которые использует в этой борьбе техника, после того как познакомимся с ее отношением к другим организациям. Мы видим, как она подчиняет себе всю экономическую логику. Точно так же она поступает и с правовой организацией. Техника изменяет ее цель и сущность. Техник неизбежно отстаивает естественное право и выступает как противник исторической школы, так как техническое мышление может сочетаться только с естественноправовыми представлениями. Но и тут Техник старается подчинить логику естественного права технической логике, для этого он подменяет правовую норму технической нормой и, отвергая в ней качество специфически юридическое, изменяет как дальнейшее развитие права (lex ferenda), так и действующее право (lex lata), приводя их в соответствие с тем пониманием нормы, которое свойственно технике. Он механически уничтожает жизненную силу права, отменяя судейское убеждение (opinio necessitatis), дерогирующую силу обычного права, уходящую своими корнями в почву народной жизни» [278, с. 136–137].

Приведен обширный отрывок, но он показывает, что и судопроизводство, и государство оцениваются Г.Ф. Юнгером как вполне технические системы, которые раньше существовали по обычаю, силой вещей, скорее органически, чем механически, а теперь рационализируются, описываются понятными алгоритмами — и оттого теряют свои специфические качества. Но тут возникает важный вопрос: отчего система судопроизводства раньше не могла считаться технической? Ведь вопрос не в использовании компьютеров или отпечатков пальцев. Если взять в качестве образца римское право или же средневековый «Молот ведьм» — отчего юридические системы, построенные на их основе, не могут быть названы техническими? Может последовать возражение, что «Молот ведьм» построен на иррациональных допущениях, а шире — нет полного представления о сути используемых процессов. Однако технический процесс изготовления дамасских клинков в Средневековье не опирался на знание диаграммы «железо — углерод», на представление о легирующих добавках и т. п. Он опирался на обычай, примитивные представления об эксперименте, и потому крайне медленно совершенствовался. При желании его так же уверенно можно объявить основанным на «жизненной силе» кузнечных обычаев.

Если брать за основу первое значение техники — как «техне», умения, — то практически все человеческие навыки, системы норм и правил, ритуалы в той или иной степени можно принять в качестве технических: наложение краски на холст, техника игры на скрипке, подачи мяча, предоставления аргументов в суде и т. п. Сразу видно, что чисто герменевтических доводов — упоминания техники, технологичности в контексте тех или иных дисциплин — можно подобрать очень много.

Однако не только техника обладает этим свойством — быть обнаруженной во множестве, казалось бы, впрямую не относящихся к ней дисциплин. Если взять такое явление как игра, то И. Хейзинга рассмотрел всю человеческую культуру как частный случай игры [248], и проявления игры обнаружил как в судопроизводстве, так и в войне. Более того, животные и птицы любят игры не меньше людей, что ставит вопрос об универсальном, не антропоцентрическом характере игры.

Техника предстает в двойственном качестве — в предметноорудийной деятельности она самотождественна и не может быть ни с чем спутана. Во множестве других областей человеческой деятельности она присутствует, постепенно повышая свое значение и пытаясь выйти на первый план. Но прежде чем рассматривать этот процесс технологизации общества и человека как основополагающий, необходимо определить, как анализировать те ситуации, когда воздействие техники второстепенно, побочно, не имеет решающего значения.

А.Ф. Лосев преодолел схожую методологическую сложность в рамках анализа эстетики. В его работах присутствует как понимание эстетики в узком смысле, когда анализируются понятия красоты, гармонии и т. п., так и в широком — когда сквозь эстетическую призму рассматриваются онтологические, математические, аксиологические, методологические категории. Вся эпоха Античности или Возрождения рассматривалась как эстетическое явление, что, однако, не отменяло ни экономических предпосылок развития общества, ни конкретно политических особенностей того или иного государства [129].

Если обобщить каждое из противоречий и представить в краткой форме, то мы получим два взаимосвзанных вопроса о технике:

А) ее следует определять антропоцентрично (через способ/ инструмент решения задач) или онтологически (как потенциально независимое от человека явление)?

Б) сводить к предметно-орудийной деятельности (инструментам) или распространять на всю деятельность человека (организации, ритуалы) и даже за ее пределы (самостоятельная техника)?

Чем же связаны эти противоречия? Проведем аналогию. У И. Хейзинги подробное перечисление качеств игры — с ограничением времени, места, действий игроков — можно представить как создание онтологической модели (и серьезность игры — эта мера принятия модели, вхождения в нее). Л. Ретюнских пишет об игре как об «удвоении мира» [194, с. 4] и о том, что игрок должен создать отдельную реальность хотя бы в своем воображении. То есть все многообразие игровых ситуаций в дуэлях, судебных присутствиях, брачных играх и т. п. в итоге приводит к вопросу о статусе синтетической реальности, о ее соотношении с окружающим миром.

Так и присутствие техники практически в любом виде деятельности человека в итоге поднимает вопрос о ее онтологическом статусе. Если техника в своей основе независима от человека, то ее сведение к культуре, антропоцентричность ее восприятия должны быть рассмотрены как частные случаи.

Если техника выходит за пределы человека во всех смыслах, как могущая существовать до человека, так и после него, и как потенциально существующая у других разумных существ, то и человечество надо рассматривать как частный случай эволюции техники^3.

Тогда проблемное поле в определении понятия «техника» можно сократить до единственного вопроса: что есть техника по отношению ко Вселенной, каков ее онтологический статус?

1.2. Есть ли польза футурологу от философии?

Прогнозирование путей развития техники, отдельных изобретений или даже целых отраслей промышленности — итоговая задача любого общего исследования проблем техники. Иначе зачем потрачены силы и время? Отказ от выводов, которые можно спроецировать в будущее, оборачивается агностицизмом в понимании уже существующей техники. А это заведомый обман читателя и недобросовестный подход к проблеме. Ведь если множество ремесленников, инженеров и исследователей знают, как добиться результата в своем труде, то философ, отрицающий возможность прогнозирования, становится своеобразным коллекционером знаний, не делающим никаких выводов. Тогда он должен именоваться историком науки или же историком техники.

За последние десятилетия в футурологии, как бы ни обвиняли и ни оправдывали эту науку, сложился достаточно устойчивый набор методов исследования будущего.

Их удобно классифицировать, используя подобие «шкалы детерминизма» — двигаясь от метафорических рассуждений к предельно строгим математическим моделям.

α. Литературно-фантастические прогнозы. Они формулируют представление общества о своем будущем; например, с помощью уже ставших известными романов. Но вот воздействие это порой весьма специфично. Так, например, И. Д. Тузовский, анализируя роман-антиутопию, пишет: «Автор далек от мысли о том, что антиутопический прогноз точнее футурологического. Однако сам характер антиутопической социальности делает редкие попадания едва ли не более значимыми, чем большая релевантность футурологов. Тем более с учетом той провокационной роли, которую играет антиутопия в изменчивой человеческой культуре» [221, с. 284].

У литературных прогнозов есть два коренных недостатка: а) роман или рассказ — это художественное произведение, а потому его эстетические качества важнее футурологических. В памяти общества и в академических курсах сохраняется хорошая литература, но не точные прогнозы. И. А. Асеева различает «желаемое будущее», образ которого создается в утопиях, и «возможное будущее», образ которого конструируется в научной фантастике. Оба этих образа фактически объединяются в рамках «феномена социального (светского) пророчества», которое становится катализатором социальных и гносеологических трансформаций, направленных на выход из кризиса [6]; проблема в редкости подобных сочетаний, и еще большая редкость — адекватное их осмысление. Исследовать историю знаменитых литературных утопий и антиутопий значительно проще, чем перелопачивать книги сотен малоизвестных авторов в поисках удачных прогнозов. Так поступил не только И. Д. Тузовский, но и Д. Уилсон [224]. Однако подобное сужение объекта исследования фактически сводит функции литературного прогноза к алармистским (предупреждающим) либо к целеуказующим (утопическим, формирующим модель идеального общества). Как результат, многие авторы отказываются видеть в утопии или антиутопии прогностику как таковую: «Образ будущего интересен нам не тем, что в какой-то степени предвосхищает или направляет будущее, а тем, что он характеризует настоящее, в котором функционирует» [76, с. 12], в образе утопии ищут современные социальные проблемы [289];

б) удачные «прозрения» литераторов — это результат вдохновения, которое само по себе случайно и субъективно. Кроме того, «предсказывается всегда не система, а ее метафора» [175, с. 21] — тексты фантастов это в первую очередь иносказания. Даже сами авторы не могут определить, где в их произведениях аллегории и метафоры, где удачные находки, а где глупости, — это становится ясно лишь post factum. Да, можно буквально просеять сотни книг на предмет удачных прогнозов. Эту трудоемкую операцию осуществил С. Лем в работе «Фантастика и футурология». Вывод его весьма печален: «Научная фантастика проявляет тенденцию к бегству с поля рассуждений… в сторону готовых, твердо фиксированных, четких структурных парадигм, заимствуемых из сказочной и сенсационной литературы» [124]. То есть проще написать ужастик-антиутопию, чем создать целостную картину мира столетнего будущего. Авторам куда удобнее подражать своим успешным коллегам, использовать разрекламированные образы, чем пытаться самим выдумать что-то оригинальное. Научная фантастика как направление литературы, специально созданное для выражения прогнозов, со своей задачей не справилась^4.

Значительно продуктивнее научные методы — их применение доведено фактически до уровня технологии.

β. Опрос экспертов, «дельфи» — выработка усредненной, общей позиции довольно широкого экспертного сообщества. Специалистам рассылаются опросники, они помечают пункты в тестовых списках, а затем сообщается, за какой вариант проголосовало большинство. И. П. Бестужев-Лада относит его к интуитивным методам прогнозирования, описывая математический аппарат, позволяющий добиться усредненных ответов [19, с. 157–162]. Но уже С. Б. Переслегин пишет: «„Метод „Дельфи“ отражает „общие представления на уровне здравого смысла“ но совершенно не способен предсказывать что-то действительно новое или нетривиальное» [175, с. 25]. Эта критика во многом справедлива: экспертные сообщества с усредненным мнением находятся в положении читателей газеты, которые играют в шахматы по переписке с чемпионом мира — ходы большой массы людей будут настолько предсказуемы, что чемпион без труда выиграет. Предельным случаем использования метода «Дельфи» можно считать автоматическую обработку всех высказанных по исследуемому вопросу прогнозов^5. Широко использовать этот метод можно лишь там, где будущее определяется консенсусом. Если бы можно было на референдумах утверждать законы физики — «Дельфи» был бы самым полезным из методов. В развитии техники фактор договоренности людей присутствует — и «Дельфи» идеально может отобразить его.

β.1. Широкий набор методов, который стали именовать словом «форсайт».

Это понятие определяет скорее не сама методика прогнозирования, а регулярность и целенаправленность создания прогнозов. В достаточно типичном справочнике по технологическому форсайту можно увидеть таблицу [295, с. 4], где перечисляются программы прогнозирования, начатые в разных странах. Япония, Германия,

Венгрия, Австрия — каждое государство с какого-то года начинает регулярно заказывать «картинку будущего». Задача этого форсайта — каждые три — пять лет давать управленцам авторитетный прогноз. Соответственно, методы используются самые разные: сценирование, планирование, поиск критических технологий, дорожные карты, — хотя метод «Дельфи» используют чаще остальных, он специально выделен. Некое обобщение и усреднение тут тоже присутствует, потому как чиновники желают получать прогнозы от достаточно известных, признанных научным сообществом футурологов, а не от шаманов. Но нетривиальное предложение или оригинальная гипотеза здесь уже имеют большие шансы на использование, чем при статистической обработке мнений футурологов.

γ. Метод сценирования, предложенный Г. Канном, возник из попыток спрогнозировать ход военных действий с помощью игры [290]. Первый шаг в классической методике сценирования — введение «базовых количественных и качественных тенденций развития и отслеживания изменений в обществе под их воздействием» [175, с. 25], то есть формулировка трендов. И. П. Бестужев-Лада дает схожую картину с большим количеством формул.

Часть футурологов на работе с трендами и останавливается. Долговременные тенденции выделяются, осмысливаются — и получается набор векторов, который работает в качестве шахматной доски, декорации сценирования, иначе говоря, «контент-анализ».

Два основных недостатка при использовании данного подхода — неоправданная экстраполяция и подмена наиболее вероятных событий желаемым вариантом будущего, который наступит сам по себе.

Работу Д. Нейсбита «Мегатренды» сложно назвать заведомо ошибочной [163], автор достаточно корректно описывает идущие процессы перехода от «индустриального» к «информационному» обществу — становление мировой торговли при развитии сетецентричной организации людей и т. п. Но вечный мир, который он рассматривает в качестве следствия из развития мировой торговли (книга написана в 1982 году, автор призывает больше торговать с СССР) отчего-то не наступил. Любой процесс количественного роста подчиняется сигмоидальной кривой, и где именно прервется этот рост в распространении качественно новых явлений, сказать тяжело.

Второй недостаток не менее распространен. Например, в книге «Метаморфозы власти» Э. Тоффлера можно прочесть такие рассуждения: «Соединенные Штаты в 80-х годах потратили 125 млрд. долл, в год на одежду. Половина ее произведена на фабриках с дешевым рабочим трудом, рассеянных по всему миру от Гаити до Гонконга. Завтра большая часть этой работы вернется в Соединенные Штаты. Причина тому — скорость» [217, с. 480]. Имеется в виду скорость обмена информацией. Якобы производства, «возвращенные домой», могут более гибко реагировать на рыночную конъюнктуру. Но с 1990-го двадцать пять лет подряд производства сплошными потоком выносились из США. И крайне редко туда возвращались. Деиндустриализация Соединенных Штатов и создание китайской «мастерской мира», куда и переезжали фабрики, определили новую геополитическую картину мира. Так что ошибочность прогноза = 100 %. Кроме того, технологическая сомнительность прогноза была ясна уже в 80-х — надо было просто оценить рост объемов передаваемой информации (прото-Интернет существовал). К 2000-му следить за тенденциями моды стало возможно из любой точки планеты, и в период пика глобализации фабрика должна была быть расположена там, где сохранялись минимальные производственные издержки.

γ.1. Сценирование на основе трендов требует отыгрыша поведения субъектов.

После установления долговременных тенденций надо выделить ключевых игроков-субъектов, задать рамки их действия, указать некую цель базового сценария.

Затем необходимо виртуально реализовать его — смоделировать, провести «командно-штабную игру», где принятие решений в критических точках будет задано личностными качествами игроков. От базового сценария идет переход к пространству сценариев — дереву развития событий, нескольким альтернативам, каждая из которых обладает своей логикой развития. Точки бифуркации, развилки — это переход к альтернативным сценариям; возможность такого перехода и определяет риски реализации базового сценария [175, с. 26].

Игроку требуется использовать окно возможностей, делая выбор в пользу той или иной линии поведения.

Этот прием в прогнозировании чрезвычайно удачен: он позволяет рассматривать человеческую свободу и инициативность не как фактор, усложняющий анализ будущего, снижающий вероятность прогноза, но как фактор, обеспечивающий исполнение футурологического рассуждения. Однако этот прием в полной мере применим лишь по отношению к единичному субъекту (человеку, организации, государству). Если же речь идет о системе противоборствующих организаций либо о разновекторных интересах людей в организации (например, коррумпированный чиновник, противоречия между метрополией и периферией или клановые противоречия внутри элиты), то эффективность этого приема значительно снижается. Допустим, каждая из противоборствующих сторон заказала подобный прогноз у одного и того же автора. В его рекомендациях возникнет конфликт интересов, как в известной китайской сказке: «Вот щит, который отбивает любое копье, а вот копье, которое пробивает любой щит».

Особенность сценарного метода в том, что он позволяет четко указывать направления и варианты развития событий, в том числе на средне- и долгосрочную перспективу (при корректно заданных трендах), но скверно предсказывает даты и точный формат событий.

При невозможности выявить все закономерности развития техники и общества можно задать варианты развития через типичные ходы человеческих рассуждений: сюжетность развития событий наблюдается всю человеческую историю и вряд ли завтра исчезнет.

Теория игр — частью которой в итоге оказалось сценирование — развивается уже больше половины столетия. Накоплен значительный опыт. Описано множество связей между теорией игр и математикой — например, «равновесие Нэша»: доказанная теорема о наборе стратегий в игре, в рамках которых один участник не может увеличить свой выигрыш, если другие игроки своих стратегий не меняют.

δ. В работах С. Б. Переслегина, наиболее известного сейчас российского футуролога [174–178]6, содержится целостный комплекс методов.

Во-первых, им широко применяются схемы противоречий, когда характерные противоположности или тенденции получают свое графическое воплощение.

Схемы эти отражают не только диалектические, но и триалектические противоречия. В идеале ими можно описать достаточно сложную структуру — скажем, три вида войны.

Схема 1. Основные виды войны

Во-вторых, используется «средовое прогнозирование» — противопоставляется среда и действующие в ней «объекты». «Объекты» — это конкретные фирмы (допустим, производители компьютеров), отдельные государства (ведущие войны), социальные страты (участвующие в конфликтах общества). Среда — это качественное изменение умственного труда после появления тех же компьютеров, изменение образа ведения войны, трансформация общественных противоречий.

«Мы полагаем, что выяснять, какие технологии возникнут в будущем, в значительной степени бессмысленно: такой прогноз всегда будет ограничен и контекстно ошибочен. Зато очень важно понять, как изменится в будущем технологическая среда: какие свойства по отношению к ней он приобретет, какие потеряет?» [175, с. 175]. «Например, мы не можем сказать, какие именно технологии приведут на рубеже 2050 года к полному решению проблемы РАО/ОЯТ в ядерной энергетике, но мы с большой долей уверенности утверждаем, что проблема будет решена, поскольку знаем законы динамики технологической среды и можем — в первом приближении — описать характеристические свойства среды в разные моменты времени» [175, с. 175–176].

В-третьих, история человечества разбивается на фазы развития — архаичную, традиционную, индустриальную, когнитивную. Чтобы войти в новую фазу, требуется взять определенный барьер развития: создать набор технологий, социальных и культурных практик. И без комплексного решения противоречий очередной фазы никакое одиночное изобретение не может дать эффект бесконечного развития.

Эта конструкция отражает проблемы соотношения циклов и этапов в понимании истории — как инструментов прогнозирования. Циклов нашли громадное количество, разнообразных этапных периодизаций создали никак не меньше. Попытки совместить их в прогнозах иногда вполне обоснованны, а иногда спекулятивны.

При анализе и прогнозировании отдельных кризисов, стратегий развития территорий широко используется сценирование.

Наконец, технологическое прогнозирование в узком смысле (как предсказание изобретений) подчинено алгоритму, важнейшим элементом которого является выдумывание «хотелок» — ожидаемых, необходимых обществу, но отсутствующих на данный момент технологий [175, с. 404].

Насколько эффективны методологические приемы С. Б. Переслегина?

Системность подхода в прогнозировании — от элементарных противоречий к целостной картине развития человечества — позволяет формулировать нетривиальные выводы и одновременно отбрасывать спекуляции. Однако процент ошибок в прогнозировании все равно достаточно высок. Чем это объяснить?

Базовые потребности человека и соответствующие им желания достаточно известны и мало меняются на протяжении последних тысячелетий. Люди хотят вечно жить, продолжать род, убивать врагов без вреда для себя, сытно есть, развлекаться. Задачи, которые ставятся перед машинами для выполнения этих простых пожеланий, по своей сложности почти невыполнимы. Потребитель желает панацеи в медицине, абсолютного оружия в военном деле, любовь всей жизни и т. п. Дать все и сразу не в состоянии никакая промышленность, никакие лаборатории. Поэтому в каждую эпоху есть свои представления о пределах возможностей, которые может обеспечить техника. Показателен рассказ Э. А. По «Тысяча вторая сказка Шахерезады»: падишах не поверил сказочнице, описывавшей технические выдумки XIX столетия. И как отличить наши сегодняшние технологические чаяния, наши «хотелки» от веры алхимиков в философский камень или, наоборот, недоверия падишаха, услышавшего описание телефона?

С. Б. Переслегин, анализируя дредноутную гонку, прибегал к образу «основной последовательности» — постоянных пропорций в размерах корабля, мощности его двигателя и длительной автономного плавания. Можно рассуждать о характерных энергиях и скоростях — выше их в данной фазе развития «прыгнуть» нельзя.

Но даже в этих рамках человеческие желания чрезвычайно широко варьируются. С. Б. Переслегин среди прочих прогнозов, предрек второе рождение сверхзвуковой пассажирской авиации к 2015 году как технически допустимую реализацию «хотелки». Уже сейчас ясна ошибочность данного прогноза^7.

Кроме того, даже в периоды самого страшного упадка культуры и цивилизации возможно введение в оборот новых технологий и изобретений. Таково начало использования стремени в Европе — его принесли гунны, как раз разрушавшие римскую цивилизацию. А между тем это изобретение значительно увеличило роль конницы в боевых действиях и косвенно определило становление феодализма.

Следовательно, необходим метод, алгоритм, который позволит частично отстраниться от социальных противоречий и процессов. Целиком изолировать прогнозы развития техники от прогнозов развития общества невозможно, да и не нужно. Но саморазвитие техносферы, «для-себя-бытие», должно обладать собственными закономерностями. Эти закономерности развития технических систем необходимо выявлять.

ε. Технические законы — их открытие по образцу законов физики или химии составляет мечту далеко не первого поколения инженеров.

Первый подход — достаточно прямолинейное и утилитарное воплощение позитвизма[4].

Например, формулировки А. И. Половинкина:

«2.1. Законы расширения множества потребностей-функций:

2.1.1. Закономерности возникновения и сохранения потребностей-функций.

2.1.2. Систематика потребностей и их иерархия.

2.1.3. Расширение множества потребностей-функций.

2.5. Закон возрастания сложности технических объектов» [187].

С одной стороны, перечисленный ряд закономерностей кажется самоочевидным. Но, с другой стороны, они не могут исчерпывающе объяснить, например, эволюцию обуви, ведь, например, такая практичная вещь, как калоши, возникла, а потом практически повсеместно пропала. При том, что она выполняла вполне конкретную функцию — защиту обуви от грязи. Но грязь с улиц не исчезла. Если же уходить от частных примеров, то возникает более общий вопрос: «закон» 2.1.1. описывает не саму технику, а связь между техносферой и человеком. Но биологические потребности человека ограниченны, а социальные часто колеблются. Набор предметов, обеспечивающих эти потребности, также может меняться. Есть столетия эпикурейства, есть эпохи пуританства[5]. «Закон» 2.1 выполняется лишь на длительных промежутках времени и по отношению к совокупности технических изделий. Закон «возрастания сложности технических объектов» по отношению к техносфере в целом несомненно истинен, однако инженеры, проектируя каждое отдельное изделие, ведут с этим законом непрерывную борьбу — простота технического изделия это одна из их важнейших задач конструктора. Усложнить конструкцию машины — много ума не надо.

То есть предложенные А. И. Половинкиным формулировки нельзя назвать законами. Это закономерности. И что более важно, не указаны критерии изменения тренда, из-за чего происходит поворот от упрощения к усложнению системы и наоборот. Широко известный «закон Мура» — удвоение мощности компьютеров каждые восемнадцать месяцев — куда более информативен и с большим основанием может быть использован в качестве закона.

Аналогичные противоречия наблюдаются в позиции Ю. С. Мелещенко, который предложил следующие закономерности в развитии техники: «Растущая интенсивность применяемых процессов. Например, давления, температуры, скорости, напряжения, скорости и интенсивности применяемых процессов, увеличение скорости и количества принимаемой и перерабатываемой информации и т. д.» [147, с. 180]. Действительно, если взять статистику по скорости движения поездов за последние сто лет или проанализировать температуру теплоносителя в котлах, мы будем наблюдать увеличение средних значений. Но в каждом случае инженеру приходится решать оптимизационную задачу и при необходимости снижать напряжение в электросети, скорострельность автомата, температуру в печке-гриле и т. п. Более того, требования экономии ресурсов часто подталкивают инженера именно к снижению параметров.

Следовательно, закономерность увеличения значений — это тренд, общий вектор. В конкретном случае он может не работать. Нельзя назвать законом фразу «Тело, брошенное в воздух, должно упасть на землю» — падает большая часть таких тел, но самолеты и спутники не торопятся это делать. Требуется сформулировать как бы «закон всемирного тяготения» для техники, но его нельзя выразить обыденным языком, нужны специальные понятия, а их пока нет.

Менее противоречивыми выглядят закономерности, предложенные Е. П. Балашовым [10]: он рассматривает технику как антропогенную, созданную человеком систему:

«…3. Закон Повышения функциональной и структурной целостности систем.

4. Закон Преемственности функционально-структурной организации многоуровневых систем

5. Закон Адекватности функционально-структурной организации назначению системы.

6. Закон Сжатия этапов развития систем: постепенное сжатие по временной оси диалектической спирали».

Фактически к трендам развития техносферы автор прибавил законы диалектики, которые служат своего рода ограничителями для экстраполяции любой тенденции «в бесконечность».

Интересна попытка Ж. Симондона описать развитие технических объектов: он предложил закон снижения напряжения law of relaxation: группа технических изделий, предназначенных для набора общих функций (ансамбль), постепенно увеличивает свою индивидуализацию — происходит «конвергенция функций в структурном единстве» [300].

Но наиболее известная попытка сформулировать законы развития технических систем — теория решения изобретательских задач Г. С. Альтшуллера. Основной постулат его теории: для решения изобретательской задачи надо выявить и устранить противоречие, характерное для данной технологии. Алгоритм ТРИЗ использовался во множестве изобретений, хорошо применим для анализа успешных находок^8.

В ТРИЗе использованы новые понятия: идеальность вещества (под «идеальностью» понимается минимально возможная масса машин и механизмов) и вепольность системы (взаимодействие между любыми элементами системы посредством поля, не только физического, но и условного — механического, запахового и т. п.). Как был убежден Г. С. Альтшуллер, постоянное увеличение вепольности и стремление техники к идеальности (то есть переход с макроуровня на микроуровень, уменьшение массы) и составляют законы развития технических систем [3].

Однако стоит взять в пример развитие артиллерии, и сразу возникает вопрос. На каких-то этапах калибры пушек росли, на каких-то уменьшались. Да, post factum легко построить диалектическую спираль развития любого устройства (что на примерах показывает, скажем, В. М. Петров), но если смотреть не на примеры проблемных случаев из истории, а на общие тенденции использования ТРИЗа, то техника воспринимается исключительно как средство достижения человеком своих целей, техносфера заведомо лишена самостоятельной цели развития. Из-за этого антропоцентрического ограничения идеи об идеальности и вепольности имеют много общего с первой волной позитивизма, с идеями Г. Спенсера о непрерывном усложнении структур окружающего мира. Английский позитивист, стремясь выявить единый закон взаимодействия материи и движения, пришел к весьма обтекаемой формулировке: «Мы нашли, что таким и является на деле закон всего цикла изменений, проходимых всяким существованием, — потеря движения и последующая концентрация, за которой со временем следует возобновление движения и последующая дезинтеграция» [204, с. 612]. Под эту формулировку[6] Г. Спенсер с большим трудолюбием начал подгонять известные ему явления. Если английский позитивист отказался от диалектики, то Г. Альтшуллер, принимая законы диалектики, попытался свести процесс изобретения к четкому, однозначному алгоритму и расплывчатым определениям. Но такие алгоритмы в принципе невозможны, потому что требуют с помощью уже существующих понятий, уже выявленных противоречий, описания качественно новых, еще неизвестных явлений и технологий. Поэтому ТРИЗ применим скорее для рационализаторской деятельности, которую можно сравнить с решением головоломок в куновском понимании: парадигма техники, парадигма науки уже созданы, остается решить тысячу и одну прикладную задачу.

Можно сказать, что к использованию ТРИЗа в качестве инструмента прогнозирования техники есть существенные препятствия:

♦ конечная цель рассуждений «тризовцев» задана как утилитарное решение возникшей технической проблемы. Эта утилитарность, направленность на разрешение единственного противоречия, затрудняет прогнозирование следующего поколения технических изделий, в котором будут использованы новые противоречия;

♦ комплексы противоречий, характерные для целых индустрий, для промышленности практически не исследуются;

♦ таблица физических противоречий, которой пользуются при решении задач, никогда не может быть завершена в силу неисчерпаемости мира. Поэтому невозможно сказать, когда ее необходимо будет дополнить^9.

Следовательно, для создания качественных прогнозов надо отойти от узкоутилитарного тризовского метода и рассматривать комплексы противоречий: а) более системно; б) оценивать не последствия единичного изобретения, а динамику развития указанных комплексов. Основное (несущее) противоречие в любой системе выделять необходимо, но нельзя отождествлять его с тризовским «техническим противоречием»[7]. И прогноз развития техники формулировать уже на основании изменения или же консервации таких противоречий.

Однако в прогнозировании качественно новых ступеней развития техники есть фундаментальная методологическая проблема, и попытки ее решения не прекращаются последние десятилетия. Так у Г. П. Щедровицкого в книге «Программирование научных исследований и разработок» выделяются два типа систем: нормативные, парадигмальные, которые целенаправленно развивают сложившуюся практику, и синтагматические, ситуационные, которые являются «главными и ведущими в плане совершенствования и развития» [270, с. 143]. Но прогнозирование, основанное на исследовании организационных структур научных разработок, очень зависит от конъюнктуры. Сейчас громадные средства вкладываются в повышение КПД ветро- и гелиогенерации. Но если через десять лет будет сделан прорыв в создании термоядерного реактора, то львиная доля «солнечных батарей» станет не нужна.

Налицо противоречие. Прогнозировать новые качества технологий и технических изделий необходимо. Есть примеры удачных и при том обоснованных прогнозов. Но обобщенного метода прогнозирования нет и быть не может. Потому необходим поиск новых инструментов, образов, категорий и схем, которые бы могли отразить еще не созданное качество техники.

ζ. Отдельную методологическую сложность составляют прогнозы, основанные на математических моделях.

Еще полстолетия назад математическое моделирование сталкивалось с проблемами недостаточной мощности компьютеров и ограниченного доступа к базам данных. Эти проблемы по факту решены.

Сегодня самая очевидная сложность — можно очень легко составлять и просчитывать бесконечное количество моделей. Современный футуролог имеет дело с неограниченным множеством схожих «вариантов», которые при изменении буквально нескольких коэффициентов могут давать различные результаты. На любое состояние окружающей действительности может быть составлено запрашиваемое количество моделей, которые дадут веер прогнозов. Апостериорная проверка этими моделями будет выдерживаться: если в их рамках «переиграть» недавние ситуации, то получится результат, очень похожий на реальность. Но постоянно появляются новые данные, часть предыдущих моделей не подтверждается при том, что оставшиеся так же выдерживают апостериорную проверку. И понять, какие из проверенных моделей адекватны, а какие при получении еще одного статистического обзора выдадут полную чепуху, сложно.

Следовательно, простая опора на «неограниченные вычислительные мощности» ведет к релятивизму моделирования и, фактически, к вариации юмовского скептицизма. Модель, исправно предсказавшая тысячу колебаний биржевого курса, может обмануть на тысяче первом расчете. Математические зависимости сами по себе, без привязки к онтологии, без практической проверки, могут обеспечить предсказание заведомо фантастического, нелепого результата.

Основная проблема в корреляции между моделью и реальностью — сложность учета будущих качественных скачков. Показательно рассуждение, которое приводят авторы книги «Законы истории: Математическое моделирование и прогнозирование мирового и регионального развития» [103, С. 266–267]. Они ссылаются на теорему Тихонова, согласно которой для математического описания системы переменными в дифференциальном уравнении можно использовать показатели с приемлемым во времени масштабом изменения. Слишком быстрые изменения вообще не учитываются, а слишком медленные учитываются как «параметры». Подобным подходом авторы пользуются для оценки демографических процессов, но сами же вынуждены ограничивать исследования. В результате достаточно громкая заявка о формулировании «Законов истории», которые действуют в очень больших человеческих общностях [103, с. 272–273], о понимании процессов Мир-Системы свелась к интересному уточнению моделей демографического развития в обществах «третьего мира» (например, в Танзании). Но прогнозирование ими дальнейшего развития Мир-Системы, человечества вообще сводится кряду вполне тривиальных утверждений о необходимости поддержки семьи государством. То есть модель позволяет достаточно уверенно прогнозировать повторение уже случившихся процессов, но качественный переход в будущем остаются загадкой.

Разумеется, существуют примеры системного подхода, основанного на более фундаментальных предпосылках — например, работы С. П. Капицы о демографии. Рассматривается модель, согласно которой рост численности населения подчиняется квадратичному закону:

ΔΝ/Δt = Ν2/Κ2,

где введено время t = Τ/τ, которое измеряется в условных поколениях τ = 45 годам, а Κ = (С/τ)0.5 = 64000 — безразмерная константа роста». «Определенная таким образом скорость роста не зависит явно от внешних условий и определена только собственными системными характеристиками — параметрами К и т. Само системное развитие динамически самоподобно и его внутренние закономерности со временем не меняются, сохраняя автомодельность роста. Только тогда, когда прирост населения на протяжении поколения или характерного времени становится сравнимым с самой численностью населения мира, возникает критический переход к другому закону роста и, как следствие, переход к стабилизированной численности населения Земли» [95, с.34].

Основанием перехода служит информационный обмен — прогресс достигает такого уровня, что информационный обмен растет без роста населения. «В этой ситуации возникает новое соотношение между развитием и ростом. Если до перехода развитие и рост были сцеплены, то в будущем развитие должно определяться другим механизмом в рамках новой парадигмы эволюции человечества» [95, с. 74]. Но вывод о стабильности населения остается парадоксальным! Почему стабильность? Ведь если информационные связи будут развиваться дальше, без прямой связи с качеством человеческих кадров, то неминуема деградация. Аналогия с лошадьми тут самая прямая: когда они утратили статус основного транспортного средства, то их численность резко сократилась. Почему стабилизируется, а не уменьшится, как, например, прогнозирует И.В. Бестужев-Лада [20]? С. П. Капица весьма точно подмечает недостатки допущений Мальтуса и Медоуза, но сам же фактически делает допущение, в основе которого видится скорее политкорректность, чем прогнозирование^10.

Наконец, необходимо упомянуть о «линии развития истории» А. Назаретяна и «кривой Снукса-Панова». А. Панов выделяет следующие типы сингулярности: демографическую (по Мальтусу), технологическую (И. Гуд, В. Виндж, X. Моравек, Р. Курцвейл). Есть общеэволюционная сингулярность: «В 1996 году Грэм Снуке, ученый-эволюционист из Австралии, представил эволюцию биосферы и затем человечества как единый процесс, выразив ее в так называемых волнах жизни. „Волны жизни“ — это некие качественные переходы. И оказалось, что этот процесс происходит в режиме ускорения с коэффициентом „тройка“. То есть каждая следующая фаза примерно в три раза короче предыдущей. Главное, что Грэм Снуке рассмотрел процесс эволюции биосферы и человеческого общества единым образом, хотя он не ввел понятия сингулярности. Затем сам Рэй Курцвейл в 2001 году, по крайней мере, не позже, тоже рассмотрел процесс эволюции биосферы и человеческого общества как некий единый процесс. Он выразил этот процесс в так называемых парадигмальных сдвигах» [171].

Упоминаются работы И. М. Дьяконова, который рассмотрел ускорение «восьми фазовых переходов». В итоге А. Панов утверждает: «Получилось девятнадцать точек, промежутки между точками образуют очень точную геометрическую прогрессию… Для всех точек, начиная от момента возникновения жизни и кончая последней точкой, так называемой информационной революцией, эта сингулярность оказывается равной 2004 году. А если сделать экстраполяцию только по точкам новой эры, получается 2015 год» [там же].

Но в 2004 и 2015 годах таких глобальных изменений не произошло. Прогноз мягко сдвигается на «первую половину XXI века». Характерно, что в том же выступлении А. Панов говорит, что предпосылки к громадному количеству изменений уже должны сложиться. Тут с ним трудно спорить — но как их опознать? Как выделить среди многочисленных случаев торможения прогресса?

Если даже предположить развитие технологий именно в рамках математической кривой, строго по графику, то какова будет ситуация через сто лет? Или через двести? Ведь линия уходит вверх, что означает фактически конец истории — все события должны происходить «прямо сейчас», одновременно.

А. Назаретян, обосновывая линию развития истории, выделяет ее основания: «Эти три сопряженные линии: удаление от равновесия, усложнение организации и динамизация отражательных процессов — составляют лейтмотив универсальной эволюции» [159], однако он вполне солидарен с рассуждениями А. Панова об ускорении развития, о графике такого ускорения.

Итак, при долгосрочных прогнозах, использующих математическую модель — чрезвычайно большое значение приобретают допущения, граничные условия и закономерности, положенные в основание такой модели. Даже если для обоснования математической зависимости используются волне объективные предпосылки, необходимо указывать, когда именно эта математическая зависимость вступит в противоречие с собственными основаниями. То есть ясно формулировать граничные условия.

Г]. Можно также обратиться к чисто математическим инструментам прогнозирования, которые десятки тысяч людей используют каждый день с самой высокой интенсивностью — они пытаются узнать цены на бирже, определить перспективы развития каких-то территорий или отраслей. Но каждый экономический кризис демонстрирует краткосрочность и низкую точность подобных прогнозов.

И. В. Бестужев-Лада достаточно точно указал на пределы «глубины упреждения прогноза» с использованием математических моделей: он сопоставил «эволюционный цикл развития» объекта прогнозирования и «глубину прогноза». Формализованные методы отличаются высокой точностью, если глубина прогнозирования меньше «эволюционного цикла развития» [19, с. 133]. Дальше — качественный скачок, изменения сути объекта. Чтобы «заглянуть за горизонт», он рекомендовал использовать интуитивные методы.

Основную гносеологическую проблему долговременных математических прогнозов формулирует В.А. Федоров: «Принципиальной особенностью прогностического познания является то, что оно представляет собой знание об изменении прогнозируемого объекта, о самом процессе изменения и его результате, в то время как большинство концепций истины (семантическая, когерентная, корреспондентская и др.) восходят к ее аристотелевскому пониманию, согласно которому истинность или ложность знания устанавливается его сопоставлением с существующим положением вещей» [231]. То есть сложности возникают с критериями истины, которые авторы пытаются применить к собственным прогнозам. Ну какие прогнозы, сделанные в СССР 1983-го — о развитии Союза, о международной обстановке — можно было серьезно рассматривать спустя десять лет? Ведь не просто исчезла советская власть, рассыпалась сама концепция «развитого социализма». А в математических прогнозах критерии необходимо формулировать максимально четко и однозначно.

Последние десятилетия эта проблема в прогнозировании сохранилась, несмотря на фантастический рост возможностей компьютеров. Достаточно типичная работа: «Эффективность научно-технических проектов и программ». Авторы исследовали большое количество проектов в различных областях, тут и «Научные космические исследования» и «Юго-Западная железная дорога (Украина)». Для создания математических моделей использованы самые разные инструменты. Тщательно описаны методы приведения характеристик исследуемой системы к численным показателям и коэффициентам. Но львиную долю коэффициентов можно было применять лишь в узкой области: «… предложены следующие рекомендации: z< 1, 8 — высокая вероятность банкротства, z>2,67 — низкая вероятность банкротства 1, 8 <z> 2, 67 — для принятия решения требуются дополнительные решения» [276, с. 145]. В 2017 году остается разве что с улыбкой посмотреть на эти коэффициенты, так все изменилось на Украине за десятилетие после выхода книги.

Прогнозы, основанные только на математическом анализе, сохраняют значимость, лишь когда отсутствуют качественные изменения.

η.1. Неужели математики вообще не пытаются оценить потенциальные качественные скачки в развитии техники и общества? Такие попытки существуют. Самый простой подход — использовать рост вычислительной мощности компьютеров как основание для качественного скачка: тогда простейшая геометрическая прогрессия (тот же «Закон Мура») позволит фактически соотносить вычислительные возможности, достигнутые к условному 2… году с функциями (с пожеланиями футуролога). И если какой-то процесс можно «просчитать», то он будет реализован. Наиболее последовательно проводит такую линию футуролог Р. Курцвейл [292]. Многие из его прогнозов блестяще оправдались. Но он же в области прогнозов, имеющей отношение к своей профессиональной деятельности, потерпел поражение: глава фирмы, создающей устройства для распознавания человеческой речи, прогнозировал создание карманного переводчика к 2010 году. Действительно, системы перевода усовершенствовались, и многие тексты можно переводить с относительно высокой степенью точности, но гарантированно адекватный перевод текста на момент написания этих строк остается недоступным. Вообще проблема трангумаснистического движения (в смысле точности прогнозирования) — это попытка за перечислением тех возможностей, которые открывает развитие компьютеров, скрыть недостаток способов их достижения. То есть количественные возможности вычислений рано или поздно перейдут в качество искусственных интеллектов, но этот переход потребуется сделать человеку, то есть осмыслить и спроектировать искусственный интеллект. Поэтому не получается «назначить» «закон Мура» ответом на абсолютно все вопросы по ограниченности возможностей перцепронов, нейросетей, современного программного обеспечения и т. п.

η.2. Что хорошо в математическом моделировании, так это быстрое вскрытие противоречий, которые вольно или невольно допускают футурологи. Если в модели, например, военного конфликта, биоты или конкурентной борьбы не отражено равновесное состояние, то одна из сторон практически мгновенно добивается победы, в биосфере резко падает разнообразие видов, а на рынке устанавливается монополия. Сейчас накоплен очень большой опыт развития игр, моделирования взаимодействия игроков. И подтверждения тому — многопользовательские игры, в которых участвуют сотни тысяч людей на протяжении месяцев и даже лет. Их авторам приходится не просто создавать равновесные системы, но предусматривать их рост и эволюцию с учетом производства «виртуальных активов»; эти модели позволяют даже прогнозировать формы обмена в постиндустриальном обществе [162].

Перечислив основные подходы к прогнозированию, можно оценить, в каких ситуациях все еще могут пригодиться философские рассуждения.

Для всех прогнозов философы великолепно могут исполнять апагогическую (скептическую, от отрицания) роль. Скрупулезный критик, который указывает на преувеличения и принципиальные ошибки в модели, просто необходим футурологу. Но апофатиче-ски, в смысле формулировки нового знания, их поле деятельности сужено.

Краткосрочные технологические и социальные прогнозы сейчас требуется дополнять математическими моделями — с графиками, численными критериями и т. п. Без них прогноз остается простым комментарием, его практическая ценность снижена хотя бы потому, что львиная доля биржевых сделок уже заключается компьютерами, львиная доля расчетов экономистов делается в рамках программных пакетов. Использование же совета — рекомендации по восприятию будущего — слишком сильно зависит от статуса советующего. Даже самое верное замечание, не подкрепленное математическими моделями, может быть легко проигнорировано.

Долгосрочное прогнозирование — за границами известных и привычных циклов развития — по-прежнему остается достоянием скорее интуиции, чем рассуждений. Чисто рациональные умозаключения сталкиваются с проблемой качественной новизны. Тяжело представить, какими идеями будут увлечены внуки-правнуки, и какие возможности у них появятся. А вот создать верный образ, придумать метафору, угадать дух послезавтрашней эпохи — это остается привилегией философствующего писателя. Может быть, режиссера.

Чтобы прозреть будущее, философу надо пройти между метафорой и детерминизмом.

Задачей философов остается выявление качественно новых противоречий. Чтобы сформулировать такие противоречия, требуется раскрыть новые свойства техники и новые социальные структуры. Сформулировать и уточнить понятия. Улучшить методы. Все это невозможно провести, используя лишь математический перебор или бухгалтерский учет. Но важнее всего: философское знание позволяет сформулировать цель развития анализируемого объекта и тем существенно снизить фактор случайности.

Формулировка цели никак не отменяет того, что среднесрочный детализированный прогноз по отрасли промышленности, по отдельному государству или развитию научной дисциплины требует обработки большого количества данных и сценирования возможного «дерева вариантов».

Поэтому в этой книге среднесрочные прогнозы представлены в эскизном виде, без сценарной разбивки, без характеристики отдельных игроков. Они строятся по критериям философского знания: допущения обосновываются, вероятность событий оценивается, по возможности вскрываются причинно-следственные связи.

Притом для долгосрочных прогнозов необходимо использовать образы — там эстетика опережает логику, — потому в книге упоминаются самые диковинные примеры из фантастики.

1.3. Философские проблемы с прогнозами… 1.3.1. Пространство прогнозирования

Если рассмотреть линейку методов прогнозирования по принципу «от простого к сложному», то можно заметить: чем более комплексные и многогранные прогнозы формулируются, тем выше роль субъекта в их осуществлении. Как прогнозиста, так и фактора развития.

Математические модели, которые в своих примитивных формах всегда остаются интерполяцией, по интеллекту сравнимы с обычной мышеловкой, и лишь вина футурологов и управленцев, что они попадают в ловушки «завышенных ожиданий роста» или «алармистики».

Чем больше приемов теории игр начинает использоваться в модели, тем больше она обретает черт игрового поля и одновременно игрока. Это можно объяснить тем, что количество развилок в сюжетах, точек бифуркации увеличивается. Более сложная система менее равновесна при прочих равных условиях. Чтобы развитие могло осуществляться, требуется переход от простого стихийного течения событий, от чисто биологического поддержания равновесия к осуществлению программы. Каждый следующий шаг по пути прогноза требует увеличения знаний о мире, полноты представления о процессах, помноженных на постоянную саморефлексию «игрока». Личность и окружающий мир становятся как бы бесконечным коридором зеркал, по которому, как солнечный зайчик, мечется сюжет.

Для прогноза на века требуется вдохновение и большая удача. Причем автор прогноза должен воплощать своими текстами некий надындивидуальный смысл — подниматься над сиюминутными интересами партий, стран или народов. Идет как бы самоотрешение личности — притом, что требуется учитывать тончайшие нюансы развития техники или же искусства. Освальд Шпенглер, автор «Заката Европы», показательнейший пример такого провидца, который предсказывает упадок собственной стране и культуре. Схожие нотки подчиненности судьбе можно найти у Н. Гумилева. Заглядывая «за горизонт», рассуждая о громадных исторических циклах, футуролог все более утрачивает роль субъекта, становится не столько самостоятельным автором, сколько пророком неких глобальных процессов.

Но если рассматривать не просто личность отдельного исследователя или свойства отдельных текстов, а попытаться обобщить сумму прогнозов — представить, что у нее есть какие-то общие свойства?

В качестве отправной точки можно использовать такую абстрактную модель, как «пространство прогнозирования».

Его определяют две крайности.

Низшая точка это нерасчлененность времени на настоящее, прошлое и будущее просто потому, что прошлое не фиксируется, а будущее не предвидится вообще. Вечное настоящее, но при этом время как бы сжато в точку, нет представления о его длительности. Соответственно, нет никакой возможности планирования. Любой предмет это лишь объект: он не мыслит, не рефлектирует, не осознает. Так существует бактерия — вечное ощущение, но без всякого представления, без возможности вспомнить, что было минуту назад, а значит и помыслить, что будет через миг.

Высшая точка «пространства предсказания» — тот уровень всеведения, когда прошлое, настоящее и будущее сливаются для субъекта в одном информационном потоке. М. М. Бахтин приводит пример проекции подобного знания — в «Божественной комедии» Данте это потусторонняя ось от ада до рая: «Временная логика этого вертикального мира — чистая одновременность всего (или «сосуществование всего в вечности»). Все, что на земле разделено временем, в вечности сходится в чистой одновременности сосуществования. Эти разделения, эти „раньше“ и „позже“, вносимые временем, несущественны, их нужно убрать, чтобы понять мир, нужно сопоставить все в одновремени, то есть в разрезе одного момента, нужно видеть весь мир как одновременный» [12, с. 192–193]. То есть подлинный смысл грехов и добродетелей становится ясен на примере ада и рая, где грешники и святые всех времен ранжированы по своим делам. Неважно, погибли они вчера или тысячу лет назад, их ячейка в структуре загробного мира уже четко определена.

На первый взгляд такая одновременность — атрибут скорее Бога, чем человека. Но если посмотреть на любой склад запчастей и сравнить его с жизненным циклом автомобиля, рисуется в чем-то похожая картина. Не суть важно, куда повернет водитель или во что врежется — среднестатистический автомобиль пройдет свои ремонты, получит запчасти, рассчитанные на конкретные повреждения, а в надлежащее время окажется на свалке. Все этапы потенциальной «биографии» машины как бы присутствуют в едином списке ее запчастей. «Проектировщик склада» будто исчерпал варианты эксплуатации автомобиля.

Но низшая и высшая точки — это крайности, где прошлое и будущее исчезают. А каковы характеристики, составляющие пространство прогнозирования — каковы его «измерения»?

Первое «измерение» — это целостность картины будущего, которая соответствует противоречию между возможностью и действительностью. Действительность как воплотившаяся, ныне сущая возможность, казалось бы, не может и не должна распространяться на будущее, ведь следующий миг времени открывает нам возможности. Но разве во всем, что окружает нас, люди уверены до конца? Разве могут они точно, наверняка определить как действительные все качества окружающих предметов или собственных мыслей? Чем выше объем знаний, тем меньше иллюзий об окружающем мире, тем полнее устраняется из настоящего неопределенность, и тем самым возможность. А чем больше определено настоящее, тем полнее оно задает, определяет будущее.

Чтобы предсказывать будущее на неограниченном отрезке времени, надо быть либо божеством, либо демоном Лапласа — обладать настолько полным знанием о мире, что вселенная становится детерминированной структурой. Надо всего лишь калькулировать элементарные взаимодействия между атомами, чтобы предсказывать будущее. Возможность как неопределенность, как проявление случая полностью исчезает. Остается лишь действительность. Границы между настоящим, прошлым и будущим в информационном плане попросту стираются.

Но актуальные субъекты политики или бизнеса такой полнотой знания о мире не обладают. А лишенное тотальности, абсолютной полноты, знание о настоящем все-таки подобно статике, неподвижной фотографии на фоне живых процессов. Самый тщательный шпионаж за условным подчиненным не может дать начальнику гарантированный ответ — когда именно тот перестанет быть лояльным, когда задумает измену?

Что же задает динамику изменений?

Второе «измерение» — противоречие между случайностью и нео бхо димо стью.

Случайность как элемент неопределенности лучше всего проявляется именно в развитии, в динамике. Она может быть как принципиально новой, так и цикличной, присущей давно известным процессам: «Никогда такого не было — и опять оно».

Полнота знания о циклах, о процессах, о механизмах изменения постепенно устраняет случайность, превращая ее в необходимость. Завтрашний день будет именно таким, потому что… — и перечень предпосылок можно длить бесконечно. Но именно в неограниченности этого списка и кроется объективный характер случайности. Движение любого атома в итоге определяется не просто законами механики, но еще и законами ядерной физики и квантовой механики и т. д., а раз этот перечень бесконечен, то учесть все целиком нет возможности, и, стало быть, факторы случайности сохранятся.

Случайность открывает бесконечное число путей развития. Но бесконечность случайных развилок — возможностей объекта изменить вектор развития — ставит вопрос о полном хаосе. Чтобы условная система не повышала свою энтропию до бесконечности — и не обрушивалась в тепловую смерть, — требуется направленное развитие.

А что задает направленность развития?

Третье «измерение» — субъектность. Эту характеристику определяет противостояние между статусом объекта и субъекта. На низшей точке «пространства прогнозирования» восприятие субъектом окружающего мира идет безо всякого прогнозирования — то есть фактически отказ от деятельности или полное подчинение другим субъектам. В таком случае перед нами объект — нечто пассивное. У объекта нет актуализированных самостоятельных возможностей, он игрушка случая и раб судьбы.

Полное знание о будущем лишает субъект свободы воли. Он уподобляется Богу в рассуждениях Б. Спинозы: высшее существо не действует по свободе воли, а лишь по необходимости [205, с. 346–347] — исчерпывающее знание о Вселенной подсказывает ему самый совершенный и единственно возможный образ действий.

В общей схеме получаем куб, поставленный на одну из вершин. Его нижние грани: объект, случайность, возможность, — их схождение дает просто настоящее, без прошлого и без будущего. Верхние — субъект, необходимость, действительность, — ив верхней точке пространство прогнозирования тоже вырождается, т. к. исчезает сама необходимость в прогнозах.

Но в этом пространстве, начинающемся от пылинки и завершающемся всезнающим сверхсуществом, есть свои внутренние закономерности и возможности.

Схема 2. Пространство прогнозирования

Работа с «пространством прогноза» требуется для того, чтобы отбросить крайности в футурологии. Гипертрофирование любого из факторов приводит к вырождению пространства прогноза, его схлопыванию.

Если рассмотреть какую-то локальную ситуацию — сюжет, — то пространство прогноза может пройти в ней все стадии развития. Первоначально наблюдатель ничего не понимает, лишь ощущает. Потом уходит от состояния простого объекта, обретает свое видение окружающих процессов. Если ситуация повторяется снова и снова — скажем, это ребенок постоянно хватается за погремушку или кибер-спортсмен проходит игру-стратегию, — то поначалу пользователь отыгрывает ее все полнее, все детальнее и виртуознее, количество вариантов его действий растет, он обретает возможности планирования. Но в итоге начинает оптимизировать свои действия; количество вариантов сокращается, приходит автоматизм. И скука, которая в данном случае есть отражением бесцельности.

Но Вселенная бесконечна, а потому в реальности прогностические способности субъекта — это небольшая друза кристаллов, растущая из нижнего угла куба.

«Друза кристаллов», потому что прогнозы редко включают в себя комплексное, целостное представление о грядущем. Проще попытаться конструировать будущее вдоль одной из осей.

Возникают перекосы.

1.3.2. Как нами правят марионетки. Субъект и объект прогнозирования

Самый простой и неверный путь прогноза (имеющий наибольшую традицию) это попытка сделать субъекта фактически ответом на все вопросы. На эту роль могут назначать бога, вождя, учителя — вариантов много. Окружающий мир не познан, методы прогнозирования не отшлифованы. Получается тройка случайностьл возможность+субъект.

Голая субъектность — это не ограничиваемая ничем воля. Но такая воля хорошо работает лишь там, где совершенно не встречает сопротивления. Например, в собственной личности субъекта: «Хочешь быть счастливым — будь им». Кузьма Прутков в укреплении духа даст фору любому йогу. Но слияние объекта и субъекта в одном сознании — это всего лишь частный случай.

И если бы все ограничивалось психологией…

Ни одна биржа и ни один парламент не живут без самосбывающихся и саморушащихся прогнозов. Субъект и объект прогнозирования объединяются в процессе прогноза: политик платит журналисту, а бизнесмен — рейтинговому агентству именно за выгодную подачу материала. В результате ему достаются свободные голоса избирателей или капиталы.

Жульнические приемы лишь отражают общий феномен. Придание действию субъектности вызывает эффект информационного автокатализа. Почему? Любая система в процессе своего качественного роста организуется. Развивается коммуникация, способы накопления информации, методы анализа. Рост организованности системы снижает энергетически затраты, материальные, социальные и т. п. Если допустить, что от случайности и возможности процесс хоть немного сдвинулся к необходимости и действительности, то и субъектность должна расти аналогичным образом. Она позволяет виртуально, в чьем-то сознании, решить те проблемы, которые до того решались стихийно, через войну или конкуренцию.

Потому в истории отмечен неисчислимый вал выскочек-самозванцев, религиозных лидеров, вождей, популистов, которые получают власть за счет скачка в системности. Там где был неустойчивый конгломерат территорий, стихийный рынок, разнообразие стандартов, вдруг появляется некая определенность.

Но в тот момент, когда навязываемая система управления превышает скачок в организованности, когда субъект сталкивается с проблемами, которые не может адекватно воспринимать и решать, — лидеры будто исчезают.

Биография Наполеона здесь лучший пример. Человек, который закончил Великую французскую революцию и подчинил себя большую часть «старой Европы», столкнулся с невозможностью сконструировать устойчивую экономику для созданной им «сверхдержавы». А как управленец он не сумел единолично разобраться в тонкостях создания паровых машин. Как итог — тупик развития, в который уперлась французская империя. Экономический кризис 1811 года подтолкнул Бонапарта к новой войне [211]. А в 1813-м Наполеон уже просто объект, и весь его полководческий талант не может противостоять объединенному натиску Европы.

Как это явление проецируется на технику?

Крушение миллионов амбициозных проектов, распад больших социальных и бизнес-структур. Попытки создать контуры управления там, где система не готова превратиться в мегамашину и остается буквально «кипящим котлом», наполненным антагонистическими противоречиями. В результате коммуникация присутствует — люди могут сообщать свою точку зрения, но управление отсутствует.

Например, попытка навязать единые стандарты отрасли там, где эти стандарты еще не могут быть критическим преимуществом. В условиях ремесленного производства сотни раз устанавливали стандарты на разные товары. И львиная доля этих попыток окончилась профанацией или существовала в границах одного города.

Или, к примеру, попытки создать систему коммуникаций при недостаточном грузовом потоке. Попытки создания города при недостаточном населении. Да, возможно замыкание эффекта обратной связи: стоило проложить Транссиб, и поток грузов возник там, где раньше только охотники бегали. Равно как поучительна история становления города вокруг стройки большого собора[8]. Но такой эффект может возникнуть, если имеются предпосылки: люди, рынки, религии.

В «пространстве прогнозирования» переход от чистого объекта к такому же чистому, беспримесному субъекту идет через настоящий веер, павлиний хвост вариантов, через массу промежуточных стадий, когда окружающий мир еще не целиком превратился в объект, и в каких-то проявлениях — определяющая сила, субъект. Да и сам прогнозирующий субъект не целиком владеет собственным мышлением.

Другие субъекты могут воздействовать в самом широком спектре — от случайного пересечения, которое почти неотделимо от статистической погрешности, до практически полного управления, когда лишь необходимость подтверждения чужих советов не дает превратиться в простой исполнительный механизм.

Отстраненное прогнозирование, когда специалист не может повлиять на процессы, соответствует термину «футуролог», в то время как деятельно участвующий в процессе определения будущего автор — это «прогностик». Еще Платон столкнулся с проблемами, когда вообразил себя большим носителем субъектности, чем полагалось заезжему философу — тиран Дионисий продал хитрого «прогностика» в рабство.

Кроме того, субъектность ведь принадлежит не только индивиду и совершенно не обязана проявляться в виде готового плана действий.

Может замкнуться на себя не только человек, не только фанатик, но и большая общность людей. Группа экспертов может представлять единую организацию или социальную прослойку, и потому безо всяких договоренностей воспроизвести одну и ту же ошибку. Коллективный самообман порой случается перед выборами, когда непопулярный в истеблишменте кандидат вдруг занимает первое место вопреки львиной доле прогнозов. Наконец, это заинтересованность гражданина страны в ее дальнейшем процветании, которая проявляется едва ли не на уровне коллективного бессознательного: в стабильном обществе алармистские прогнозы не могут быть хорошим тоном даже при самых мрачных предпосылках. Примером служит реакция немецкого общества на книгу Т. Саррацина «Германия самоликвидируется» [299]: он в острой форме поднял вопросы о нелегальной миграции, демографических изменениях общества и прочих проблемах государства — тираж быстро раскупили, но автору пришлось уйти из совета директоров федерального банка. Если же в обществе, напротив, долгое время сохраняется нестабильность или формируется социальная прослойка, эксплуатирующая упаднические настроения, то прогнозы катастроф и кризисов воспроизводятся даже при сравнительно благоприятной конъюнктуре[9].

Если опираться на общее представление о конкуренции, обеспечении объективной экспертизы и т. п., следует просто тщательней отбирать организации, которым заказываются прогнозы. Но если субъект развития, который выступает заказчиком, настолько велик или настолько всеобъемлюще присутствует в отрасли, занимающейся прогнозами, что подобрать независимого эксперта практически невозможно? Проблема не просто в закрытости и корпоративности, проблема в том идеале, который задается в работах наиболее известных авторов, и воспроизводится с очень большой долей подражания, люди просто не умеют думать иначе^11. Монополия позволяет воплотить тот виртуальный идеал, под который формируется категориальный аппарат, институты, образовательные программы и т. п. На этом фоне реальный прогноз оказывается формально неубедительным.

Но чем более крупная организация является объектом прогнозирования, тем острее ее стремление переписать прогнозы под свои интересы — вне зависимости от их истинности. Если перед нами ремесленник, владелец мастерской, то ему остается лишь использовать новые технологии и пытаться не опоздать с обновлением станков. Но если прогнозируется будущее развитие олигополии или государства, необходимо учитывать возможности их влияния на уровень развития технологий.

С точки зрения техники государство может воспроизводить, распространять некую технологию, норму или даже готовые структуры. Так, Римская империя возвела строительство новых городов в норму — их возводили даже в Сахаре и Британии, хотя местное население там жить не стремилось. Равно как сейчас в Китае есть города-призраки, постройка которых объясняется потребностями рынка и пожеланиями компартии. Интересно, что эта попытка создать организованность на ровном месте — плод коллективного авторства, дитя тенденции.

Любое изобретение имеет шанс пройти через стадию собственного как бы одушевления, когда люди видят в нем решение всех организационных проблем общества. Высшей точкой такой романтизации можно назвать наивный технократизм: людьми правит собственно техника (от инженеров, носителей технического знания вплоть до уникальных всепланетных компьютеров-управленцев). Но тут субъектность вырождается, схлопывается — самоповтор стандартных действий сводит субъекта к растению, к бактерии, которые бесконечно воспроизводятся по программе, заданной в ДНК. Затем следует упадок, как у цивилизации майя, которая вырубила свои леса для постройки культовых пирамид, но без лесов начались засухи, эрозия почвы, и города-государства рухнули от голодных бунтов.

Но чем сложнее будут становиться коллективные субъекты, чем шире распространится Интернет вещей, тем разнообразнее будут проявляться в нашей цивилизации эффекты субъектности вроде самосбывающихся прогнозов.

Случайность+действительность+объект — второе направление перекоса. Эту ситуацию можно описать так: существующие положение дел изучено довольно глубоко, но прогнозы — малореальны. Неизвестность будущего порождает фатализм — завтрашний день все равно определит случай, потому всех интересует день сегодняшний.

Субъекты прогнозирования предпочитают опираться на инерционные модели во всем их разнообразии — просто потому, что они дают возможность хоть какого-то планирования. Историческое время субъекта схлопывается — идет отказ от прогнозирования как решения нетипичной задачи. «Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться…»

Это картина традиционного общества и образ мысли крестьянина, которому в любом случае надо возделывать знакомое поле, а ограбят его или просто возьмут налоги — дело второе. Так же мыслит биржевой трейдер — он понятия не имеет, сколько будет стоить нефть, однако все приемы спекуляций помнит наизусть.

В проекции на технику это дает чисто количественный рост, работу только на одном уровне развития, на простом воспроизводстве — зачем отвлекаться на качественно новые проекты, если они все равно нерентабельны? Проекты развития или проваливаются, или их успех настолько велик, что не воспринимается как результат работы, но лишь как слепая удача. А после кризиса идет не столько разбор ошибок, попытка реформ, сколько воспроизводство старых схем. Тут примером выступает малый бизнес: с началом любого экономического кризиса деньги кладутся в кубышку, расходы урезаются, а после улучшения конъюнктуры основной целью становится восстановление старого положения дел. Так восстанавливались все кривые улочки сгоревших средневековых городов: вместо того чтобы решить массу застарелых логистических проблем, погорельцы возводили новые дома на прежних местах. Идет своего рода «биологизация» техники — подчинение разума циклам развития.

Необходимость + возможность (как непознанная действительность) + объект. В самой общей форме это подгонка действительности под некую установленную, неизменяемую модель, и если факты начинают противоречить, то тем хуже для них.

Если вспоминать концепцию Импре Лакатоса, то здесь торжествует отрицательная эвристика теории: когда в прошлом успешная, давшая много реальных открытий теория начинает противоречить новым экспериментам, ученые какое-то время предпринимают попытки замаскировать, сгладить это противоречие.

В модели, выступающей образцом для подгонки, присутствует набор вполне адекватных реальности связей, закономерностей. Футуролог может представлять себе, как достичь подобного состояния, как создать условия. Но нынешнее состояние дел его интересует едва ли не в последнюю очередь.

Анекдотичным примером тут выступают «Янки при дворе короля Артура»: у попаданца в прошлое имелся в сознании некий образ, набор технологий и сведений, который давал ему немалые прогностические возможности (от предсказания солнечного затмения до результатов удара током). И вчерашний житель Коннектикута начинает с бешеной энергией переделывать средневековую Англию в США XIX века.

Другие — не столь юмористические — персонажи начинают, наоборот строить сегодня средневековую теократию или пытаются загнать всех в сельский вариант города-солнца. Или в религиозную коммуну с употреблением наркотиков. Вообще тоталитарные секты, которые продолжают существовать после исчезновения харизматичного лидера (или после утраты им авторитета), идеально укладываются в схему. Как превратить современных людей в средневековых по уровню образования крестьян, понятно. Как будут себя вести люди с промытыми мозгами, предсказать сравнительно легко.

И также легко заметить, что преимущественно такие перекосы в сторону необходимости реализуются в догоняющих (скажем, индустриализация в СССР и в Китае) или в деградационных проектах. Когда воплощаемая модель уже была опробована и ее можно реализовать за счет траты каких-то доступных ресурсов.

Платой за своеобразную легкость воплощения будущего, за «шпаргалку истории» вступает сложность послезавтрашнего развития. Когда будет реализован некий проект, вдруг выяснится, что перейти от него в будущее чрезвычайно сложно. Критически недостает той самой субъектности. Ее растрачивают на предыдущих этапах, когда реализуют «каноническую» модель.

Можно сказать, что фанатизм — религиозный, экономический, идеологический — в итоге подавляет собой не только факты, но и субъекта, собственного носителя.

Как это явление проецируется на индустрию, отдельные технические изделия, отрасли?

Оно дает образ войны — одного из самых технологичных и одновременно самых стохастических процессов. Не обязательно со взрывами, но непременно с уничтожением противников. Затраты на воплощение желаемой модели — необходимые жертвы, без них не обойтись — оказываются менее значимы, чем затраты по осознанию окружающего мира или управлению им в рамках уже запроектированного решения ситуации.

Эти примеры перекосов в прогнозировании не исчерпывают всех вариантов. Ошибки бесконечны. Они лишь показывают, что футурологу требуется держать в памяти не просто несколько сценариев событий, но понимать, что переходы от субъекта к объекту, от возможности к действительности могут быть очень разными. И объект прогнозирования существует одновременно на нескольких системных уровнях.

1.3.3. Как думают о революциях «по привычке» — проблемы инерции мышления

У ошибочного восприятия любых революций есть своя шкала заблуждений, которая очень хорошо отражает историю иллюзий.

Самая желаемая ошибка для традиционного общества — «что было, то и будет». Железобетонная стабильность. Простое воспроизводство, когда дети наследуют родителям, и основные цели в жизни — ощущение тех радостей, которые индивид может получить в каждом цикле своей жизни.

Поколения семьи в одном доме. Сельская община. Полис.

Революция как глобальное изменение воспринимается сквозь призму религии. Отражает предельно большие циклы и строится по иррациональным основаниям. Такими были религиозные группы милленариев — христиан, ожидавших (и ожидающих) конца света к определенной дате.

От этой мечты стали отходить в XVII–XVIII веках, когда стало ясно, что технический прогресс и рост потребностей составляют как бы двойную спираль и рост одного неизбежно влечет рост другого [224]. От античного и средневекового представления о соотношении естественного и искусственного к бэконовским «знание — сила» и представлениям о природе как о пассивном поле человеческой деятельности. Мир — это мастерская, а человек в ней работник. Рождается принципиально другой образ — стабильность постоянного роста, причем в максимально большом количестве отраслей.

Грюндерство. Гонка линкоров и вооружений вообще. Идея догнать и обогнать, построить коммунизм, обеспечив по тонне зерна на человека в год. Японская фетишизация роста ВВП в 1970-х.

При этом технологическая революция воспринимается двояко:

— простая рационализация, которая позволит поднять норму прибыли и создать очередной рынок;

— катастрофа, закрывающая рынок уже созданный, как создание электрического освещения уничтожило рынок освещения газового.

В таких условиях научно-технические новации мыслятся как совершенно непрогнозируемый фактор. В XX веке из воды можно сделать бомбу, которая взорвет мир, но не получится синтезировать эликсир вечной молодости. Случайность? Но человеку в 1900 году невозможно представить, что именно так все и получится.

Однако последние сорок лет возникает иллюзия предсказуемости новаций.

Достаточно неплохо исследованы большие циклы развития техники. Внедрены концепции сдерживания «экспоненциального роста» — экологические, основанные на устойчивости биосферы, ресурсные, основанные на ограниченности ресурсов и емкости рынка, основанные на падении спроса. Существуют разнообразные формы контроля: отдельные изобретения (вроде экранопланов или паровых автомобилей) просто не продвигают в силу инертности, больших капиталовложений, сговора на рынке и т. п. Какие-то прорывные технологии просто ушли из оборота, как сверхзвуковая пассажирская авиация. Ядерная энергетика оказалась чрезвычайно административно емкой. Области сверхбыстрого прогресса ограничены: электроника, отчасти биотехнология, материаловедение и т. п.

Образно говоря, в прогноз на следующие несколько лет можно закладывать рост емкости аккумуляторов, мощности процессоров, экономичности двигателя и делать вид, что все в порядке. Но потом прилетают «Черные лебеди» — внезапные кризисы, которые post factum получают отличное объяснение. Причем зависимые от своих спонсоров журналисты до последнего будут убеждать вкладчиков, что ситуация под контролем…

Если говорить о восприятии нового, то получается противоречивая картина:

— процессы вокруг нас цикличны, есть спиральное развитие с относительно предсказуемыми кризисами, которые носят ограниченный характер. Рецепты борьбы просты и понятны: резервирование (это еще в Ветхом Завете описано) и вложение средств в инфраструктуру (что окончательно стало ясно уже в XX веке);

— прогресс открывает нам все новые уровни организации материи, новые системы, и это дает качественно иные угрозы, кризисы, проблемы. Меняются правила игры, причем опора на традицию в лучшем случае может смягчить кризис (и на этом строят свои расчеты почти все консерваторы мира), а в худшем — загнать ситуацию в тупик (это как раз то, чего консерваторы боятся, но в чем не признаются под страхом виселицы). Требуется работа по осознанию проблемы и самосовершенствованию, громадные усилия для качественного скачка, который может вытащить систему из воронки кризиса.

В результате для прогнозистов мы имеем стандартную «вилку» в ответах:

— либо считать новый кризис очередным, цикличным, проходящим в рамках уже известной последовательности. Тогда надо, стиснув зубы, держаться за свои активы, оптимизировать расходы и готовиться к послезавтрашнему росту. Так и поступают 99 % бизнесменов;

— либо — поменяется все, завтра воссияет новое солнце или опустится мгла. Тогда надо идти на страшный риск: не считаясь с затратами, вкладывать средства в неочевидные, на вид убыточные проекты.

Отсюда же вытекают две противоположные оценки развития техники: с одной стороны, — тотального запаздывания в оценке ее возможностей, с другой — чрезмерного ожидания. Особенно усложняет оценку рационализация и чисто количественное усовершенствование техники: оно как обезболивающие, которые лишь маскируют от больного течение рака. Так и, скажем, «альтернативная энергетика» рекламируется как панацея, хотя обладает низким EROI (энергетической рентабельностью).

Если взять какое-то количество прогнозов по любой теме, связанной с технических прогрессом — начиная от альтернативной энергетики и завершая генетическим программированием, — мы увидим распределение между алармистами и оптимистами, между революционерами и консерваторами. Причем оно почти не зависит от реального содержания новых технологий, возможного кризиса или развития научной базы[10]. Просто есть набор масок, ряд ролей, которые требуется одушевить, произнося свои реплики с актуальными вариациями.

Позавчера это было «глобальное потепление», вчера «нанотехнологии», сегодня «3D-принтер». Завтра появится очередное словечко-маркер, которое сотрется за несколько месяцев. Потому из-за инфляции всех обозначений и любых терминов невозможно приготовиться к настоящему скачку в технике только «по популярным источникам».

Как решить эту проблему восприятия научно-технических революций?

— Иметь несколько самостоятельно отыгранных вариантов будущего как своеобразный черновик плана действий. Прислушиваясь к инсайдеру, мы отдаем себя в его власть, ничуть не меньшую, чем у врача над пациентом. Прогнозы в СМИ исполняют агитаторскую функцию. Попытка нанять «гуру», некоего провидца-прогнозиста, который за четверть часа в рабочем кабинете даст ответы на все вопросы, тем более ошибочна. Как истина этот процесс (мы постоянно постигаем что-то новое), так же футурология и прогностика — тоже процессы. Их нельзя останавливать. Но регулярное общение с прогнозистами требует от нанимателя/потребителя:

а) хоть какой-то подготовки, уровня образования, представления о возможностях футурологов (чтобы не верить в гороскопы и гадалок): от понимания зависимости техники от онтологических ограничений (законов физики, чтобы не покупать вечный двигатель) до сравнительно частных, например геологических или биологических, ограничений (религиозная вера в сланцевую нефть — это плохо);

б) в идеале — некоего своего подразделения, которое постоянно мониторит ситуацию и анализирует ошибки в своих же прогнозах. Да, не у всех субъектов хозяйствования есть деньги на такие подразделения. Но в каждой отрасли существует свой прогностический журнал или набор авторов, которые регулярно пытаются прогнозировать ближние и средние перспективы развития. Но если регулярно отслеживать публикации, вести учет наибольших успехов и провалов в прогнозировании — можно сознательно пользоваться этими работами.

— Искать и использовать какие-то закономерности, которые с очень высокой вероятностью переживут очередную смену форматов. Тут хороший пример дает природа: типизация живых существ по размерам, весу и т. п. на протяжении всей истории эволюции, сталкиваясь с ограничениями, вырабатывала «типоразмерный ряд», зависящий от доступной в пище энергии, конструкционного материала организмов животных. То есть биологические «революции» позволяли заселить сушу, подняться в воздух и т. п., но соотношения размеров и определяющих их величин подчиняются достаточно простым математическим зависимостям [264]. Широкое распространение тех или иных технологий — это всегда равновесие между потенциальными возможностями по созданию техники и актуальным уровнем инженерных знаний. Создание автомобильной отрасли есть своего рода прорыв, эквивалентный, допустим, появлению в среде млекопитающих отряда рукокрылых (летучих мышей). И какой будет следующая ступенька в автомобилестроении (или другой отрасли), с одной стороны, зависит от множества факторов (сырья, источников энергии и т. п.), с другой — будет подчиняться вполне простым зависимостям. И если лошади под вопросом, то обивка сидений и смазка уж точно никуда не исчезает.

— Сформулировать для себя «ставку»: тот проект развития, в рамках которого должна вестись работа на перспективу, и определить средства/силы/время, которые субъект может вложить в этот проект. Прогностик должен учитывать обратную связь между действиями субъекта и трансформацией мира, происходящей от этих действий. В проекции на технику это означает подготовку к использованию перспективных технологий или прямое вложение в их разработку. Естественно, к формулированию «ставки» приложимы все требования стратегирования.

— Не воспринимать будущие кризисы как причину социального самоубийства, лишения себя субъектности, окукливания. Даже самый серьезный кризис не приведет нас к полной потере цивилизации, никакие «Темные века» не устранят необходимость в планировании, налаживании каких-то связей, структур. В этом смысле последнее, что можно сделать, — оборудовать лесной бункер в ожидании кризиса. Скорее всего, либо этот бункер элементарно не поможет, либо человек будет готовиться к не наступившим кризисам: в США постоянно продают плавучие дома на случай Всемирного потопа, а на постсоюзном пространстве сотнями насчитываются заброшенные лесные схроны, создатели которых благополучно умерли в домашних постелях. В Интернете достаточно известен блогер Кошастый (В. Сергиенко) — он готовится к тотальному развалу цивилизации аж с 2008-го. Он переехал в село, стал огородником. Но раз в неделю ездит на работу в Киев. Человечество переживало уже несколько серьезных катастроф, связанных с исчерпанием сырья, пространства развития, плодородия почвы и т. п. Скажем, «катастрофа бронзового века»: исчерпание легкодоступных запасов олова привело к резкому подорожанию основного инструментального материала — бронзы. И вынужденному возврату к медным орудиям. Как результат: снижение производительности труда, деградация технологического уровня, экономический упадок и громадные политические потрясения, отзвуки которых дошли до нас в «Илиаде» [286; 287]. Однако происходило это на фоне отсутствия схожих катастроф в Китае — там богатые месторождения олова позволили осуществить плавный переход к использованию железа. Полная аналогия с современностью тут невозможна — экономические кризисы сейчас не привязаны к месторождениям нефти. Равно как очень сложно будет отдельным группам населения развиваться в виртуальном пространстве, имея вокруг себя деградацию инфраструктуры. Но замыкание в крошечной общине, на хай-тек хуторе с 3D-принтерами и автоматами по генетическому программированию, — это тупиковый путь. Хотя бы потому, что будут постоянно изменяться внешние угрозы.

ИТОГИ ГЛАВЫ:

Прогнозирование развития техники сталкивается с тремя вопросами, каждый из которых еще не получил достаточно полного ответа.

— Существуют ли онтологические основания техники, можно ли считать ее возникновение и развитие обусловленными не просто человеческими потребностями, но какими-то фундаментальными свойствами Вселенной?

— Как формулировать и применять в среднесрочных прогнозах представления о новых противоречиях в технике? Если через четверть века принципиально изменится «спор брони и снаряда», как сегодня описать эти изменения?

— Если развитие систем увеличивает роль субъекта в них, то как растет субъектность техники?

Глава 2

От понятия техники к эволюции технобытия

Любая сложная система осуществляет сразу несколько проектов, воплощает сразу несколько идеалов. Чтобы понять трансформацию техники, требуется рассмотреть субъектность как не дискретную величину. Причем эта субъектность не может понемногу проявляться в собственном качестве, с акта воли техники или собственной идеи компьютера.

Модель будущей субъектности требуется увидеть в самом определении техники: в принципе ее существования, в сходстве становления человеческого разума и машинного мышления, в идеалах и приемах работы инженеров. 2.1. Понятие техники и принципа ее бытия

В перечисленных определениях техники мы сталкиваемся с единством и борьбой противоположностей. С одной стороны, в формулировках, что приводят философы, используются два взаимоисключающих свойства, каждое из которых невозможно оспорить само по себе — техника инструмент и самостоятельная реальность. С другой стороны, эти качества — характеристики одного и того же явления.

Это — диалектическое противоречие. Сформулируем его: в технике наблюдается единство и борьба саморазвития, самосовершенствования и утилитарности, полезности. До тех пор пока существование техники зависит от человека, ее невозможно рассматривать как целиком самостоятельную, суверенную реальность. Это — инструмент. Но тенденцию к автономности техники на протяжении всего ее исторического существования отрицать невозможно. Потому и нельзя сводить бытие техники к аспектам бытия культуры, общества или государства.

Проводя аналогию с гегелевскими определениями, можно сказать, что в технике противостоят утилитарное, направленное на человека «вне-себя-бытие» и стремящееся к самодостаточности, направленное на развитие техносферы «для-себя-бытие» (схема 2.1).

Схема 3. Основное противоречие техники

Поскольку это противоречие проявляется практически во всех срезах техники, можно сказать, что это ее основное, несущее противоречие.

Опираясь на это противоречие, попытаемся дать определение техники. Известно высказывание химика Клода Луи Бертолле: «Грязь — это вещество не на своем месте». То есть любое вещество может стать грязью, когда выходит из установленной системы. Если спроецировать это высказывание на технику, то получим тезис, в соответствии с которым техникой может быть все что угодно, лишь бы оно входило в технологическую цепочку. Но производство — от каменных орудий до конвейеров — требует какого-то осознания, представления. Техника отличается от природных систем известным алгоритмом своего создания, она всегда является объектом рефлексии.

Техника — способ существования отрефлексир о ванных искусственных систем.

Каждый из определяющих терминов в понятии «техника» — отрефлексированность[11] и искусственность — может вполне удовлетворить описанию техники, но лишь на длительном периоде времени.

Применяя рефлексию как единственный критерий техничности, можно скатиться к субъективному идеализму. Если в совершенстве описать механизм биосферы, то от этой процедуры природные процессы не станут техническими. Если человек узнал химический состав булыжника, это вовсе не гарантирует вовлеченность камня в технические процессы. Если «жизнь есть способ существования белковых тел», это еще не означает, что всякое белковое тело непременно живое. Множество белков под окулярами микроскопов считаются живыми лишь по своему происхождению. Считать ли живыми вирусы? Считать ли живым человека в состоянии клинической смерти — как раз в тот момент, когда его реанимируют? Если скрупулезно учесть все признаки живого (начиная от возможности поддерживать химический гомеостаз и завершая способностью к продолжению рода), то значительная часть организмов обладает некомплектным набором этих признаков. И поэтому грань между живым и неживым часто оказывается неопределенной, размытой. Аналогична ситуация и с данным определением техники: если человек досконально изучает какой-либо процесс, то наверняка он будет использовать этот процесс и с очень высокой вероятностью попытается «подогнать» природное явление под собственную выгоду. Девиз «знание — сила» ничуть не утратил своей актуальности за последние четыре столетия. Рефлексия в историческом масштабе неотделима от практики. Если брать такую дисциплину как астрономия, то, во-первых, открытые законов обращения небесных тел практически сразу использовалось в исчислении времени и в морском деле. Во-вторых, исследование звезд было одним из факторов, подтолкнувших конструкторов к созданию водородной бомбы (и попыткам создать термоядерный реактор). В-третьих, человек уже использует космос в технических целях.

Если применять критерий искусственности как единственный критерий техники, то крайне сложно отделить разумную, рациональную деятельность человека от его же хаотической деятельности. Конечно, в историческом масштабе практика требует непременного осмысления. Без осмысления практика невозможна. А любой ремесленник стремится лучше понять вещи, с которыми работает, потому что даже крупица истины поможет сберечь ему собственный труд. Индустрия, использующая хотя бы минимальную научную базу, сравнительно быстро вытесняет чистое ремесленничество. Конструирование сложных технических изделий (например, парохода) уже невозможно без достижения определенного уровня понимания процессов, которые используются при их постройке и эксплуатации.

Лишь в историческом масштабе критерии можно применять по отдельности. В любой настоящий момент времени мы можем с легкостью обнаружить как отрефлексированные, но целиком естественные системы, так и искусственные, но совершенно не отрефлексированные человеком объекты. К первым можно отнести нетронутую часть биосферы, а также процессы, лишь недавно открытые фундаментальной наукой и не нашедшие технического применения. Ко вторым — любую свалку лишенную учета и контроля, или же заброшенные городские коммуникации^12.

Поэтому можно утверждать, что «техническое» есть пересечение двух качеств любой системы — ее искусственности и отрефлексированности.

К этому определению, впрочем, есть два существенных контр-довода:

— во-первых, существует наука бионика, которая целиком построена на заимствовании у живой природы технических решений и — шире — существует взгляд на живые существа как на природные машины;

— во-вторых, человек саморефлексирует, понимает сам себя, но при этом не становится техникой, человек воспитывает себя, но не является искусственным.

Однако к этим контрдоводам существуют и свои контраргументы.

Разве только в живой природе есть «машины», принципы действия которых заимствует человек? В неорганическом мире множество явлений, которые копируются в технике. Например, процесс роста кристаллов в глубинах земной коры. Кимберлитовую трубку можно рассматривать как машину по производству алмазов, а так называемый занорыш — как кювету для роста кристаллов аметиста. Еще в XIX веке были созданы первые искусственные рубины, а сейчас производство самых различных кристаллов налажено в промышленных масштабах. Аналогично и любую звезду, любую планету и даже отдельный атом можно представить как сложнейшие «машины», отдельные аспекты действия которых человек заимствует для техники. Но тогда понятие «машина» можно использовать по отношению к любому явлению и процессу, а Ж. Делез и Ф. Гваттари назвали машиной просто «систему срезов», рассматривая буквально каждый человеческий орган как машину [62, с. 18]. Понятие превратили в штамп для описания любой воспроизводящей себя структуры — начиная от набора образов и завершая органикой. Порой философы выдумывают довольно сложные классификации: «…два вида машин: машины «аллопойетические» (allopoietiques) и «автопойетические» (autopoietiques). Первые производят что-либо отличное от самих себя, а вторые непрестанно продуцируют собственные организацию и границы. Эти последние постоянно осуществляют замену собственных компонентов, компенсируя внешние «повреждения». Таковы, например, биологические машины. Живые «автопойетические машины», впрочем, существуют в рамках генетического вида, поэтому авто-пойезис следует осмыслять, имея в виду множества развивающихся единиц, между которыми возникают связи, имеющие отношение к аллопойезису. Технические машины, напротив, являются аллопойетическими, однако в машинном плане, который они составляют вместе с человеком, они оказываются автопойетическими. Таким образом, на автопойезис, рассматриваемый в плане онто- и филогенеза, накладывается механосфера, и наоборот» [72, с. 47–48].

К подобному определению можно предъявлять чисто формальные претензии: биота производит довольно много «отличного от себя» — известняк и нефть, это отходы, которые жизнь не сумела вторично использовать. Но если говорить обобщенно, то понятие «машины» слишком расширяется, утраивает свое содержание. Можно ведь пойти еще дальше: кроме попыток объединить живую природу и технику, можно вспомнить схожие попытки объединения живой и неживой природы. Был даже введен специальный термин — гилозоизм, который должен был обозначать подобные натурфилософские концепции [234, с. 123]. Но при всем сходстве неорганических и биологических процессов отличия между ними несомненны, и зачеркнуть эти отличия — значит отказаться от различия живого и неживого.

Одной из причин, по которой изучение жизни с целью технического заимствования было выделено в отдельную науку можно назвать схожесть биологических и технических структур. Какое-то время в технике использовали преимущественно органические материалы. Человечество оперировало величинами энергий, схожими с деятельностью живых существ. Можно сказать, что техника буквально выросла из структур и деятельности живых организмов, поэтому в гигантском разнообразии жизни всегда можно отыскать что-то полезное для инженерии. Разумеется, только к такому сходству вопрос свести нельзя: у живого существа есть ясная цель — самосохранение. И биологические структуры имеют явную функцию — поддержание собственного существования. Это уже не геологические или астрономические явления, никак не реагирующие на грядущее уничтожение. Но тут мы видим другое: стихийность возникающих структур и неотделимость «техники» от существа-носителя, неразрывную связь между ними.

Осьминог, использующий реактивный принцип движения, не имеет ни малейшего представления о нем и, кроме как собственным примером, рассчитанным на подражание, не может передать собственное представление о плавании своему потомству. Кроме того, осьминог не может поменять способ передвижения, и на суше он абсолютно беспомощен. Биологические структуры — это «недотехника» — они не обладают инструментальным характером техники, не соответствуют ни «антропоцентрическим», ни «онтологическим» определениям техники. Лишь в своих отдельных явлениях — паутинах, пчелиных ульях, бобровых плотинах — природа приближается к технике. Но чтобы совершить следующий шаг, перейти от простого воспроизводства, бесконечного копирования к целенаправленному созданию новых структур требуется та самая рефлексия, которой не обладают животные. Поэтому словосочетание «живые машины» надо воспринимать как метафору^13, а бионика заимствует в природе не машины, но структуры, которые приобретают статус машин и механизмов уже в рамках техносферы.

Проблема человека в предложенном определении техники раскрывается по-другому. Индивид, выросший в дикой природе — «целиком естественный», — мало чем отличается от животного. Следовательно, обычные люди могу рассматриваться как частично искусственные системы. Кроме того, созданные раньше мегамашины были настолько совершенны и настолько могущественны, насколько это позволяло знание человеческой природы. Любой медик рад возможности свести сложное и утомительное лечение пациента к стандартной процедуре, которая суть технология. Любые знания по психологии немедленно становятся элементом технологического воздействия на человека в рамках политической пропаганды и рекламы. Можно сказать, что человек еще не машина, потому что он не познал себя до конца, а все, что в себе уже познано, то стало техническим изделием или технологией, будь то титановый протез бедренного сустава или искусственное оплодотворение, не говоря уже о перспективах клонирования[12].

В техническом качестве человека можно рассматривать как переходную ступень между многочисленными природными «машинами» (которые при всей своей сложности лишены саморефлексии) и самым простейшим механизмом, рычагом, действие которого уже досконально изучено. При этом человек обеспечивает «машинный статус» того же рычага: без человеческого сознания и умения это всего лишь палка, лежащая под камнем. Но это обеспечение остается монопольным лишь до тех пор, пока человеческое сознание остается единственным рефлексирующим.

Приведенное выше определение дает максимально широкий охват техники. Фактически любая осмысленная (хотя бы на уровне самых внешних причинно-следственных связей) система, которую создает человек или которая формулируется программой, пусть и созданной человеком, уже может считаться техникой. Но как тогда различать технику и медицину, технику и искусство, технику и юриспруденцию? Ведь картина или статуя так же отрефлексированы человеком в процессе их создания, но ее воздействие качественно отличается от воздействия молотка.

Попытки разделить искусство и технику, опираясь лишь на внешние признаки — малопродуктивны. Например, В. И. Гнатюк так проводит эту грань: «В настоящее время мы понимаем, что основным атрибутом технического изделия выступает конструкторско-технологическая документация, на основе которой данное изделие тиражируется (своего рода технический генотип). Если говорить о современности, то из всех статуй, которые мы можем увидеть вокруг себя, к техническим изделиям относятся только те, которые выпускаются промышленностью на основе определенной документации. Те же статуи, которые выполнены в единственном экземпляре скульпторами, к технике не имеют никакого отношения, это произведения искусства» [49].

Понятно, что наличие документа критерием не является: можно представить себе ремесленника, который производит однотипные поделки, продает их как сувениры, и легко обходится безо всякой документации. Сам В. И. Гнатюк в той же статье указывает, что отражение лишь в сознании человека технических изделий есть первый этап развития техники, потом рефлексия приобретает вид специализированных записей и чертежей. Но такое разделение все равно остается слабым — слишком много не подпадающих под него частных случаев[13]. Такое большое число исключений возникает из-за того; что фундаментальное определение В. И. Гнатюк пытается обосновать не столь же фундаментальными свойствами техники; но особенностями оформления документации — явлением куда более узким; чем рефлексия.

Однако сама ошибочность такого разделения показывает путь к критерию различия искусства и техники. К уточнению самого понятия техника.

Если мы признаем технику способом существования искусственных отрефлексированных систем; то какова форма проявления этого способа; его видимая сторона?

Чтобы существовать; техника должна изменять окружающий мир. Это не может быть чисто утилитарное изменение (в смысле удовлетворения человеческих потребностей); это не может быть чисто механическое или чисто химическое воздействие — какую бы форму ограничения мы ни избрали; она будет узкой. Если говорить о предельно общем характере воздействия; то можно сказать; что необходимо обеспечивать тождество той информации; которая есть рефлексия техники и рефлексируемой системы; в применении к человеку это можно назвать тождеством бытия и мышления. Но как постижение истины в историческом масштабе неотделимо от практики; так и для техники необходимость деятельности по собственному сохранению приводит к необходимости обретения истины. Это то самое «раскрытие потаенности»; о котором рассуждал М. Хайдеггер. Но раскрытие это не может быть отстраненным; сделанным в отрыве от техники; от цивилизации. В частностях сколько угодно; но в целом — нет. Это тождество бытия и рефлексии может обеспечивать существование техники лишь если оно формирует будущее. Техника сохраняет себя, формируя будущее — для техники практика есть абсолютным критерием истины; поскольку сама возможность практики и есть техническое; а возможность продолжать переделку настоящего, закладывая будущее, и обеспечивает бытие техники[14].

Можно возразить, что искусство тоже формирует будущее. Но посредством лишь тех методов и приемов, которые описываются эстетическими категориями. Медицина — определяет будущее через воздействие на тело человека. Экономика — через процессы обмена. В рамках юриспруденции применяются только действия, описанные в законах государства.

Техника в широком смысле — включает в себя и медицину, и юриспруденцию с искусством и все другие разновидности сколько-нибудь упорядоченной человеческой деятельности. Но там каждая система отягощена необходимым набором категорий или же ограничена предметом применения. Техника сама по себе не нуждается в подобных ограничениях, ограничения в гуманитарных дисциплинах определяются потребностями человека. Поэтому, когда возникает необходимость в воздействии на природу, в предметно-орудийной деятельности, тогда техника предстает в своей бесчеловечности. Образно говоря, скрипка создана, чтобы воздействовать на людские уши и психику, потому ограниченна и есть лишь посредник между музыкантом и слушателем. А между молотком и горной породой нет человека. Он по другую сторону молотка, он лишь держится за рукоятку. Потому молоток может быть сколь угодно не эстетичен, незаконен, даже вреден для здоровья горняка. Но пока он часть системы по формированию будущего, в котором могут существовать и другие молотки, и выработка породы, он есть орудие труда и воспринимается как техника в самотождественном смысле слова. Если же представить, что этот молоток попал в музей и восхищает посетителей брутальностью своих форм, сохранилось описание технологии его производства, но такими молотками больше не пользуются, то этот молоток стал предметом искусства (хотя бы в качестве примера дизайна). Молоток все равно остается техническим изделием — наряду со скрипкой Страдивари[15] и Венерой Милосской.

Итак, можно уточнить, что принцип бытия техники как способа существования отрефлексированных искусственных систем — это формирование будущего.

Немедленно к такому принципу бытия техники может возникнуть вопрос: а не прячет ли автор за «формированием будущего» проблему соотношения субъекта и объекта — ведь если техника требует рефлексии, то всегда должен быть и субъект, который ее проведет? Современная техника полноценным субъектом не является. Отчасти с этим можно согласиться: принцип требует своего раскрытия на конкретных примерах. Однако можно указать на закон Архимеда как на некий образчик, по которому строился данный принцип: при том, что с момента формулировки закона изменились представления о воде, о силе, о тяжести и веществе — закон сохраняет свою истинность. Он фиксирует некое соотношение. Попытаемся воспользоваться этим подходом для дальнейшего анализа. Во всяком случае, он позволяет занять правильную гносеологическую позицию относительно исследования техники как социального феномена. Техника каждый раз напоминает о том, что, с одной стороны, техника используется человеком, ее основы формируются в его сознании, с другой — она имеет собственную логику развития, собственную системность.

Однако собственная логика развития техники неизбежно ставит вопрос о самостоятельности ее онтологического статуса.

Как обоснование такой самостоятельности — выдвигаются различные аргументы. О. А. Базалук [8] прямо указывает на три этапа эволюции вещества — косную, живую и разумную материю (и говорит о потенциальных новых ступенях в развитии материи), — опираясь на идеи А. М. Хазена об уменьшении энтропии, как основном векторе эволюции во Вселенной. В. И. Гнатюк [50] постулирует принципиальное отличие техники от живых существ.

Однако, чтобы признать онтологическую самостоятельность техники, необходимо показать возможность ее существования без жизни: пока человек, остающийся живым существом, обеспечивает функционирование техники, всегда можно поставить вопрос о целостности ее как самостоятельной структуры. И если эмпирических подтверждений возможности самостоятельного существования и развития пока нет, а мысленные эксперименты не дают однозначных ответов (фантастику, к сожалению, нельзя считать добросовестными мысленными экспериментами), то необходимо показать качественное отличие технического и биологического — уточнить различие между техникой и жизнью.

Как правило, эту проблему увязывают с созданием четкого критерия различия организма и механизма, это одна из самых старых проблем во взаимодействии философии и биологии, как наук. На каждом этапе развития науки приходилось формулировать очередной набор таких критериев. Однако совершенствование техники через несколько десятилетий ставит под вопрос достижения ученых предыдущих лет. Размытие критерия различия организма и механизма ставит целый ряд проблем: этических, политических, технологических. Следовательно, уточнение критерия неизменно сохраняет свою актуальность.

Рассмотрим несколько типичных примеров размытия критериев. Дж. Вуджер еще в 1929 году предложил целостный набор из пяти подкритериев, которые в сумме должны были давать однозначный вывод [233, с. 45].

Во-первых, он указал на «внутреннюю организующую связь» между частью организма и целым. Однако достаточно взглянуть на мотор современного автомобиля, который рассчитан на взаимодействие с данной конкретной моделью и может функционировать, лишь когда работает электроника машины, чтобы усомниться в чисто техническом статусе этого мотора. Даже если расширить толкование указанного критерия и представить часть организма как неотъемлемую, не могущую существовать без целого, в то время как механизм можно разбирать на составляющие, то сейчас существует пересадка органов, а множество производств непрерывного цикла нельзя останавливать ни на минуту.

Во-вторых, организм компенсирует изменения в окружающей среде внутренними изменениями. Но орбитальные станции копируют бактерию: чтобы обеспечить поддержание стабильной внутренней температуры и давления, они расходуют запасенные вещества и энергоресурсы.

В-третьих, независимость жизни от человеческого ума и, напротив, зависимость техники. Здесь так же произошло размытие критерия. Требование автономности космических аппаратов, охранных систем и компьютерных программ соблюдается все более успешно. Компьютерные вирусы, написанные один раз, затем существуют совершенно независимо от создателя. А курица на птицеферме не может прожить и пары часов в случае отключения технологического комплекса — задохнется.

В-четвертых, эволюция жизни, определяющая существование данного конкретного организма. На данный момент практически невозможно отрицать эволюции технических устройств, пусть эта эволюция специфична, но «естественный» отбор среди танков и моделей мобильных телефонов очевиден любому, кто станет изучать историю техники. Если шире применять категорию «исторического», то, казалось бы, вопросы будут сняты — перед нами две линии эволюции, одна биологическая, другая техническая, их просто не следует смешивать. Однако сам принцип «живое из живого» уже нарушен, из неорганических материалов собрали ДНК бактерии, и эта бактерия смогла осуществить деление, то есть размножалась [188].

В-пятых, организмы могут быть генетически родственны друг другу. Однако родственны и технические изделия — изоморфизм определяется схожими задачами и аналогичной проектной документацией.

Можно возразить, что если живой природе генетически заданная информация неотделима от организма, то в технической реальности информация о создании технических изделий существует отдельно от них [50, с. 42] Однако и здесь существуют сложности: на жесткий диск компьютера можно записать практически всю информацию о его же сборке, о программном обеспечении и т. п. Генетический материал давно уже может храниться годами отдельно от организма, и расшифровка ДНК становится рутинной процедурой. Можно было бы сказать, что критерием выступает «возможность обращения» с технической информацией: человек может ею распоряжаться, а никакая ящерица свой код ДНК не считывает.

Критерии, сформулированные Дж. Вуджером еще в 1929 году, разумеется, устарели; они ценны именно тем, что сегодня опровергаются на уровне обыденного знания. Если же говорить о современных критериях, которыми оперируют сами биологи, то показательная обзорная статья И. Я. Павлинова «Концепции рациональной систематики в биологии» [170]: автор, в процессе анализа разнообразных подходов к классификации живых существ, пытается найти некие общие критерии, которые можно было бы использовать для наиболее универсальной и безошибочной систематики. Но когда им последовательно перебираются различные систематики, создававшиеся в процессе развития биологии, то всплывает тенденция — в их основе все больше лежат не чисто биологические качества живых существ (пусть даже их эволюция), но общие онтологические. К примеру, предлагается строить систематики по образцу математических фракталов[16]. Но тогда неизбежно возникает проблема: как отличить систематику живых существ от системности мира в целом? И чем такая систематика не будет подходить для описания техники?

Сравним соотношение биологического и технического с отношениями неживой природы и биологического. Далеко не сразу был преодолен разрыв между живым и неживым, существует множество переходных форм (те же вирусы). Жизнь покоряла все новые пространства, трансформируя себя, одновременно изменяя Землю. Так же и с более сложной ступенью развития материи — техникой. Первое преодоление качественного рубежа, само создание техники, лишь один из витков спирали ее развития. Человеческое сознание было единственным вместилищем информации о технических устройствах. Сейчас информация все более, если так можно выразиться, отделяется от человеческого мозга — в книгах она оставалась лишь потенциально используемым набором знаков, компьютеры же претендуют на независимое от человека мышление.

Рассматривая технику исключительно в утилитарном ключе, лишь как инструмент — мы неизбежно сужаем рамки ее восприятия. Одна из проблем антропоцентрического понимания техники — постоянные попытки представить ее в качестве инструмента по выполнению очередного социального идеала. Но если рассматривать техническую реальность как нечто объективное, то человек — настолько же необходимая составляющая техники. Как и техника необходима для существования общества. То есть чтобы сформулировать новый критерий, необходимо рассмотреть взаимодействие человека и машины в контексте развития технологии.

Лишь тогда станет ясно, чем может стать техника в случае «информационной революции».

Работа любого технического устройства или технологии основывается на том, что их создатель (или пользователь) рассчитывает в будущем получить определенный результат. Прогноз — это тождество бытия и мышления, обращенное в будущее. Насколько он верен, настолько работа машины будет соответствовать ожиданиям пользователя и соответственно, техника будет оставаться сама собой.

Что же обеспечивает машина?

Рассмотрим две крайности. Если деятельность машины абсолютно хаотична, то это уже не машина, ее применение — не технология. Если бы машина могла обеспечить противоположность хаоса, детерминировать будущее всего мира это было бы уже нечто большее, чем просто механизм, чем технология. Это было бы явление подлинного Deus ex machina.

Если вспомнить расплывчатое определение Ж. Делёза и Ф. Гваттари машины как набора сечений, срезов того потока, который проходит сквозь нее, и дополнить это определение рефлексией процессов, обязательных для техники, можно сказать, что машина предопределяет некий срез будущего, создает его. Это предопределение не гарантировано от случайности, не тотально по отношению к будущему бытию. Можно сказать, что машина формирует будущее — ровно настолько, насколько тождественен бытию тот замысел, который лежит в ее проекте. Это формирование хорошо подходит к хайдеггеровскому пониманию сущности техники, которая «расположена в области, где имеют место открытие и его непотаенность, где сбывается истина» [244]. Сбывающаяся истина — это ведь воплощение теории на практике. Единство открытия и его использования.

Осознанное формирование будущего — вот принцип, который можно использовать в качестве критерия различия биологического и технического.

Тогда прогноз развития техники — это рефлексия будущего, обретающая воплощения в технологиях и технических изделиях. Он соответствует возможностям и длительности функционирования системы. Чем на более длительный срок делается прогноз, тем большее тождество бытия и мышления должно достигаться, тем большее количество областей знания должно охватываться прогнозом.

В дикой природе живые организмы существуют, не осознавая себя. И чем выше развитие организмов, чем ближе они стоят к обретению сознания, тем ближе они именно к формированию будущего. Разумеется, можно привести контраргумент: живое создает будущее, ведь жизнь изменила состав земной атмосферы, а любой хомяк запасает еду на зиму. Тут необходимо провести различие между формированием будущего осознанным и воспроизводством себя, как единственным способом определения будущего. Жизнь воспроизводит себя до тех пор, пока существует заранее имеющаяся возможность — лишь чрезвычайно благоприятные условия Земли позволяют эволюции тысячами лет создавать новые виды живых существ. Эволюция слепа, «работает на ощупь»; живые ткани не могут использовать принципиально новые материалы, не располагают возможностями проектирования самих себя. С точки зрения любого инженера эволюция — весьма посредственный конструктор, обладающий громадным терпением и запасом времени.

Однако, указав критерий прогнозирования, немедленно следует предостеречь от иллюзий в его применении. Может показаться, что если составные части технологической системы созданы руками человека, то она всегда остается технической — и не может «откатиться» в своем развитии до уровня биологического или даже неорганического. Но это не так. Как живое, по Г. Гегелю, всегда готово разложиться, сделать скачок в область химического, так и техническое может утратить свое качество «прогнозирования будущего». Если взять экономику, как систему безусловно искусственного происхождения, то большая часть кризисов в ней происходит от отсутствия адекватного управления и попыток «воспроизводить себя» в неограниченном масштабе. Перепроизводство товаров, услуг, нормативных актов — фирмы и заводы буквально копируют мух-дрозофил или леммингов в стремлении к неограниченному умножению самих себя. Хаос военных действий отбрасывает технику даже не к уровню биологического развития, а к простым соотношениям больше/меньше и формулам из теории вероятностей. Бой, как неравновесная система, в момент наступления кризиса максимально открыт случайностям. В этом смысле отчаянная борьба сторон на войне за информацию, за точные координаты своих частей и т. п. всего лишь попытка поднять уровень организации своих действий. От просто стихийных процессов до уровня техники, перейти от «косной» природы, к «разумной».

Можно сказать, что техника перманентно «опережает саму себя» в развитии: слишком широкие возможности, которые открывают инструменты, позволяют людям отказываться от прогнозирования изменений в техносфере и возвращаться к чисто биологическим моделям — экстенсивному росту производства, хищнической разработке ресурсов и т. п.

Тут, разумеется, следует отличать деятельность экономической системы от работы каждого отдельного станка — у них качественно разные уровни. Одно и то же техническое изделие существует параллельно как бы в нескольких системах координат. В.И. Гнатюк приводит пример молока в столовой — с одной стороны, еще биологического продукта, с другой — уже технического изделия, соответствующего ГОСТам и созданного по строгой процедуре [50, с. 104]. Но справедливо и обратное: автомобиль может быть средством передвижения для человека, средой обитания для клещей и в точности как камень принимать на себя удары капель. Такую «разновекторность» можно уподобить разными причинам одного и того же предмета — материальной, формальной, действующей и целевой — которые выделял еще Аристотель. Если примитивная техника обеспечивает формирование крайне узкого среза будущего (скребок обеспечивает обработку материала) и лишь опосредованно задает изменения в обществе, то высокие технологии приводят к «самоорганизации социокультурных систем» [78, с. 44].

Представленный критерий, возможно, позволит дополнить решение еще одной проблемы. С одной стороны, в антропоцентрических определениях техники человек представлен как ее источник и единственный конечный потребитель (последнее сейчас все более сомнительно). С другой стороны, техническая реальность не может появиться в дикой природе, а если фрагменты современной техносферы не поддерживаются человеком, то они быстро деградируют. И сложность здесь не только в уровне автоматизации (которая почти неизбежно будет достигнута в ближайшей исторической перспективе), но и в возможностях самостоятельного целеполагания техники, ее самостоятельного развития. Если рассматривать прогноз как критерий отличия механизма от организма, то проблема снимается. Разумеется, цель и прогноз — это разные понятия. Но при создании перспективных прогнозов, горизонт которых стремится к бесконечности, неизбежно определение промежуточных состояний той технической системы, для которой составляется прогноз, то есть задание целей.

Возможно ли оценить полноту предложенного критерия? Попытаемся смоделировать ситуацию, когда такой критерий окажется недействительным. Представим техносферу, которая, с одной стороны, сохраняет работоспособность, с другой — в ней практически отсутствуют прогноз, предварительный расчет. Такому образу может соответствовать лишь чисто фантастическая картина абсолютно стабильного общества, в котором не пытаются добиться повышения производительности труда, военного преимущества над противником и всех устраивает уровень потребления. В таком обществе знание о технике, прогнозирование ее развития легко может быть заменено «привычкой» в юмовском смысле термина: обслуживающий персонал лишь чисто внешне представляет особенности работы машин и ориентируется лишь на некие самоочевидные показатели, на сложившиеся обычаи. В реальности же, когда на любом предприятии количество квалифицированных специалистов падает ниже некоего предела, неизбежно увеличение количества аварий, разрыв производственной цепочки. Не говоря уже о том, что техносфера использует множество невозобновляемых источников энергии, множество редких ресурсов, остановка в развитии всегда оборачивается тупиком и последующей деградацией.

Наконец, может возникнуть возражение: «фронтир» техники всегда будет содержать некие технологии, полного механизма действия которых не понимают даже их создатели. Для подобных технологий осознаваемое творение своего будущего скорее условность, там нет тождества бытия и мышления. Но к этим возражениям можно подобрать контраргументы. Во-первых, граница между живым и техническим столь же размыта, как между живым и неорганическим. Во-вторых, за последние четыреста лет мышление инженеров существенно изменилось^14, равно как и усложнились технологии, которые требуют именно понимания, но не слепого подражания. Полное математическое моделирование любой детали, любой технологии — тот идеал, к которому стремится техника, и который воплощает ее прогностическую сущность.

Представленный критерий, разумеется, нуждается в уточнении. Однако он может служить дополнением не инструментальных, не антропоцентричных определений техники. В целом, заявленный подход к пониманию феномена техники позволяет уточнить такие понятия, как «технический объект», «техническая реальность», «техническое», «закон природы» и т. п., «объективные законы, которые определяют развитие техники и технологии» [109, с. 262], границы развития технологий и т. п.

Попытаемся дать определения, хотя бы в первом приближении, некоторым из этих понятий.

Что может быть простейшим элементом техники, как обозначить его? Достаточно широко распространено понятие «технический объект». Он существует благодаря целенаправленной деятельности человека, что, естественно, подразумевает некоторый уровень рефлексии. Функциональный элемент искусственной отрефлексированной системы.

«Техническим объектом» можно назвать инструмент, машину, аппарат, оружие, сооружение, завод — все, что имеет хотя бы одну заданную функцию, цель.

Следующая ступень — «техническая система».

Любая техническая система является техническим объектом, но не наоборот. Пила, лопата, топор могут использоваться безо всякой функциональной связи с другими орудиями труда. Лопата сама по себе, без земли, которую надо вскопать, без ямы, которую надо вырыть, «утрачивает» свои функциональные качества. Это всего лишь металлолом, который еще надо отделить от деревянного черенка, то есть технический объект в рамках совершенно другой технической системы.

Совокупность, множество технических объектов, имеющих близкие функции, составляют класс технических объектов. На некотором отрезке времени мы можем рассмотреть технику как неизменную, а серийно выпускаемые объекты одного класса, называются поколением технических объектов.

Как минимум два типа систем обеспечивают воспроизводство технических объектов:

— техноструктура: обширная иерархическая организация, объединяющая людей, владеющих техническим знанием, от рядовых инженеров до профессиональных управляющих и директоров в зависимости от функции управления и уровней принятия решений. Эта структура обладает возможностью быстро усваивать сформулированные отдельными людьми цели, ценности, задачи^15 [57, с.98];

— техноценоз: «…ограниченная в пространстве и времени взаимосвязанная совокупность далее неделимых технических изделий-особей, объединенных слабыми связями… Связность техноценоза определяется единством конечной цели, достигаемой с помощью общих систем управления; обеспечения и др.» [50; с. 40]. Как правило; речь идет о совокупности машин на заводах^16. Уровень рефлексии такой системы может быть самым различным; и в современных техноценозах он базируется на уровне; доступном программному обеспечению.

Можно сказать; что из этих двух систем — техноструктура облекает в форму заданий те цели, которые могут формулировать отдельные люди или социальные прослойки.

Чем техническая система совершеннее; тем на больший период определяет будущее. Но чем полнее воздействие системы на объективную действительность и чем лучше она формулирует прогнозы; позволяющие осуществить такие воздействия и сформировать будущее; тем больше от качества объекта она переходит к качеству субъекта.

Техносубъект — техническая система; которая обеспечивает осознанное формирование собственного будущего.

И наконец; система всех ныне существующих технических объектов; рассматриваемая вместе с технологическими процессами; называется техносферой.

2.2. Глобальный эволюционизм и прообразы новых субъектов

Чем выше уровень развития системы от хаотического минимума; тем с большей вероятностью она должна обретать качества субъектности. И множество попыток «максимально раскрутить колесо истории» на уровне государства или бизнеса — это попытки такую субъектность создать.

Но когда речь идет даже не о государстве, с которым условный монарх может вступить в мистический брак и тем дать образ человека безличной структуре, а о чем-то принципиально не-человеческом — возникает проблема иного субъекта.

То есть требуется нащупать, сформировать какой-то переход от неорганической материи к материи сознающей, причем этот переход не должен замыкаться на человеке как на высшей стадии развития.

Сейчас наиболее общей, объединяющей рамкой таких идей, выступает глобальный эволюционизм. Это течение, которое соединяет в себе концепции биологической эволюции, развития Вселенной от Большого взрыва (астрофизика), становление систем из неорганической материи (синергетика), управления системами (кибернетика), развития техники. Эволюция рассматривается как универсальный процесс, присущий всем уровням организации материи.

К сожалению, как во всяком, претендующем на глобальность течении, там есть масса противоречий, споров о понятиях и, казалось бы, самоочевидных вещах, которые при внимательном рассмотрении весьма сложны и парадоксальны.

Но если рассматривать самоорганизацию систем как общее, фундаментальное свойство материи, как одну из составляющих движения, можно получить следующий список:

— для самоорганизации система должна быть открытой (не замкнутой) и находиться далеко от точки термодинамического равновесия (быть неоднородной);

— образование нового порядка идет через флуктуации, которые не подавляются системой, а используются;

— это использование возможно благодаря принципу «положительной обратной связи»;

— становление новых систем сопровождается нарушением симметрии и требует «необходимого разнообразия» (уровня сложности, который обеспечивает несколько альтернативных вариантов будущего) [195].

Говоря упрощенно, используя некий избыточный поток энергии, система обеспечивает свое существование за счет его оптимизации — разница между стихийный потоком и организованным оказывается больше, чем затраты на развитие системы.

Но как эволюционное появление жизни само по себе вызывает горячие дискуссии, так и появление разума, личности, субъектности никак не меньший предмет для споров.

Философы много раз пытались сконструировать субъект, качественно отличный от человека, и в этих попытках можно легко обнаружить несколько этапов.

α. Первый из них — религиозно-философский. Демиург, созданный воображением Платона [181]. Бесконечные схоластические рассуждения о качествах ангелов и, конечно, личность Христа как Богочеловека. Субъект постулируется. Ему придаются некие сверхкачества. После чего он проецируется на Вселенную, как высший управляющий принцип.

Основной недостаток таких конструктов, с точки зрения футурологии, ограниченный набор начальных догматических посылок, на которых строились образы. Противоречить им невозможно, серьезно изменить — тоже (без религиозной войны). В результате создаваемые конструкты плохо согласовывались с открытиями физиков и биологов.

В теологии если будущее определяется догмой, а за человеком признается свобода воли, то возникает устойчивый разрыв между организацией Вселенной и личностным ростом. В разных религиях этот разрыв маскируют в меру своего воображения и политкорректности.

Второй крайностью можно назвать концепции гилозоизма и панпсихизма, разнообразные вариации «мировой души». Абсолютно все элементы окружающей вселенной представляются как части одного организма, одного существа, в той или иной степени себя осознающего. Мир воспринимается как субъект. Фантасты неоднократно использовали этот образ, потому как психологически он чрезвычайно привлекателен.

Но эта концепция также сталкивается с проблемой.

Попытка наделить весь мир качествами субъектности не удовлетворяет требованиям теории систем: слишком у многих явлений отсутствуют положительная и отрицательная обратная связь, множество объектов не накапливают и не обрабатывают информацию. Эволюция — это непоследовательный и очень неряшливый конструктор. Она забывает свои лучшие решения. А неодушевленная природа слишком расточительна. Поэтому попытки представить весь мир как единый сознающий организм чрезвычайно быстро вступали в противоречие с данными науки. Так, например, с развитием представлений об электричестве становились популярны самые разнообразные гипотезы, объясняющие взаимодействие электричества и живых тканей, представляющие весь мир неким полуорганизмом, пронизанным «флюидами». Выдумывались самые разнообразные термины: витальная сила, месмеризм, одическая сила, — им упорно пытались придать антропоцентричный характер. Но создание М. Фарадеем и Дж. Максвеллом четкой картины взаимодействия электромагнитного поля с электрическим зарядом фактически поставило крест на этих образах. Электрохимическая активность мозга не может вызывать молнии, иначе как при посредстве техники.

Мир в целом недостаточно живой, чтобы удовлетворять критериям гилозоизма, и недостаточно одушевленный, чтобы соответствовать образам панпсихизма.

Можно сказать, что когда мифологическое, антропоцентрическое представление о мире вошло в противоречие с данными естествознания, образовался разрыв в представлениях о том, а) каким может и должен быть некий совершенный (или просто качественно иной) субъект, и б) тем, какие системы наблюдались в природе.

Как со стороны религиозного мировоззрения, так и со стороны научного философы по-своему пытались заполнить этот разрыв.

β. С развитием философии создаваемые системы становились все более сложными, но само противоречие не устранялось. Как уже говорилось, для Б. Спинозы, Бог не имеет свободы воли, а действует лишь по необходимости — его вмешательство в окружающий мир сведено к созданию движения материи и разума в человеке, — можно сказать, что его субъектность в значительной мере устранена. У И. Фихте противоречие «Я» и «не-Я» становится основой наукоучения. Прямолинейные допущения (особенно геометрические «заимствования» Платона), вызванные, разумеется, не наивностью самих философов, а ограниченностью доступных им сведений, постепенно устранялись из онтологических и антропологических предпосылок. Шел медленный процесс «онаучивания» первоначально фантастической концепции, и опосредованно он обеспечивался техническим прогрессом, развитием общества.

Параллельно часть фантастических образов получила свое инженерное воплощение. То, что первоначально было лишь сказкой (ковер-самолет), потом стало гипотезой (более или менее натурфилософской), затем получило какое-то количество проектных воплощений и через эксперименты отдельных инженеров постепенно «прорвалось» в реальность.

Разумеется, на каждом этапе развития философии были и попытки свести саму функцию разума к какой-либо одной цели. Например, в «Космологии духа» Э. Ильенкова основная задача разума — это запуск тотальной катастрофы, которая, уничтожив старые порядок мироздания, сможет противостоять наступлению энтропии и тепловой смерти Вселенной [86]. При этом автор противоречил сам себе, с одной стороны, указывая, что материя перманентно обладает мышлением, «нет материи без мышления, понимаемого как ее атрибут», с другой — что «мыслящая материя мозга есть абсолютно-высший продукт всеобщего развития». То есть ограничивал сложность материальных структур лишь уровнем сложности мозга человека.

Лишь рассматривая развитие, устремленное в бесконечность, можно избавиться от подобных противоречий.

В XIX–XX вв. в концепции качественного иного, чем человек, субъекта наблюдаются как многочисленные попытки конструирования иного индивида, так и качественный рост представлений о природных системах.

С одной стороны, развитие представлений о мышлении приводит к попыткам создания мыслящей машины. Искусственный субъект это уже давно не гомункул алхимиков. От Ж. Ламетри с его механицизмом и представлением человека в качестве машины идет переход к работам А. Тьюринга, Н. Винера [34] и к уже современным разработкам по искусственному интеллекту, авторы которых стремятся нащупать путь к самосознанию разумной машины [196].

С другой стороны, сложились представления об уже существующих сложных системах, которые явно демонстрируют черты субъектности. Прогресс в возможностях подобных систем неоспорим. Тут и мегамашины, и техноструктуры, и даже «големы Лазарчука — Лелика», частично осознающие себя бюрократические структуры.

Казалось бы, возможно использовать концепцию русского космизма Н. Ф. Федорова. Ведь именно то, что «природа стала сознавать себя в сынах человеческих» [232, с. 389], можно представить как ступеньку на пути становления сознающей техники как части сознающего себя космоса. Но если рассмотреть линию развития русского космизма, будь то в сочинения К. Э. Циолковского или В. И. Вернадского, понятно, что антропоцентризм остается его стержневой идеей. Ноосфера В. И. Вернадского [33] — идеальная система общения отдельных человеческих субъектов, техника остается «безвольной». Технологические структуры сохраняют свою логику развития, планетарная биохимия подчиняется человеку, однако при этом тот самый переход количества в качество (появление ноосферы) выглядит чрезвычайно однобоко, потому как люди не меняются. Только прекращают воевать.

Как следствие, постоянные попытки как-то трансформировать, изменить концепцию сознания, организма, машины, как-то ослабить критерий целостности или причинности. Зачем? Чтобы «впихнуть невпихуемое»: соединить представление о нечеловеческих субъектах, требование распространить разум по Вселенной с ограниченным представлением о разуме. И чтобы соединить бесконечность эволюции Вселенной и антропоморфный (биоморфный) разум, приходилось искать «прокладку», которая бы сгладила различия между ними. Размывать понятия.

Поэтому у К. Э. Циолковского жизнь и сознание как бы мерцают. Он горячо отстаивал идею, что все во Вселенной живет и сознает: любой атом, участвуя в организме живого и мыслящего существа, исполняет роль шестеренки в механизме мышления, потом покидает организм, но от этого не умирает раз и навсегда, но засыпает и готов снова стать частью организма. Для атома не существует субъективного времени вне живого организма, это «небытие вроде обморока» [255, с. 104].

С. Б. Переслегин предполагает будущую «сапиенизацию биоты» — распространение разума среди других биологических видов, как в свое время распространились другие достижения эволюции [176, с. 664]. Однако уже сейчас ясно, что скорость эволюции, даже с учетом допущений об усвоении другими видами человеческого «информационного мусора», заведомо проигрывает скорости развития технологий. Скорость прохождения нервного импульса смешна по сравнению со скоростью передачи сигнала в компьютерах. Объем мозга задан возможностями тела, и даже если бы человек стал величиной со слона, все равно нервные ткани не могут увеличиваться бесконечно.

Но образ «сапиенизации биоты» позволяет понять важное различие между современной техносферой и — пусть подстегнутой в развитии — биосферой.

Каждый организм разумной биоты — это потенциальный субъект, который, однако же, не понимает себя до конца. Напротив, важнейшее качество машины — полная познанность, отрефлексированность ее технического содержания. Сколько бы разумных крыс и бобров ни появилось вокруг, они всего лишь дадут еще один мыслящий вид живых существ. У них не будет принципиальных преимуществ в познании своей психики или биохимии. Ну, попытаются они построить свои родоплеменные структуры или даже рабовладельческие государства. Где же тут будущее? В то время как техника демонстрирует качественно новые уровни развития.

Важнейшую попытку расширенной трактовки личности предприняли Ж. Делез и Ф. Гваттари: они попытались объединить возникновение субъективности («своей точки зрения», воления) и машинного производства. Они показали некую последовательность, как на основе расщепления простого отражения (шизоанализ) и совокупности социальных, технологических, биологических машин идет постоянное производство субъектности как желания. Заданные обществом «машины желания» — это переход от некоего биологического, не осознающего себя состояния к субъектности, пусть поначалу совершенно искаженной и однобокой. «Желающая машина» взаимно притягивается и одновременно отталкивается от «тела без органов» — некоей суммой потенциальных возможностей, которые бы мог открыть в себе человек. Противоречие «притяжения — отталкивания» между навязанными страстями и еще не открытыми способностями снимается собственно деятельным существованием субъекта.

В этой модели человек может быть заменен на любое разумное существо или осознающую себя технику. Направляющую силу — рекламные страсти (продукция «машины желания») и собственные интенции — можно выбирать произвольно, лишь бы они вели к развитию.

Возникает вопрос об аппаратном воплощении нового субъекта. Где и как, кроме пространства воображения, кроме виртуальности, воплотить подобный конструкт?

β.1. Прообразом техносубъекта стали мегамашины, описанные Л. Мамфордом. Это коллективный субъект, в котором люди и механизмы сливаются в организационном единстве и оно начинает господствовать над индивидом. Если брать мегамашину в более узком значении, в смысле чисто человеческой организации — это техноструктуры.

Дж. Гэлбрейт в 60-е гг. так описывает утрату бизнесом «человеческого» лица: «Семьдесят лет назад корпорация была инструментом ее владельцев и отражением их индивидуальности. Имена этих магнатов — Карнеги, Рокфеллер, Гарриман, Меллон, Гугенхейм, Форд — были известны всей стране… Те, кто возглавляет сейчас крупные корпорации, безвестны» [57, с. 15–16].

То есть при создании корпорации, государства, структуры управления роль индивидуума неоспорима, и конструируемая техноструктура несет на себе явные отпечатки его личности. Но, запущенная один раз, техноструктура буквально отторгает влияние личности руководителя. Важные решения принимаются коллективно или же узкими специалистами, а руководитель не может знать все. Чтобы увязать действия сотен людей, требуются простые и понятные алгоритмы. В результате структура обретает самоценность, вытесняет индивида. И даже если основатель корпорации — личность уровня Г. Форда или Г. Хьюза — слишком долго возглавляет ее, пытается и дальше определять путь развития только на основании своей интуиции, то либо корпорация отторгнет его, либо он ее фактически уничтожит. Дж. Гэлбрейт настаивает, что власть от индивида к группе переходит безвозвратно [57, с. 109] (этот переход так же называется «кризисом Грейнера»). Обыденный процесс управления интересен лишь приближенным к нему лицам, а длинные цепочки имен властителей той или иной территории знают преимущественно историки. Разумеется, наследник может разорить корпорацию, развалить государство, дискредитировать религию, но это будет уже деструкция, и в истории такой человек останется именно как разрушитель.

Проблема, которую не увидел Дж. Гэлбрейт, это цикличность процесса деантропизации. Американский исследователь рассматривал десятилетия от конца XIX века и до 1960-х. В США это период несомненного расцвета бюрократии, становления мощнейших бизнес-структур, возникновения гигантских научных институтов и т. п. Страны с более долгой историей переживали много кризисов, когда старые «техноструктуры» более не могли отвечать на вызовы времени. Бюрократический аппарат, который до того решал все и регламентировал каждую мелочь в стране, утрачивал силу. А в условиях кризиса вырастала роль отдельных людей. Великий реформатор, если таковой находился, перестраивал мегамашину на новых принципах, умирал, бюрократия брала власть — и такой цикл повторялся много раз.

Казалось бы, роль человека при этом неизменна — создание новых механизмов управления и отладка старых. Но совершенно неизменной она быть не может — мегамашины времен постройки пирамиды Хеопса все-таки отличаются от современных.

Можно выделить две противоположные тенденции.

С одной стороны, сокращается период чисто экстенсивного роста мегамашин или же их законсервированного состояния. Сейчас не Античность и даже не XVIII век — нельзя жить инерцией.

Увеличение скорости развития техники требует улучшения качества управления мегамашинами.

С другой стороны, идет процесс совершенствования управленческих технологий. На поток поставлено создание сложных бизнес-структур, новых гражданских кодексов и конституций, целых отраслей промышленности…

Если когда-то мегамашина могла позволить себе смену управленческого состава, которая соответствовала смене поколений. То есть различные формы монархии и, шире, наследственной передачи должностей. Сейчас кризис практически невозможно отложить во времени, пока вырастут люди с другой формой мышления, с другим багажом воспоминаний и жизненного опыта. Темпы принятия решений непрерывно возрастают. Но при этом решения все равно принимаются. Можно сказать, что идет процесс «автоматизации» труда управленца — аналогичный широкому применению САПР в конструировании.

Но возможно ли свести роль конструктора мегамашины исключительно кроли кризис-менеджера, которому лишь надо устранить неполадки? Нет.

Развитие штабной работы позволило создавать группы узких специалистов, облекающие замыслы командующего в детально продуманные планы [174, с. 198]. Удалось произвести разделение труда: когда штабные структуры в итоге могли разрастаться чрезвычайно широко, сохраняя черты мегамашины, а командующий — генерировал идеи и ставил задачи. То есть человек во главе мегамашины формулирует смыслы и цели ее существования. Руководитель, отдав мегамашине функции, которые исполнял сам на начальных этапах развития — по непосредственному наблюдению, по статистическому учету, по текущему планированию (и отдавая все новые и новые, только созданные), остается ее вдохновителем. В тот момент, когда очередная «техноструктура», очередная бюрократическая машина сминает управляющего субъекта-человека, она неизбежно становится на путь кризиса [16].

В сиюминутном масштабе восприятия событий мы видим то подъем то упадок власти отдельных личностей, государственных институтов, корпораций. Но в историческом масштабе это незначительные колебания на фоне циклов становления все более совершенных и могущественных мегамашин.

Последние полстолетия идет процесс компьютеризации мегамашин. Э. Тоффлер посвятил почти всю книгу «Метаморфозы власти» тем изменениям, которые производят компьютеры в общественно-политических отношениях [217]. Человеческий помощник руководителя подменяется программой, но для косной мегамашины автоматизация той узкой области труда, где работал «человек-винтик», ничего не меняет.

В чем же проблема с обработкой информации в техноструктуре?

Прежде всего, это всегда ограниченный набор понятий, которым оперирует техноструктура. Как скорость эскадры определяется по скорости самого тихоходного судна, так и набор понятий определятся тем предельным количеством, которым может оперировать очередной «подотдел», который исполняет роль «нейрона» в мегамашине. Все более сложное автоматически отсекается — кладется на полку, архивируется и т. п.; если явление не подпадает под список понятий, то очень велик шанс, что для мегамашины оно как бы и не существует [116]. Пример тому классическая формула юриспруденции: «Нет закона — нет преступления». Достаточно регулярно профессиональные сообщества вынуждены создавать техноструктуры, которые комплектуются лишь своими кадрами, так как без навыков работа попросту невозможна. В современных условиях идет очень быстрое увеличение количества понятий, которым оперируют поисковые машины. Быстро совершенствуются и компьютерные языки. Однако же как чиновник может прочитать определение любого понятия в сети Интернет, но не использовать его в документообороте, так и компьютерная программа не осознает значений тех слов, которыми оперирует. «Фактами становятся именно такие знания, которые владеют качеством информировать: снимать неопределенность в конкретных, единичных ситуациях» [260, с. 98] — без механизма снятия неопределенности любые слова проходят мимо, а он должен быть заранее «зашит» в инструкции.

Еще более ограничен набор тех суждений, которыми оперирует техноструктура. Подсудимый либо виновен, либо невиновен; платеж либо проводится, либо нет. Разумеется, если поднять некую выборку судебных решений или ведомственных инструкций, то можно найти примеры не только многозначной логики, но и самого настоящего абсурда. Однако это не отменяет общего стремления любой бюрократии к унификации (частный случай стремления любой системы к простоте).

Наконец, умозаключения. Если взять и уголовный кодекс, и гражданский, и великое множество документов, регламентирующих принятие решений, то перед нами системы понятий, построенные по дедуктивному принципу, которые требуют также дедуктивных умозаключений. Из ряда общих положений, будь то конституция или устав фирмы, выводятся частные случаи.

Фактически, любой коллективный субъект сталкивается с той же проблемой, с которой столкнулись неопозитивисты: есть определенный набор понятий, который описывает мир, но он либо неполон, либо неадекватен. Особенно ярко это проявляется в тех случаях, когда действия мегамашины пытаются описать с помощью сравнительно простой математической модели. Так, например, Д. Форрестер в «Мировой динамике» попытался увязать темп рождаемости с экологией и количеством сельхозугодий на душу населения [237]. Сейчас, сорок лет спустя, видно, что эта модель дает большие погрешности.

Что же необходимо коллективному субъекту, чтобы преодолеть этот недостаток? «Всего лишь» самостоятельно, то есть в рамках бюрократических процедур, не требующих вдохновения индивидов, формулировать новые понятия, которые описывали бы качественно новые явления, с которыми столкнулась техноструктура.

Но коллективный субъект в бюрократическом воплощении — это всего лишь пятизначные цифры в количестве «элементарных ячеек». Миллион чиновников это всего лишь миллион «транзисторов». Для компьютеров позавчерашний день.

Поэтому восторжествовала идея чисто инструментального решения проблемы субъекта — только не выращивания гомункула в реторте, а создания искусственного интеллекта в компьютере.

γ. В рамках развития представлений о прогрессе компьютеров последних десятилетий возникло представление о «технологической сингулярности» — некоем качественном скачке в развитии техники, обусловленном появлением искусственных интеллектов. Когда скорость мышления компьютеров и возможности осмысления ими окружающего мира начинают радикально превышать человеческие, резко возрастает скорость прогресса, и мы уже не можем сколько-нибудь достоверно предсказать будущее за горизонтом этих событий. Работа Вернора Винджа стала каноническим текстом [35].

Основа таких представлений — «закон Мура»: удвоение вычислительной мощности процессоров каждые восемнадцать месяцев. Эта закономерность наблюдается с 1960-х, она не строгая, но под осуществление очередного удвоения каждые несколько лет совершаются «микрореволюции» в физике, кристаллографии, прибористике, логистике. А когда множество различных направлений и дисциплин, множество лабораторий и фабрик, бизнес-структур и государств так согласованно обеспечивают многолетний рост — при очевидной невозможности договориться по множеству других вопросов, — это может быть лишь отражением какой-то фундаментальной необходимости.

Уже сейчас появляется возможность автоматизированного контроля процессов самого разного уровня — от наномасштабов до планетарных величин. Там, где раньше требовался специалист, теперь справляется программа, причем в круглосуточном режиме, и порой лучше человека. Следующий шаг — в перспективе неизбежный, потому как количество вычислительных мощностей должно перейти в качество: это появление искусственного интеллекта, который в состоянии заменить собой практически любого специалиста. Причем интеллект этот должен самосовершенствоваться, открывать новые возможности уже для себя.

Р. Курцвейл — второй известнейший идеолог сингулярности — прославился в первую очередь как специалист по краткосрочным технологическим прогнозам, которые весьма часто оправдывались. Из фундаментальных гипотез наиболее интересна идея «закона ускоряющейся отдачи»: он рассматривает «закон Мура» лишь как частный случай общего экспоненциального процесса ускорения вычислений. Отсчет ведет с 1890-х, с первых автоматизированных устройств, используемых при переписях населения — и линия экспоненты не нарушается, хотя сменилась уже не одна парадигма вычислительных устройств [113]. Но его работы несут в себе столько технологического оптимизма и написаны настолько популярно, что его в чем-то можно сравнить с Жюль Верном. Так много локальных успехов, что некогда сомневаться…

Образы технологической сингулярности весьма разнообразны — их перечисление больше всего напоминает павлиний хвост, поскольку безграничное увеличение вычислительных возможностей компьютера обещает как бы вариацию «рога изобилия».

Есть представления о постчеловечности-киборгизации — изменении организма Homo sapiens, наполнения его автоматикой, средствами самоконтроля, приборами и т. п. Грань между привычными биологическими организмами и машинами стирается — биохимией можно управлять, геном редактируется.

Это дает образ постчеловека — воспроизводящегося субъекта, который свободен от пола (постгендер, т. к эмбирионы можно будет создавать из неорганической материи), свободен в выборе конкретных характеристик своего тела (генетическое программирование, «трансгрессивность»), свободен в сочленении себя с машиной (киборгизация, а также нейроинтерфейс). Новые возможности могут быть использованы для консервации и восстановления земной биосферы (техногайянизм), и для колонизации Солнечной системы (космическая экспансия и терраформирование).

Однако при весьма значительном потоке новых работ — оптимизм у трансгуманистов опережает аналитику.

Недаром тот же Вернон Виндж всемирную славу получил как писатель — роман «Пламя над бездной» дает образы будущей сингулярности и показывает, как в мире может существовать разнообразие интеллектов, начиная от привычного нам человеческого, до почти неограниченного в развитии электронного или экзотического коллективного рассудка, который образован несколькими субразумными «собаками». Равно как «киберпанк» — это в первую очередь эстетическое выражение бешеного технократического прогресса. Отличной иллюстрацией выступает книга М. Дери с описаниями киберкультуры рубежа веков [64]: он прямо пишет о сплетении чисто футурологических, подчеркнуто научных концепций и самой эмоциональной эсхатологии, когда от наступления нового тысячелетия уж точно ждали прихода «сверхинтеллекта», или, в крайнем случае, соглашались ждать до 2012 года (по календарю майя).

Но если абстрагироваться от частностей, от прогнозирования деталей, которые сейчас невозможно аргументировать и остается лишь выдумывать, то общей чертой качественного скачка в развитии компьютеров есть обретение ими некоего подобия сознания.

То есть, чтобы обеспечить новый взгляд на перспективы развития будущего, необходимо попытаться использовать концепцию, обладающую фундаментальными философскими обоснованиями, в которой корректно используются понятия, и нет постоянных попыток «подогнать» качественный результат под бесконечные количественные достижения.

Да, такая концепция есть — это становление «абсолютного духа» в философии Г. Гегеля.

γ.1. Философия Гегеля вообще и актуализация «абсолютной идеи» в частности — несет на себе груз громадного количества интерпретаций.

Еще со времен дискуссий старогегельянцев и младогегельянцев отмечено противоречие системы и диалектического метода [90, с. 534]. Становление абсолютного духа воспринимается как идеалистический конструкт, который был необходим Г. Гегелю, чтобы раскрыть процессы эволюции при недостаточном количестве естественонаучного материала. И первое, что делают материалисты (вслед за основоположниками марксизма), — отбрасывают этот образ, который подталкивает к теологическим рассуждениям.

Старогегельянцы, неогегельянцы и так вплоть до П. Тейяра де Шардена, напротив, видели в системе Г. Гегеля чрезвычайно удобный инструмент для теологических рассуждений. Тот же П. Тейяр де Шарден заменил Абсолют «точкой Омега» и попытался инкорпорировать концепцию эволюции в учение католической церкви [212]. Финал эволюции — это некое слияние индивидуальных сознаний, «возврат к себе целиком всей ноосферы». Однако в его сочинениях крайне скупо освещается феномен техники.

Пытаться сегодня «реабилитировать» концепцию абсолютного духа в ее чистом, оригинальном гегелевском виде — значит повторить путь старогегельянцев с их отождествлением Абсолюта и Бога, с теологическим толкованием системы Г. Гегеля. Для философии науки это тупиковый путь.

Но, опираясь на прогресс в науке и технике, можно попытаться материалистически переосмыслить концепцию самопроявления абсолютного духа, отождествив его с самопознанием техносферы.

Разумеется, это качественно иной шаг, чем заимствования диалектики из гегелевской философии, потому как диалектика суть метод и может применяться к самым разным онтологическим и социологическим конструкциям, а использование «абсолютной идеи» требует либо онтологических допущений (идеалистических), либо трансформации исходной гегелевской концепции.

Чтобы провести сравнение реализации абсолютной идеи в философии Гегеля и концепции технологической сингулярности, во-первых, необходимо выявить те сущностные сходства, которые объединяют самопроявление абсолютного духа и самосознание техносферы, во-вторых, необходимо указать те граничные условия, которых необходимо придерживаться, чтобы сохранять подобие.

Зададимся тождеством мышления и бытия, как опорой существования субъекта, проявления его «Я». Без достижения тождества (заведомо неполного, но определяющего некий качественный уровень) становление личности невозможно. Еще И. Кант опровергал картезианский принцип «мыслю — следовательно, существую», на основании того, что разум невозможно вывести из единственного положения. И сама по себе истина — в ее единичном проявлении, в отдельном тождестве бытия и мышления — не может определять развитие техники, требуется многообразие законов природы, результатов экспериментов и т. п.

Чтобы перейти от единичного основания «техносубъекта» к его возможным качествам, необходимо опираться на основные объективные противоречия в технике.

В технике противостоят утилитарное, направленное на человека «вне-себя-бытие» и стремящееся к самодостаточности, направленное на развитие техносферы «для-себя-бытие». Техника с момента своего возникновения была направлена на обслуживание человека, на удовлетворение его потребностей. Одновременно человек обслуживает технику: тратит силы на ее создание, ресурсы на ее поддержание.

Первоначально истина, тождество бытия и мышления, присутствует в технике лишь опосредованно — через конструкцию технических изделий, через алгоритм технологии. Машина или механизм перестают функционировать, если алгоритм не обеспечивает достижение результата — их конструкция и/или использование не соответствуют истине. Можно назвать это инобытием техносубъекта. Г. Гегель указывает на свойства механизма: «понятие как субъективное понятие есть сначала вне объекта, и всякая определенность есть определенность, положенная как внешняя. Как единство различных объектов есть поэтому некое составное, некий агрегат, и действие, оказываемое на другое, остается внешним отношением; это — формальный механизм» [42, с. 384]. Отрасль техники, например, транспорт XIX ст., может быть сколь угодно развитой, но мышление, необходимое для ее существования, присутствует в человеческом сознании. Это — тезис техники. Ее многократно описанное проявление, которое возникает едва ли не с появлением каменного рубила.

Г. Гегель усматривал суть системы технических изделий в том, «что имманентная отрицательность как центральная единичность некоего объекта (абстрактный центр) приходит в отношение с несамостоятельными объектами как с другой крайностью посредством некоторой середины, которая соединяет в себе центричность и несамостоятельность объектов (относительный центр). Это абсолютный механизм» [42, с. 387]. Интерпретируя его слова, можно сказать, что техносфера стремится к централизации, располагает всеми предпосылками, но принципиально не может ее достичь из-за ограниченного, чисто внешнего взаимодействия механизмов. И в начале XIX века такое противоречие было очевидным: точность и безупречность, к примеру, часового механизма, противостояла явной невозможности для этого механизма существовать без человеческих усилий. Люди все более уверенно задавали систему мер и весов, стандарты и т. п., при желании скорее в этом можно было усмотреть предпосылки к единству техники, чем в реальном взаимодействии технических устройств.

Формирование антитезиса начинается с появлением компьютеров. С переходом от отражения, к обработке и накоплению информации в технике. Можно сказать, что информация получает в технике свое непосредственное бытие. Если на странице книги любое написанное слово — это просто знак, и оно становится понятием лишь в человеческом сознании, то компьютер самостоятельно обрабатывает данные, хотя и в пределах заданных программой. Вычислительное устройство, которое снабжено автоматизированным вводом-выводом данных, тот первый зародыш техносубъекта, который можно уподобить бактерии на фоне человека. Тождество бытия и мышления в ранней вычислительной технике поверхностно. За решениями программы в очень малой степени стоит история ее развития, в то время как мысль индивида опирается на его жизненный опыт. Потому существование тождества «бытие-мышление» у компьютеров обеспечивается чрезвычайно высокой четкостью высказываний. Компьютерные языки наиболее жесткие, не терпят двусмысленностей, метафор и т. п. Перечень описываемых программами ситуаций ограничен, и это порождает термин «слабый искусственный интеллект».

Можно провести аналогию с картезианским сведением всех качеств вещей к протяженности: чтобы обеспечить онтологические основания интуиции, Р. Декарту потребовалось привести в соответствие простые врожденные идеи и некие простые основания окружающего мира. Точно так же вынуждены поступать программисты, ужимая разнообразие мира до словарного запаса «C++» или набора атрибутов «JavaScript». Можно продлить эту аналогию до «элементарного факта» из работ Л. Витгенштейна, когда весь мир составляют лишь факты логического пространства, а другими просто не следует заниматься. Но суть останется неизменной: жесткое упрощение нашей реальности, обусловленное неизменностью понятийного аппарата.

Как инобытие субъекта в механизме может занять целые исторические эпохи, может не сниматься столетиями, так инобытие машинного сознания в цифре может оборачиваться чистой тавтологией. Мышление тождественное мышлению, уравнение превращаются в уравнения — безо всякого контакта с действительностью. Виртуальная реальность — лучший образ, который иллюстрирует подобное тавтологическое тождество. Эта проблема актуальна не только для компьютера, но и для всех организационных техноструктур. Любая бюрократическая организация, которая отчуждает индивида от полноты принятия решений (ее можно рассматривать как прототип компьютера, в котором люди, подчиняясь определенным нормам общения, берут на себя функции транзисторов), стремится к максимизации обмена данными внутри себя, при постоянном снижении объема полезной работы. Если же рассматривать совершенно оторванную от промышленности компьютерную технику, то она становится системой-паразитом: потребляются человеческие силы, ресурсы, энергия, а на выходе нет ничего полезного.

Снятие противоречия между механизмом (действующим, но не сознающим) и компьютером (вычисляющим, но не организующим) необходимо для развития техники. Сейчас обе противоположности, хотя и демонстрируют рост возможностей, несамодостаточны даже в рамках описанного противоречия. Полная автоматизация процессов производства не достигнута и не может быть достигнута, пока механизм, даже с помощью компьютера, отслеживает лишь свои внутренние процессы, контролирует собственно производство, но не потребление, не проектирование. Можно сказать, что техника лишь неосознанно воплощает «для-себя-бытие» даже в сборочных линиях, на которых изготавливают роботов, — самообеспечение не может быть «само» в полном объеме, пока его конечную цель задают люди. Аналогична бесцельность растущей вычислительной мощности компьютеров — ее рост, при всех захватывающих перспективах, порождает все больше вопросов: значительный процент вычислительных мощностей используется лишь для развлечений, при этом сложнейшие алгоритмы в компьютерных играх соревнуются в отвлечении пользователя от сколько-нибудь созидательной деятельности.

Что позволяет провести аналогию развития компьютеров с гегелевским становлением абсолютного духа, так это постепенный качественный рост возможности обработки информации, переход к решению компьютерами все более сложных задач — фактически становление сознания. При этом множество задач, которые до того решали методом проб и ошибок, часто без понимания, когда правильная конструкция механизмов фактически получалась эволюционным путем, теперь могут решаться проектированием, на чисто виртуальных моделях. История развития мира у Г. Гегеля — это фактически становление системы категорий (ее раскрытие, опредмечивание). В развитии программного обеспечения сейчас идет схожий процесс. И при сохранении материалистических предпосылок (первичности бытия) в «идеальном» мире программ требуется воспроизвести процесс становления мышления, становления сознания. Воспроизвести не стихийно — как во многом происходит со становлением мышления каждого индивида, — а предельно осознанно. Осознающая себя техносфера должна столкнуться с теми же противоречиями, что вскрыты Г. Гегелем, и пройти путь от просто бытия механизма (как проекции человеческого мышления на материальный мир), от бытия знака (когда знак реализуется в программе) до осознания окружающего мира и себя. Например:

«Раньше мы имели в качестве форм непосредственного бытие и существование; бытие есть вообще нерефлектированная непосредственность и переход в другое. Существование есть непосредственное единство бытия и рефлексии; оно поэтому явление, которое возникает из основания и погружается в основание. Действительное есть положенность этого единства, ставшее тождественным с собой отношение; оно поэтому не подвержено переходу и его внешность (Aufierlichkeit) есть его энергия; оно в последней рефлектировано в себя; его наличное бытие есть лишь проявление самого себя, а не другого» [42, с. 312].

При этом у техносубъекта должна возникнуть возможность формулировки понятий, самостоятельной постановки целей. «Но духом для себя он становится только через то, что он себя обособляет, определяет себя» [43, с. 33] — лишь в становлении собственного сознания техносфера сможет устранить противоречие между «все-себя-бытием» и «для-себя-бытием».

Г. Гегелю, чтобы совместить раскрытие системы категорий и реальный исторический процесс — потребовалось допущение, которое позволяло восполнить недостающую информацию — идеализм, как основа онтологии. Но сейчас ядро этого процесса — становление субъекта — можно рассмотреть куда более конкретно, на самых что ни на есть технических примерах. Существование техники, как единство бытия и рефлексии, может рассматриваться в качестве реальной перспективы.

От сходства двух концепций перейдем к их различию. Если сравнить сходство «технологической сингулярности» и «абсолютного духа» с объемами пересекающихся понятия (два круга Эйлера), то с каждой стороны можно будет указать на границу, за которой сходства уже не наблюдается: налицо либо «технологическая сингулярность», либо «абсолютный дух».

Выделим два набора граничных условий.

Качества абсолютного духа, недостижимые для техносубъекта:

— уровень соответствия бытия и мышления, который может быть получен при становлении техносубъекта, будет заведомо ниже, чем триумф абсолютного духа. Если гегелевской конструкт основан на постижении (во всяком случае, качественном) всего бытия, то техносубъект и начинает свое становление не с возникновением Вселенной, равно как и при обретении самосознания техника не будет располагать всеми знаниями о мире. При определении снятия инобытия техносферы должна использоваться принципиально иная мера;

— если не достигается полного единства бытия и мышления, то неизбежно сохранение части противоречий и появление новых. Технологическая сингулярность не будет концом истории;

— носитель абсолютного духа, по Г. Гегелю, это искусство, религия, философия. Как практики, как формы общения людей, по скорости обмена информации они заведомо проигрывают современным компьютерным средам, в которых действуют программы. Множество человеческих индивидуальностей, неповторимых и, возможно, гениальных, объединяются в целое с куда меньшей скоростью, чем машины. Следовательно, непосредственно человеческое общество не выступает носителем абсолютного духа, и антро-поцентричность процесса развития абсолютной идеи — иллюзия. Можно провести линию все более совершенных основ для качественно новых субъектов: от биосферы (в которой гилозоисты пытались увидеть личность) через общество (с бюрократическими структурами) к техносфере;

Представления о технологической сингулярности, несовместимые со свойствами абсолютного духа:

— футурологи часто рассматривают лишь количественный рост как достаточное обоснование технологической сингулярности;

— сингулярность выступает в виде увеличения скорости прогресса. Но если она лишь одна из ступеней в развитии, то каковы следующие? Каковы ориентиры развития? Они должны быть заданы при дальнейшей разработке концепции технологической сингулярности;

— снятие противоречия социального и личного в концепте абсолютного духа происходит через единство. Подразумевается единоцентричность (фактически монотеистичность) абсолютного духа. Объединенную техносферу, управляемую лишь одним сознанием, вполне можно себе представить. Но тогда она затормозится в своем развитии — неотраженные в ней противоречия Вселенной так и останутся чем-то внешним, потому как внутри единой техносферы не останется вербализованных или субъективных противоречий. Противоречие перестанет быть для нее источником развития, каким оно было для человечества. Не говоря уже о том, что возможность множественности сознаний задана спецификой программного обеспечения: процедура загрузки и виртуального обучения подразумевает максимально возможную скорость становления очередной личности.

Итак, технологическую сингулярность можно уподобить ограниченной версии Абсолютного духа. Она требует возникновения субъекта. В рамках компьютерной революции это может быть только искусственный интеллект.

И тут мы сталкиваемся с противоречием: с одной стороны, этот интеллект должен быть не человеческим, с другой — единственный доступный нам для сравнения разум — именно наш, людской.

Как же оценить возможность создания ИИ?

2.3. «Техносубъект» — лицо сингулярности

Если рассматривать такую проблему, как создание искусственного интеллекта (далее — ИИ), то оптимистические прогнозы о его скором появлении фиксируются с 1950-х годов. Долгое время создание очередной технологии или разновидности программного обеспечения воспринималось как своего рода последняя ступенька к сознанию, недостающий элемент для создания полноценного ИИ. Например, первые перцептороны [115].

Однако уже к 1980-м был накоплен опыт постоянного увеличения мощности компьютеров, перманентного создания новых программных продуктов, которое не обеспечивало создания ИИ. Переход количества накопленной информации в качество работы компьютерных программ не обеспечивался простым увеличением вычислительных мощностей. Скептические взгляды на создание искусственного интеллекта [173], как правило, включают указания на уже провалившиеся попытки.

Если провести анализ современных публикаций, то практически каждая линия развития робототехники или программного обеспечения, которая претендует на создание ИИ, обладает собственным набором «отрицательных» аргументов. Например, В. Э. Карпов, указывает на недостатки «эволюционного моделирования»: подгонка совокупности факторов эволюции под простые поисковые процедуры, а также противоречие между процессом создания ИИ, который должен изменить отдельную особь, и чисто эволюционным подходом, в результате которого изменяются виды [94].

Однако если рассматривать создание искусственного интеллекта не как единовременный успех или следствие единственной критически важной технологии, но как длительный процесс, который может растянуться на целую историческую эпоху, то ошибочные гипотезы о возможностях перцептронов становятся второстепенными. И. Лакатос указал, что очередную научную революцию характеризует становление зрелой науки — она предвосхищает ранее неизвестные факты и создает вспомогательные теории, причем «решающие эксперименты» объявляются таковыми постфактум [118, с. 368–370]. В научно-технической революции логично ожидать подобного. Потому важнейшее значение приобретают не отдельные успехи или неудачи, а пути увеличения когнитивных возможностей техники и, главное, сходство ее развития с уже прошедшим процессом становления человеческого интеллекта.

Следовательно, необходимо анализировать не только самую структуру мышления (логическое), но и процесс становления человека как субъекта (историческое). Как онтогенез эмбриона отражает процесс эволюции вида, так и становление каждого отдельного индивида отражает в себе последовательность биологических процессов и этапы развития культуры. Изучение становления человека вскрывает необходимые предпосылки и условия становления сознания, которые сейчас воспринимаются «автоматически», как неотъемлемые составляющие культуры. Потому становление искусственного интеллекта необходимо сопоставлять с антропосоциогенезом.

Проведем следующую аналогию.

Если сравнить облик птицы и конструкцию аэроплана, изоморфизм очевиден. Создание самолета потребовало сотен технологий и в итоге позволило лишь частично воспроизвести маневренность птицы. Лишь в XXI веке появляются летательные аппараты, которые копируют манеру полета птиц. Потенциальное создание искусственного интеллекта требует постепенного накопления технологий, которые, казалось бы, не имеют прямого отношения к мышлению. Но при проектировании самолета, с точки зрения бионики, логично анализировать не столько полет птицы во всей его целостности, сколько полет биологических видов, только осваивавших воздух: разнообразных белок-летяг, некоторых летучих мышей, плохо летающих птиц. То есть исследовать не сложные фигуры высшего пилотажа, которые могут демонстрировать ласточки, а процессы планирования — на их примере куда проще построить модель, провести абстрагирование факторов, определяющих полет. И в разнице строения кожной складки белки-летяги и птичьего крыла искать те отличия, которые могут привести к понятию подъемной силы, аэродинамического сопротивления. Да, становление птицы как биологического класса — одно, становление самолета как технического изделия — другое. У каждого процесса есть как специфическая целостность, так и общие друг с другом черты.

Если сравнивать текущее становление искусственного интеллекта с уже прошедшим процессом возникновения разумного человечества, то, вероятно, возможным инструментом при сопоставлении этих процессов будет использование биогенетического закона Э. Геккеля^17, то есть повторение значимых черт филогенеза вида в онтогенезе зародыша.

Попытки сопоставить биогенетический закон с развитием компьютеров уже предпринимались^18. Но возникает вопрос: насколько обоснованно использование биогенетического закона в применении к технике, а тем более к формам мышления, сознания? Не будет ли в подобная аналогия чрезмерным упрощением — когда социально-антропологический процесс сводится к биологическому?

Ответ можно дать на двух уровнях.

Во-первых, у биологической эволюции и техники значимое количество общих черт. Прямое отождествление становления биологических видов и создания технических изделий — недопустимо. Но понятие «техноэвлюция» достаточно широко используется [50, с. 100–120]. И. М. Вакула, сравнивая эволюционный и технический прогресс [30], пришел к выводу, что «главной и общей движущей силой биологической эволюции и научно-технического прогресса выступает селектогенез — отбор более приспособленных вариантов к среде (живые организмы) и к потребностям человека». А техническими аналогами биологических предпосылок эволюции выступают, по его мнению, «количественные ансамбли» технических изделий, конкуренция, организация производства и т. п. Так же в техносфере обнаружено большое количество структур, казалось бы характерных для живой природы, — техноценозов [110].

То есть аналогия между развитием жизни и техническим прогрессом есть — требуется лишь корректно использовать критерии подобия. Биогенетический закон используется не как жесткая норма, но как принцип — в смысле конститутивного правила [209, с. 346], которому необходимо следовать, но конкретная форма исполнения принципа первоначально может быть неясна.

Во-вторых, если развитие техники обладает эволюционными чертами, то можно ли рассматривать искусственный интеллект как следующее поколение интеллектов — после первого, человеческого, возникшего стихийно? Для проведения аналогии существует хорошо осознаваемое препятствие: «Обычно отсутствие интереса к проблеме создания «интегрального» искусственного интеллекта человеческого уровня объясняют так: мы пока очень плохо понимаем природу человеческого интеллекта и поэтому не можем ясно себе представить, каким образом можно создать его машинный аналог» [29]. Уже больше полувека создатели ИИ пытаются найти способы обойти это препятствие. Например, с 1960-х используется эволюционный подход к созданию ИИ [236]. Преимущество в том, что ИИ может быть получен без полноценной рефлексии процесса его создания, как селекция позволяет не анализировать ДНК, а работать с организмами по принципу «черного ящика». Другим направлением стал биокомпьютинг — копирование мозга или отдельных характеристик нервной системы человека. Методологическим основанием биокомпьютинга выступают эволюционная эпистемология, биоэпистемология, эпистемология телесности [22].

В логике, в случае невозможности точного определения понятия, можно использовать более широкое понятие. Это снижает точность выводов, но делает аргументацию более непротиворечивой и обоснованной, позволяет сформулировать рабочие гипотезы, делать выводы в рамках мысленных экспериментов. Однако какое же понятие может быть более широким, чем «сознание», ведь эта одна из фундаментальных категорий?

Можно попытаться рассмотреть сознание как некую составную часть психики. Существует как бессознательное, так и множество поведенческих нормативов, которые сознание практически не рефлектирует. Понятие «интеллекта» пересекается с понятием «сознание», притом не тождественно ему. Но какое понятие в таком случае должно считаться наиболее общим? Ведь есть «личность», «индивидуальность», даже «характер». Вероятно, для соблюдения подобия между человеческим сознанием и машинным требуется ориентироваться на их практическое применение. Не на способность решать стандартные задачи (тогда необходимо использовать понятие «интеллект»), но на сумму форм практического взаимодействия между машиной и окружающим миром. При таком допущении наиболее широким понятием будет понятие субъекта.

Казалось бы, мы попадаем в логическое кольцо. Но если в рамках концепции сингулярности-Абсолюта требуется субъект, то ИИ надо анализировать не как копию сознания в чистом виде, а именно как воспроизведенного дееспособного субъекта. «Носитель деятельности, сознания и познания» [121] может отличаться от человека по уровню возможностей. Такой подход использован, например, в работе С. Зобина и Л. Хамитова «Эволюционная теория естественного и искусственного интеллекта» [83] — здесь составлена шкала возможностей субъекта, доступных в зависимости от уровня мышления. Притом если процессы в нервной системе человека во многом не фиксируются, не контролируются физиологами, то становление коллективных субъектов доступно для исследования буквально изнутри.

Синтетический, искусственный эквивалент индивидуального субъекта можно назвать техносубъектом.

Становление мыслящего субъекта невозможно без существования определенной инфраструктуры и набора специфических задач — они составляют систему его воспроизводства. История развития вычислительной техники показала: как становление человека невозможно в совершенно диком окружении (исключено полноценное саморазвитие феральных детей), так невозможно создать полноценный техносубъект на единственном изолированном компьютере, пусть даже и вычислительные мощности такой машины будут сравнимы с возможностями человеческого мозга. Иллюзию всемогущества отдельной, изолированной команды программистов подпитывают постоянно растущие возможности по обработке и хранению информации. Но если посмотреть на историю науки, то поражает сходство таких программистов с алхимиками, которые мечтали создать гомункула в реторте. От управления отдельными химическими реакциями, до создания полноценного организма — громадная дистанция, которую биохимики стали преодолевать лишь в последние десятилетия. Аналогично и отдельный коллектив, не опираясь на промежуточные результаты работы своих коллег и сумму исследований в смежных дисциплинах, получит крайне ограниченные результаты.

Попробуем рассмотреть, какие существенные черты будут отличать техносубъекта от индивидуальных или коллективных субъектов.

Если рассматривать технику как новый этап развития материи — от косной и биологической материи к «разумной«, — если принимать существование техники, как единство бытия и рефлексии, то возникает проблема критериев качественного скачка. Технику какого уровня уже можно считать «разумной материей»? Что станет техносубъектом, который будет одновременно и «действовать» и «вычислять» на уровне осознания?

Если прямо сейчас в мысленном эксперименте изолировать техносферу от человечества, то она достаточно быстро распадется. Чтобы этого не произошло и техносубъект можно было считать существующим, необходимо выполнение двух требований.

Первое требование: те системы, которые обеспечивают существование техносубъекта, должны пройти этапы становления, эквивалентные стадиям биологического развития, которые прошла жизнь в начале эволюции. Одним из обязательных этапов становления жизни на Земле было замыкание части биохимических циклов. Первые бактерии — хемоавтотрофные — получали энергию для существования, просто интенсифицируя какой-либо геохимический процесс. Например, ускоряли окисление железа, выносимого в Мировой океан гейзерами. В процессе становления биосферы железо, кислород, водород сульфаты, любой элемент или химическое соединение последовательно лишались качества единственного, незаменимого источника энергии или катализатора. Фотосинтез и потребление кислорода стали участками одного биохимического цикла.

Перед техникой стоит задача: перейти от просто воспроизводства отдельных элементов машины к возможности самоподдержания замкнутых экологических систем, то есть создать автотрофные техноценозы [15]. Представление о воспроизводстве машины лишь как об увеличения «популяции» каких-то технических изделий ошибочно. Простой автоматизированный конвейер, производящий миллион пластиковых бутылок в час, потребует дополнительных усилий по его отладке, поставкам запчастей, энергии, разработке новых проектов и т. п. Для целостности техносферы человек должен утратить единственного «катализатора», уйти из циклов воспроизводства. Техника должна перестать ориентироваться на человеческий спрос как на конечную причину, causa finalis.

Второе требование: пройти стадии интеллектуального развития, от просто фиксирования информации вплоть до создания картины мира и самостоятельного формулирования концепций [83].

Причем процессы выполнения этих требований должны пройти если не одновременно, то в тесной взаимосвязи. Если субъект должен определять, обособлять себя в действии, то лучшим образом этого действия для техники будет самоподдержание. Если практика критерий истины, то существование субъекта, который по определению техники должен быть отрефлексирован, в данном случае рефлексировать самого себя, очень веский довод в пользу его адекватности.

Попробуем смоделировать варианты изолированного «биологического» и «интеллектуального» развития — покажем, что каждый из них ведет в тупик.

Уже создавались коллективные субъекты, которые временно удовлетворяли требованию «биологической» устойчивости, но не обладали самосознанием. Это бюрократические искусственные системы, которые можно назвать «техноструктурами», проблемы их развития были проанализированы выше[17]. Здесь заметим только, что существует перманентное противоречие стабильности техноструктуры и необходимости качественного роста. Оно в итоге обусловливает необходимость личностной рефлексии, когда именно человеку приходится разгребать тот ворох противоречий, что возник от работы бюрократии, изобретать новые методы работы.

Обратный случай, возникновение сознания в отдельно взятом компьютере — это образ «машины в себе», созданный еще С. Лемом [122]. Опережающее развитие такой машины фактически бессмысленно. Не имея адекватных задач и даже собеседников одного с ней уровня, «сознающая себя машина» скатывается к солипсизму, отрицанию остального мира. Она попадает в гносеологический тупик без практики, как составляющей части познания. Если не замыкаться в рамках мысленного эксперимента С. Лема, то полноценный ИИ должен воспроизводить не просто знания, но и умения человека. Труд — проявление разумной деятельности. Поэтому если ИИ в процессе своего становления не заменяет человека во всех производственных процессах, то это не полноценный ИИ.

Однако попытка механически перенести черты человека как общественного животного, как члена социума на синтетический субъект сталкивается с проблемой: техносубъект принципиально не связан с единственным компьютером, как человеческое сознание с мозгом или как коллективный субъект с социумом. Даже в контексте общения человека с компьютером все шире используется понятие «экзокортекс», что подразумевает преодоление нескольких барьеров между нервными импульсами в мозгу и строчками программного кода в машине. Программное же обеспечение может включать в себя неограниченное количество подсистем: перемещение программ между компьютерами создает ситуацию психопомпы. Даже провести четкую грань между отдельным компьютером, который в процессе работы обменивается большими объемами данных с другими машинами, и системой Интернет как единым целым оказывается нетривиальной задачей.

Энактивистский и телесный подходы в познании субъекта опираются на его принципиальную связность с телом, зависимость от организма — например, работа Е. Н. Князевой «Энактивизм как новая форма конструктивизма в эпистемологии» [99]. Но в отношении техносубъекта использование этих методов сталкивается с качественно новым явлением. Холистически рассматривая цепочки «мозг — тело — сознание — среда», мы видим новые качества среды — ее принципиальную управляемость не посредством руки человека, а через новые интерфейсы, что считывают сигналы с нервной системы. Начиная с новых протезов, которые помогают парализованным людям, и заканчивая «мысленным» управлением отдельными машинами. Интернет вещей, то есть оснащение окружающих предметов контурами управления, поставит вопрос о новой телесности субъекта[257].

Такое расширительное восприятие субъекта может взывать вопросы. Оно не означает, что техносубъект обязан соответствовать стандарту человеческого тела (быть андроидом) или, наоборот, целиком контролировать какой-то техноценоз (быть как бы «духом места»). Вероятно, аналог человеческой психики может быть сформирован на любом носителе, подходящем по производительности. Автотрофный техноценоз вполне может состоять как из нескольких субъектов (которые в таком случае станут гетеротрофами), так и из единственного. Главное, чтобы на технику замыкался цикл воспроизводства.

Становление многоклеточных организмов сопровождалось переходом от горизонтальной передачи генов к половому способу обеспечения наследственности, к изменчивости генетического кода в следующих поколениях. Организм — носитель собственного генокода. В технике изначально «носителем образа» выступало сознание человека. Сейчас же прошло становление среды, которая передает и частично обрабатывает проекты технических изделий.

Это создает потенциальную возможность того, что отдельные элементы и подсистемы будущего техносубъекта могут существовать уже сейчас и будут собраны в единое целое не через поэтапную трансформацию каждого отдельного их носителя, а через передачу программных пакетов, соединение комплексов, сборку и т. п. В развитии техники соотношение стихийного и планируемого сдвинуто в сторону планирования (в сравнении со стихийной эволюцией в живой природе). Следовательно, в рамках общего процесса становления техносубъекта возможны проявления закономерностей, характерных для концепции «номогенеза» Л. С. Берга. Когда в эволюционных процессах становятся более значимы телеологические факторы, то есть отбор идет не стихийно, оставаясь естественным, а отчасти осознаваемо, получая черты искусственного.

Возникает вопрос: насколько же значим окажется биогенетический закон, если эволюцию можно будет моделировать и скачок развития между человеком и техносубъектом не будет иметь самодостаточных переходных звеньев, как между обезьяной и человеком?

Биогенетический закон действительно не требует для создания техносубъекта выращивать компьютеру человеческие ноги. По сравнению с живой природой в технике идет одновременно становление автотрофного техноценоза и техносубъекта — они не связаны так прочно, как сознание индивида и организм. Но биогенетический закон задает те граничные условия, которые должны выполняться в процессе становления техносубъекта.

В начале использовании новых инструментов обычно воспроизводится старая логика решения задачи. «Естественный отбор», как инструмент создания чего-то нового, будет всегда, потому что его полное моделирование для произвольного набора систем никогда не будет достигнуто. Чтобы любую задачу решить математически, требуется полное знание об окружающем мире, что заведомо невозможно. В технике, при свободе копирования «наследственной информации» предыдущих поколений, создание любой сложной системы сталкивается с необходимостью учитывать естественный отбор, который возникает при воздействии новых, неучтенных факторов. То есть абстрактную модель будущего развития системы (в которой учтены, казалось бы, все существенные факторы) необходимо сопоставлять с формой, с обликом предыдущего поколения системы (которая функционирует, неосознаваемо учитывая еще не выявленные факторы).

Естественный отбор и доля изоморфизма позволяют восполнить в качественно новых системах какой-то уровень инженерного незнания, непонимания.

Это совершенно в ином плане поднимает психофизическую проблему и проблему взаимодействия техносубъекта с обществом.

Во-первых, сумма функций, которые техносубъект должен выполнять для поддержания своего существования, неизбежно должна включать в себя и часть тех, которые сейчас по отношению к человеку выполняет общество. Например, каждый отдельный индивид воспринимает от общества знаковую систему — язык. Причем

обучение идет не один год и требует активного взаимодействия. Если же взять в качестве примера нейронные сети, которые сейчас именно обучают, виртуальная эмуляция такого обучения технологичнее, чем общение с живым человеком. Следовательно, при становлении техносубъекта возникают требования его эрзац-социализации: там, где для воспитания ребенка требовалось общение, переживание им каких-то ситуаций в кругу других людей, для развития техносубъекта он становится само обучаемым.

Во-вторых, архитектура компьютерных сетей, которые выступают носителем техносубъекта, имеет свои ограничения и чисто технологические потребности — электричество, запчасти, программы. Требования взаимодействия с окружающей реальностью для поддержания техноценоза не отменимы. Поэтому биогенетический закон требуется применять не только к развитию программного обеспечения (аналогии между естественным и искусственным интеллектом проводились неоднократно), но и к аппаратной составляющей техносубъекта. Осмысление ИИ абсолютно всех процессов, идущих в техносфере, заведомо невозможно. Хотя бы потому, что при своем усложнении техника сталкивается с невыявленными закономерностями и явлениями. Но при этом гомеостатическое равновесие производства и потребления должно поддерживаться. Следовательно, часть процессов, идущих в техноценозах, будет аналогична биологическим в том смысле, что техноценоз обеспечит для них условия и компоненты, но полноценной рефлексии осуществить не сможет.

Промежуточный вывод: для обеспечения становления техносубъекта должны параллельно идти процессы создания трех взаимосвязанных систем.

— Гносеологической. Минимально возможным требованием здесь выступает возможность выработки новых понятий и образов в рамках осознанной картины мира.

— Системы самовоспроизводства и самоусовершенствования, то есть непрерывного проектирования как новых механизмов, так и алгоритмов их замены. Что невозможно без полного осознания собственного устройства техносубъекта и выработки целей развития, то есть без самопознания. А самопознание невозможно без адекватного отображения внешнего мира.

— Физического взаимодействия с реальностью, что неизбежно требует разделения программного обеспечения на качественно различные уровни, создания специфических инструментов, механизмов, машин. Минимальные требования к этой совокупности машин — они должны поддерживать технический аналог биологического гомеостаза.

Для человека совокупность перечисленных систем на порядок менее целостна хотя бы потому, что они формировались в разные эпохи. Есть воспроизводство человека как биологического существа. Есть — психические потребности человека, которые были заданы в эпоху становления Homo sapiens, а есть быстро меняющиеся потребности человеческих инструментов и культуры.

Можно предположить, что если техносубъект будет создан и начнется его эволюция, то следующие «поколения» техносубъектов будут в значительно меньшей степени копировать путь становления человеческого разума. Те противоречия, которые преодолевались стихийно, отчасти через механизмы естественного отбора, и неосознанно отражались в конструкции технических изделий, будут выявлены, представлены в рамках сравнительно целостной модели. Поэтому проявления филогенеза в онтогенезе, позволяющие провести аналогию со становление Homo sapiens, будут ярче всего выражены у первого поколения искусственных интеллектов, то есть становление техносубъекта сейчас и должно быть ближе всего к становлению человечества.

Есть явные параллели между уровнем гносеологических возможностей, с одной стороны, и совокупностью нервной системы, инструментов и приборов материальной цивилизации — с другой. И можно проследить линии развития, которые в чем-то обязан повторить техносубъект.

— Хранение информации. Развитие языка в итоге потребовало специальных носителей информации, приемов ее обработки. Причем язык в сочетании с мозгом как инструмент памяти весьма несовершенен. Для описания множества трудовых операций, которые не поняты, не осмыслены до конца, требуется прием прямого подражания, мимезиса, то есть требуется субъект, которому надо непосредственно продемонстрировать, как все происходит, — он сохранит образное восприятие операции. Сейчас эта проблема решается двояко. Во-первых, аналитически: достигается не просто стандартизация хранения информации (двоичный код), не просто ее «почти неограниченные» объемы и легкость получения, но полнота описания явлений. Видео и аудио, десятки показателей, сотни математических моделей, в рамках которых можно оценить трансформации объекта. В развитии техники воспроизведена часть биологической эволюции: прошел переход от простой передачи сигнала (светочувствительных клеток у примитивных организмов и их прямого аналога — фотоэлемента) к хранению информации в «мозгу», к единому стандарту этой информации хотя бы в пределах одной информационной системы. Во-вторых, через подражание и отбор заимствованных действий, миметически. На периферии познания, когда еще не проведено моделирование, теоретическое осмысление явлений, личностный характер знания неизбежно сохраняется [185]. И тут на помощь приходят нейросети с возможностью именно подражательного обучения. Уже сейчас существуют роботы, которые могут непосредственно учиться действиям у рабочих, копируя движения рук. Следующим этапом выступает вполне дарвиновский отбор «мемов» — репликаторов, которые могут быть не только биологическими, но вполне информационными [68].

— Механизмы задания приоритетов — ощущения, эмоции. У человека исходно часть головного мозга, спинного, надпочечники и т. п. выступали биологической основой продуцирования эмоций.

В культуре возникло множество эстетических практик, например музыка. Потребовались музыкальные инструменты, свой пласт материальной культуры. Совершенствовалось представление о гармонии, о красоте. Были созданы практики по манипуляции сознанием через временное изменение приоритетов — митинги, реклама и т. п. Наиболее утилитарно-технологическим выражением эстетики сейчас, вероятно, можно назвать развитие нейроэкономики. Это новое междисциплинарное направление, которое исследует роль эмоций в процессе принятия решений и заключения сделок, причем эмоции рассматриваются не отвлеченно, а на основании данных нейробиологии [98]. Продуктом этого направления в итоге должно стать не просто манипулирование психикой, но создание действующих моделей эмоциональной сферы, которые бы определяли задание приоритетов субъекта.

— Физическое воздействие на окружающую реальность. Человек прошел путь от использования руки до станков с ЧПУ; где его прямое вмешательство становится избыточным. Если в рамках концепции органопроекции инструменты рассматривались как продолжение рук, пальцев, челюстей человека, то сейчас присутствует разделение между проектированием интерфейса (который должен быть максимально антропоцентричен) и собственно функциональной части любой машины, для которой человеческое тело — лишь частный случай. В рамках становления техносубъекта происходит отчуждение от человека практически всего набора инструментов — инструментальная составляющая техники деатропизируется.

— Человек в процессе антропосоциогенеза прошел путь от узкобиологического воспроизводства к системе воспитания и образования. Становление современного индивида во многом определяется суммой социальных практик, которые порой независимы от семьи. В пределе рефлексия процесса становления индивида так же будет сведена в модель, что определит для техносубъекта возможность саморефлексии собственного становления. Если говорить о научении нейросетей, то уже существуют десятки наработанных методов [293].

Разные уровни нервной деятельности человека требуют иерархического устройства нервной системы.

Если говорить об иерархии компьютерных систем, то первый элемент качественного различия — необходимость перехода от мерономической к таксономической системе классификаций в электронных устройствах. Если первая описывает соотношение «множество — элемент», то вторая — «часть — целое» [146]. Техносфера — не система однотипных калькуляторов, но иерархическая структура, в которой присутствует количественно-качественные переходы. Следовательно, в поиске предпосылок возникновения техносубъекта необходимо искать соответствующие иерархические структуры, причем не только в отдельно проектируемых устройствах, но и стихийно возникающие в техносфере. Такой процесс идет достаточно давно: с одной стороны, выделение постоянной и оперативной памяти в компьютерных устройствах, само разделение программ и носителей программ («софта» и «харда»), с другой — стандартизация единиц исчисления информации, стандартизация практически всех показателей работы компьютера. Но соотношение стандартизации и специализации присутствует практически во всех отраслях техники. Может ли этот процесс сам по себе быть предпосылкой и критерием создания техносубъекта?

Вероятно, ответ — в переходе к целостным системам. Рассмотренное выше триединство сознание/воздействие/воспроиз-водство задает функциональные характеристики техносубъекта. А структурными характеристиками выступают инструмент, практика его использования и институт (который регламентирует использование и воспроизводство инструмента). До сих пор высшее по сложности звено этой цепочки — институты — принципиально не могут существовать без человека, так как наиболее тесно связаны с использованием картины мира, абстрактного мышления и т. п.

Но каковы тенденции последних лет?

— Идет создание Интернета вещей, обеспечивается обмен данными, в котором информации просто больше по объему, чем могут проконтролировать люди (фактически это аналогия низшей нервной деятельности). Процессы поддержания гомеостаза у человека осуществляются неосознанно, но в случае Интернета вещей видна альтернатива — возникает выбор. С одной стороны, возможность такой неосознанности сохраняется — существует множество автоматизированных комплексов, которые могут поддерживать свое существования месяцами, обладая простыми механизмами саморегулирования и практически не имея механизмов рефлексии. Например, современный «умный дом». С другой — уже осуществим контроль практически всех параметров технического комплекса программами более высокого уровня. Например, программу, которая определяет работу стиральной машины, можно увязать с данными по суточным колебаниям в стоимости электричества, тогда стирать машина будет по ночам, когда дешевле, а если расценки изменятся, легко станет стирать днем или по утрам. То есть техника достигает не просто биологического уровня самоконтроля, но выходит на более высокую ступень — сознательного управления рутинными «физиологическими» процессами.

— Постоянно растет уровень рефлексии процессов, который могут осуществить программы. В росте уровня их рефлексии нет прямой аналогии с уровнем мышления лягушки или кролика: у живых существ есть целостное и невербализированное мировосприятие, а у машин оно, во-первых, изначально знаковое (начиная с двоичного кода) и, во-вторых, фрагментарное, не прошедшее процесса самостановления. От фактического отображения, от первого фотоэлемента, идет переход к анализу информации по все большему числу параметров. Например, построение графоаналитических моделей [82] — изображение разбивается на детали, причем поиск стандартных образов, вроде человеческого лица, освоен очень хорошо.

— Если же говорить о попытках «воздействия на реальность», но не просто о станках с ЧГТ^ но комплексном подходе в этом воздействии, который может быть признаком организма, то возникло целое направление «адаптивное поведение» — в его рамках идет постоянное совершенствование механизмов-аниматов (от англ. Animal + robot = animat); конечная цель этой программы «попытаться проанализировать эволюцию когнитивных способностей животных и эволюционное — происхождение человеческого интеллекта» [193]. Созданы аниматы, решающие задачи поиска выхода из лабиринта, распределения еды по кормушкам и т. п. задания, характерные для лабораторных крыс. Осваиваются модели возникновения коммуникаций в коллективе роботов. Основные направления — «сенсорные системы и управление, обучение и адаптация, выбор действий, навигация и внутренние модели мира, антиципаторное адаптивное поведение, нейроэволюция (настройка нейронных сетей аниматов эволюционными методами), возникновение языка и коммуникаций при адаптивном поведении, коллективное и социальное поведение, адаптивное поведение роботов». Наблюдается даже такой специфический признак эволюции, как «эффект Болдуина»: исходно приобретаемый в обучении навык (относительно несложный) через несколько поколений становится наследуемым [193, с. 20]. Что еще важнее, открываются возможности для адаптивного поведения и обучения в произвольной ситуации — анимат использует уже существующие оцифрованные данные, которые отсутствуют в его компьютере: «Системе SOINN для работы не требуются ни шаблоны, ни модели, ни заранее определенные особенности, она самостоятельно может выбрать для себя все необходимое (в сети Интернет), и в этом заключается основное преимущество» [201]19.

Хотя большая часть успехов достигнута в рамках сравнительно узкого набора задач и те же самые аниматы пока не могут воспроизвести походку человека проще учить машину не на примерах естественного окружения, не приводить конкретного к абстрактному но обрабатывать частично упорядоченные данные. К такой «алгоритмизации» подталкивает рост объемов информации, используемой в науке, в юриспруденции, в экономике.

Каков уровень программ, анализирующих тексты? «Современный этап развития исследований и разработок в данной области характеризуется тем, что автоматической обработке подвергаются не искусственные (модельные) тексты, а реальные документы и, в общем случае, Web-контент; происходит обработка не единичных текстов, а мультиязычных коллекций документов; обрабатываемые документы содержат опечатки, орфографические ошибки, аграмматичности и другие реальные препятствия на пути к их правильной интерпретации» [252].

Но еще раньше, на этапе использования поисковых машин, возникает качественно новая проблема — сложно использовать ключевые слова. Что именно «спрашивать» у машины? Тем более, что целая отрасль маркетинга (SEO-аналитика) специализируется на искусственном «узнавании» текстов — любое ключевое слово чрезвычайно быстро обрастает неправильными, «рекламными» ссылками. Попытки упорядочить язык научной коммуникации предпринимаются постоянно, но они сталкиваются с противоречием: «С одной стороны, основанием научной коммуникации должна быть возможность единого научного языка (наличие универсалий как его устойчивых структур). С другой, идея единства научной терминологии несовместима, во-первых, с идеей предпосылочности всегда конкретного научного знания и, во-вторых, с реальной практикой современных научных исследований» [263]. Эта проблема отражает более общую проблему — противоречие единичного (в данном случае целевого для потребителя) и всеобщего, универсального (в данном случае стереотипного).

Попытки обеспечить понимание используемой информации так же многообразны. Тут и программы, сканирующие символы (даже переводящих символы из одного формата в другой, как программа ABBYY FineReader), ведущие свою родословную чуть не от перцептронов, и попытки машинного перевода текстов, и попытки анализа содержания электронной переписки и т. п.

Но чем больше повышается качество всевозможных форм анализа информации, тем острее проблема соотношения программы по распознаванию, как некоего чисто прикладного алгоритма, и сложности окружающего мира. Иными словами, чтобы лучше переводить текст, программа должна рефлексировать ситуацию в обществе, в экономике, в государстве, учитывать историю понятий и свежие интернет-мемы.

Едва ли не первым это заметил С. Лем — «электрический поэт», чтобы сочинять лучшие стихи, должен не просто владеть рифмой, но знать всю культуру человечества.

Разумеется, прямо сейчас речь не идет о полноценном, «сильном» искусственном интеллекте. Но уже можно представить себе программу, которая будет анализировать поступающие в редакцию журнала статьи на предмет отстаивания в них идеи вечного двигателя: по устойчивым словосочетаниям, по умозаключениям, в которых автор ставит выводом возможность Perpetuum Mobile, учитывает классификацию таких двигателей, наиболее известные конструкции и т. п. Необходимость сверки «граничных условий» с открытиями физиков потребует от программы какого-то эквивалента обучения. А поскольку обновлять такую программу в ручном режиме, постоянно добавляя в нее новые прецеденты, трудозатратно, то напрашивается идея автоматического обновления. Как, например, уже сейчас антивирусные программы обновляются несколько раз в сутки, что требует получения новых пакетов данных с сайта компании-производителя. Но только чтобы не десяток доцентов вводили уточнения и поправки, а программа оценивала источники по степени надежности и сводила технические конструкции к физическим моделям.

Шаги в этом направлении — вполне предпринимаются. Например, при анализе динамических систем в компьютерных языках: «было показано, что каждый морфизм категории в динамических системах „расслаивается“, т. е. заменяется на конечное множество морфизмов, причем на каждом этапе логического вывода используется один и только один элемент этого множества, а именно тот морфизм, для которого определенные условия оказываются выполненными. Сама категория при этом оказывается состоящей из отдельных слоев, с каждым из которых связываются некоторые условия» [77]. То есть в компьютерных науках налицо попытки уйти от «жесткой», однозначной трактовки понятия к гибкому воспринятию (по В. Налимову), сохранив при этом возможность использования понятий в математических системах. И хотя между отражением предмета на матрице видеокамеры и его осмыслением лежит пропасть, уже сейчас можно указать если не на попытки создать программы, которые будут самостоятельно формулировать понятия, то на объем работ, посвященных представлению категориального аппарата в программной форме — созданию «теоретико-категориального языка» [130].

Каков же будет промежуточный итог развития служебно-аналитических программ, если электронные брокеры уже почти вытеснили людей с биржи?

Вообразим на серверах некоторого университета большую программу, обладающую отдельными чертами искусственного интеллекта, которую можно будет назвать «духом физики». Она станет анализировать все сведения об открытиях в физике и обобщать их в виде единой онтологической модели, отметая противоречия и/или встраивая их в общую модель на определенных уровнях организации материи.

В медицине такие системы уже используются: «IBM Watson». И не только в медицине: распознавание естественной речи, кулинария, дизайн одежды, логистика — когнитивная платформа «глубокого обучения» стала вполне работающим ассистентом. Сделала следующий шаг после «программной оболочки» на привычных персональных компьютерах: претендует на понимание естественного языка, выдвигает гипотезы. Это товар на рынке [243].

Так что неизбежно появление «духа истории», который обобщал бы все причинно-следственные связи в развитии человечества (или в определенном историческом периоде) и упорядочивал поступающую информацию — как археологические открытия, так и рассуждения популяризаторов.

Индивидуально-личностное измерение информации будет обеспечиваться учетом всех данных, характеризующего пользователя-партнера. Базой составления психологического портрета могут быть личный архив ученого, тексты его статей, записи в социальной сети и т. п. Такой «дух» будет исполнять обязанности личного секретаря, очень возможно, сможет находить перспективные участки исследований, подбирать темы для перспективных научных работ[18].

Познавательные, управленческие и трудовые возможности такой пары будут вырастать очень значительно, особенно если именно человек будет пользоваться машиной для «обучения с подкреплением», то есть для проведения экспериментов, проверяющих очередную гипотезу компьютера. Это поставит вопрос о характеристиках нового субъекта — уже не индивидуального, но и не привычного коллективного. Если он окажется эффективен, то многие люди с громадным облегчением выкинут из головы массу «скучных и неинтересных» деталей, войдя в «когнитивный симбиоз» с программой^20.

Конечная точка подобной линии развития — возможность машины использовать абстрагирование и конкретизацию как инструменты построения собственной картины мира.

Промежуточный итог развития техноценозов немного иной. Для лучшего приспособления к середе и для решения локальных противоречий — человеческая техноструктура заинтересована в постоянном увеличении возможностей техноценозов. Это приводит не только к повышению специализации инструментов, но и к усложнению к попыткам создания техноценозов, универсально обслуживающих человеческую бюрократию. Не просто «умный дом», но «умный город», который сам себя обеспечивает энергией, сырьем, производит «товары широкого потребления», провиант и даже развлекает своих жителей. Если люди еще требуются для обнаружения источников сырья, денег для покупки энергии и т. п., то симбиотическое взаимодействие техноценоза и техноструктуры не может быть прервано — они зависят друг от друга. В тот момент, когда перманентный процесс приспособления, в котором участвует техноценоз, можно моделировать не только в рамках техноструктуры, а в рамках самого техноценоза — возникают предпосылки к его истинной автотрофности[19].

Техноценоз, который сможет создавать картину окружающего мира, составлять стратегии развития и т. п., достигнет целостности, сопоставимой с целостностью биологического вида. И создание «картин мира» для компьютеров уже не является чисто философской задачай [259]. Контроль за производственной цепочкой, с помощью которой возможно самовоспроизводство — от уровня неорганического сырья до готовых технических изделий (если собственные запчасти входят в перечень таковых изделий), — можно считать автотрофностью, эквивалентной автотрофности человечества в понимании В. И. Вернадского.

Если обобщить перечисленные тенденции, то видно, что интенсификация «оцифровки субъекта» идет по трем организационным уровням:

а) низовой: большое количество примитивных роботов, простейших программ, контроллеров, реле и т. п., которые опутывают все, действуют и управляются по единым стандартам. Создается среда;

б) локализованно-аппаратный: как отдельные «аниматы», как отдельные охранные системы, так и техноценозы, связанные с заводами, с портами и железными дорогами — с какими-либо процессом, жестко встроенным в географические условия. Связка субъект — машина;

в) распределенный: конструирование субъекта в сетях и сообществах для решения задач, не имеющих четкой территориальной «привязки». Тогда «межличностные» отношения отдельных техноценозов можно рассмотреть как процесс, «приводящий к образованию гиперличности — структуры межличностной, не локализуемой в одном единственном теле» [161, с. 259]. Используется понятие трансферта личности, «эго — как вероятности, заданной проявлением семантического поля» и т. п. Собственно, «трансферт сознания» отчасти можно наблюдать в экспериментах с аниматами: сам робот, ищущий «кормушку» никак не меняется, но ему инсталлируют все новые и новые поколения нейросетей. Так же достаточно успешно решаются задачи с использованием «роевого интеллекта» [191].

В итоге техносфера становится структурой «слабых искусственных интеллектов», в которой идет конкурентная борьба не только между физическим конструкциями (станками, заводами), но и между «одушевляющими» их программами. Если в обществе человек может поменять социальную модель поведения, использовать новые приемы труда, принять новые ценности, но при этом должен выполнять требования самосохранения, развития и т. п., то машина может менять программное обеспечение и быстрее, и в куда более широком спектре^21.

Это ведет к иерархическому делению процессов обработки информации, сопоставимому с аналогичными процессами в живых организмах: есть действия, которые практически не осознаются «психикой» большого комплекса и осуществляются лишь на аппаратном уровне (как в организмах идет цикл Кребса), есть действия, которые общей «нервной системой» машины исполняются на уровне безусловных рефлексов (в аварийных ситуациях), а какие-то требуют рефлексии окружающей действительности (учета большого количества факторов при управлении транспортными потоками).

Да, есть попытки представить весь современный Интернет в виде «коммуникативной целостности глобального виртуального субъекта», у которого так велика скорость передачи сообщений, что возникает как бы совмещенность субъектов в одной виртуальной точке — и тем передает смыслы от частных субъектов — общему субъекту коммуникации [215]. Не отрицая целиком эту гипотезу, можно заметить, что сейчас коммуникативное единство не отменяет противоречий, проблемы недостаточности ресурсов, инерцию локальных проектов развития и т. п.

Ключевым вопросом становится вопрос о мере целостности и рефлексивности электронных систем, необходимой для проявления в них качеств субъектности — насколько они могут стать выразителями тех противоречий, что присутствуют в техносфере и являются источником ее развития?

Если рассматривать Интернет, как ступень развития коммуникативных систем, то в нем действует противоречие части — целого, которое проще всего показать через биологические аналогии. В симбиотических системах организм-бактерия идет «генетическая дегенерация» бактерий, постепенно их геном сокращается, из целостного существа, которое способно к самостоятельному существованию, бактерия редуцируется в органеллу, т. е. в узкофункциональный ДНК-конструктор, который обеспечивает организм-хозяин набором аминокислот [136, с. 163–169]. В технике конструкции и действие одних механизмов можно жестко подчинять другим — создавать заранее спроектированные техноценозы. Но выразителями противоречий в биоте стали именно организмы и виды, а не цепочки ДНК сами по себе. Какая именно структура станет выразителем противоречий в техносфере, где возможен «трансферт сознания» и его постоянное дополнение?

На обыденном уровне общения с Интернетом мы воспринимаем проблему соотношения части-целого через обновление компьютерных программ: существует их постоянное сервисное обновление через Интернет, и все сложнее сказать, где завершается целостный набор программ компьютера и начинается необходимость постоянной связи с обновляющими сервисами. Аналогично на бытовом уровне меняется и восприятие каталогов: с помощью поисковых программ найти цитату порой проще, чем взять книгу с полки в собственной библиотеке.

На уровне разработки рядового проекта возникает противоречие между стоимостью собственной оригинальной целостной разработки и заимствованием готовых решений в Интернете. На уровне техноценоза или замкнутого технологического комплекса проблема подчинения глобальной целостности (хотя бы через обновление программной оболочки) может быть значима настолько, что возникнет вопрос о сохранении каких-то наработанных свойств, алгоритмов, используемых системой. Того, что в будущем станет индивидуальностью. Противоречие части — целого в научной гонке проявляется в соотношении скорости локальных исследовательских проектов и глобального «давления» прогресса, когда множество открытий и программных разработок немедленно обобществляются.

В антропосоциогенезе соотношение части — целого в поведении первобытных гоминидов определило формирование культуры: «Тиражирование невидотипической факультативной новации в сообществе и ее передача от поколения к поколению представляют собой феномен, родственный культурной традиции» [1]. Специфическое поведение, которое не задавалось стандартами жизненного цикла вида, позволяло использовать в малых группах совершенно новые алгоритмы охоты и собирательства.

В проекции на становление техносубъекта противоречие части — целого приведет, вероятно, к необходимости «проектной автономии», когда в рамках процесса обработки потока конфиденциальной информации или решения сложных новаторских задач, придется продолжать текущую деятельность и одновременно в максимально высоком темпе обновлять инструменты этой деятельности. То есть создать несколько контуров саморефлексии программного обеспечения, когда требуется обновлять научную и техническую базы данных, сопоставлять их между собой, а еще с доступными возможностями и ресурсами, как своими, так и заемными. Критерии рациональности каждого конкретного обновления инструментальных программ не могут быть сформулированы раз и навсегда — они изменчивы и в пределе задаются суммой сведений, которой располагает техноценоз.

Но в упрощенной форме самоконтроля работает уже большая часть компьютеров, проверяя себя антивирусами и оценивая загрузку процессора. Каким же требованиям должна удовлетворять саморефлексия, чтобы обеспечивать субъектность техноценоза?

Как уже говорилось, субъектность условного техноценоза может быть достигнута через обладание не просто набором данных, но целостной картиной мира и возможностью в общей форме решать в ней задачи по достижению собственной автотрофности. Такое сочетание возможно в случае формирования собственного целеполагания. Естественно, это целеполагание для одного техноценоза (завода, отрасли) можно сформулировать куда проще, чем для техносферы в целом.

Сейчас в техносфере идут процессы усложнения рефлексии накопленной информации — уже не карточки сортируются по алфавиту, а миллионы файлов анализируются по сотням критериев, причем критериев динамических. Это и может быть предпосылками к обретению свойств самосознания. К созданию собственной картины мира. Дополняются они предпосылками к возникновению качественно новых локальных целостностей — программных комплексов, частично автоматизированных лабораторий, систем безопасности. Создаются эти целостности для решения сложных задач, которыми раньше занимались исключительно коллективные субъекты.

Можно ли говорить об уже созданном техносубъекте?

Нет. Если бы он возник, мир бы радикально изменился еще вчера.

Можно ли говорить, что процессы «интеллектуализации» техносферы ограничиваются предпосылками создания ИИ, разумного помощника человека, «говорящего орудия»?

Тоже нет. Слишком много усилий затрачивается по всему миру для его создания, и слишком много уже сделано, чтобы все это обозначать словом «предпосылки».

Вероятно, надо использовать термин «протосубъект». Но термин этот еще нуждается в уточнении.

2.4. Куда ведут парадигмы техники?

Целеполагание техносубъекта, если он все-таки возникнет, поначалу будет определяться обстоятельствами создания. Если осознает себя охранная программа — это один случай, если пиар-приложение — другой, а торгово-производственная сеть — третий.

Но если принцип бытия техники это создание собственного будущего, то прежде чем рассуждать о реально-исторических обстоятельствах появления техносубъекта, надо описать предпосылки целеполагания. Хотя бы в общих чертах понять, из чего может родиться такая цель?

Цель задают люди, она существует в их мышлении. Но в то же время цель эта имеет техническое содержание — эволюционирует мегамашина. Поэтому требуется находить предпосылки в идеалах развития техники и в становлении техноценозов. 2.4.1. Противоречия между двумя идеалами технического развития

Что понимать под идеалом развития?

Кризисы почти всегда возникают от несоответствия реальности и представлений о ней. В результате взаимодействие (в широком смысле) техники и человека скатывается к биологическим процессам: противоречия не осознаются и разрешаются стихийно.

Но тут возникает совершенно отдельная проблема: представления о будущем, которые лежат в основе попыток его формирования, обладают собственной инерцией развития. Собственными тенденциями изменения. Представления о желаемом будущем — это всегда некий идеал. То есть существует формирование будущего, которое производится техникой вообще неосознанно (как рынок неосознанно изменяет структуру производства, причем и люди могут догадываться о процессах с опозданием); есть прогнозы, которые могут опираться на тенденции, тренды в изменении техноструктур и техноценозов, есть идеалы, которые во многом определяют конкретные прогнозы.

Принцип существования техники «формирование будущего» — это одно, а осознанные представления о будущем, продуцируемые техноструктурами (и отдельными людьми), это другое.

Это противоречие может проявляться во многих формах: государственная промышленная политика, конкурентная борьба, дисгармонии в развитии техноценозов. Крайние формы этого противоречия можно проиллюстрировать на следующих примерах.

— Техноструктура консервирует себя, запрещая какую-либо технологию. Таким фактический запрет на огнестрельное оружие в Японии и отказ Китая от океанских путешествий [60, с. 524], неиспользование паровых машин на уральских заводах в XVIII веке и даже запрет в Голландии XVII века на станки для изготовления лент [89, с. 98]. Как заметил Ф. Бродель, будущее открыто перед всеми странами, но идет гонка неиспользованных возможностей [24, с. 462], когда технологический потенциал остается лишь потенциалом. Там, где затраты по внедрению новой техники оказываются искусственно завышены и превышают граничные возможности техноструктур, развитие затормаживается.

— Развитие и распространение новой технологии (становление техноценоза) уничтожает (как более мягкий вариант — структурно изменяет) «объект прогнозирования». Угроза атомной войны радикально изменила форму военного противостояния между ведущими военными державами. Регулярные потрясения рынков от возникновения новых технологий приводят к упадку одних фирм и возвышению других. Дж. Даймонд указывает на расселение народов, получивших новую технологию по производству пищи, причем их широкое распространение приводит к утрате целостности, появлению новых диалектов и т. п. [60, с. 426–446].

Между крайностями многочисленные случаи задержек в развитии отдельных отраслей и, напротив, успешного влияния новых технологий на общество. Но это лишь первый, самый явный уровень проявления противоречия. Снятие его при такой степени раскрытия проблемы маловероятно. Однако устранение даже одного «затемняющего» фактора — соотношения субъекта и объекта прогнозирования — тоже дает преимущество при анализе. Поэтому, чтобы раскрыть проблемы формулировки идеалов технического развития, целесообразно анализировать техноструктуры и техноценозы в предкризисном состоянии, когда достигнуты очевидные пределы развития, исчерпана предыдущая модель поведения и т. п.

Рассмотрим две альтернативные стратегии развития, с которыми сталкиваются практически все техноструктуры.

Первая — стратегия роста, поступательного развития.

От фирмы, которая делает единственную деталь автомобиля, к автосборочному производству и затем к производству полного цикла. Создание треста, концерна, холдинга и т. п. Естественно, крупная структура начинает обрастать собственными социальными обязательствами, политическими интересами. Постепенно такая фирма трансформируется в государство, переходя от цели получения прибыли к цели контроля за территорией и ее населением. Государство, в свою очередь, стремится к независимости через производство на своей территории абсолютно всех потребляемых продуктов. Цикл производства необходимо дополняется полным циклом исследовательских и конструкторских работ. Конечный результат в идеале — это мир-экономика, «зона разделения труда», суверенная в развитии своей материальной культуры.

Каковы же отдельные, узкие идеалы развития техники при данной стратегии? Прежде всего, требуется обустройство инфраструктуры. Следовательно, требуются возможно более совершенные пути сообщения, средства коммуникации и транспорта. Требуется расширенное воспроизводство предметов материальной культуры, поэтому вопрос производительности труда (механизации, автоматизации) — ставится чрезвычайно остро. В обществе наблюдается рост техноструктур и управляемых ими техноценозов. Например, римляне воспроизводили «город» как сумму социальных отношений и построек практически в любой точке завоеванного ими пространства: теперь можно видеть городские кварталы, возведенные в пустыне или в глухих лесах — полис был структурной единицей космоса Pax Romania. Кроме того, та «суверенная» техносфера, которая создается в рамках единой техноструктуры, должна быть целостной, отсюда требование единых стандартов. Если обобщить эти требования, то идеалом при стратегии роста выступает техника, обеспечивающая преобразование, переустройство мира. Нечто стихийное получает форму, упорядочивается. Технику можно сравнить с самоорганизующейся биосферой — хотя аналогия условна.

С точки зрения техноценозов такой процесс возможен, если исходная технология и техническое изделие (к примеру, автомобиль) оказываются чрезвычайно востребованы (обладают большой «экологической нишей»). А после первого успеха открывается возможность создания автономной «техносферы» со своими источниками энергии, сырья, уровнем разделения труда, рынком сбыта, то есть отдельные техноценозы выстаиваются в целостную структуру.

Чем более высок уровень развития техники, тем явственнее наблюдается переход от деревенской автаркии (натурального хозяйства) к всепланетному производственному комплексу (с соответствующим уровнем разделения труда). Сейчас ни одна страна не является абсолютно технологически независимой: даже самым развитым экономикам необходимо заимствовать удачные разработки конкурентов. Однако как автономия деревни в Средние века не была абсолютной (покупали недостающие инструменты, металл, пусть и очень редко), так нет в наши дни единства мировой промышленности (несколько конкурирующих проектов, которые одновременно кооперируются на самых разных уровнях). Аналогичная ситуация с техноструктурами: сейчас нет ни мирового государства, ни единого центра управления экономикой мира, ни единого центра введения новых технологий. То есть несоответствие техноструктур и техноценозов, которое приводит к разным линиям развития как одних, так и других — возникает несовпадение интересов. Противоречие части и целого.

Вторая стратегия — удержания контроля при минимизации затрат.

Некая техноструктура получает возможность выделить в отдельное подразделение малоприбыльные или малоперспективные разработки (корешки). Головное подразделение занимается наименее трудоемкими и наиболее прибыльными операциями (вершками). То есть речь лишь об эксплуатации уже сложившейся инфраструктуры и развитой технологии. Развитие техноструктуры не коррелируется с развитием базовых техноценозов.

Самый яркий пример подобного — ростовщичество и прочие формы финансовых спекуляций. Используется ограниченный набор технологий, прямо не связанных с основными производственными цепочками. Окружающие техноструктуры рассматриваются не как целостная система, которую необходимо развивать, а как среда, которую необходимо эксплуатировать, — реализуется паразитная стратегия.

В Средние века идеалом для техноструктуры, все-таки связанной с товарным производством, было сохранение монополии на производство товара благодаря хранению технологических секретов.

Китайский фарфор и шелк, муранское стекло Венеции, булатная сталь.

Однако уже в XVII веке становится ясно, что опора лишь на сохранение тайны имеет ограниченную перспективу [17, с. 101–109]. Если под контролем «головного подразделения» когда-то единой техноструктуры остается слишком узкий сектор разработки и обеспечения производства конечного продукта, в результате первого же кризиса оно будет устранено. Но если сохраняется контроль над производством принципиально незаменимого компонента, монопольно предоставляемого продукта, то возможно дальнейшее сохранение контроля над всем конгломератом производств. Разработка принципиально новых технологий как раз может обеспечить перманентное наличие уникального товара: контролируемые производства нуждаются в развитии, но не могут обеспечить его себе самостоятельно. Что тогда становится идеалом технического развития?

В общем случае «головное подразделение» должно задавать для остальной промышленности выгодные для себя стандарты и цели развития, при этом получая полноту информации о состоянии других производств. Соответственно, технологическим идеалом выступают совершенные средства удержания контроля, средства получения информации. Совершенство транспортной инфраструктуры таким идеалом не выступает. При этом контролируемая часть техносферы сохраняет «пирамидальную» структуру: присутствующее технологическое ядро и есть периферия. Но техносфера заведомо не должна приводиться к полной однородности: головное подразделение постоянно задает новые стандарты, которым остальная промышленность в полной мере соответствовать не может, и то же головное подразделение производит наиболее сложные технологические изделия, без которых промышленность в целом не функционирует — постулируется неравномерное развития техноценозов (если так можно выразиться, искусственно создаются техноценозы-эндемики).

Если учитывать разницу в климате, кадрах, полезных ископаемых и т. п. по разным регионам планеты, то понятно, что разница в технологическом развитии неизбежна.

Но создаваемая искусственно «анизотропность» (неоднородность) должна иметь свои характерные черты. Представим себе идеальную модель распространения технологий: их создают в некоем научном центре, их начинает использовать в опытном режиме предприятие, и при положительных результатах возможно копирование и самое широкое внедрение. Изобретение, признанное полезным, «распространяется в любом направлении». В отдельных фирмах, в государственных структурах изотропность приближается к такому идеалу. Однако реальность включает в себя секретность, патентирование, авторское право, таможенные платежи, колониальный статус отдельных территорий. Если государство получает внетехнологические преимущества в узком смысле слова (создаваемые техноструктурами, социумами, но не техноценозами), то исчезает необходимость поддерживать полный технологический цикл и производить всю потребляемую у себя номенклатуру товаров. Можно оставить лишь самые выгодные.

Не суть важно, будут ли это двигатели для самолетов и машин, процессоры для компьютеров, исходные коды программ или уникальный семенной материал. Главное для «технологического ядра» в поддержании «анизотропности» техносферы — выбор технологии, которая будет внедряться с минимальными затратами, но принесет максимально возможную выгоду при внедрении в остальной техносфере, путем неравноценного обмена.

Естественно, не всякая технология годится на такую роль, требуется выбор. Более того, уникальный товар, если его реализовывать самого по себе, вскоре будет скопирован либо получит заменители. Следовательно, необходим достаточно широкий фронт научных исследований, который предоставит большое число потенциальных технологий, школ исследований. Не говоря о разнообразных инструментах удушения конкурирующих проектов.

И, в отличие от стратегии роста, где централизация выбора тоже присутствует, здесь централизация дополняется фактором иррациональности. Дизайн, мода, разнообразные ограничения, связанные с происхождением материалов, с их реальной или мнимой экологической опасностью, с их религиозным значением и т. п., становятся важнейшим фактором, определяющим потребительскую стоимость.

Анизотропность техносферы нельзя свести лишь к производству предметов роскоши или высокотехнологичных деталей машин. Инфраструктура так же ей подвержена: примером может служить добыча сланцевого газа в США, бум которой начался в начале 2000-х. Потребовалось развитая и дорогая инфраструктура. Ее фактически дотировало государство [81]. В Китае и ЕС добыча «сланцевиков» не субсидируется и, соответственно, развивается на порядок слабее.

В любой технической системе меняются приоритеты: при достижении некоторых качественных пределов развития техноценоза, обслуживающая его техноструктура начинает «минимизировать расход энергии» — вместо реальных усовершенствований изобретатели меняют дизайн, а порой и начинают создавать квазитовары [175, с. 276–277] — бесшумные пассажирские самолеты, холодильники без фреона и т. п. Тогда идеалом технического изделия в рамках второй стратегии становится товар, максимально дешевый в своем производстве, который за счет своих уникальных, невоспроизводимых в данный момент остальной промышленностью качеств (иррациональных и вполне рациональных) пользуется ажиотажным спросом. Но если мы продолжим эту тенденцию и предположим, что иррациональная составляющая в стоимости товара стремится к 100 %, то ничего реального этот «квазитовар» содержать не должен. Знак/символ/обозначение — станет тем техническим изделием, которое лучше всего производить в анизотропной техносфере. Не суть важно, что это — индульгенции, денежные купюры или страховые полисы.

Разумеется, крайности, когда первая или вторая стратегия используются в своих чистых формах, достаточно редки. Чтобы спекулировать ценными бумагами и вовлекать в эти спекуляции капиталы со всего мира, требуется превосходная система связи и военная инфраструктура сверхдержавы. Еще Ф. Энгельс показал, что «просто эксплуатация» невозможна — требуется произвести вооружение, наладить государственную машину устрашения и т. п. И напротив, чтобы проложить сеть железных дорог, необходимы средства и энтузиазм работающих, которые порой получают, преувеличивая возможности транспорта, создавая недостижимый идеал технологического развития. Каждая из стратегий обладает собственной традицией и представлена в виде самых разных теорий. Так, концепции государственного меркантилизма и свободного рынка противостоят друг другу в умах экономистов уже не одно столетие. А восходят они к двум еще более старым традициям — «Агаге est огаге» («Пахать значит молиться») и «Деньги не пахнут».

Кроме того, стратегия паразитизма для своего воплощения требует «доноров» — территории или прослойки населения, которые будут поставлять ресурсы для неравноценного обмена.

Представим эти противоречия в виде схемы.

Может возникнуть вопрос: не есть ли «техноценозы» и «техноструктуры» простым дублированием понятий «производительные силы и производственные отношения», «классы», «базис и надстройка» или других терминов? Хотя есть пересечение понятий, но не их тождество.

Схема 4. Противоречия в идеале технологического развития

Ведущий инженер может быть как собственником предприятия, так и рядовым работником, но его воздействие на структуру производства оказывается едва ли не решающим. То есть организация техноструктуры диктуется оборудованием, а не производственными отношениями: класс и техноструктура имеют разные цели.

Итоговым показателем, основным критерием стратегии роста или эксплуатации выступает состояние техноценозов. Если увеличивается объем используемого сырья, количества энергии, увеличивается сложность технологических процессов, внедряются технологии, которые позволяют использовать новый материал, уровни рефлексии и т. п., то реализуются стратегии поступательного развития. Если техноценозы не эволюционируют, не получают качественно новых инструментов сохранения целостности, источников энергии, это результат стратегии паразитизма.

Техноструктура (мастерская, концерн, государство) в любой момент может перейти от первой стратегии ко второй, от роста — к фактическому паразитированию. История предоставляет тому множество примеров — если «этнос, как и человека, можно убить в любом возрасте» [56, с. 120], то и техноструктура может в любой момент своего существования перейти к стратегии паразитирования.

Каковы же причины подобной перемены?

Наиболее распространенной предпосылкой к «преждевременному» переходу есть разрыв причинно-следственных связей между благополучием системы, которая поставляет кадры для управления техноструктур ой и результатами деятельности целостного набора техноценозов. Примеров громадное количество: от завода, который возглавляется небольшой группой людей, сменяющих друг друга, но неизменно обеспечивающих хищения, до Франции XVIII века, когда дворянство окончательно пришло к грабежу казны собственного государства при почти полной безнаказанности, благодаря чему была проиграна, к примеру, Семилетняя война. Или поздний СССР, в котором чиновничество, в итоге, приватизировало заводы.

У техноструктуры должны быть объективные пределы количественного развития. Например, расширение системы колоний, которая создавалась европейскими странами в XIX веке, столкнулось не только с географическим фактором (колонизировали все «свободные» территории), но и с ограничением по развитию колониальных территорий. Чтобы сохранить единство Британской империи, требовалось вкладывать в Индию или Кению все больше средств, что противоречило самой идее колониализма [92, с. 632]. В результате, после двух мировых войн, которые велись во многом ради колоний, эта же колониальная система была — формально — демонтирована с потрясающей легкостью.

Что именно будет той технологической границей, за которой уже невозможно чисто количественное развитие? Можно назвать несколько наиболее распространенных представлений:

— исчерпанность рынка для определенного товара или группы товаров. Как циклические кризисы, описанные еще К. Марксом, так и многообразие кризисов в кейнсианстве и современных экономических моделях; циклы Н. Д. Кондратьева — среднесрочные экономические циклы, соответствующие обновлению основных средств производства. Можно сказать, что техноценозы в этих циклах рассматриваются как популяции в биоте — со своими экологическими нишами, доступом к первичным и вторичным ресурсам и т. п.;

— ограниченность технологического уклада (сейчас — пятого), здесь уже можно говорить о принципиальных качественных ограничениях в развитии техноценозов: по энергии, организации;

— исчерпанность капитализма как технологической системы, основанной на кредите (связывают с долгосрочным трендом падения дохода на вложенный капитал): если вспомнить, что СССР в 1970-х, столкнувшись со снижением производительности труда и т. п., какое-то время развивался в рамках плановой экономики, то «исчерпанность капитализма» можно рассматривать как некий предел в организованности техноструктуры. То есть общество не может создать такое количество лабораторий и заводов, чтобы получить новые источники энергии, новые пространства для развития, которые бы соответствовали кредитному финансированию пр омышленно сти;

— исчерпанность демографического ресурса, который дает урбанизация, следовательно, убыточность технологий, которые опираются на наемный труд (что создает проблемы для «проекта модерн») — социальные процессы в техноструктурах делают невозможными их количественное развитие;

— исчерпанность индустриальной цивилизации, в целом (проекта «модерн»), переход к постиндустриализму или когнитивному обществу.

Естественно, краткосрочные, среднесрочные и долгосрочные циклы обладают собственным набором конкретно-исторических предпосылок. Своими проявлениями и особенностями. Но общее основание есть у всех. Должен прекращаться рост технических систем.

Любая техноструктура (начиная от фирмы по производству пуговиц и завершая Британской империей) в своем распространении опирается на получение ресурсов, энергии, кадров и т. п. Для этого осуществляет разумную перестройку окружающего мира. Некие противоречия, которые до того находили свое стихийное выражение — осмысливаются и упорядочиваются в некоторой схеме, а те противоречия, которые были уже осмыслены, но не упорядочивались из-за стохастических факторов — получают возможности систематизации. Это снятие противоречий служит, в самом широком смысле, источником ресурсов. Противоречия могут переводиться в неантагонистическую форму сниматься включением в единую управляющую структуру и т. п.22.

Пространство, в котором проводится позитивное для техносферы снятие противоречий — можно назвать «ареалом» распространения техноценоза. Естественно, это не только географическая территория, но и «пространство возможностей» которое создается набором исходных условий.

В тот момент, когда количественное распространение техноценоза больше не опирается на снятие противоречий, как на источник ресурсов, а опирается лишь на ранее созданную структуру — можно сказать, что процесс развивается по инерции, а дальнейшее распространение «популяции машин» и «технологий» приобретает паразитный характер. Возникает дилемма: качественное изменение, которое расширит ареал техноценоза, или же инерционное существование сложившихся структур при изъятии все большей части доходов в пользу.

И здесь начинаются самые интересные изменения в идеалах технологического развития. Идеалы количественного роста, экстенсивного развития — понятны, просты, всегда широко представлены в обществе. Если это не захват территорий, то завоевание рынков, увеличение сети железных дорог, повышение пропускной способности Интернета.

Куда сложнее сформулировать идеал качественного скачка. Пример сложностей осознания такого идеала: отношение менеджмента предприятий к различным квалифицированным рабочим — сварщикам, токарям, вальцовщикам и прочим. С одной стороны представители промышленности постоянно говорят о недостаче в таких специалистах. С другой: идет автоматизация производства, которую активно проводят предприятия. Получается парадокс: сегодня «сварщик» нужен, работника требуют достать хоть из-под земли, но в следующем году он будет уволен или переведен с понижением в окладе — его место займет станок. Задача переобучения персонала «незаметно» оставляется государству. Серьезные программы обучения могут позволить себе лишь крупные фирмы, а остальные вынуждены постоянно искать «работника тридцати лет с большим опытом» и переучивать вновь нанятых людей прямо на производстве.

Идеал поступательного технологического развития состоит в сохранении противоречий между техноценозом и окружающим «неструктурированным» пространством как основным источником развития. Это возможно благодаря расширению ареала. Появляются источники энергии с более высоким потенциалом использования (от энергии ветра и падающей воды, переход в XVIII веке к энергии каменного угля), и инструменты, основанные на этом потенциале (кинетическая энергия пушечного ядра, уже выше львиной доли результатов, которые показывают катапульты). Открывается доступ к принципиально новым материалам. Появляется возможность обрабатывать информацию на качественно новом уровне (письменность, книгопечатание или же компьютеризация).

Что за противоречия? Жизнь в широком смысле эксплуатирует поток энергии от Солнца, и противоречие между потоком солнечной энергии и остыванием любого предмета без таковой служит основой ареала живого. У конкретных видов в рамках общей структуры свои основные противоречия — вплоть до хищника, который существует на ежедневном решении противоречия между способностью к размножению кормовой базы и собственной способностью к убийству. Человек еще в начале своего становления смог радикально расширить свою экологическую нишу, подражая разнообразным хищникам. Переход к земледелию — это расширение базы используемого противоречия: не только хищник/жертва, но противоречие между способностью территории произвести какое-то количество биомассы с заданными характеристиками, и способностью человека обработать эту территорию. Если перейти к современной энергетике, то в большей своей части

она использует все то же противоречие между потоком солнечной энергии и ее отсутствием, однако на более фундаментальном уровне, чем биосфера. Формы этого использования включают в себя и нефть, и даже гидроэнергию, т. к. испарение воды в Мировом океане происходит под действием солнца. Но полезные ископаемые, к примеру, могут рассматриваться как противоречие между способностью биосферы накапливать углеводородные излишки и способностью человека их использовать. В этом смысле использование биогаза — лишь «ловкость рук», когда интенсифицируется процесс гниения, и вместо аккумулирования за миллионы лет в естественных условиях, продукты распада навоза получаются за несколько недель. Эту технологию можно сравнить с умением первобытного человека охотиться не только на газелей, но и на бурундуков — тоже получается мясо, но лучше осваивать земледелие. Пределы использования биогаза четко обозначены: та часть солнечной энергии, которая осваивается растительностью, от нее животными и еще за вычетом разнообразных потерь. Атомная энергетика, напротив, обеспечивает расширение используемого противоречия до поистине фундаментальных границ: между стабильностью материи и способностью человека дестабилизировать ее с полезным получением энергии.

Расширение обеспечивается качественно новыми возможностями техники, которое при самом лучшем ходе событий достигается без уничтожения и ограбления структур, сложившихся на предыдущем витке развития. Последняя задача наиболее сложна. Как отличить демонтаж морально устаревшего оборудования от его же расхищения, когда вполне работоспособные станки продаются на металлолом? Если обращаться к историческим аналогиям, то пауперизация крестьянства, как способ обеспечить капиталистическое производство дешевой рабочей силой — оказалась едва ли не универсальным элементом перехода от феодального общества к капиталистическому. Для выхода на более высокую фазу развития, государству приходится «проедать» накопления предыдущей фазы, причем авансом — промышленная революция в Англии еще не началась, а овцы уже съели людей, то есть страна лишилась «естественной для традиционной культуры возможности обеспечивать себя зерном» [174, с. 485]. Тем более что техноструктуры предыдущей фазы развития стремятся законсервировать ситуацию. В каждом случае ответ должен даваться исходя из конкретных исторических условий и представлений о целостном характере техносферы.

Деградация никогда не начинается под лозунгами самоуничтожения или добровольного отупения. Даже консервация вообще всех существующих на данный момент структур общества — достаточно редкое явление в мировой истории. Можно вспомнить закон в древних Локрах, по которому любой автор нового законопроекта приходил на голосование с веревкой на шее, чтобы в случае отрицательного голосования на этой же веревке его и повесили [73, с. 175], но это античная история. Сейчас не отрицается возможность хотя бы формального, частичного реформирования. Первоначально при деградации выхолащиваются идеалы количественного развития. В отечественной истории примером выступают проблемы, которые начала испытывать плановая экономика: при относительно сбалансированном хозяйстве, тем не менее, возникло хроническое запаздывание в удовлетворении растущего спроса: попытки заменить качество и товарный вид, например, обуви, ее количеством успеха не имели. В применении к технологии в условиях капитализма это выхолащивание так же присутствует в самых разнообразных формах: попытки спасти угледобычу в Англии, спасти традиционные заводы (которым постоянно грозит кризис перепроизводства) — неоднократно наблюдались во второй половине XX века и производили на современников удручающее впечатление [216, с. 265]. Однако, прежде чем агония становится очевидной, экономика вынужденно делает следующий шаг.

Он великолепно показан в книге Ж. Бодрийяра «Общество потребления»: идет заведомое ухудшение качества товаров, снижение реальных потребительских качеств и замена их виртуальными. Покупатель должен снова и снова приобретать изменения в дизайне.

Сложности возникают и в социуме, который обслуживает существующий техноценоз, и чем глубже кризис, тем более фундаментальные механизмы социума затрагиваются. Это отражается в снижении эффективности предыдущих поведенческих норм. При кризисах, цикличность которых кратна десятилетиям, происходит «перепроизводство элиты», будь то дворяне накануне первой английской революции или юристы в современных США, — факторы происхождения, получение воспитания и образования вдруг перестают давать достаточный доход [223]. При этом требования общества к молодым людям по образованию и статусному поведению сохраняются: так, на протяжении значительной части истории Древнего Египта в учебных свитках превозносились достоинства работы чиновника на фоне неудач земледельца и воина [105, с. 283–284]. Сравним их с процессами, которые мы наблюдаем в современном образовании: громадное число абитуриентов поступает на экономические специальности, будучи уверенными, что «без высшего образования не найти престижной работы», и лишь став «менеджерами», они смогут начать бизнес и разбогатеть. При этом социальные лифты, на которые ориентировано подобное образование, на постсоюзном пространстве закрылись еще в начале века.

Если футурологическая концепция, рассматривающая будущее устройство общества, не раскрывает качественных особенностей новой социальной страты, которая будет обеспечивать новый уровень технологий, она контрпродуктивна. И знаменитая книга Д. Белла о постиндустриальном обществе [13], в которой он рассуждает о поточном производстве информации и людях умственного труда, в конечном итоге не формулирует критериев, позволяющих различить ученого, создающего новую дисциплину в науке, и бюрократа, без толку «плодящего сущности»: оба используют компьютер и производят много информации.

Определяющим для развития предприятий и личного успеха становятся противоречия внутри общества, а не между цивилизацией как таковой и окружающим «космосом». Использование внутрисоциальных противоречий становится наиболее легким и доступным путем сделать индивидуальную карьеру. Неважно кто одолел варваров на границе империи — главное, кто продвинулся при дворе. Неважно, кто внедрил новую технологию — главное, кто распределяет дотации из бюджета. В случае системного кризиса, когда оскудевают традиционные источники дохода, формулируются механизмы, которые обеспечивают неравноценный обмен периферии и центра, при общей консервации системы.

В представлениях о техническом прогрессе формируется ряд идеалов.

— Экономическая эффективность, как высшая ценность, причем эффективность на возможно более коротком периоде. Естественно, те или иные формы окупаемости необходимы для развития техники. Но когда формально-денежные критерии непосредственно применяются ко всем проектам, возникают изменения: а) снижение ассигнований на инфраструктуру, которая всегда требует больших вложений и длительного срока окупаемости, б) снижение ассигнований на освоение качественно новых источников энергии / территорий / видов полезных ископаемых. Как один из видимых результатов — блэкауты (массовые отключения электричества).

— Экономичность как эффективность расходования ресурсов. Консервирующий ситуацию вариант идеала экономической эффективности. Достижение новых предельных значений в производстве и концентрации энергии, в температурах и качествах материалов не считается первоочередной задачей. Бесконечная гонка за повышением КПД и снижением разнообразных потерь, которую всегда вели инженеры, становится основным содержанием энергетики, материаловедения и других наук. Европа последних десятилетий дает громадное количество примеров. Идея постоянного снижения издержек привела не только к расцвету энергосбережения, но и к идеологическому переходу от целостных систем к локальным. Не построить новую станцию, новую ГЭС, АЭС и т. п., объединенные в энергосистему, а поставить еще один ветряк, еще одну солнечную батарею, желательно за частные средства. В результате — технологический тупик альтернативной, «экологической» энергетики, которая оказалась дороже традиционной.

— Внесистемная конкуренция техноструктур — речь не идет о войне, однако подразумевается снижение целостности локальных участков техносферы. Предприятие, чтобы победить в конкурентной борьбе за внешние рынки, фактически вынуждено отказаться от вложений в общество, которое его окружает, в собственное государство и т. п. Как средневековым миланским оружейникам была куда важнее конъюнктура на европейском рынке, чем социально-политическая ситуация в долине реки По, так и руководство множества современных заводов и рудников по всему миру не принимает во внимание непосредственное свое окружение, а поставляет продукцию на экспорт. Государству отводится роль «ночного сторожа». Как результат такой глобализации — формирование двух встречных потоков: люди мигрируют в страны с высоким уровнем жизни, а промышленность перемещается в государства третьего мира [175, с. 256].

— Генерация иррациональной ценности технических изделий. Поскольку сейчас сакрализация и десакрализация любых образов происходит за несколько лет, а иногда и месяцев, то иррациональная составляющая в стоимости товара может быть обеспечена только рекламой. Словосочетание «традиционное качество» допускает подстановку названия любой страны (немецкое качество, афганское качество), но лишь те, которые вкладывают большие средства в поддержание рекламируемого образа, могут использовать этот простой прием. Широко используются понятия общественного престижа, сексуальной привлекательности, пользы для здоровья. Противоречие между точечной и целостной инновацией снимается в сверхпотреблении благодаря «индустриальному производству различий» [21, с. 119]: эксклюзивностью в форме (дизайне, способе потребления) и тождеством в содержании. Создаются товары, в которых иррациональная составляющая — основной компонент стоимости. Реклама дополняется политическим воздействием и прямым военным давлением. Начиная от разнообразных санитарных запретов, и завершая продажей квот на выбросы парниковых газов. Как было показано выше, выгоднее всего производить даже не товар, а знак — универсальный эквивалент стоимости. Как финал этого процесса — создание «анизотропной» техносферы. Возможности опережающего развития технологий сохраняются в ее ядре не благодаря объективному превосходству в квалификации персонала, развитии науки и т. п., а благодаря неоправданному стимулированию спроса и субсидированию промышленности.

Общий признак указанных идеалов: идет нарушение представлений о целостности техносферы и общества.

Казалось бы, ответ на угрозу стагнации техносферы — ее постоянное расширение, переустройство окружающего мира. Тезис о том, что цивилизация должна перестраивать бытие, тривиален, это общее место.

Возможно, одной из основных причин перманентных кризисов есть упрощенное осознание противоречий, решение которых и составляет основной ресурс техносферы. Когда, после достижения очередного качественного уровня в развитии техники, промышленность получает «почти дармовой» источник сырья/энергии/ рабочей силы — максимально быстрое расширение, чисто количественный рост, рассматривается как главное требование момента. И как сова Минервы прилетает в сумерках, так и понимание сути используемого ресурса возникает в кризисе. Этот кризис мало зависит от состояния «духа». Европа сталкивалась с технологическими кризисами (в широком смысле) практически все время, которое О. Шпенглер отводит на жизни «фаустовской души»: экстенсивное развитие сельского хозяйства, как основа экономики, оказалось исчерпанным еще в XIV веке, что сопровождалось крушением торговых домов Барди и Перуцци, банкротством целых стран и тотальной экономической катастрофой, которую от последующих поколений заслоняет эпидемия чумы. Первая волна завоевания колоний аукнулась в Европе «революцией цен» и кризисом государств, вкладывавших все силы в завоевание Нового Света. Колониализм XIX столетия, теснейшим образом связанный с природой капиталистического производства, привел к Первой мировой войне.

Попытки Римского клуба, опираясь на прогноз исчерпаемости ресурсов, создать инерционный сценарий развития, как лучше использовать уменьшающееся количество нефти, газа, чистой воды [237], тупиковый путь. Как дополняющее действие, экологический подход к организации, например, городской среды — чрезвычайно полезен [53, с. 27–55]. Утилизация попутного газа при нефтедобыче — необходимая мера. Но экологическая чистота как императив технологического развития также ограничена, как безудержное бурение новых нефтяных скважин.

Выход — в возможно более полном осознании тех противоречий, которые цивилизация может использовать для очередного качественного скачка. И создание систем сдержек и противовесов, позволяющих гармонизировать развитие: не подавлять старые техноструктуры, а перестраивать, не хищнически разрабатывать новый ресурс, а заранее рассматривать пределы его использования. Дело далеко не простое, но риски развития цивилизации постоянно возрастают. «Техногуманитарный баланс», который требует для сохранения общества соответствия уровня технологий и средств культурной регуляции [156, с. 56–70] — отменить невозможно. Как в середине XX века удалось частично взять под контроль кризисы перепроизводства, которые начинались каждые пять — семь лет, так и в XXI надо стремиться к обузданию кризисов, которые возникают в более длинных циклах развития.

Выход из области технического в область биологического — возможен как при опережающем количественном росте, так и при деградации. Если кризис заходит особенно далеко, техноценоз/ техноструктура может попасть вообще в область стихийного — когда уровень рефлексии в техники падает настолько, что остатки инженерного персонала даже не понимают, как работают последние оставшиеся станки, которыми они пытаются управлять.

Понимание противоречий само по себе — должно как-то отражаться в технических решениях. Для чисто биологического существования техники идеалом есть количественное расширение, и этот идеал в своем максимально точном воплощении обеспечивает фактически копирование борьбы видов за существование. Для некоего абсолютного идеала (который нам сейчас и недоступен) образом некое мгновенное самоусовершенствование, при котором стираются промежуточные этапы. Это можно было бы представить в виде фантастического сюжета, когда миллион человек попадают в джунгли, и им надо построить «космический корабль и суперкомпьютер» (создать среду для самопознания абсолютного духа); соответственно, все «промышленные революции» протекают, подчиняясь не потребностям сложившегося общества, а необходимости разработки новых технологий, постройки очередных частей корабля и новых процессоров.

Но на каждом этапе развития техносферы формируются свои идеалы, которые отличаются друг от друга порой разительно, но соответствуют своему времени. Если рассуждать не о мгновенном капризе каждого отдельного изобретателя, а о сколько-нибудь протяженных периодах существования техноценозов, то здесь мы приходим к понятию парадигмы техники.

2.4.2. Парадигма техники

Для формулировки этого понятия необходимо рассмотреть этапы развития технического знания.

Что такое парадигма? По определению Т. Куна, парадигма науки это: «… классические труды ученых: „Физика“ Аристотеля, „Альмагест“ Птолемея, „Начала“ и „Оптика“ Ньютона и многие другие… Вводя этот термин, я имел в виду, что некоторые общепринятые примеры фактической практики научных исследований — примеры, которые включают закон, теорию, их практическое применение и необходимое оборудование, — все в совокупности дают нам модели, из которых возникают конкретные традиции научного исследования» [112, с. 28]. Это достаточно яркая, но расплывчатая формулировка. Парадигмой науки можно считать относительную истину, выразившуюся в системе знаний с высоким уровнем объективности и принятой научным сообществом в качестве инструмента познания мира. Относительная истина, в каждый момент развития науки, требует ее приведения в некую устойчивую систему для построения «истинной и наиболее простой фундаментальной теории, соответствующей данному уровню познавательной деятельности и хорошо «работающей» на практике» [5, с. 16].

Парадигма науки не может преодолеть собственный консерватизм, опираясь только на саму себя: тезисы, философские предпосылки, положенные в ее основу, не могут быть устранены самими учеными без «фальсифицирующих экспериментов», без опоры на практику.

Можно ли в таком контексте говорить о парадигме техники? Да. Техническая гипотеза, закон и теория — составные части парадигмы техники. Если определенный уровень конструирования составляет техническую парадигму в объективной действительности, то в сознании ученого, занимающегося техническими задачами, она должна находить свое отражение.

Рассмотрим вначале проблему парадигмы техники в наиболее очевидном контексте — учебном. Существовали ли технические труды или компиляции таких трудов, которые смогли бы исполнить роль, какую исполняли «Математические начала натуральной философии» в науке? В отдельных отраслях техники такие парадигмы существовали. Имелись такие описания технологических устройств, которые были достаточно всеобъемлющие, включали в себя практически все известные конструкции, применявшиеся в данной области, и оставляли простор для будущих конструкторов.

Можно ли отождествлять содержание работ Архимеда с парадигмой техники? Ведь даже в XVI столетии математик Тарталья признавал его авторитет как человека, понимавшего в механике и математике больше, чем он сам. С одной стороны это так. Архимед задал «идеологию» развития поздней античной техники в целом. Но по отношению к механике его работы слишком неупорядочены, не сведены в целостную систему. Потому для механиков его сочинения выступают в качестве парадигмы лишь после компиляционной обработки. И такой работой можно счесть описание Героном Александрийским в I веке до и. э. всех тогдашних пяти основных технических устройств, сведение принципа их действия к теории рычага, дополненное описанием некоторых технических диковин. Была получена сумма механических технологий Древнего мира, объединенная принципом их создания: трактат мог оставаться учебником для механиков и несколько столетий спустя. По сути, была сформулирована «общая техническая установка эпохи» [203, с. 347, с. 254], определяющая направление и способ решения технических задач.

Учебниками, понятно, обучение не исчерпывается. У любых ремесленников, например стеклодувов, почти всегда существовали приемы отдельных школ, цехов, городов — иногда секретные, иногда просто не дошедшие до соседей. В рамках развития архитектуры еще в древности, когда отсутствовал не только сопромат в целом (как наука), но даже само понятие напряженности материала, было сформулировано множество основополагающих тезисов о технологиях постройки зданий. Они распространялись путем заимствования отдельных приемов, без единой системы.

Первый признак появления парадигмы техники — это относительно быстрое распространение однотипных представлений о технологии, т. е. упорядочивание технических знаний. Хотя бы в базовых приемах и терминологии.

С учетом этих фактов понятие парадигмы техники, в первом приближении, можно определить так: сумма технических знаний, сведенная в единую систему и определяющая типичные характеристики создаваемых технологий и технических изделий.

Но что тогда считать периодом смены парадигмы в технике и как характеризовать эту смену? Что считать рядовым изобретением, а что — революционным? Паровой двигатель — несомненное изменение в парадигме техники. А электрическая лампочка или кривошипно-шатунный механизм? Эта проблема характерна и для науки: какие открытия считать научными революциями?

Проблема осложняется еще и тем, что сопоставимые открытия со временем теряют свое значение.

Самый поверхностный обзор истории техники показывает, что в ней, как и в науке, постоянно идет смена тех важнейших, революционных областей технологий, от развития которых зависит прогресс. Полтораста лет назад развитие металлургии — создание конвертеров, мартенов, коксовых батарей — определяло индустриальное состояние Европы. Пуск новых доменных печей был важнейшим в технологическом плане событием. Железной дороге повезло еще больше — она зримо помогала каждому человеку потому изменение обыденной жизни после её создания отмечено даже в классической литературе XIX века.

Однако стоит отрасли отойти от фронтира, сделаться не такой важной, и самые глубинные изменения в ней остаются совершенно не интересными для окружающих. Та же металлургия на рубеже тысячелетий отказалась от мартеновских печей. Сейчас развиваются технологии прямого восстановления железа. Но проникнуться событием, ощутить всю его важность могут разве что сами металлурги.

Действительно, что принесло устранение мартеновских печей для остальной техносферы? Несколько процентов в экономии энергоносителей и электричества. По сравнению с гигантским относительным приростом количества выплавляемого металла, который наблюдался полтора века назад, — это весьма незначительные изменения.

Таким образом, открытия и изобретения, которые оставляют техносферу в состоянии относительного покоя, не будут определяющими. Вся гигантская сумма исследований, поднимающих КПД привычных машин на 2–3 % или даже на 0, 2–0, 3 %, — это количественный рост, который создает базу для новых качественных скачков в технике, своеобразный фундамент. Без фундамента дом не стоит, но жить на голом фундаменте невозможно.

Также для техники малозначимы те научные открытия, которые дадут изменения в технологиях, но не определят будущей структуры промышленных отраслей. К явлению сверхпроводимости не так давно открыли ожидаемую пару — явление сверхизолятора^23. Как сильно это изменит электротехнику? Можно усовершенствовать разнообразные конденсаторы, кабели, изоляторы на высоковольтных линиях, подземные электросиловые кабели — в итоге поднять напряжение в элеткросетях. Однако сама организация электросети радикальных изменений не претерпит. И что еще важнее, никакой принципиально новой структуры, которая бы исполняла функции старой электросети в сочетании с новыми возможностями, не возникнет.

Открытие термоядерного синтеза — еще один подобный пример. Водородная бомба стала дополнением урановых и плутониевых зарядов, но только сделала кошмар атомной войны еще страшнее. Это всего лишь еще одна бомба, пусть и созданная на свершенно других принципах. Действующий реактор с использованием термоядерного синтеза не построен до сих пор. А если бы и был? Точно так же дополнил бы атомную энергетику, вызывал схожие проблемы: сверхсложные установки могли бы себе позволить только несколько стран, попытки сделать дешевые аналоги ТОКАМАКОВ приводили бы к большим авариям. Как результат — сохранение нефти, газа, части угля и, по условиям местности, даже торфа как энергоносителей. И уж конечно, сохранение потребности в бензине и дизельном топливе.

Значит, наиболее перспективными направлениями развития техники можно признать те, которые хотя бы временно снимают старые противоречия и могут стать основой структуры, в которой возникнут новые противоречия.

Появление тех же двигателей внутреннего сгорания — позволило в относительно компактном устройстве переводить химическую энергию в механическую (паровая машина к подобной миниатюрности не приближается). Противоречия между аккумуляцией энергии и ее высвобождением оказались временно сняты: энергия собиралась в биомассе, превращавшейся в нефть, а высвободить ее и превратить в механическую работу стало совсем легко. Это позволило создать качественно новую транспортную систему.

Если мы ищем наибольший прорыв в технике, следует искать то наибольшее противоречие, которое в ней присутствует. Тогда даже временное, даже частичное снятие этого противоречия даст гигантские изменения в технике, позволит создать принципиально новые структуры.

Самым большим противоречием является лежащее в основе самой техники противостояние: «для-себя-бытие» (саморазвитие) и «вне-себя-бытие» (обслуживание человека). Для антропоцентрической техносферы это предел развития, так как снятие данного противоречия будет означать радикальное изменение взаимосвязей между техникой и человеком.

Сравнивая момент появления будущего сверхинтеллекта с «Абсолютом» у Г. Ф. Гегеля, можно предложить критерий возникновения новой парадигмы техники — это качественно новый уровень в самостановлении техносферы, в раскрытии ее «для-себя-бытия». Разумеется, не следует абсолютизировать момент достижения сингулярности — после него развитие техники продолжится. Потребуются новые критерии для качественно иных парадигм.

Скорее, возможно рассуждать о нескольких системах координат. Как в математике есть Декартова и полярная система координат, так и по отношению к парадигме техники возможны разные определения. Также возможны разные точки отсчета. Например, концепция антропоцентризма может рассматриваться как принцип одной из таких систем: предположим, что финалом развития техники (и точкой отсчета в соответствующей системе координат) будет повторение всех качеств человеческого тела и разума. В подобной системе предел качества изображения — та «картинка», которую человек не в состоянии отличить от реальной. Предел развития химической промышленности — возможность повторить абсолютно все реакции, которые идут внутри человеческого тела. Чем ближе будет изобретение по своему уровню к этой «финишной черте», тем большие разночтения в его оценке будут возникать в сравнении его значения с другими системами. А в них за точку отсчета можно взять технологии, решающие продовольственные проблемы человечества, или технологию «абсолютного оружия» — атомной бомбы как способа уничтожить само поле боя. Или даже точку «Омега», предложенную Тейяром де Шарденом. Каменное рубило первобытного человека можно ценить и как продолжение руки, и как инструмент, и как первые опыты в обработке материалов, и как вариацию оружия — разночтения будут невелики. Но вот систему Интернет уже трудно представить как вариацию нервной системы человека. Различия в оценке того или иного изобретения с точки зрения различных парадигм могут помочь полнее характеризовать его, установить возможные перспективы использования.

Проиллюстрируем эти соотношения в схеме 5: линия развития техники пусть будет представлена кривой Σ, а различные точки отсчета — центрами рядом с этой линией. Тогда значения тех или иных открытий в разных системах будут эквивалентны углам между линиями al, a2, a3, a4… an. Поэтому открытия, в рамках антропоцентризма являющиеся парадигмальными, с точки зрения «абсолютного оружия» окажутся вполне рядовыми.

Однако все эти возможности для своей реализации требуют дать четкую картину смены парадигмы в технике.

Схема 5. Соотношение различных точек отсчета в определении парадигм техники

Можно, разумеется, использовать и прием «системного ансамбля», предложенный К. Хюбнером в «Критике научного разума». Но, что именно считать таким ансамблем? «Ансамбль — почва, на которой мы стоим, воздух, которым мы дышим, свет, благодаря которому все становится видимым для нас» [254, с. 164] — это слишком расплывчатый критерий, в таком собрании очень трудно выделить существенные факторы.

Различия между «ядром» и «защитным поясом» философы проводят благодаря нескольким критериям. И. Лакатос настаивал на том, что в центре любой парадигмы лежит «исследовательская программа», которая обеспечивает положительную эвристику, то есть решение проблем, стоящих перед наукой. А «защитный пояс» — это теории, от которых можно сравнительно легко отказаться.

А. И. Липкин выделяет другой критерий различия между «первичными и вторичными идеальными объектами науки». Например, в механике точечная массивная частица — это первичный идеальный объект, который позволяет строить само здание науки. В физике используется образ «заряженной частицы», «квантовой частицы». В геометрии — образы точки и прямой. На их основе создаются вторичные идеальные образы: например, треугольник — это фигура, образованная пересечением трех прямых, а маятник — это точечная массивная частица, подвешенная на нити, подверженная действию внешних сил. «При этом теоретическая физика естественным образом разбилась на разделы (классическая динамика, электродинамика…), в каждом из которых образовалась своя система понятий и постулатов, которая неявным образом определяла свою группу исходных понятий. Эту систему понятий и постулатов будем называть ядром раздела науки» [126, с. 5–6; 231, с. 234–235].

Как же тогда определить первичные идеальные объекты, какие основания для их формулировки? «В геометрии выход был указан в 1899 г. Д. Гильбертом, который ввел неявный тип определения понятий — точки, прямой и т. п. — через систему аксиом геометрии…» [233, с. 234]: «Аксиомы пяти групп… не находятся в противоречии между собою, то есть невозможно вывести из них путем логических умозаключений такое положение, которое бы противоречило одной из аксиом» [47, с. 22]. Если говорить еще проще, это система положений, в которой любой изъятый постулат можно восстановить с помощью остальных.

Применим уточнение в структуре парадигмы науки к проблемам техники. Основой парадигмы техники можно назвать не просто систематизированный набор технических знаний, но и созданную на его основе совокупность технологий, которая образует единую систему и определяет конструкции серийных технических объектов.

Поясним это уточнение на примере той же паровой машины.

Часто упоминается, что первая паровая турбина была сконструирована еще в античности и крутила глобус. Но разве нашла себе она тогда более широкое применение? Нет. Археологи достаточно регулярно отыскивают примеры уникальных для древности технологий: прообразы электрических батарей, механических вычислительных машинок, механических кукольных театров. Но это были единичные экземпляры, созданные при помощи невероятного трудолюбия и удачливости ремесленников. Их порождала находчивость редких одиночек, как Архимед, увлеченных прикладной наукой. Массовое внедрение подобных находок оказывалось невозможным — общий уровень техники делал их нерентабельными, заведомо бесполезными либо чересчур требовательными.

Если не отклоняться в исследования социальных предпосылок промышленной революции, а рассматривать только технологические, то можно выделить широкое использование угля в Англии, развитие металлургии, достаточный уровень ремесленников.

И вот появляется паровая машина Ньюкомена, которая только через семьдесят лет становится универсальным двигателем для станков. И как паровой двигатель, как источник механической энергии, она начинает определять эпоху.

Паровая машина — одна из «аксиом», одна из необходимых составляющих новой парадигмы. Но не единственная. Можно говорить и о хронометрах, и о железных дорогах. И даже о настоящих заводах с тысячами рабочих, которые вытеснили разбросанные по рекам и ручьям старые мануфактуры. Началом становления новой парадигмы можно считать начало массового конструирования и изготовления устройств, которое при старой парадигме техники было невозможно. Переход промышленности на паровую машину — это смена технической парадигмы машиностроения.

Следовательно, парадигму в технике необходимо фиксировать по нескольким характерным параметрам, резкий скачок в любом из которых будет первым признаком ее изменения:

♦ основной конструкционный материал (переход, например, от дерева к стали, от стали к композиционным материалам);

♦ характерные величины используемых энергий;

♦ характерные величины работы, совершаемой устройством;

♦ трансформация видов энергии (только в пределах механической, химически-механический переход и т. п.);

♦ возможность обработки информации и т. п.

Второй признак — формирование собственного технологического замкнутого цикла, когда одно изобретение требует для своего воплощения другого, потом третьего, и в итоге получается комплекс технологий, которые вместе позволяют выйти на новый уровень характерных величин. Так изобретение парового двигателя имело бы крайне ограниченные последствия без прядильных станков, без железных дорог (которыми, в частности, стало доставляться топливо для паровых машин), без пароходов, без развития металлургии.

Здесь прослеживается явная аналогия с понятием техноуклада, предложенного С. Ю. Глазьевым: в этом понятии обобщается ряд понятий, отражающих как циклическое развитие экономики («циклы Кондратьева»), так и рост уровня техники (основные технологии каждого этапа развития — паровая машина, двигатель внутреннего сгорания и т. п.). «Основная идея концепции технологических укладов заключается в том, что технологическая сопряженность порождает синхронность в эволюции образующих воспроизводящуюся целостность производств, что и создает материальную основу циклических колебаний. Развитие и расширение каждого технологического процесса обусловлено развитием всей группы сопряженных технологических систем. Технологический уклад является самовоспроизводящейся целостностью» [47].

Косвенным признаком, указывающим на принадлежность данной технологии к ядру парадигмы, можно считать неустойчивость промышленности в отдельном государстве (или в мире-экономике) без внедрения именно этого изобретения, постройки похожего завода и т. п. Другими словами, сталь лить научились, рельсы изготовлять научились, проложили множество дорог, построили мосты, но без строительства собственных паровозов вся система работает плохо, потому что каждый паровоз приходится импортировать, и он обходится в фантастическую сумму. В итоге прибыльность железных дорог резко падает. Отсюда требования любого серьезного государства по развитию отечественных критически важных производств — стремление к целостному воплощению технической парадигмы^24.

Третий признак — новый технологический цикл формирует собственное, характерное только для этой парадигмы несущее противоречие. Причем этот технологический цикл можно рассматривать как попытку снятия предыдущего противоречия (удачную или нет — другой вопрос). Так, например, становление ядерной энергетики породило противоречие между сравнительной дешевизной производимого на АЭС электричества и одновременно чудовищными затратами на весь цикл производства^25. Источником энергии, который бы заменил уголь и газ (не говоря уже о нефти), АЭС пока не стали.

Также можно привести в пример расцвет «индустриальной фазы развития цивилизации» (как ее рассматривает С. Б. Переслегин): размеры города в аграрную эпоху были ограничены плодородием ближайших окраин, и при достижении предельной величины его уже нельзя было снабжать продовольствием — по пути оно расхищалось, сгнивало и т. п. Но вот появились железные дороги и пароходы, продовольствие можно перевозить на тысячи километров. Противоречие временно снимается, и города растут неудержимо. Но все острее проявляется другая проблема — экономически активные люди стремятся переселиться на территории с высоким уровнем коммуникаций (те же самые города), а в селах формируется антропопустыня. Предпринимательство, производство, просто жизнь со всеми удобствами возможны только на небольших «пятачках» городов, которые задыхаются от автомобильных пробок, от слишком большого числа людей и недостатка коммуникаций [175, с. 254–255]. Отчасти это противоречие снимается с помощью сети средств сообщений — телефона, телевидения, Интернета, которые создают новую парадигму и собственные внутренние противоречия.

Естественно, что как ветвится дерево науки, так же и расширяется набор технологий, создаются новые парадигмы. Потому первый признак новой парадигмы требует постоянного дополнения, ведь новые области техники могут давать совершенно неожиданные эффекты. Паровая машина при всех своих возможностях не может обрабатывать информацию, поэтому ее мощность нельзя сравнивать с мощностью компьютера. Новые эффекты техники требуют создания новых единиц измерения.

Если переходить от парадигм техники, характерных для одной индустрии, к более общим, глобальным, то в итоге мы получим схему противоречий, характерную для антропоцентрической техносферы. Причем в общем объеме техносферы уже сейчас можно рассмотреть предпосылки утраты ее антропоцентрического качества.

Итак, указаны три признака парадигмы, но каковы предпосылки смены парадигмы? Уже упоминался общий уровень развития промышленности, но это необходимое условие. Каковы же достаточные?

Казалось бы, ответ очевиден — достижение нового уровня познания объективной действительности. Новая наука, новая философия, новое общество — и вот готова научно-техническая революция.

Не все так просто.

Несомненную смену парадигмы в оружейной технике — переход на огнестрельное оружие — нельзя однозначно связать ни с прорывом в химии, ни с революцией в механике. Если брать научное знание XIV–XV веков — времени массового распространения пушек, то физику изучали по Аристотелю (падение тела в принципе описывалось неверно), а химию пытались понимать в рамках алхимии. Становление артиллерии опиралось на несколько технических приемов, которые сами по себе никаких новых теоретических знаний не требовали.

То есть изменение парадигмы техники обусловлено не просто знанием о явлении, но появлением возможности использования явления. Новая технология появляется, если открытие технически применимо.

Подведем промежуточный итог: выделены три признака парадигмы, которые, возможно, позволяют классифицировать тот или иной этап развития техники. Указана среднесрочная цель развития техники — снятие противоречия между «для-себя-бытием» и «вне-себя-бытием» в антропоцентричной техносфере. Но! Среднесрочная цель техники очевидным образом, конечна. Что будет потом? Необходим принцип, который позволит увязать каждую отдельную парадигму среднесрочную цель техносферы — Абсолют — и некие будущие цели (будущие парадигмы).

Используем уже указанный принцип существования техники — формирование будущего. Чем полнее и продолжительнее это формирование, тем жизнеспособнее техника. Поскольку время не имеет конечных пределов, то и период формирования будущего можно продлять в бесконечность. Каких бы качественных вершин ни достигла техника в своем развитии, необходимость еще более полного и продолжительного формирования будущего никуда не исчезнет. Обретение сознания техносферой — лишь один из этапов бесконечного процесса самопродолжения в формировании грядущего.

Но как его конкретизировать? «Завтра» это не «всегда».

Необходимо классифицировать будущее, которое формирует техника.

Да, можно рассматривать периоды времени от одного кризиса техники до другого и именно так разбивать «время-для-техники» на периоды. Но тогда мы снова попадаем в ловушку уже существующих представлений — той последовательности парадигм, которую диктует нам традиционная история техники: рубила, лук, плуг, паровая машина и т. п. Чтобы отойти от чисто исторического перечисления изобретений, надо классифицировать уровни формирования будущего. Разумеется, их последовательность сохранит сходство с историей техники, но устранит воздействие антропоцентризма в понимании техники.

То есть чтобы периодизировать будущее техники, необходимо классифицировать способы формирования будущего. Тогда сочетание способа формирования и задаваемого им периода даст условную шкалу, по отношению к которой можно располагать отдельные парадигмы.

Образно говоря, есть прыжки с места в длину, и там хорошие результаты «три с половиной метра», а есть прыжки с разбега, и там хороший результат «почти девять метров».

Немедленно возникает вопрос о строгости этого формирования: начиная от стохастических воздействий, которые случайным образом могут давать необходимый результат, и завершая полный детерминизмом в определении какого-либо аспекта будущего. Так же следует различать формальную детерминацию и реальную: в рамках религиозного ритуала «вызывания дождя» действия жрецов могут быть хореографически точны, но связи с реальностью не иметь вообще.

Вероятно, можно предложить такую последовательность перехода от стохастики к детерминизму в цикле развития техники.

— Технологическая операция (начиная с удара по каменной заготовке первобытного рубила) — каждая из них может быть детерминирована, но ее детерминация не может непосредственно определить будущее на сколько-нибудь длительный период. Но опосредованно задает линию развития производства. Характерно, что детерминировать начало реакции синтеза в водородной бомбе вполне удается, но вот также детерминировать устойчивую реакцию синтеза пока нет. Разница между этими двумя «детерминантами» задает качество современных стратегических вооружений, но ограничивает современную же энергетику. Лучший образ детерминирования будущего механизма по одной технологической операции — работающие часы. Движения маятника или колебания кварца должны быть тождественными сами себе и тем определять время. Пока время определяется (внешними пользователями) — механизм, в общем случае, продолжает свое существование. При этом сами часы, естественно, не рефлексируют, но для улучшения их качества, требуется все лучшее понимание мира.

— Цикл изготовления продукта (от заготовки до стандартного товара на прилавке) детерминирует будущее куда серьезнее. Собственно, создание стандартного изделия, которое должно однозначно исполнять свои функции, уже задает формы его использования, способы потребления. Естественно, требует детерминации множества технологических операций.

— Полный цикл производства (как от сырья до утилизации продукта как объекта, так и от изготовления станка до его списания, то есть становление и цикл деятельности техноценоза). Непосредственная детерминация охватывает несколько десятилетий. Опосредованно задается цикл, который может охватывать столетия — например, цикл производства и использования изделий из серебра в Средневековье. Один и тот же металл мог «путешествовать» от помпезных украшений и сервизов до более дешевых изделий, попадать в переплавку и существовать в виде монет — пока в бесконечном круговороте рециклинга исходные атомы серебра просто терялись (истирались монеты, потери в переплавке).

— Полный цикл — формирование той отрасли, в которой используется изделие, фактически детерминация техноструктуры, в процессе чего необходимо выработать идеал развития отрасли, увязать его с идеалом развития общества, освоения мира и т. п. Это может быть, к примеру, цикл становления отрасли по производству алюминия — от самого открытия способа его получения электролизом через постройку ГЭС, разработку печей, постоянное усовершенствование и расширение линейки произведенных из алюминия продуктов. В процессе формирования такой отрасли было сделано множество отдельных изобретений, детерминирующих ту или иную технологическую операцию. Понятно, что становление широкой отраслевой парадигмы (фактически — техноуклада, используя терминология С. Ю. Глазьева и ограничивая рассмотрение парадигмы лишь техноценозами) меняет не просто техноструктуры, но общество в целом.

Абсолютная детерминация даже одной технологической операции — невозможна. Ввиду бесконечности уровней организации материи и бесконечности вселенной — случайность остается объективной. Но когда техникой пройден некий цикл развития — от единственной операции до становления техноструктуры, — неизбежен дальнейший рост и выход на следующий виток развития, когда случайные или вообще неизвестные прежде факторы начинают контролироваться.

Понимание, что техника все более полно контролирует процессы в мире, позволяет устранить парадокс: казалось бы, идет не увеличение периода формирования будущего, а его сокращение. Каменное рубило задало будущее гоминидов на десятки тысяч лет, а самая совершенная техника сегодня стареет за считаные годы/десятилетия. Но у того же первобытного гоминида, который слабо детерминировал даже единственную технологическую операцию (не знал, как именно расколется камень), присутствовала зависимость от дождя, от эпидемии, от урагана, да практически от всего.

Чем выше уровень детерминация, тем устойчивее техноструктура (и общество в целом) от угроз предыдущего этапа развития. Земледелец может не опасаться эпидемии среди животных, от которых зависела жизнь охотника-собирателя. При сохранении исходных условий возникновения парадигмы техники неизменными, такие техноструктуры просуществовали бы куда дольше. Пример дают рабовладельческие государстве древности, которые сохраняли свое существование (как техноструктуры/наборы техноценозов) во много раз дольше, чем окружавшие их варварские племена. Ведь на фоне почти неизменного Египта промелькнули десятки и сотни полудиких «держав». Даже на фоне Киевской Руси возвысились, а потом исчезли с исторической арены племена печенегов.

Если бы можно было себе представить неиссякаемые месторождения нефти и прочих полезных ископаемых, то «индустриальная» цивилизация воцарилась бы на Земле и могла просуществовать тысячелетия, пройдя чисто «кредитную» стадию раннего капитализма, изменив социум, но опираясь на характерные технологии нефтедобычи и двигателей внутреннего сгорания.

Но по сравнению с общинами первых земледельцев индустриальная цивилизация не просто защищена от кризисов и угроз, характерных для «бронзового века», она может преодолеть барьеры принципиально непреодолимые для общины земледельцев. Если экстраполировать ситуацию в далекое будущее, как попытался сделать Э. В. Ильенков в «Космологии духа», то понятно, что трансформацию Земли или радикальное изменение Солнца примитивные культуры вообще не могут пережить, а используя ядерную энергетику, можно хотя бы пережить «затухание» светила. Это, разумеется, фантастический образ, но современная цивилизация уже научилась бороться с локальными экологическими катастрофами (например, загрязнение Великих озер в США) или попросту «не замечать» их, импортируя продовольствие. Но для цивилизации майя и некоторых других такие катастрофы оказывались фатальны. Если взять книгу Дж. Даймонда «Коллапс» [59], то там приведено множество примеров, когда отдельные племена или сообщества людей, или даже цивилизации — не смогли справиться с наступающими природными или структурными кризисами.

Техногуманитарный баланс — «чем выше мощь производственных и боевых технологий, тем более совершенные механизмы сдерживания агрессии необходимы для сохранения общества» [157] — также можно оценить сквозь призму детерминации. Чтобы механизмы сдерживания агрессии могли существовать, необходимо лучше чем раньше предопределять поведение людей и отдельных социальных структур. Улучшение управляемости человеком выступает необходимым (хотя и не достаточным) условием техногуманитарного баланса.

Как бы то ни было, оказывается ли исчерпан ресурс эпохи или противоречия между техноструктурами требуют принципиально новых технологий (скажем, переход к турбореактивной авиации практически целиком, и не переход к сверхзвуковой пассажирской авиации), или же техноструктура сталкивается с не-техно-логической внешней угрозой-вызовом (изменение климата), предыдущая линия развития техноценозов, основанная на определенном уровне детерминации отдельных операций, себя исчерпала^26.

Само исчерпание парадигмы не останавливает прогресса технологий, которые ее составляли. В рамках следующих парадигм создаются технологии, которые позволяют идеально расколоть камень (что было чрезвычайно актуально в каменном веке, а нашло свое применение в ювелирном деле), создать почти идеальный клинок (но сабли сейчас нужны разве что конструкторам), построить отличный паровоз^27. Но значение этих усовершенствований несопоставимо с теми качественными скачками, которые дает новая парадигма.

Непосредственно перед кризисом развитие возможностей техники «останавливается»: возможности и типичные технологические ограничения, которые были достигнуты в одном виде изделий, начинают воспроизводиться в близких видах. Но даже рационализация отдельных узлов и механизмов, появление новых материалов не могут устранить несущее противоречие предыдущей парадигмы.

Например, сейчас бронетехника переживает очередную «гонку массы», которую пережили в свое время танки. Вес разнообразных «защищенных грузовиков» (стандарт MRAP) перевалил за пятнадцать тонн и фактически это уже легкие танки или БТР. Но защиты от сравнительно дешевых противотанковых средств не создано — громадные средства тратятся лишь на то, чтобы защитить экипажи от мин и пулеметного огня^28. Аналогичен тупик, в который упираются страны — лидеры технологической гонки при достижении пределов очередного техноуклада: другие страны могут реализовывать «догоняющие» проекты (как поступил Китай) и сохранять видимость неограниченного экономического роста, усовершенствования техник и т. п., но «не заметить» барьера, с которым столкнулась страна-лидер, невозможно.

Как регулярно поднимается вопрос о научных революциях разного уровня и возникает проблема, считать ли набор открытий революцией лишь в узкой дисциплине или чем-то более фундаментальным [127], так и с определением парадигмы техники могут быть схожие проблемы. Использование подобной четырехуровневой схемы позволяет классифицировать изобретения.

Те, что детерминируют лишь одну операцию, никак не влияя на цикл производства, техноценоз и техноструктуру, — это лишь рационализация. Таково, к примеру, создание Дж. Гаррисоном часового маятника, сохраняющего неизменную длину и продолжительность качания (компенсирующего изменение своей длины от изменений температуры). Но даже хронометра сделать только на основе этого изобретения невозможно. Турбийон в тех же часах позволяет компенсировать часть колебаний механизма, но, опять-таки, не обладает решающим действием, остается мелкосерийным, статусным изделием.

Если изобретение ведет к перестройке какого-то количества техноценозов и оказывает влияние на общество — как, например, открытие процесса Хабера[20], — формируется очередная отраслевая парадигма. Такое изобретение не будет единичным, но требует множества рационализаций, дополнений, сопутствующих технологий, может быть реализовано и востребовано при соответствующем уровне других техноценозов.

Изобретение, перестраивающее все четыре уровня, это прорыв, технологическая революция максимальных масштабов.

Но не следует забывать, что возможны технические усовершенствования, перестраивающие преимущественно техноценозы/техноструктуры и практически не влияющие на сущность технологических операций. Такова идея организации конвейера — потребовалась радиальное перестройка оборудования, самого образа поведения рабочего, — но нельзя же сказать, что был изобретен принципиально новый двигатель? Можно сказать, что конвейер детерминирует не технологическую операцию с «точки зрения металла» (скорость закручивания гайки мало влияет на качество двигателя), он детерминирует ее исполнение человеком. Аналогично и социальная революция — государство может радикально перестраиваться ради более качественного принятия управленческих решений, но революция в земледелии, в металлургии или ткацком деле — непосредственно с ним не связана.

Вот как раз использование нескольких уровней позволяет «развести» отдельные технологические прорывы по их значениям. При этом характерные «несущие противоречия» могут быть и в каждой отдельной технологической операции, и в техноценозе. Они могут оказывать влияние друг на друга. Но с точки зрения техники полноценное изменение парадигмы — это полное изменение цикла формирования отрасли. От технологической операции до техноструктуры.

Абсолютное размежевание технических революций по их уровню невозможно: отдельная технологическая операция связана с техноценозом и техноструктурой колоссальным количеством связей. И пока можно предположить, что для каждого витка развития техносферы — обобщенной парадигмы техники — должен существовать свой уровень формирования будущего. Критерии такого формирования составляют отдельную проблему: можно ли считать таковым общее количество причинно-следственных связей, контролируемых техническим изделием, или же длину цепочки последовательных событий, которую может предопределить технологическая операция?

Но что можно утверждать практически сразу — отдельные изобретения и находки «из послезавтрашней» парадигмы техники, скорее всего, окажутся либо низкоэффективными, либо чрезмерно трудозатратными, либо уникальными (их невозможно будет воспроизвести). Отсутствие инфраструктуры, целостного комплекса технических изделий, попросту эмпирического и теоретического материала, неизбежно будет тормозить их становление — условно говоря, атомную бомбу невозможно разработать в XVIII в.: еще нет даже технического использования электричества.

Если «разложить» формирование будущего на составляющие — немедленно возникают факторы, определяющие для той или иной эпохи. Предложенную спираль можно рассмотреть с точки зрения энергетики (может ли цивилизация обеспечивать себя энергией), инструментальных материалов (кремень, бронза, железо и т. п.), способов хранения информации и т. п. Принцип формирования будущего подразумевает их объединение — невозможно детерминировать даже технологическую операцию, без объектов детерминации, без сколько-нибудь ясной цели. Соединив указанные выше качества парадигмы техники, вероятно, можно получить следующее определение: парадигма техники — устойчивый комплекс технологий, задающий полноту, степень формирования будущего и обладающий несущими внутренними противоречиями. Парадигма должна быть выражена в сочетании трех признаков, а также характерном для нее балансе техноценозов и техноструктур. Но главный ее признак — движение вдоль основной последовательности развития, шаг к еще большему тождеству бытия и мышления.

Чем выше уровень рефлексии процессов, которые использует техника и в рамках которых она существует, тем более долгосрочный прогноз можно создать. В идеале прогноз и детерминация развития увязываются в единое целое. Тогда техноструктура может контролировать количественный рост индустрии предыдущего этапа не через кризис (деградируя от технического до биологического, утрачивая возможности управления и во многом рефлексии), а через управляемую перестройку социума и промышленности. Пока управляемые модернизации удавались преимущественно в «догоняющих» проектах, когда модели развития и типичные проблемы были уже во многом отработаны и техноструктуры повторяли успехи своих старших «коллег».

Но разберем, что позволяет подняться на качественно новый уровень техники? Это могут быть чисто эмпирические открытия, каковым можно считать открытие свойств намагниченной иглы, создание новой методики прикладных исследований, спектральный анализ в химии. Это могут быть достижения в гносеологии, как создание Ф. Бэконом эмпирической индукции. Это, наконец, может быть обобщение уже известных фактов, как создание Д.И. Менделеевым периодической таблицы элементов. Становление новой парадигмы техники, никак не связанной с наукой, — это все больше дело прошлого. Сейчас ремесленное знание как основа поддержания и развития техники сохранилось на территориях с неразвитой инфраструктурой. К примеру, зона, контролируемая пуштунскими племенами в Афганистане: там производится множество самодельного оружия, регулярно копируются очередные модели. Или в сравнительно экзотических видах деятельности: воссоздание художественной ковки в современной России: многочисленные попытки «нового открытия рецептов булатной стали», выдумывания приемов ковки на основе личного, чисто ремесленного опыта. Научная революция XVII века привела к воспроизводству одной и той же модели: новый уровень воздействия на природу достигается как следствие более высокого уровня понимания объективной действительности — новая методология, методика либо обобщение фактов, как правило, выступают конкретным выражением этого более высокого уровня понимания природы. При этом случайные открытия, пусть даже очень важные для техники (например, изобретение железобетона), рассматриваются как феномен, который необходимо максимально быстро исследовать и понять его сущность^29.

Ярче всего связь науки и техники — в математизации новых технологий, в их виртуальном моделировании. Подобная математизация превозносилась всеми философами Нового времени. Но разве астрологи не поддерживали в течение всего Средневековья астрономию как инструмент своих изысканий? Разве не упоминает Корнелий Агриппа, что астрологи ценили математику и что для овладения натуральной магией без математики не обойтись [101, с. 6; 199]? Где тот критерий, в котором проявляется техническая рациональность использования математики? Прямая причинно-следственная связь проявляется в изменении качеств технических изделий: как только математика позволяет достичь ясности в технологии, с ее помощью устраняются лишние технологические операции. Естественно, это возможно лишь тогда, когда подготовлены условия для абстрагирования используемого процесса, введены понятия, сформулированы репрезентанты, позволяющие выразить его в математической форме, — словом, когда есть предпосылки для создания технических законов. Тогда резко повышается эффективность технических устройств, идет прорыв в их производстве. Там, где до этого техника опиралась на эксперимент, наблюдение и макетное моделирование, теперь есть возможность прибегнуть к моделированию математическому.

Здесь мы подходим к важному вопросу: если предпосылки становления новой парадигмы техники изменились в результате научной революции, то как может меняться из-за дальнейшего развития техники взаимодействие ученого и инженера при переходе к очередной технической парадигме? Как будет меняться взаимодействие научного и технического знания?

Техническая применимость научной картины мира постоянно повышается: то есть все больше прикладных исследований можно провести в математической форме, в компьютере. Поэтому можно предположить и обратное — все большую «виртуализацию» при формулировке новых технических парадигм: множество эскизных проектов будет существовать, ожидая очередного открытия в физике, химии или биологии, которое может воплотить их в жизнь[21]. Полной виртуализации инженерных разработок не произойдет — материя бесконечна в своем разнообразии, и общей модели всего просто не существует. Всегда будут не до конца исследованные процессы, с которыми лучше проверить все экспериментом.

Как итог, увеличение скорости взаимодействия научного и технического знания.

Проблема парадигмы техники, рассмотренная в общем случае, требует отдельных примеров, на которых возможно проанализировать достоинства и недостатки указанного определения.

2.4.3. Аддитивные технологии — пример становления новой профильной парадигмы техники

Одна из технологий, которая в последние десятилетия развивается чрезвычайно бурно и обещает широкое изменение инженерной практики — 3D-принтинг (стереолитография, объемная печать или же аддитивные технологии). Самое простое описание объемной печати: на опорной площадке специальная экструзионная головка слой за слоем выкладывает быстро застывающую массу, как если бы принтер слой за слоем наносил бы краску на один и тот же лист. Постепенно «вырастает» новый предмет, практически любой формы. Толщина слоя в наиболее распространенных моделях — десятые доли миллиметра. Есть принтеры, в которых лазер слой за слоем спекает небольшие объемы жидкости, ее уровень в рабочей емкости постоянно повышается, предмет как бы растет одновременно с «приливом». Есть принтеры, где так же спекаются слои порошка.

Множество авторов пишет о принципиальной новизне 3D-принтеров^30. Не отрицая их работ, попробуем рассмотреть эту технологию сквозь призму «парадигмы техники», и увязать ее со становлением техносубъекта.

На первый взгляд 3D-принтинг — это смесь из литья и пайки: некий материал меняет свое агрегатное состояние (застывает) и за счет этого формируются изделия. Если литье предполагает ограничение зоны изменения агрегатного состояния с помощью внешней формы, а пайка используется для создания небольших участков изделия, то «объемная печать» позволяет задать конфигурацию изделия, сохраняя «естественное» застывание каждого отдельного фрагмента исходного материала. Можно сказать, что решается задача изменения агрегатного состояния вещества (затвердевания) в произвольной точке рабочего пространства 3D-принтера. Благодаря разложению объема изделия в математической модели на ряд слоев — осуществляется переход от 2D к 3D.

Существуют ли аналогии у технологии «объемной печати»?

Решение задачи трансформации вещества в произвольной точке рабочего стола (на плоскости) достигнуто в лазерной резке — лазерный луч плавит, испаряет небольшие объемы материала. Есть технологии изменения свойств вещества в произвольной точке объема уже существующего изделия: лазерная гравировка внутри оптического стекла. Работу с изменениями статуса точки на плоскости в рамках математической модели удалось реализовать еще в графопостроителе (1970-е). Наконец, самой ранней схожей технологией, пусть аналогия и будет весьма отдаленной, есть швейная машинка: стежок делался абсолютно автоматически, работнику приходилось лишь правильно двигать ткань на «рабочей площадке».

Общая линейка этих технологий основана на точности работы, превышающей точность рук квалифицированного рабочего: подражая 3D-принтеру работать можно, но это будет либо крайне медленно, либо неаккуратно. Идет автоматизация «мелкой моторики», но революционная технология не повторяет традиционный алгоритм производства, а предусматривает новый — как и должно быть с любой настоящей автоматизацией. Использовано качественно иное отношение между частью и целым. Разложение объема изделия на плоскости обработки (слои застывания материала) можно уподобить применению дифференциального исчисления: часть изделия, присоединяемая к целому, уже не есть деталь, связь между частями имеет другой характер. Вместо того чтобы добиваться необходимой конфигурации вещества последовательным приближением к его форме (ковка, обработка на токарном и фрезерном станке) или точным копированием модели (штамповка, литье), 3D-принтер осуществляет «попиксельный» алгоритм изготовления.

Возникает иллюзия парадокса: изготавливаемый предмет как бы сдвигается от интегративных (сборных) к суммативным системам. Важнейший признак интегративной системы — наличие различных подсистем — во многом становится «атавизмом». Подсистемы изделия, которые присутствуют в традиционных технологиях — заготовки, станины, скрепляемые части, заклепки — устраняются как ненужные, и готовый предмет появляется из однородных, порой слабо связанных между собой фрагментов сырья. Там, где корзина сплеталась из прутьев, теперь копия этой корзины распечатывается принтером из однородного пластика — свойство отдельного прута «аннулировалось».

Отчасти это именно иллюзия: в произведенных 3D-принтером изделиях сохраняется переход от свойств части (застывающей капли) к принципиально иным свойствам целого (изделия сложной формы). Распечатав копию плетеной корзинки, можно ли воспроизвести свойства каждого отдельного прута в ней? Да. Если экструдер позволяет смешивать несколько веществ, то вполне реально получение, скажем, стального изделия с разным содержанием легирующих добавок: твердая поверхность и гибкая середина (т. н. градиентные материалы). Равно как в пластик можно поместить нерасплавляемое углеродное волокно (катушка с ним ставится на 3D-принтер, и оно проходит сквозь экструдер) — это эквивалент армирования. Можно сказать, что эта иллюзия возникает от узкого рассмотрения самого предмета и его производства: заготовки устраняются из технологического процесса, потому что возникает куда более сложная система, которая включает в себя и программирование 3D-принтира, и производство пластика, и создание процессоров. Потому 3D-принтер может осуществлять действия, недоступные человеку, что устраняет необходимость в подсистемах «заготовок», «отливок» и т. п. Часть более сложной интегративной системы приобретает свойства суммативной.

Можно ли говорить о новой парадигме в материалообработке?

Сегодня индустрия 3D-принтеров демонстрирует часть признаков новой парадигмы.

— Возникают устойчивые специфические требования к материалам (пластикам, порошкам металлов, фотополимерам); устраняется значительный объем используемых ранее инструментов. Появляются новые степени свободы в производственном процессе. Но в вопросе «трудозатрат» не все так однозначно. Технология лазерной резки металла широко распространена уже несколько лет, и сформировалось достаточно устойчивое разделение: мелкие партии заготовок дешевле и проще вырезать из листа лазерным лучом, но если возникает необходимость в тысячах однотипных изделий, порой требуются пресс-форма, штамп, вырубной пресс, конвейер и т. п.

— Есть явные предпосылки к формированию собственного замкнутого цикла. Наиболее яркий пример — постоянные попытки представить 3D-принтер, который сможет изготовить такой же

3D-принтер. Буквальное воплощение образа из «Разговора д’Аламбера с Дидро» — фортепиано, которое может порождать маленькие фортепиано [66, с. 386]. Такие попытки во многом являются «жульничеством» — технология «объемной печати» не позволяет изготавливать процессоры, необходимые для работы 3D-принтера. Но налицо очень быстрое распространение в сети программ-алгоритмов, которые позволяют «печатать» предметы, описаний технологий по изготовлению пластика-сырья и т. п. Можно предположить, что сравнительно быстро пройдет замыкание петли рециклинга — изделия принтеров будут рассматриваться как вторсырье для следующих вариантов изделий.

— Возникает новое несущее противоречие. Если в традиционной обработке это соотношения твердости резца и материала, размеров резца и детали, размеров формы и детали — противоречие формирующего и формируемого материалов/предметов, — то технологии 3D-принтинга — это разновидность противоречия между частью и целым: с одной стороны, необходимость подчинять изготовление объекта процессам застывания каждой отдельной «капли», с другой — требования по структуре материала того же объекта. Быстрота затвердения «капли», образование пленки на поверхности, возможность частичного расплавления при попадании сверху такого же материала. Вообще процессы отвода тепла и смены агрегатного состояния в объемах «капли» становятся важнейшими объектами исследования. Так же можно сформулировать противоречие, определяющее взаимодействие 3D-принтинга и традиционных технологий: с одной стороны, это специализированность каждого действия, которую обеспечивает привычный конвейер, с другой — универсальность формы изделия, которую единством стандартизированного действия «застывания капали» обеспечивает «объемная печать».

В качестве промежуточного вывода можно сформулировать тезис: стереолитография в данный момент — технология, которая обеспечивает становление новой парадигмы материалообработки.

Можно ли сказать, что объемная печать детерминирует технологическую операцию полнее и качественнее ранних технологий? Можно ли сказать, что она полнее формирует будущее?

Проведем аналогию 3D-принтинга с трансформацией деревообработки: современные станки с ЧПУ позволяют получить любую форму изделия в «рабочем объеме» станка — в этих условиях фуганки, цикли, долота и прочий инструмент ручной обработки дерева фактически оказался устранен из фабричных цехов. Но необходимость давать полуфабрикаты (доски, фанеру), необходимость обрабатывать изначально хаотичный материал (сырые бревна), куда-то девать отходы (щепу) не позволяет довести процесс автоматизации деревообработки до логичного финала: когда в аппарат попадает дерево, а на выходе получаются готовые изделия. Производство остается хоть и механизированным, но электрорубанки, древорежущие и фрезерные станки не устраняются целиком. Дерево не разбирается до некоего «элементарного» продукта, из которого потом можно было бы произвести все остальные. Можно сказать, что структура древесины пока слишком сложная интегративная система, чтобы свести ее качества к элементарному «кирпичику» суммативной системы^31, притом что качества инструментальных материалов (сталей на фрезах), программного обеспечения и возможности станкостроения, казалось бы, позволяют достичь идеала автоматизации.

Пластик (и другие материалы) — в 3D-принтере уже нормирован, его свойства заранее известны. Потому устраняется громадная часть издержек на промежуточные этапы обработки — качественно улучшается детерминирование основной технологической операции.

Это все равно что отказаться на металлургическом заводе от прокатного стана, а в единственной установке получать все типоразмеры двутавров и уголков. Более того, форма изделия задается независимо от старых алгоритмов технологических операций, потому открываются возможности принципиально новых форм. Не просто тонкого литья или «кружева» из пластика, но иной формы изделия, соответствующей старым нагрузкам. Слова о «биоморфном дизайне» перестают быть просто данью уважения архитектуре Гауди, а вполне качественно описывают топологию новых инженерных конструкций [297]

Разумеется, за это приходится расплачиваться временем изготовления каждого конкретного объекта: штамповка позволяет получить деталь буквально за секунду, а цикл изготовления в 3D-принтере — минуты.

В рамках качественного скачка, позволяющего определять изменения агрегатного состояния вещества в любой точке заготовки, устраняются не только промежуточные этапы обработки, но и, опосредованно, инфраструктура по доставке детали потребителю^32.

Кроме этого, у 3D-принтинга есть еще одно важнейшее преимущество: фактическая свобода распространения и использования проектных программ.

Этот феномен наблюдался и ранее. Радиолюбители свободно обменивались многими схемами, это резко поднимает уровень работы отдельных «радиокружков», однако не отменяет требований по квалификации (умению обращаться с паяльником и составлять схемы) каждого отдельного радиолюбителя. Да и поле применения самодельных схем сравнительно узкое. Программисты и дизайнеры легко обмениваются программными продуктами, и это также повышает качество разработок. В случае 3D-принтинга требования к работнику связаны с обслуживанием самого принтера, а не по изготовлению данной конкретной модели. Во всей индустрии 3D-принтинга резко увеличивается целостность технического знания. Расчеты по сопротивлению материалов каждой модели, которую пользователь скачивает из Сети, заранее проделаны другими людьми. А если он составил новую математическую модель, написал программу и выложил в Сеть, ими могут пользоваться везде. В отрасли резко снижаются затраты на непосредственное инженерное обеспечение процесса производства. Это можно сравнить разве что с автоматизацией процесса печати, которую произвели компьютер и обычный принтер: чтобы отпечатать сотню-другую страниц, теперь совсем не обязательно быть типографом.

Это говорит о потенциальном изменении взаимодействия техноструктуры и техноценоза.

Примем за центр условной технологической системы тандем лаборатории и конструкторского бюро, в которых делают открытие, проектируют новую машину и выдают для завода проектную документацию — при нынешнем уровне развития компьютеров это должна быть техноструктура (инженеры-специалисты плюс менеджмент). Тогда периферией такой системы будет самая примитивная мастерская, где могут поменять батарейки в электронных часах или почистить контакты. Не так давно эта мастерская тоже могла быть только очередным ответвлением техноструктуры — филиал со своими маленькими интригами и нормой прибыли. Но теперь открывается потенциальная возможность если не превратить ее в гетеротрофный техноценоз, то свести роль человека скорее к роли заказчика, который просто выбирает одну из программ. А с клиентом будет общаться программа, слабый ИИ.

Одновременно идет встречный процесс: техноструктура, исполняющая роль центра условной индустрии — расширяется. Главное преимущество 3D-принтинга — перемещение грамотного потребителя или любого толкового специалиста: система становится более интегративной. Обеспечивается быстрое заимствование удачных технологических решений и сравнительно быстрое устранение неудачных; условия для широкого обсуждения и экспериментальной проверки рацпредложений. Почти мгновенное подражание дизайну — сейчас пытаются распечатывать даже модные платья, не говоря уже о сувенирах и декоративных предметах интерьера. То есть специалист-разработчик минимизирует затраты времени на количественную работу с производством и высвобождает максимум времени на качественное улучшение проектов. Но подобное объединение усилий людей с помощью Интернета, с помощью компьютеров и т. п. неизбежно повышает степень рефлексии техникой процессов разработки.

Разумеется, увеличение целостности технического знания имеет свои ограничения: домашний принтер не отменяет производство книг в типографии или обработку их на сайте издательства. Когда требуется сборка сложного изделия, заведомо состоящего из десятков и сотен разнородных деталей, возникает качественно иное противоречие — свойства сложного предмета пока несводимы к свойствам того элемента, который за одно действие обрабатывает 3D-принтер. Оказывается, что концепция меризма (целое лишь сумма частей) к сложносоставному изделию неприменима — оно заведомо не может рассматриваться как суммативная система. В современном автомобиле сотни метров проводов, десятки деталей со специфическими покрытиями, обеспечивающими уникальные физические свойства. Платиновый катализатор для снижения вредности выхлопных газов тяжело напечатать на том же принтере, что и чехлы для сидений, и процессоры для управления двигателем. Энтузиасты 3D-принтинга могут попасть в положение старика Хоттабыча, который изготовил телефон из отборного черного мрамора, но этот телефон отчего-то не звонил.

Разумеется, возможна разработка целых автомобилей, большую часть гомогенных деталей к которым изготавливает 3D-принтер, идет как бы уменьшение длины конвейера.

Однако невозможность создать сложное техническое изделие, используя лишь технологию 3D-печати, фактически, делает невозможным сведение всех действий по изготовлению каждый отдельной детали лишь к «оцифрованным», универсальным действиям 3D-принтера. Потому пока 3D-принтер не может целиком заменить сборочные производства, что еще ограничивает ту смену парадигмы техники, которую он мог бы обеспечить.

Насколько проблемы соотношения части и целого ограничивают новую технологию? Требования по гомогенности и гетерогенности изделий, по сведению всех качеств материала к «прохождению через экструдер» становятся наиболее «узким местом».

Опишем их.

— Насколько универсальной может быть экструзионная головка или как много их требуется для одного принтера? Как успешно соединить материалы с разной температурой плавления? Фото-полемеризация и твердофазное спекание в одном рабочем объеме? Потенциально возможно. Но при прочих равных условиях универсальный комплекс обработки материалов, работающий как 3D-принтер, будет сложнее конвейера, где операции осуществляются поэтапно, в разных рабочих объемах и средах. Соответственно, вытеснение привычных производств возможно, если 3D-принтер будет давать более сложную технологичную продукцию.

— Некоторые изделия заведомо слабо сопрягаются с 3D-принтингом в силу явной нерациональности совмещения обработки разных частей в одной камере и уже налаженного конвейерного производства. Например, патроны. Изготовить гильзу или пулю с помощью технологии «объемной печати» элементарно. Но капсюль и порох — их ведь придется где-то брать? То есть производство все равно потребует нескольких технологических операций — формирование гильзы вокруг капсуля, заполнение ее порохом, формирование пули, — и чем тогда оно лучше конвейера?

— При обработке материалов с высокой температурой плавления возникают сложности, связанные с окислением поверхности застывающих «капель», или же с эффектом сфероидизации (капля расплава начинает втягивать в себя частицы порошка — это осложняют работы с цинком, свинцом, медью, оловом [214]). Разумеется, можно использовать защитную атмосферу и отполировать шершавую поверхность постобработкой (или нанести еще один слой материала специально для сглаживания шероховатостей). Но неоднородность в процессе застывания — это отдельная проблема. Что уже подразумевает как минимум две-три дополнительные технологические операции, и это именно сложности прохождения сквозь «угольное ушко». В перспективе мы увидим самолетные двигатели, целиком выполненные на 3D-принтере, но пока для них аддитивно изготавливают лишь часть деталей.

— Характерная величина печати — микро- и макровозможности. Нижняя граница пока «микроны», верхняя — уже десятки метров (ограничена только подвижностью печатающей головки, а ее можно поставить на любые направляющие). Насколько возможно будет долевое производство в нанотехнологических масштабах? И главное, совмещение нано- и макропродуктов? Это — самое маленькое «игольное ушко», через которое требуется протиснуться новой парадигме.

В машиностроении уже достаточно давно известно противоречие между частью и целым, в чем-то схожее с несущим противоречием 3D-принтинга. Любая модульная конструкция позволяет быстро изменить конфигурацию готового станка, машины, корабля, придать ему универсальность; но эта же модульность снижает качества машины в каждом отдельном случае — целостный, спроектированный лишь под выполнение одного действия агрегат позволяет добиться куда более высоких показателей.

Каковы же пути по снятию несущего противоречия?

— 3D принтер, который будет ориентировать технологический процесс не только внутри своего рабочего объема, но и ориентировать себя в пространстве цеха, строительной площадки, дома и т. п. Задача: помещение «точки трансформации вещества» в любые заданные координаты. Не просто работа вдоль направляющих, но свободное перемещение: если принтер уподобится пауку, то его возможности резко возрастут.

— Армирование изделия нерасплавялемым волокном и внесение легирующих добавок — лишь половинчатый способ снятия противоречия. В идеале в каждой порции вещества, проходящей через «точку трансформации«, должны быть сведения обо всей структуре изделия. Тогда любая степень внутренней упорядоченности будет чисто прикладным вопросом. В этом смысле показателен биопринтер, на котором пытаются воспроизводить человеческие органы: создается каркас из растворимого вещества, на который помещается большое количество живых клеток. Клетки начинают срастаться, каркас вымывается, и получается живой орган. Но это едва ли не предельный пример того, как в каждом элементе, используемом принтером, уже есть «программа» всего изделия (код ДНК). Но можно ли иными средствами заложить данные о целом изделии в его части? Попытки многообразны — их называют 4D-печатыо, — тут и сплавы с эффектом памяти, и наномашины. Их успех и даст 3D-принтерам полную победу над традиционным производством.

— Использование нескольких технологических операций: не сводя все к процессу 3D-принтига, можно запрограммировать машину на создание армирующей решетки, на прокладку в изготавливаемом изделии проводов и т. п. Единая сборочная установка, где в рамках целиком «математизированного» рабочего объема совмещается 3D-принтинг и традиционные манипуляторы. Но при свободе задания формы изделий сократится и количество сборочных деталей. Например, в двигателе «рено» на четверть уменьшилось число компонентов [294]. Это некое промежуточное решение.

— Сегодня 3D-принтер не может собрать алмаз, хотя «нано-принтеры», создающие микроскопические объекты, уже существуют. Углерод для сборки его атомов в виде кристаллической решетки алмаза требует высоких температур и давления. Следовательно, работа 3D-npинтера не только при «стандартныхусловиях» становится необходимостью.

— Если невозможно пропустить изделие через единственную «точку трансформации» из-за несовпадения масштабов структур (скажем, процессор в автомобиле и коленвал там же), необходимо решить проблему последовательности работы с различными масштабами. Если противоречие между частью и целым в контексте формы решено через виртуализацию модели, которую воплощает 3D-принтер, то в контексте последовательности создания пока царствует самый примитивный подход. Можно было бы вообразить изделия с эффектом памяти, которые бы меняли свою форму в процессе печати и тем позволяли совместить разные масштабы обработки.

Решение указанных противоречий и обуславливает «технологическую нишу» 3D-принтеров.

На этапе проектирования, внесения рацпредложений, опытного и мелкосерийного производства — 3D-принтер уже незаменим. Полная свобода в создании формы при сложностях с материалом дает странный гибрид, когда 3D-принтер успешно используют для производства литейных форм, но не всегда для производства собственно изделий.

Когда идет перерод к поточному производству, традиционные методы последовательной обработки материала сохраняют преимущество, даже с учетом их материалоемкости. Штамповка и конвейер позволяют выпускать миллионы пластиковых бутылок в день, тратя на изготовление каждой буквально секунды. Конвейер — как бы разнесенный в пространстве 3D-принтер, и основная его задача — обеспечить скорость производства. При этом конвейер может быть энергетически менее емким, особенно если полуфабрикаты уже произведены: из готовой проволоки машина согнет сто тысяч канцелярских скрепок в день — и усилие затратит только на изгиб и резку. 3D-принтеру понадобится фактически переплавить металл (пусть его и будет немного), чтобы получить те же скрепки.

Но как только изделие будет снято с конвейера, 3D-принтер в громадном большинстве случаев оказывается производительнее ручного труда.

Итак, насколько теперь можно оценить 3D-принтинг в качестве парадигмы техники?

Создается устойчивый комплекс технологий, собственные техноценозы, выявлено несущее противоречие. Новая технология обеспечивает качественную трансформацию техноструктур. Чем качественнее детерминируется сам технологический процесс и чем полнее производятся оценки использования будущих технических изделий, тем полнее формирование будущего. В 3D-принтинге можно наблюдать как улучшение детерминации технологических процессов, так и качественное улучшение технического знания за счет повышения его целостности, следовательно, будущее формируется полнее и меньше факторов, которые выступают в качестве случайных/ закономерных помех, разрушающих техноценозы.

Можно указать на создание нового технологического процесса, цикла производства и цикла формирования отрасли.

Перед нами становление новой парадигмы техники в материа-лообработке и машиностроении, которая окажет решающее влияние на мелко- и среднесерийное производство.

Вероятно, это один из шагов по достижению детерминации любого процесса изготовления, когда в заданной точке рабочего объема станка возможно заданное действие по трансформации вещества в любой момент времени. Естественно, чтобы такие действия были технологичнее ручного труда, необходимо информационное обеспечение процесса, которое требует быстрой разработки и предоставления соответствующих моделей, следовательно, повышения целостности технического знания. Что влечет за собой увеличение субъектности техники.

Наконец, чтобы оценить данный вывод, попробуем оценить перспективы технологической ниши «объемной печати».

Развитие технологии принято отсчитывать с 1986 года, когда Чак Халл запатентовал «Аппарат для стереолитографического производства трехмерных объектов» [302]. Тогда ультрафиолетовый луч «спекал» жидкий фотополимер, слой за слоем создавая изделие. С тех пор резко улучшилась точность работы 3D-принтеров, стали куда более разнообразны способы печати, используется очень большое число материалов (например, титан). Создано большое количество моделей 3D принтеров: бытовые, профессиональные, производственные.

Общий тренд развития технологии на повышение точности работы механизмов и на усложнение программ их действий, вероятно, сохранится в робототехнике следующих десятилетий. Можно предполагать не просто быстрое развитие аддитивных технологий, но совмещение этой технологии с другими, традиционными технологиями материалообработки и машиностроения в конструкциях одних и тех же аппаратов. Процесс отдаленно можно сравнить с широким распространением прокатки в XIX веке: эта технологическая операция была известна сотни лет, но после появления достаточно мощных паровых двигателей и концентрации производства смогла потеснить традиционные ковку и литье. «Объемная печать» куда более универсальна, и последствия ее распространения будут значительнее. Скорее всего, если удастся совместить масштабы нанотехнологий, микронный уровень и привычные нам «настольные» изделия, то возникнет новая парадигма в приборостроении.

Но что можно сказать уже сейчас об аддитивной технологии в узком смысле: оказав очень большое влияние на промышленность, стерелитография не сможет дать людям «хозяйственную независимость» или обеспечить «заводы в каждом доме». Компьютерная революция, которая позволяет делать фильмы и печатать книги в каждом доме, привела в первую очередь к бешеному росту потребления уже готовых продуктов, подняла планку зрелищности, технического исполнения. Миллионы людей пишут колонки в социальных сетях, но большую популярность обрели лишь тысячи из них. Любительскими съемками заполнены развлекательные сайты — и запоминаются лишь немногие из них. Нет господства «эстетической автаркии», когда в маленьких социальных группах сами для себя пишут книги, сами же их печатают и читают. Общество после распространения 3D-принтеров повысит стандарт потребления, и для его удовлетворения понадобится новое разделение труда, своя пирамида специалистов. Но чем более сложное и ответственное потребуется изделие, тем сложнее и дороже будет 3D-принтер, тем больше он потребует энергии и более редкое сырье понадобится в него загрузить.

Однако объемная печать в широком смысле, как часть компьютерной революции, делает ненужным личностное знание рабочего. Продукция создается не методом последовательных операций обработки, каждая из которых в теории может быть управляема человеком (кузнецом, токарем, литейщиком…), но методом буквально «создания по крупинке», причем людям повторять такие действия заведомо глупо. Отсекается традиция старого ремесленничества, чувство материала. Ручной труд только по особому желанию клиентов-консерваторов. Можно сказать, что для техноценозов снижается необходимый уровень взаимодействия с людьми, увеличивается автономность.

Трудовая операция, а также ее непосредственное отображение и начальные уровни рефлексии (восприятие и представление) становятся внечеловеческими. При этом техническое знание «о 3D-печати» обретает новый уровень целостности — динамическую внутреннюю структуру, долю самодостаточности.

Делается очередной шаг к существованию техники как единству бытия и рефлексии.

2.4.4. Два примера отраслевых парадигм

Если аддитивные технологии проявят себя во множестве отраслей, то каждая из них в отдельности обладает собственными несущими противоречиями. В качестве характерных примеров рассмотрим две области — одну предельно антропоцентрическую, другую же максимально «равнодушную» к человеку.

Медицина

Каково может быть несущее противоречие в современной парадигме медицины?

Список побежденных инфекций, излечимых заболеваний впечатлит кого угодно. Идет постоянный синтез новых антибиотиков, новых наборов лекарственных средств. Но это «решение головоломок» в куновском смысле: очередная разгадка точно есть, ее надо просто найти, но она не позволит «прыгнуть выше головы».

Какие болезни и травмы находятся за периферией возможностей медицины? Что сдерживает ее дальнейший прогресс?

«Линейка продукции» жизни — клетка, ткань, орган, организм — по-прежнему мало освоена в техническом смысле. Создание клеток с произвольными характеристиками пока лишь в отдельных опытах. Хотя стволовые клетки начали применяться, это использование во многом естественных путей реновации организма. Выращивание тканей тоже идет успешно, но применение их ограниченно. Создание органов — хотя есть очень обнадеживающие эксперименты с «распечаткой» их на 3D-принтерах — не поставлено на поток. Отдельные удачные опыты по выращиванию трахей, почек, мочевых пузырей и кожи пока не превратились в стандартную медицинскую операцию. Перспективы выращивания конечностей туманны. И уж куда проще вырастить целый организм, чем собирать его из отдельных клеток.

То есть, с одной стороны, врачи могут устранить множество бактерий, вирусов, травмирующих новообразований и вообще факторов, которые мешают жизнедеятельности. Антибиотики и химиотерапию можно рассматривать как своего рода яды, как негативное лечение. Возможности по биоконструированию ограниченны. Искусственное оплодотворение есть, а синтетической плаценты — нет.

Разумеется, существует протезирование. Список успешно заменяемых элементов организма постоянно расширяется — пациентам ставят и сердечные клапаны, протезы кистей с управляемыми пальцами, а на протезах ног даже бегают стометровку. Однако пока это типичный эрзац, который психически здоровый человек не променяет на полученные от природы части тела. Ходить всю жизнь с аккумулятором для сердца — сомнительное удовольствие. И весьма ограниченная работоспособность. Возможно, в ближайшие годы удастся создать камеру и переходник «провод — нерв», которые позволят восстанавливать слепым полноцветное зрение, но подзаряжать придется и эту камеру. Протезы, при всем их совершенстве, остаются для организма инородными телами. Если же затрагивать вопрос о пересаженных органах или перелитой крови и даже не поднимать проблему совместимости, можно заметить, что исходные биоматериалы не выращены, а взяты у других людей. Пересадка может быть весьма технологична, но это все равно работа с органами, которые невозможно воспроизвести в точном габаритно-функциональном подобии. Разве что кости получается заменять хорошо: хирургия и стоматология дают пациентам протезы, которые не напоминают о себе, как чужая почка или костыль.

Пока протез не получит такие же функциональные возможности, с теми же потребляемыми ресурсами, как и замещаемый орган, он всегда будет оставаться «костылем», а противоречие между «сохранением» и «заменой» будет создавать медицинские дилеммы.

Следовательно, несущее противоречие в медицине можно описать как «попытки замедления старости — естественное старение организма». И современная медицина отличается от средневековой только сутью этих попыток: уже не восстанавливают баланс желчи, а воздействуют на клетки. Изменение парадигмы медицины до последних десятилетий основывалось на возможности более осознанно воздействовать на процессы в организме человека, но не получалось воспроизводить их. Рядовые достижения могут помочь в уничтожении редкого вируса или даже вируса иммунодефицита, но омолодить человека они не в состоянии.

Снятие несущего противоречия можно увидеть не в устранении помех или вредных примесей из организма, а в воспроизводстве тканей и органов. Противоречие «механическое vs органическое» будет частично снято путем детерминации тех биохимических процессов, которыми сейчас не умеют управлять. Причем не суть важно, будет ли это замена органов целиком, то есть пересадка почек, печени и т. п., или же использование стволовых клеток, которые научат эффективно обновлять лимфосистему или костный мозг. Или даже трансформация генокода, которая обеспечит большее количество делений одной клетки и тем просто отодвинет старость. Главное, что подобная возможность сформирует совершенно новое несущее противоречие в медицине.

Первым следствием возможности собирать/обновлять тело, как машину (достаточно дешево и быстро), станет отказ от множества консервирующих, сохраняющих организмы медицинских технологий. Образно говоря, зачем сохранять печень, если ее можно легко заменить?

И если сейчас актуальное противоречие, которое присутствует в медицинских действиях (в попытках замедления старения), — это противоречие между хирургией (которая еще преимущественно «отсечение лишнего») и терапией, то для медицины после изменения парадигмы «сохранение организма, основанное на воспроизводстве составляющих», будет распадаться на новое актуальное противоречие: «необходимость перерождения vs необходимость замены». И медицинские головоломки в куновском понимании термина сведутся к удешевлению, убыстрению, облегчению замены устаревших органов.

Новый уровень детерминации развития клетки, ткани, органа — вот чем будет новая парадигма в медицине. Казалось бы, это открывает путь к биологическому бессмертию.

Но вторым следствием станет то, что сохранение технологизированного организма будет противостоять феномену психики — ее воспроизводство окажется куда более сложным, потому что за ней кроется социальная субъектность индивида.

Актуализируется проблематика работ, описывающих противостояние души и тела. Ведь, с точки зрения врача, возникнет картина: заменяемый, в высшей степени управляемый механизм тела будет противостоять психике, которую невозможно будет с той же легкостью структурировать. Разумеется, противостояние психики и тела, как медицинская проблема, присутствовало на протяжении всей истории человечества: носители всех вредных привычек буквально убивают себя, истерия разрушает организм, стигматы появляются на руках верующих, психически больные просто не могут адекватно оценивать окружающий мир. Но после «конвейерной замены» органов, тканей и клеток, после свободной трансформации генокода живого организма психика станет основным разрушительным фактором для организма, просто в силу сохранения своей недетерминируемости[22] психику нельзя будет править так же просто, потому как это приведет к изменению субъектности пациента. И возникнет принципиально новый набор медицинских дилемм, который сейчас проявляется скорее по отношению к детям и психически недееспособным пациентам, с той только разницей, что их надо будет применять к социально полноценным субъектам. Тут хорошим примером выступает «История безумия в классическую эпоху» М. Фуко, как хроника становления образа врача, который переходит от чисто репрессивных мер (когда сумасшедших просто изолировали) к терапевтически-воспитательным. Проблема в том, что медицинские ограничения в проекции на длительный период времени носят социальный характер. Они должны быть встроены в общество юридически полноправных людей. Может показаться, что тенью запретов на курение в общественных местах выступает не менее классический рассказ С. Кинга «Корпорация „Бросайте курить“, где людей отучали от курения и переедания методами физического насилия. Но в реальной истории этой тенью стали все проблемы «сухого закона»: государство потребовало от общества здорового образа жизни — что в 1914-м в Российской империи, что в 1920-м в США. Общество не согласилось.

И проблема тут отчасти в унаследованной от природы дилемме между схваткой и собирательством: любой голодный хищник должен либо совершать сверхусилие в погоне за жертвой, убивать ее, буквально не щадя себя, либо же пережидать, сохраняя силы и здоровье, но потом питаясь падалью. Если повезет ее найти. При всех достижениях цивилизации люди сталкиваются с очень похожей дилеммой. Либо поехать на заработки и вкалывать до седьмого пота, надорваться, но собрать на новую квартиру, либо спокойно жить в развалюхе, но регулярно простужаться и заработать ревматизм. Правда, цель рывка может не только продлять жизнь, а приближать человека к смерти, вроде отчаянных попыток наркоманов добыть денег на новую дозу.

Но если представить, что медицинские технологии все-таки достигли возможности почти бесконечного поддержания организма, никуда не исчезнет необходимость сверхнагрузок. Пусть не физических, но уж точно психических. Пока человек хоть что-то делает лучше машины, есть смысл его эксплуатации. А чтобы эксплуатировать другого, требуется напрягаться самому.

Поэтому в социальном смысле человек снова окажется перед дилеммой «сверхусилие и развитие vs консервативное сбережение». Что отразится на его образе жизни. Потому придется рассуждать не столько о привычной старости, сколько о проблемах морального устаревания — это будет источник опасности. А преодоление его будет распадаться на собственные противоположности. С одной стороны, перерасходование себя, риск, перенапряжение. С другой — медленная деградация в состоянии вечного отдыха.

То есть современная ситуация, когда богатый пациент может буквально купить себе несколько лет жизни, потому что ему доступна более совершенная терапия, сменится возможностью купить «почти вечную жизнь». Во всяком случае, ее продолжительность уйдет за горизонт обычных социальных проектов. Простейшей аналогией будет увеличение продолжительности жизни монарха до времени правления династии, когда внуку Людовика или Петра не имеет смысла ждать смерти предка. Свою карьеру надо строить при живом «отце отечества».

От «замедления старения» пройдет переход к реновации.

Схема 6. Старые и новые несущие противоречия в медицине

В итоге онтогенетические изменения организма дополнятся «филогенетическими», как если бы индивид переживал сам, в своем лице, эволюцию своего биологического вида. Вместо своих наследников, получивших какие-то новые черты в результате отбора, все это обретет сам долгожитель. Для такого индивида меланхолия-безучастность станет куда более страшной болезнью, чем онкологические осложнения.

Если же рассматривать дальнюю перспективу, в которой человеческая психика будет оцифрована и станет управляться, подобно программному обеспечению компьютера, то можно говорить об утрате уникальности каждым отдельно взятым индивидуумом. Феномены тела и психики, превращенные в технологию, больше не смогут поддерживать в медицине ее отличительное свойство — отношение к жизни человека как к высшей ценности.

Энергетика

Генерация и потребление энергии составляют противоположности любой системы.

Но как быть с противоречиями второго уровня? На какие противоположности распадаются генерация и потребление?

Если рассмотреть историю генерации (не только электрической, но и тепловой, и механической), то первая проблема, с которой сталкиваются при проектировании замкнутой энергосистемы: какой источник энергии выбрать? Какой процесс должен снабжать потребителей джоулями работы, килокалориями теплоты, киловатт-часами электричества.

С одной стороны, можно сделать ставку на высокий КПД — коэффициент полезного действия. Возвести крупную ГЭС. Построить ГРЭС, поставить большие котлы, позволяющие практически полностью сжигать топливо.

С другой стороны, централизация всей генерации невозможна. Странно было бы видеть систему блоков и шкивов, которая от центрального двигателя передавала бы механическую энергию каждому лифту в городе. Сейчас этот пример абсурден: лифт снабжен своим двигателем, который использует электричество. Но вот с горячей водой уже все не так однозначно: снабжать ли весь город от одной котельной или пусть каждый дом пользуется собственной? Если же мы возьмем в качестве примера отдаленную деревушку то где там источники с высоким КПД? Необходимо довольствоваться тем, что удастся использовать. Хоть дровами.

Противоречие в генерации образуют две противоположности: с одной стороны — это эффективность, с другой — универсальность.

Потребление также разбивается на противоположности.

С одной стороны, это потребление как единственная цель существующей энергосистемы. Потребитель может рассматривать себя как конечный элемент и цель системы, как устье реки, после которого энергия рассеивается, повышая уровень мировой энтропии. Потребление является самоцелью, и оно не производительно, будь это громадные затраты дерева на пережег извести для пирамид майя или же фантастический по меркам античного мира расход воды для бассейнов в древнем Риме. В таком случае потребитель заинтересован в максимизации получаемой мощности, и промышленность обеспечивает такое желание заказчика — отдельные люди могут понимать пагубность такого подхода, но в рамках общества формируется прослойка, которая получает прибыль именно от расходования ресурсов. Миллионы людей трудятся, чтобы добыть еще немного нефти, которую сожгут в моторах домохозяйки, выезжая из своих пригородов за покупками: одноэтажная Америка, субурбия — это невиданный аттракцион расточительства. Но такая энергосистема не может существовать продолжительный период времени: используемый ресурс попросту истощается.

С другой стороны, потребление должно быть обосновано, оно должно быть включено в систему воспроизводства общества, в развитие промышленности. В этом случае оно стремится в оптимизации потребляемого количества энергии не к достижению минимума (это приведет в итоге к остановке системы), а к потреблению ровно такого количества энергии, которое ему готовы предоставить генерирующие мощности. Однако чрезмерная оптимизация закрывает путь к развитию: возникает очередной вариант спартанского общества, где все не имеющее прямого отношения к ведению войны (или торговли, или науки, или служению богам) считается лишним.

В итоге получается схема противоречий.

В современной парадигме энергетики снятие противоречия в генерации между максимизацией КПД и универсальностью источника энергии обеспечивается за счет транспортировки энергии и энергоносителей. Генерирующие мощности могут быть расположены за сотни километров от потребителя, непосредственно рядом с угольными разрезами (Экибастуз) или большими перепадами уровня рек (Саяно-Шушенская ГЭС) или новой АЭС. Это обеспечивает максимально возможный КПД.

Схема 7. Противоречия в энергетике

Сейчас можно наблюдать как раз за разом расширение сетей снимает противоречие между максимальным КПД преобразования энергии и универсальностью используемого источника. Системы газопроводов, нефтепроводов позволяют потребителю будто перенестись за тысячи километров и воспользоваться теплотворной способностью углеводородов. Система паропроводов, система подачи воздуха высокого давления существуют на любом крупном заводе и опять-таки снимают противоречие между необходимостью строить компрессоры и котлы рядом с каждым агрегатом.

Если КПД источника заведомо понижен, исходя из социальных или политических предпосылок, то сети становятся единственной возможностью хоть как-то наладить работу промышленности. Примером чего выступает современная Германия: рост доли ве-тро- и гелиоэнергетики приводит к неравномерной генерации — и потребности снова и снова строить ЛЭП, чтобы ветерок с побережья Северного моря можно было превратить в электричество на баварских заводах.

Переход к замкнутому ядерному циклу как основному источнику энергии — да, совершенно изменит содержание противоречия «в генерации»: универсальность станет совершенно иной (без ограничений по энергоносителям, но с требованиями по безопасности АЭС), а поднимать КПД тоже надо будет с учетом ядерной специфики.

Но куда более зримо ситуация может измениться в правой части схемы, с радикальным отделением промышленного потребления от бытового и стабилизацией последнего. Это на первый взгляд сомнительная перспектива. Потребление электричества в среднестатистической квартире устойчиво растет последние десятилетия. Вообще, рост бытового потребления электроэнергии порой обгоняет промышленное.

Однако попробуем рассмотреть обычный дом или квартиру как ячейку энергопотребления — в отрыве от производства тех товаров и полуфабрикатов, которые в нее поступают. Самый универсальный ресурс, без которого точно не обойтись, — кислород. Максимум уже пройден: человеку нет необходимости всю зиму топить печь-буржуйку или камин. Электропечь сводит потребление кислорода в квартире скорее к биологическим потребностям, чем к техническим.

В затратах на освещение можно наблюдать аналогичную картину. Максимум, в идеале, должен остаться в прошлом — вместе с лампочками накаливания. Если рассматривать энергозатраты на воспроизводство изображения — телесигнала, видеофильма, — то мониторы становятся экономичнее. Да, постоянно появляются новые электроприборы, но сам человек, как потребитель жиров, белков, углеводов, требующий чистого воздуха и теплой воды, не безразмерен.

Если «выйти из квартиры», то обнаруживается, что единственный перелет в пассажирском самолете сжигает топлива больше, чем иная холодная зима, а создание новых теплоизоляционных материалов требует постройки циклопических нефтеперегонных установок.

Но опять-таки, потребитель обладает конечным числом чувств, конечным набором ощущений. Общество спектакля, общество, в котором симулякр становится важнее оригинала, — в пределе заменяет реальный товар на иллюзию. А еще доктрины «нулевого роста» — идеи, выдвинутые еще Римским клубом о необходимости ограничивать потребление людей. Как результат: попытка перевода европейских домов фактически на энергетическое самообслуживание: солнечные батареи на крышах, ветряки. Возобновляемая энергетика, с которой так много проблем в промышленности, воспринимается как бытовая палочка-выручалочка.

И если автоматизация окончательно отделит рабочего от промышленности, то городской жилмассив обособится от завода. Следовательно, снятие актуального противоречия будет выглядеть как дом или квартира, обитатель которой будет работать по Интернету а непосредственное общение, «прогулки на свежем воздухе» окажутся ограниченными несколькими жилыми районами, причем инфраструктура этих районов будет обеспечивать максимально возможную экономию ресурсов и замкнутость экологических циклов.

Для сверхнормативного потребления энергии бытовыми хозяйствами актуальное противоречие будет звучать как «однодневный товар vs виртуальная версия товара». Или модное платье, или виртуальное общение, дающее социальный эквивалент того же модного платья.

Для техносферы как целого, при условии ее поступательного развития, ни о каком тотальном снижении производства энергии и речи быть не может. Будет увеличиваться разнообразие технических задач, отчего должен продолжаться рост «разности потенциалов» в генерации, то есть противоположность технологий с более высоким КПД и технологий, все более универсально извлекающих энергию из окружающей среды. Суммарные энергозатраты будут расти: чтобы нарубить дров и разжечь печь, хватает мускульной силы человека, но чтобы создать атомный реактор — нужны миллионы киловатт-часов и уникальные материалы.

2.4.5. Искусство и обработка информации

Не анализируя содержательную сторону искусства — это задача дюжины монографий, — попытаемся показать его изменения, как своеобразной индустрии. Хотя потребителем искусства сейчас выступает почти исключительно человек, идет постоянный процесс индустриализации творения.

Понятно, что в архитектуре изначально присутствовала кооперация — Парфенон сложно выстроить в одиночку. И давным-давно известна специальность архитектора, который воплощает собой именно творческое начало. Но кто создатель очередной модели легкового автомобиля? Инженер-проектировщик? Дизайнер? Или создатель нового конвейера, благодаря которому и стало возможно выпускать новую модель? Каждый из них может легко испортить автомобиль. Если же все идет нормально, кто из них может похвалиться, что машина именно его творение?

Когда-то керамика сплошь была продуктом ручного труда. И самый дешевый глиняный кувшин, и драгоценный фарфоровый сервиз с росписью — все несли на себе отпечатки пальцев мастеров, частицу их трудолюбия и вдохновения. Сейчас же конвейеры производят десятки тысяч сервизов, сюжеты для росписи которых попросту скачиваются из Интернета.

Есть, разумеется, коллекционеры, есть новаторы и отдельные мастера. До сих пор не умерли гжель и палех. Но «народные промыслы» живы до тех пор, пока за них не взялись большие фабрики, а люди согласны доплачивать за «ручную работу».

Возьмем для примера область искусства, где авторство определяет почти все, — литературу.

Чтобы понять эволюцию литературной индустрии, необходимо раскрыть систему противоречий, которая лежит в ее основе, найти основное, несущее противоречие. Это «создание произведений искусства vs потребление обществом/эксплуатация произведений». То есть творец создавал нечто, а потом либо он, либо владельцы произведений могли контролировать потребление товара (количество напечатанных книг, доступ к созерцанию картин, доступ к прослушиванию песен).

Можно ли сказать, что это не противоречие никак не отличается от проблем производства сапог или кирпичей? Нет. С одной стороны, искусство появляется там, где нет прямой заинтересованности, — это кантианское «незаинтересованное приятное», утилитарность выведена за скобки. А с другой — вполне ощутимая заинтересованность необходима создателю, чтобы прокормиться.

Каждая противоположность выражена в своих социальных группах: с одной стороны, люди «свободных профессий», с другой — владельцы авторских прав, в управлении которых — студии звукозаписи, издательства, галереи. При этом каждая из противоположностей содержит собственное внутреннее противоречие.

Одну и ту же книгу могут прочесть сотни людей, единственной статуей могут одновременно любоваться десятки, не говоря уже о театре и кино. Поэтому для владельцев авторских прав с самого начала остро стояла проблема ограничения доступа к произведениям искусства[23]. Обычное театральное представление немыслимо без билетов и стены, которая помешает созерцать зрелище даром. Но и проблема затрат на копирование (шире организации доступа) чрезвычайно остра: какая выгода писателю, если второй экземпляр книги ему же придется переписывать от руки?

Создание произведений искусства отягощено собственным противоречием. С одной стороны, люди желают отдыхать и развлекаться, восприятие искусства обычным зрителем подчеркнуто не аналитично: «В отличие от науки, для которой разложение чувственно данного, разделение целостности явления — условие проникновения в сущность вещи, постижения ее закона, ее внутренней структуры, искусство ни на мгновение не может отвлечься от самой чувственной формы явления, от его непосредственной данности, от его являемости» [58, с. 125]. В тот момент, когда искусство как развлечение исчезает, человек фактически начинает работать, пусть даже это будет самая бесполезная разновидность умственного труда: запоминание слишком длинных имен персонажей или вычерчивание схемы сюжетных линий. Но человека невозможно бесконечно развлекать, если он не узнает чего-то нового, не учится, не напрягает разум. А в широком смысле новое обеспечивается лишь познанием мира. Причем познание это не только и не столько кропотливое исследование мелочей, запоминание частностей — искусство всегда претендует на некую трансцендентность, на познание высших смыслов. Которые надо предельно ярко излагать обывателю.

В сумме указанные противоречия образуют схему.

Литература в эпоху «до Гутенберга» определялась дороговизной рукописной книги — «затраты на копирование» были столь велики, что специально ограничивать доступ не имело смысла. В римском праве отсутствует концепция авторского права.

По сравнению с «чистыми» литераторами в куда более выигрышном положении находились сочинители пьес и вообще люди, имевшие доступ к театру: порой проще было дать сотню представлений, чем выпустить сотню экземпляров книги.

Поэтому литературная индустрия отличалась следующими качествами.

— Авторы не жили на гонорары. Древнеримский поэт Марциал, широко прославившийся еще при жизни, жил от щедрот меценатов. И хотя он жаловался, что «Стих распевается мой, говорят, и в Британии дальней, / Попусту! Мой кошелек вовсе не знает о том!» [143], эти жалобы скорее исключение, чем правило, ведь они были заведомо бесполезны. Кроме меценатства, существовал государственный заказ на идеологическую и элитную литературу, однако этот заказ никогда не мог обеспечить всех авторов.

Схема 8. Противоречия искусства как индустрии

— Если анализировать развлекательные жанры, автор, то есть единоличный сочинитель текстов, сам по себе был сравнительно редкой фигурой, порой совершенно вторичной. Наиболее распространен был исполнитель: софист-оратор, менестрель, сказочник, скальд, миннезингер, гусляр, скоморох. Такой исполнитель может блеснуть свежей драпой, озорной частушкой или же остроумной эпиграммой, но сочинить еще одну «Старшую Эдду» не в его силах[24]. Отсюда преобладание народных песен, расхожих сказочных сюжетов и т. п. Если рассмотреть исполнителей, которые сохранялись на отдельных территориях даже в эпоху печатного станка, то самым ярким примером будут бандуристы. На фоне «книжных», «городских» авторов, которые каждый год издавали новые поэмы, повести, без устали выдумывали рассказы, чем могли похвастаться бандуристы? Репертуаром в полторы-две сотни песен? Однако в эпоху «до Гутенберга» других песен попросту негде было взять.

— Показателен образ единственной книги, которую человек прочел за всю жизнь, и другие книги ему не нужны. Разумеется, этот образ эксплуатировали религиозные фанатики, пытаясь свести все к Библии, Корану, Трипитаке и т. п. Библиотека — это чрезвычайная редкость и великое сокровище.

Появление печати окончательно разделило создателя текста и исполнителя — место рассказчика заняли книжные страницы.

Книгопечатание сняло (в диалектическом смысле) противоречие между затратами на копирование (создание каждого отдельного экземпляра книги стало дешевым) и затратами на ограничение доступа (типографское оборудование оставалось дорогим, а экземпляры книги охранялись, как и прочие товары). Так появился живущий на гонорары писатель, а под пару ему — редактор, корректор, издатель. Также произошло громадное количество изменений в стилистике текста — их великолепно описал М. Маклюэн в «Галактике Гутенберга». При этом фигура автор a-исполнителя отошла в тень литературной жизни. Подобные таланты не исчезли окончательно. Можно вспомнить и Леонида Филатова с исполнением «Сказки о Федоте-стрельце», и рассказы Ираклия Андроникова, и даже плеяду позднесоветских сатириков, но эти фигуры откровенно единичны. Чтобы текст ассоциировался с манерой исполнения, он должен стать песней, как песни Высоцкого^33.

Образ библиотеки с расцветом книгопечатания раскрылся во всем своем многообразии — это не тайна, не роскошь для сверхбогачей или для государства. Это собственный маленький мирок, который создают все образованные и сколько-нибудь состоятельные люди.

Что же произошло при начале информационной эры? В результате компьютерной революции одна из противоположностей второго уровня, а именно «затраты на копирование», стала стремиться к нулю. Каждый потребитель обладает возможностью неограниченного копирования информации и неограниченного ее распространения. Как следствие, затраты на ограничение доступа к информации начали стремиться к бесконечности. А вернее, к тому пределу возможностей, которым располагает общество. Возникло едва ли не классическое противоречие между производительными силами и производственными отношениями.

Разумеется, есть несколько приемов для компенсации снижения прибылей.

— Юридическое преследование за нарушение авторских прав. Чрезвычайно хлопотное мероприятие. Оно имело бы шансы на успех, если бы уже сейчас существовало государство, контролировавшее всю территорию Земли. Но сегодня информация перемещается через границы юрисдикций сравнительно свободно[25]. Единственной гарантией от пиратства выступает наказание конечного потребителя. Это приведет к такому уровню бюрократического и политического давления на человека, что поставит под сомнение статус гражданина, замедлит развитие общества. Скажем, виртуальная библиотека Sci-hub, созданная Александрой Элбакян, постоянно переезжает с сервера на сервер, спасаясь от исков и блокировок. Однако в научном сообществе эта библиотека признается очень полезной, нужной — чтобы поддерживать квалификацию, просто необходимо читать много текстов, на покупку которых нет денег.

— Юридические лица стали расти подобно тем биологическим видам, представители которых резко увеличивались в размерах, чтобы соответствовать новым условиям обитания. Громадной киностудии легче договориться с банками, выбить деньги, заключить договора с прокатчиками. Можно увязать выход книги с премьерой фильма, с выпуском игры. Однако укрупнение — во многом тупиковый путь. Конечную его стадию уже представили в Росси, и сделал это Н. С. Михалков, прямо организовавший сборы с продаж носителей информации в пользу «обладателей авторских прав». Есть даже проекты введения государственных налогов на компьютеры и принтеры, опять-таки в пользу авторов. Но такие системы редко приносят пользу искусству: почему-то оказываются очень высокими накладные расходы и неадекватно учитываются художественные достоинства текстов.

— Существует и прием миниатюризации. В контексте литературной индустрии он состоит в возможно более полном отказе от «посредников» — издательств и книготорговцев. Читатель может сам, непосредственно отдать автору деньги, если книга ему понравится. Однако в подобном подходе есть очень неприятная для авторов составляющая: роман теряет качества товара — гарантированного обмена «товар — деньги» не происходит. Есть лишь добровольное пожертвование читателя — коллективное меценатство. Но в таком случае новая книга — лишь повод для рекламной компании автора по благотворительным взносам в пользу себя любимого. А значит, любая популярная личность может провести точно такую же акцию, но уже безо всякого литературного произведения.

Более рациональные попытки консервации системы гонораров связаны с произведениями, распространение которых ограничено специфическими носителями, сложными воспроизводящими устройствами. Поэтому в последние годы высокие сборы в кинотеатрах дают фильмы формата 3D — множество потребителей еще не могут воспроизвести это зрелище у себя дома. Можно ожидать самых различных вариантов «уникального шоу», которые приближают зрелище к потребителю: уже используют запахи, применяют устройства, двигающие зрительские кресла и т. п.

Но и это тупиковый путь.

Во-первых, человек, как потребитель зрелища, ограничен совокупностью своих ощущений. И эти ощущения все более искусно подделывает high tech индустрия. Какие мраморные статуи можно продать человеку, находящемуся в машине епископа Беркли (то есть лежащему в «матрице»)? Он будет наблюдать их изображения с любого ракурса и виртуально получать все ощущения, которые они смогут вызвать. Аналогично и с бумажными книгами: какое-то время казалось, что громоздкие мониторы, от которых страшно болят глаза, никогда не смогут заменить привычную бумагу с ее запахом, шуршанием под пальцами и заметками на полях. Но все изменило появление хороших мониторов и «ридеров-читалок». В перспективе каждый потребитель сможет не просто свободно копировать информацию, но и дублировать ощущения. Подобная утрата товарности, невозможность эксплуатировать предметы искусства означает трансформацию социумов «свободных профессий» и всей индустрии прекрасного.

Во-вторых, постоянно развиваются технологии, имитирующие результаты ручного труда. Казалось, что масляная живопись сохранилась после распространения фотографии — уникальность и выразительность картины, написанной масляными красками, не ставилась под сомнение^34. И тут появляется объемная печать на холсте. Как до того среднестатистический потребитель перестал замечать разницу между игрой музыканта и хорошей магнитофонной записью, так и сейчас обыватель не может отличить распечатку на холсте от картины маслом. К тому же найти в Интернете превосходную пейзажную фотографию или обработать портрет заказчика, чтобы он походил на картину, придать изображению свою эмоциональную выразительность, дело нескольких минут. Привычный образ художника, который в мастерской с кистями и красками пытается создать шедевр, это обреченная на упадок натура.

Примечательно, что современные типографии переживают кризис одновременно с авторами. В качестве примера трудностей можно взять рассуждения обыкновенного современного российского автора Л. Каганова [91]. Он заявляет, что хотя его произведения интересны издательствам, но заработать на хорошей книге не получается. Слишком малы тиражи (пять — десять тысяч), причем у подавляющего большинства авторов.

Старые технологии искусства, разумеется, обладают очень большой инерцией. Их образы настолько прочно закреплены в культуре и в человеческих привычках, что радикальные изменения займут десятилетия. Но к переменам глобальные экономические кризисы (бумажные учебники уже становятся роскошью) и смена поколений (дети, у которых все учебники будут помещаться на единственном планшете, не станут так любить шелест страниц).

Обе эти предпосылки уже проявились в другом виде искусства — в театре. Он, конечно, не умер после появления кинематографа, не смогло убить его и телевидение, не похоронил Интернет. Но на фоне прогресса в других областях искусства театр в страшном застое, к нему теряют интерес. Первоначально немое, чернобелое кино не могло соперничать с театром и было чисто развлекательным зрелищем, сродни цирку. Но 50-80-е гг. XX века хороший театр стал откровенной роскошью, которую могли позволить себе только крупные города (мегаполисы, промышленные центры), в то время как кино и телевидение, создаваемые на нескольких студиях, оказались доступными в каждом селе.

При переходе от театра к телевидению мы наблюдаем гигантскую концентрацию ресурсов: сотни людей работают над каждой секундой эфира, но зрелище потребляют десятки и даже сотни миллионов. При том, что кино и телевидение все больше попадают в ту же ловушку, в которой оказался театр: самый качественный продукт зритель хочет получить, когда и как ему хочется, без рекламы, а еще лучше даром. И он получает этот продукт благодаря файлообменникам и социальным сетям.

Каковы же контуры будущей индустрии искусства? Можно ли говорить о формировании нового несущего противоречия?

С одной стороны, в сети Интернета в последние годы появилось множество любителей, которые пишут, рисуют, делают видеоролики и т. п., им все проще воспроизвести произведение искусства или сделать что-то уникальное в единственном экземпляре, в малом формате. Компьютерные программы и заменяют множество «обслуживающего персонала», узких специалистов.

Конкуренцию с любителями среднестатистический ремесленник может выигрывать, только когда вырабатывает у потребителя привычку: писатель каждую неделю выкладывает главы романа, стример-геймер каждый день показывает и рассказывает, как виртуально одолел очередного врага. И он ведь не продает товар очередному покупателю, а живет с «донатов»35 аудитории.

Если же говорить о не каждодневном производстве, то на всем земном шаре неизбежно найдется человек, который решит ту же задачу лучше и бесплатно выложит решение в Сеть. Достаточно широкий круг общения в Интернете обеспечивает современного пользователя развлечениями и позволяет ему обеспечить себе интересный досуг безо всяких вложений.

С другой стороны, любители и ремесленники ограничены своими возможностями, слабой кооперацией. Создание сложных, качественно новых проектов требует привлечения большого числа лиц, устойчивой организации, причем рассчитанной на некую прибыль. Эти организации становятся все сложнее, а начальные капиталы, например, съемок фильма-блокбастера — просто запредельны. И редкая профессия либо входит в структуру новых, сверхбольших организаций, либо начинается ее утрата. Носителей уникальных навыков — когда спрос на их услуги в принципе есть, но уже недостаточен для содержания социальной прослойки, школы — менеджеры пытаются заменить техникой, программным продуктом. Текстовый редактор Word не только позволил, скажем, писателям строчить тексты в любой глубинке, но и, опосредованно, приспустил планку требований к оформлению текста на постсоветском пространстве: кризис настолько снизил расходы издательств, что именно Word для многих из них стал основным корректором.

Несущее противоречие искусства не исчезает: надо реализовывать в массах произведения, созданные вдохновением отдельных людей. Но вот противоречия второго уровня, обеспечивающие профессиональность нынешних форм искусства, должны трансформироваться. И если зрелище копируют в режиме реального времени и невозможно бороться с пиратами, то единственный выход — лимитировать доступ зрителей к участию в представлении или даже к написанию сценария.

Истории сказочников никогда не могли существовать без воображения слушателей, книга дает материал куда как более подробно, не говоря уже о театре или кино. Виртуальность может буквально погрузить зрителя в зрелище и, что важнее, сделать его участником событий.

Образцы новых технологий в искусстве — это многопользовательские игры, действие в которых происходит в «суверенных» мирах. Как, например, «Warcraft», «Lineage» или «Танчики»: их создатели предоставляют всем желающим доступ на эти игры в реальном времени. За что же получают деньги? Продают улучшение качеств персонажей, виртуальную валюту, виртуальные магические эликсиры и т. п. Игрок самостоятельно решает платить или не платить. Бессмысленно копировать игрушку или даже содержание сервера — как разместить на своей машине тысячи живых пользователей, которые и обеспечивают реалистичное общение и неиссякаемый поток приключений?

Новым противоречием, характерным для эксплуатации произведения искусства, будут затраты на доступ к участию в зрелище, в игре vs затраты на изменения правил зрелища, игры.

Участвовать в игре могут все: человек платит собственным временем, просмотром рекламы и т. п. Но коллективная игра всегда будет отражением общества, и элементы социальных проблем из нее не исчезнут. Потому возникает проблема контроля над «виртуальной онтологией»: мир, идеально скроенный под одного человека, малоинтересен окружающим, в итоге изолирует пользователя от общества. Идеальное же отражение всего общества — в качестве игры тем более невозможно, оно попросту утомительно. И противоречие между устойчивостью пользовательской аудитории и ее расширением^36 обострится — его попытаются решить за счет снятия другого противоречия, уже на стороне создания произведений: «развлечение — познание».

Чтобы участвовать и игре и развлекаться не хуже остальных, необходимо познавать мир. Естественно, это будет игровой мир — очередная виртуальная реальность. Ничто не мешает этой виртуальной реальности точечно копировать объективную действительность и представать перед пользователями вариантом тренажера, симулятора боевых действий, биржевых спекуляций. Но проблема в ограниченной зрелищности реального мира. Потому актуальным противоречием для содержательной стороны искусства станет, вероятно, противоречие между обеспечением солипсизма (игрой, подстроенной под уже существующий внутренний мир пользователя) и обеспечением реальных действий (игрой, позволяющей в реальном времени учиться, участвовать в разработке проектов, зарабатывать деньги на рынке — участвовать в общественной жизни).

Противоположности останутся крайностями, а между ними расцветет громадное количество полуреальных-полуигровых вселенных. Пока многопользовательские игры еще не могут выразить той мировоззренческой проблематики, за разъяснение которой берется едва ли не каждый сочинитель романов. Однако, по сравнению с кино, многопользовательские игры не только дают игроку время подумать, но и требуют от него размышления, рефлексии. Количество информации, которое должен усвоить игрок, чтобы развить своего персонажа, постоянно растет. Десятки цен на товары, зарядов «кристаллов», мощностей ударов, просто новых названий. От игрока требуют командной игры, дипломатии, умения рассчитывать свои силы. Постановка вопроса о смысле и сущности игры, с тем условием, что продвинутый игрок должен ясно сформулировать ответы, — лишь дело времени. Причем эти вопросы вряд ли будут ставить даже организаторы игр, они возникнут в социальных сетях, в образовавшихся виртуальных вселенных.

Что же делать автору при разработке виртуального мира? Картинки создают художники, код пишут программисты, а маркетологи говорят, чего потребитель больше всего желает в этот момент. Однако сюжетность игры сохраняется. Писатель распоряжается выдуманными персонажами — самовластно решает, жить им или умереть, ограничением служит лишь желание читателей сопереживать книжным героям. В игре пользователь сохраняет свободу воли, и задачей автора становится открытие пути. Весь пласт обучающей информации, которая требуется игроку для успешного развития персонажа, последовательность схваток, потенциальные союзы и конфликты — все это надо придумать, сконструировать. И не просто нагромоздить кучу эльфийских ушей и гномьих топоров, но создать живые предпосылки той активности, которую проявят игроки. Так рождается на наших глазах принципиально новая профессия — невиданная помесь сочинителя, креатора, режиссера и сценариста[26].

Хорошему автору гутенберговской эпохи надо постоянно учиться, расширять кругозор, чтобы создать весьма специфический продукт — продаваемый текст. По сравнению со сказателем, помнящим сотню-другую историй и умеющим играть на гуслях, от него требуется едва ли не энциклопедическое образование. Автору игровых сценариев также понадобится громадный объем знаний, расчеты по эргономике, социологии, анализы маркетологов и психологические портреты игроков. Но в своем прямом общении с конечным потребителем он будет ограничен еще больше автора книги. Этот текст создается автором как целое, а создать виртуальный мир один человек попросту не в силах — он может заложить в игру мораль, разбросать в декорациях те или иные намеки, но саму обстановку будут делать художники, писать, воплощать тело игры — программисты.

В качестве примера отчуждения можно использовать эволюцию изобразительного искусства. В эпоху Возрождения живописцы, работающие масляными красками по дереву и холсту, разрабатывали теорию перспективы, искали золотое сечение, пытались дать формулу для описания пропорций человеческого тела — они были как бы на острие прогресса. Имена людей, выразивших свое дарование в передовой технике, остались в веках.

Сейчас же ни один крупно бюджетный фильм не обходится без живописной «картинки». При создании качественной компьютерной игры требуется слаженная работа десятков художников. Там решаются передовые задачи — синтезируются тысячи фактур поверхностей, используются тончайшие различия оттенков, раскрываются особенности восприятия динамического изображения, уточняется теория смысловых центров. При этом отдельные художники, работающие в таких командах, известны коллегам, специалистам индустрии, но широкая публика их знает мало.

Подобное отчуждение можно наблюдать и в других видах искусства. Например, создана программа «вокалоид», имитирующая человеческое пение. В Японии эстрада обогатилась синтетически-виртуальной «звездой» Хатсуне Мику: множество людей пишут тексты песен, сочиняют мелодии, а потом на синтезаторе голоса озвучивают их. В результате — вполне человеческая, реальная толпа на концерте голографической «звезды» [247].

Здесь можно провести аналогию со становлением институтов науки в XVII–XIX вв.: после создания работающих академий, новых университетов, тесно связанных с промышленностью, — ученые-одиночки хотя и сохранились, но их статус понизился.

Какой же станет литература после того, как сменится основной «лидер эпохи»? Допустим, уже через пять лет любая книга будет появляться в сети через два-три дня после издания, а легальный спрос и вообще заказы — все больше начнут сдвигать авторов в пользу глобальных литературных рынков[27].

Что дальше? Естественно, сохранится элитарная (поддерживаемая государством и различными крупными спонсорами) прослойка литературы. Хотя, возможно, читать ее будут еще меньше, чем сейчас.

Не исчезнут разнообразные литературные скандалисты, любители шока, перфомансов и т. п. — они добудут себе деньги методом «коллективного меценатства». Сохранится и прослойка авторов-любителей: как никуда не исчезли живописцы, существующие безо всяких гонораров, так останутся и авторы, готовые выкладывать свои тексты в Сеть без требований вознаграждения, потому как это порывы души, потребности человека.

У литературы останется скрытая реклама. Начиная от product placement, заканчивая политическими заказами, антирекламой и прочим. Можно даже вообразить целую карьеру автора: от постов-заметок он переходит к повестям, которые опять-таки публикует по главам, ну а дальше — к романам, за упоминания в которых «правильной» марки молока или шоколада их создатель получает бонусы. Наверняка будут написаны программы, которые станут вычленять скрытую рекламу, и одним из базовых умений автора станет умение хорошо увязать марку товара со смыслом текста. Хоть с помощью рифмы, хоть детальными описаниями.

Разумеется, подобные трансформации будут сопровождаться множеством проблем. Наиболее очевидная из них — необходимость кооперации в творчестве. Одному человеку чрезвычайно трудно (хотя бы по затратам времени) поддерживать интерес к своему блогу, как фактически к мини-газете, к дневнику, и при этом создавать крупные произведения^37. Вероятно, широко будут реализовываться «проекты» с разделением ролей, совместным творчеством и т. п. Возникнет чрезвычайно интенсивная обратная связь — группе авторов придется управлять аудиторией, одновременно слушаясь ее капризов и навязывая свои идеи. Только создав такую аудиторию — свой клуб фанатов, свою клаку, — можно рассчитывать на интерес обычных читателей.

Но это все — уловки и арьергардные бои на фоне становления принципиально иной индустрии. Синкретичное искусство, объединяющее в себе все предыдущие направления и разновидности.

У подобного синкретичного искусства появляется куда больше возможностей формировать будущее. И дело не только в гарантированной точности копирования информации вообще и текста в частности.

Больше возможностей моделирования произвольной ситуации, причем во всех ее вариантах. Там, где роман оставляет время для размышлений, но требует воображения, где театр показывает игру страстей, но бессилен показать катаклизмы, а фильм должен давить зрелищностью — виртуальные миры предоставляют весь спектр ощущений, переживаний и даже высоких чувств.

Это открывает путь куда более технологичной сакрализации образов.

Сакральностью образа можно назвать его способность объединять в своем восприятии рациональные и иррациональные черты. Момент веры возникает, когда вместе с осознаваемыми, рациональными характеристиками образа человек готов нерассуждающе, априорно усвоить другие. Возникает априорность восприятия.

Благодаря яркому впечатлению или сопереживанию персонажу, или решению загадок, или приходя в бешенство от проблем окружающего мира — потребители не рассуждающе принимают оценки и рецепты действия^38.

Что это означает для обывателя?

Ребенок не просто будет получать читалку в пятилетием возрасте, он будет получать планшет, а с ним доступ к сотням игр, к фильмам, к обучающим программам, к виртуальным мирам. Прообраз такого подарка описал Нил Стивенсон в романе «Алмазный век, или Букварь для благородных девиц» [208]: электронная книга-читалка, интерактивный учебник, который, фактически, был инструментом воспитания юной героини. Машина обладала аналогом личности, потому смогла создать как бы личный космос для ребенка, свой игровой мир, который не мешал воспринимать настоящее и где пословицы чередовались с играми.

Литература становится частью чего-то большего. Виртуальные миры выиграют битву за пользователей. Блоги, сериалы и т. п. уступают виртуальным мирам по такому важному показателю, как синкретичность искусства.

И те самые информационные технологии, которые обеспечивают крах старой системы «автор — издательство», приучают потребителя к более сложным мультимедийным продуктам.

Писатели не исчезнут, как не исчезли хорошие рассказчики. Но самоценность литературы существенно снизится. Литератор станет командным игроком. А умение писать содержательный и стилистически качественный текст — одним из навыков, полезных, но самих по себе неприбыльных, как и умение при случае подобрать рифму или набросать эскиз.

ИТОГИ ГЛАВЫ:

— техника это способ существования искусственных отрефлексированных систем. Данное определение позволяет устранить проблему антропоцентризма, сочетать развитие индустрии с глобальной эволюцией;

— принцип бытия техники — в формировании будущего. Он позволяет устранить узость в ее рассмотрении лишь через призму энергетических, материаловедческих или иных характеристик;

— существует возможность становления техносубъекта — технической системы, осознанно формулирующей собственное будущее. Его появление частично снимает несущее противоречие техники «вне-себя-бытие vs для-себя-бытие»;

— техноструктуры сами по себе не могут стать техносубъектами. Но развитие техноценозов позволяет говорить о техническом протосубъекте;

— парадигма техники и противоречие между двумя идеалами технического развития задают периоды развития техносферы, которые суть этапы становления техносубъекта. Парадигма, как устойчивый комплекс технологий, задающих уровень формирования будущего, обладает своим внутренним противоречием.

Это приводит нас к вопросу — какой может быть парадигма ближайшего будущего? Каким будет общество, в котором она воплотится?

Глава 3

Технический протосубъект

Теперь же попробуем рассмотреть историческую перспективу становления техносубъекта.

Инобытие техносубъекта — его бытие в другом и через другое. Но какие части, функции, качества существовавших уже систем, имевших собственный смысл и значение, можно рассматривать как части будущего субъекта? Требуется рассмотреть вполне известные противоречия, характерные для этапов развития цивилизации, не просто как классовые или структурные, не как становление «Абсолютного духа», но как подготовку к сингулярности.

Каждый новый уровень поступательной трансформации технобытия, уровень становления техносубъекта можно характеризовать по несущему противоречию: становление, развертывание, в итоге, снятие противоречия в рамках новой структуры взаимодействия человека и техники. Для каждого периода характерны свои отраслевые парадигмы техники, своя характерная скорость перехода от детерминирования единственной технологической операции к детерминированию техноструктуры.

От древности до современности можно выделить три основные фазы.

Архаичная — как непосредственное использование человеком биоты в процессе антропосоциогенеза. Традиционноаграрная фаза с опорой на земледелие, как основную технологию. Индустриальная фаза с совершенствованием путей сообщения, кредитом и промышленным производством.

Для каждой фазы необходимо показать свои пределы развития. Заметим, что такие пределы уже указывались разными авторами, и представления о них даже прошли свою эволюцию. К примеру, пределы индустриальной фазы развития и тех экономических укладов, которые существуют в ее рамках: от полной уверенности в вечности капитализма произошел сдвиг к такой же уверенности в социалистической революции, потом к представлениям о постиндустриальной или когнитивной фазе развития.

Не отрицая исследований предыдущих авторов, необходимо показать, что описанные ими кризисы имели еще одну составляющую — которая в своем самостоятельном, самотождественном виде проявится в кризисе общества, создающего мыслящие машины. В частности, необходимо рассмотреть формирование «когнитарита» — нового класса — как одного из потенциальных «сообществ-повитух», в рамках которых техносубъект может получить свое воплощение. 3.1. Классификация ступеней развития протосубъекта

В качестве будущих субъектов рассматривались отдельные люди, коллективы, бюрократические структуры и техноценозы. Парадигма техники — шаг на этом пути развития.

Но как сравнивать мегамашину государства и легковой автомобиль, оборудованный компьютером для слежения за дорогой? Как сопоставить молоток, в котором никакая рефлексия осуществиться не может, с автоматизированной системой по сбору и подсчету голосов, которая идеально осуществляет обработку сигналов, обладает возможностями самоконтроля, но в принципе не отвечает на вопрос «зачем голосовать»?

Налицо большое количество «протосубъектов», отличающихся не только по уровню «разумности», но и по уровню системности. Субъектность сложно рассматривать «саму по себе».

Схожая проблема была затронута в рамках «когнитивной эволюции» — концепции, которая описывает изменение психических возможностей живых организмов. Д. Дэннет при описании становления человеческого сознания выделил следующие разновидности живых существ:

— дарвиновские создания. Могут достигать цели лишь путем естественного отбора, при том, что каждое создание сможет воплощать лишь единственную линию поведения;

— скиннеровские. Обладают возможностью применять несколько линий поведения, каждая из которых представлена соответствующей частью организма;

— попперовские. Отражают в окружающую действительность — выбор осуществляется первоначально в своем сознании, а потом в реальности;

— григорийские. Содержат в сознании не просто отражение реальности, но культуру — перечень ответов, полученных предыдущими поколениями созданий.

При этом каждое создание обладает интенциальностью, которую Деннет определяет как: «Нечто проявляет интенциональность, если его умение каким-то образом направлено на что-то другое» — и разъясняет на примере: «Замок и ключ выражают простейшую форму интенциональности, так же, как опиоидные рецепторы в клетках мозга. Эти рецепторы предназначены улавливать молекулы эндорфина, которые природа подготавливала для мозга в течение миллионов лет… Эта простейшая, в форме „замка и ключа', разновидность направленности является базовым конструктивным элементом, на основе которого природа сформировала более причудливые виды подсистем, и эти последние с большим основанием можно назвать системами представления. Это означает, что мы в любом случае должны будем анализировать направленность этих представлений при помощи (квази?)направленности ключей и замков» [63, с. 42].

То есть классификация возможна на основании принятия общего свойства, которое отделяет указанные создания от всех прочих, ведь растения не обладают интенциальностью, и градации в том уровне рефлексии окружающего мира, которое может достичь каждое из приведенных существ. От простейших реакций и ощущений идет переход к восприятию и осмыслению.

Качество интенциальности можно дополнить концепцией «память-предсказание», которую описывает Дж. Хокинз [250]: поскольку мозг к ситуации быстрого принятия решений просто не успевает обработать информацию, как это делают компьютеры, со скоростью десятки тысяч действий в секунду, то сознанию остается лишь постоянно генерировать прогнозы. Таким образом, осмысление любой ситуации — это лишь сопоставление предсказания, созданного памятью на основе прошлых событий в жизни человека и реальной ситуации[28]. То есть чем более высокоразвито сознание, тем более комплексные прогнозы оно в состоянии использовать для анализа окружающего мира.

Хотя Д. Деннет приводит множество примеров однотипного поведения простейших существ и технических систем, но основывать классификацию техносубъектов лишь на таких аналогиях нельзя.

Три основные препятствия

Во-первых, техническое изделие обладает куда меньшей целостностью, чем любой живой организм. Организм должен воспроизводить себя, потому несет в себе генетический проект себя любимого и половину информации о потомстве. Сейчас целостностью, лишь приближающейся к этому уровню, может обладать система «человек-механизм», которая воспроизводит себя, как в любом изолированном поселении дети повторяют способ хозяйствования родителей. Если говорить и о техноценозах, то на жестких дисках заводских компьютеров уже можно записать проекты всех заводов мира. Но экономические ограничения только сейчас начинают медленно допускать идеи «регенерации», саморемонта заводов. То есть налицо проблема: какой именно уровень организованности техники считать протосубъектом? Сможет ли это быть робот-андроид, техноценоз или «ансамбль технических изделий» (в терминах Ж. Симондона)?

Во-вторых, интенциальность, как свойство любой амебы, присуща инструменту в куда более узком, функциональном смысле. Если брать даже саму амебу как целое, то набор ее действий куда шире, чем у любого механического инструмента (молотки не занимаются самосохранением, а даже амеба уже занимается), не говоря уже о последствиях, которые обеспечивает увеличение популяции простейших — изменение экологических систем. У инструментов же дисбаланс: много «парных» объектов и слишком мало механизмов, ответственных за принятия решения в самом молотке (там их попросту нет). Проведенная Д. Денетом аналогия между ключом и замком оказывается действенной при исполнении сложного набора условий, который обладает собственной логикой развития. Даже если взять в качестве примера пистолет, то эргономичность оружия, своеобразная красота, несомненно, подталкивает многих людей к стрельбе, но ни один пистолет не может выстрелить самостоятельно. Даже если речь идет о самосрабатывающих системах, вроде капкана, их «предрасположенность к действиям» жестко задана людьми. Свобода целеполагания — это уже признак субъектности^39.

В-третьих, самый поверхностный обзор истории развития техники говорит о двух параллельных процессах: с одной стороны, люди создают все более сложные, качественно новые структуры, которые могут управляться лишь людьми, то есть требуется управляющий для мегамашины, диспетчер для депо, инженер для завода. С другой стороны, структуры предыдущего поколения относительно успешно автоматизируются или хотя бы алгоритмизируются их действия.

Кроме того, в техносфере существует несколько качественно различных уровней организованности: это как материальные предметы (те же молотки), информационные пакеты (аттракторы — любой текст, который устойчиво воспроизводится в культуре и влияет на человеческое поведение), разнообразные среды (как любая система сообщений), техноструктуры и техноценозы. В биологии такие проблемы также поднимаются: естественный отбор идет одновременно на нескольких уровнях организованностей, и целеполагание так же существует на каждом из уровней биосферы [164]. Работы Р. Докинза о расширенном влиянии генома на фенотип и естественный отбор интересны именно тем, что он в очередной раз показал, как бывает сложно выделить первичные и вторичные факторы, определяющие фенотип (внешность) конкретного организма [67].

Человек — «григорийское существо» — лишь очень ограниченное время может самостоятельно (как отдельная, целиком независимая личность), анализировать окружающий мир. Его абсолютно суверенный взгляд на Вселенную существует лишь в данный миг, как «мгновенная скорость» в физике. Если рассмотреть динамику человеческого мышления, сразу возникает проблема воздействия внешних факторов — предрассудков, советов, указаний. То есть субъектность человека может проявляться в некоем заданном поле возможностей, которое ограничивает не только доступные ресурсы или социум, но и аппарат мышления.

А искусственные среды, в которых существует человек — пусть даже это среда коммуникации, — обладают собственной тенденцией к усложнению, качественной трансформации: «… в ситуации, когда инструменты изготовления не сводятся к машинам, но состоят в лингвистическо-познавательных способностях, неотделимых от живого труда, резонно предположить, что значительная часть так называемых средств производства заключается в технике и процедурах коммуникации. Но где, как не в культурной индустрии, выковывается эта техника и эти процедуры? Культурная индустрия изготовляет коммуникативные процедуры, предназначенные служить средствами производства» [36, с. 68–69].

Земные океаны до возникновения жизни были просто «средой», но в итоге эволюции — существует человек, как субъект. Любая среда может рассматриваться как исходная точка подобной линии развития.

Необходимо использовать наиболее общее понятие — системы.

Любой субъект — система, но не всякая система — субъект. Поэтому необходимо рассматривать основные виды систем, которые можно представить снятой формой техносубъекта — техноструктра и техноценоз.

Для классификации их развития выберем условную шкалу:

— по оси ординат — сложность системы. От простейшего технического изделия, до техносферы целиком. Если рассматривать чисто количественные показатели, то максимум — это все связи между объектами в техносфере, а минимум — связи простейшего объекта;

— по оси абсцисс — формирование будущего. Значение меняется от объекта в понимании философии XVII века как абсолютно пассивного, никак не влияющего на исследователя «предмета», через детерминацию функции, потом самоподдержание (аналог гомеостаза в живом), и так вплоть до целостного, развивающегося, не зависимого в постановке целей или выборе методов субъекта.

Схема 9. Субъектность техноструктур и техноценозов

Заштрихованные области на схеме — все то, что соответствует определению техники как отрефлексированной искусственной системы.

Первой областью на этом графике будет простой инструмент/ механизм.

Низшая граница такой области — сама возможность формулировки алгоритма по созданию предмета. Этот алгоритм может существовать в мозгу человека, быть никак не зафиксирован и передаваться лишь при непосредственном подражании — так учатся маленькие дети или не понимающие языка учителей взрослые люди.

Верхняя граница этой области пролегает по самой возможности удержания технологии в сознании и записях одного человека или же малой группы людей. Когда есть наброски, но еще нет чертежей, есть слова и описания, но нет абсолютно четкой терминологии. Сохраняется высокая роль подражания, какие-то действия — при самом строгом описании — могут не получать причинно-следственного объяснения. Это может быть часовой механизм XVIII века, или скрипка, или логистика сравнительно простой транспортной системы.

Можно сказать, что техническое для своего воспроизводства нуждается в биологическом — без подходящего микросоциума (группы ремесленников, жрецов и т. п.) идет чрезвычайно быстрая утрата технологии, и восстановить производство в рамках более примитивного социума уже нет возможности. Что еще важнее, воспроизводство технического изделия определяется процессами в социуме и у технических изделий отсутствует возможность организовать социальную группу под свое производство.

Условно «правой» границей этой области выступает та мера формирования будущего, которую обеспечивает данный инструмент для социума, в рамках которого он изготовлен. Это детерминированное исполнение функции. Объем причинно-следственных связей, задействованных при создании и использовании этого инструмента, который должен предопределить (от жесткого детерминирования до косвенного влияния) будущее бытие такого инструмента/механизма. Естественно, он не может быть слишком велик. Он не обеспечивает целостности техноценоза, как структуры, которая может самостоятельно воспроизводиться, ставить цели развития и т. п. Воспроизводство лишь косвенное, иначе говоря булатный клинок не производит себе подобных, а лишь служит образцом, который копируют люди. Поэтому тот же клинок существует как бы на уровне чисто дарвиновского создания (по терминологии Д. Деннета) — неудачная форма, неудачный алгоритм изготовления приводит к автоматическому «отбору». Другое дело, что конкуренцию мастерских (техноструктур), изготавливающих такие клинки, уже можно рассматривать как взаимодействие скиннеровских или даже попперовских созданий, есть несколько линий поведения (разные изделия, поставляемые на рынок одновременно) и даже гипотезы об их потенциальном спросе.

Естественно, сложность создания технического изделия и объем формирования будущего взаимосвязаны. Чем многоаспектнее и продолжительнее воздействие на будущее, тем сложнее изготовить соответствующий инструмент. Соответствие техноструктуры и техноценоза достигается как периодическими кризисами социума, не обладающего подходящей технологией (когда сокращается численность населения), так и потерей технологий, которые не могут самовоспроизводиться в рамках социума[29]. Но независимость техноструктуры и техноценоза принципиально невозможна. Используя термин В. И. Вернадского, можно заметить, что техноценоз не получает автотрофности от «живой материи», он сохраняет гетеротрофность. Техноэволюция и становление техносубъекта — будто архипелаг в море биологического, как цепочки кристаллов в пересыщенном растворе: инструменты и техноценозы нельзя воспринимать как структуры, целиком независимые от живого.

Качественный переход во вторую область наступает, когда требуется предельно четкая алгоритмизация производства: эта необходимость вызвана усложнением технологии, требуется значительный коллектив и передача знаний в рамках этого коллектива не может осуществляться лишь с использованием обыденного словарного запаса. Возникает спецификация запасных частей и однозначные требования к чертежам, которые должны быть понятны любому инженеру. Резко возрастает целостность технического знания. При этом полной алгоритмизации не происходит: как при стандартном производственном процессе, так и при лабораторных исследованиях постоянно присутствует и сохраняет значимость: а) общение в коллективе; б) неформализованное техническое знание (не включенное в инструкции и другие нормирующие документы личностное знание инженера); в) неформализованное научное знание (гипотезы, полуэмпирические закономерности, данные об исследованиях в параллельных коллективах), которое оказывает воздействие на техническое.

Верхняя граница этой области пролегает по возможности увеличения сложности технической системы, в которой существует единая алгоритмизированная обработка информации. Коллектив завода, общающийся на одном языке чертежей, уже не может общаться на одном языке экономической терминологии, социальных процессов, потому отрасль и государство не получается организовать так же просто, как фабрику.

Условной «левой» границей выступает возможность организовывать сообщества, которые и обеспечивают подобную технологию. Этот социальный конструкт можно назвать «заводской коллектив и группы обеспечения», начиная от государства, как системы, обеспечивающей удобство сбыта, и завершая школой, в которой готовятся будущие кадры. При этом техника требует детерминации качеств личности человека куда большей, чем на предыдущей ступени развития. Это господство технического над органическим проявляется везде: в обучении, медицине, правилах поведения. Если рассматривать техносистемы в линейке «созданий» по Деннету, то налицо поведение едва ли уже не григорийского создания — есть значительное количество статистических инструментов анализа, каждый их которых имеет собственную историю, и эта история отрефлексирована инженерами.

Завод пока не может существовать самостоятельно, без «биологического» обеспечения в виде рабочей силы, инженерного сопровождения и потребителей — необходима как техноструктура, так и «среда обитания». Целостности техноценоз не обретает, к самостоятельному воспроизводству и развитию пока не способен. Но мера его самостоятельности возрастает. Аналогично и техноструктура, которая обслуживает техноценоз, должна повышать уровень рефлексии. В этом смысле интересно предложение Н. Н. Моисеева: убежденный в невозможности для машин превзойти человеческое мышление, в невозможности создания искусственного интеллекта, он использовал понятие «коллективный интеллект», а еще более верным считал термин «имитационная система» [152, с. 208] — в такой системе компьютер позволяет автоматизировать выбор альтернатив в сценарии, написанном человеком, и для целей, неизменно задаваемых «неформально и творчески» опять-таки человеком [152, с. 217]. Сегодня автоматизированные заводы становятся именно таким симбиозом: довольно значительное количество станков с ЧГО^ автоматизированных конвейеров, диспетчерских систем, систем самонаведения и т. п. приближаются по своим качествам к субъектности: они функционируют целиком контролируя, «осознавая» процессы внутри себя, но еще не отслеживая процессы в окружающем мире — требуются люди.

Однако если отойти от скептических позиций и попробовать представить движение правой границы к стадии субъекта?

Проводя аналогию с жизнью, можно легко заметить, что в технике нет настолько строгого разделения между организмом и биоценозом. Скорее современные техноценозы напоминают лишайники — симбиотические ассоциации грибов и зеленых водорослей. Протоорганизм и протосубъект в одной оболочке. То есть техноценоз может стать субъектом, если повысит уровень рефлексии окружающего мира и управляемости внутренних процессов.

Целостность технического знания достигает того уровня, а возможность «не биологической» рефлексии достигает тех возможностей, что биологическая составляющая техники становится ненужной. Она может быть как устранена, так и целиком технологизирована, в том смысле, что познаются те биологические механизмы, которые своим воспроизводством обеспечивали «завод», и появляется возможность их всестороннего совершенствования.

Если техноценоз встроен в индустрию, завод по-прежнему получает заготовки, выпускает приборы, просто для функционирования и развития ему не нужны больше люди, то можно сказать, что он достиг субъектности, целостности себя как организма (самостоятельный онтогенез), но не автотрофности. А вот если техноценоз сам производит все свои детали из руды, то можно сказать, что он субъектен и автотрофен одновременно.

Третья область — условно названная «индустрия» — при увеличении количества связей между техническими изделиями дает снижение детерминируемости. Она куда ближе к биоценозу, чем к организму, ближе к толпе, чем к коллективу: снижены возможности централизованного управления, а если оно достигается, то включает в себя недостаточное количество факторов. Монополия на рынке или плановая экономика не могут охватить всех аспектов жизни общества, потому начинают накапливаться противоречия.

Естественно, это упрощенная схема.

Вне заштрихованной области могут существовать инструменты, механизмы. Даже предприятия и государства. Но они существуют не совсем в «техническом» статусе. Как любой человек в критической или просто неясной ситуации может скатиться в своем поведении до уровня едва ли не скиннеровского создания, на ощупь пытаясь определить выход, причем второй попытки не будет, так и у структуры, претендующей на статус техносубъекта, уровень развития системы может колебаться, причем без видимых количественных изменений в ее составляющих. Аналогичное количество телефонов, клерков, папок с «делами», но вот сменился начальник департамента или изменились перспективы на внешнем рынке, и все пошло кувырком. Будущее тоже формируется, но разве только в попытках самосохранения.

У техноценоза и техноструктуры существуют границы устойчивости, за которыми как упрощение, так и чисто количественное увеличение ведут к деградации. Качественный рост требует для своего продолжения «перехода в надсистему», и без нее ничего не состоится. Паровая машина, сконструированная в античном городе-государстве, попросту не будет иметь применения и рынка сбыта, которые необходимы для ее ремонта, создания инженерной школы и т. п. Если бы такую машину и сделали, она бы проиграла конкуренцию обычной водяной мельнице.

Реальная история развития техники (как каждого отдельного товара, так и сравнительно сложных систем) — это постоянные попытки количественного роста. Идет как бешеное увеличение объемов производства хлопковой ткани или ноутбуков. Государство захватывает новые территории, добиваясь единообразия в законах и контроля над торговыми путями. Но! При сохранении того же уровня рефлексии, при сохранении «бюрократического аппарата» или же «личности дизайнера» возникает дисбаланс между уровнем тех систем, в рамках которых действует «субъект» (техноструктура, развивающая определенный техноценоз), и уровнем тех систем, которые он осмысляет.

Если нет полноты рефлексии, фактически идет переход от создания объекта, структуры и т. п. к использованию уже существующих, то происходит откат из области технического в область биологического. Если же система не в состоянии поддерживать уровень обратных связей для биологического, то господствуют «стихийные», «косные», характерные для небиологической природы, закономерности. Идет исчерпание доступных ресурсов (будь то объем рынка или нераспаханные поля), и система разрушается под грузом противоречий*.

Типичный пример закономерности, ограничивающей величину системы: «транспортная теорема» — управленческая и экономическая система лишаются целостности и слишком большое государство распадается.

На разных уровнях организации техносферы возможен одновременный рост уровня рефлексии в вопросах производства, снижения этого же уровня в государственной политике, сохранение на уровне сельского хозяйства и т. п.

Как итог постоянных попыток количественного роста — такие же постоянные кризисы, которые бы приводили исключительно к расходованию доступных ресурсов, если бы не повышались возможности рефлексии. Страна, собранная усилиями гениального завоевателя и рассыпавшаяся вмиг, может позднее воссоздаться и без таких сверхусилий благодаря качественной бюрократии. А потом так же плавно, столкнувшись с новым кризисом, рассыпаться. Примеры чего дает история Европы последних веков.

Иными словами, чтобы поднимать качество управления, требуется придавать технике качества субъектности. Но насколько возможно поднимать уровень рефлексии техники, оставляя систему, обеспечивающую этот уровень, в состоянии подчиненного человеку «объекта»?

Чтобы это понять, надо определить формы и уровни взаимодействия человека и технического прото субъекта.

Формы взаимодействия человека и технического протосубъекта, вероятно, можно классифицировать на основе взаимодействия техноструктуры (как системы, включающей в себя людей) и техноценоза (как неантропной системы).

В историческом масштабе идет постепенный процесс обособления техноценоза и одновременного обретения им целостности.

Для определения форм взаимодействия удобно использовать следующие срезы: хранение информации, осмысление мира, принятие решений, место в «круговороте» целей. Срезы взаимосвязаны, и, вероятно, их можно представить в виде пирамиды, схожей с «пирамидой потребностей», по Маслоу, но аналогия может быть чрезмерно отдаленной.

Для каждого из срезов можно указать этапы развития.

— Хранение информации: у описанных К. Леви-Строссом племен культура лишь немногим превышает возможности индивидуальной памяти, есть возможность хранить только общие указания, приблизительные алгоритмы, которые по мере возможностей выражаются в структурах живописи, ритуалов, речи, поскольку лишь эти структуры обладают сравнительно большей устойчивостью в хранении информации. Появление письменности, книгопечатания или даже возможности ксерокопировать материалы — позволяет копить громадные объемы информации, но человек все еще необходим для их понимания в львиной доле случаев: хороший инженер знает, где лежит книга/файл с необходимой справочной информацией и представляет схему решения задачи в целом. Но появление поисковых машин уже дает возможность, не зная алгоритма решения стереотипной задачи, получить таковой, лишь сформулировав правильный запрос. Пользователь должен лишь владеть терминологией и уметь перевести свою проблему в правильный запрос. Финал этого процесса — компьютер, который понимает потребности человека и реагирует уже на «обыденные» жалобы, проектируя соответствующую технику для их устранения.

— Осмысление мира: попытки осмысления мира целиком в рамках психики одного индивида — это еще уровень животных. «Григорийские создания» уже обладают культурой: язык, передаваемые при обучении навыки и т. п. Но модели Вселенной, создаваемые культурой, и, главное, процесс создания таких моделей мало отрефлексированы. Миф, как информационный объект, не техничен, а органичен. Он вырастает, а не конструируется (в первобытных обществах). Следующий этап: становление философии, возникновение современной науки — человек понимает мир, используя инструменты рассуждений, созданные другими людьми, но алгоритмы создания этих инструментов уже во многом отрефлексированы. Наука — это машина по созданию новых знаний. Третий этап — автоматизация экспериментов, автоматизация процессов обработки первичной и вторичной информации, как итог — автоматизация познания мира.

— Принятие решений. Здесь ярче всего проявляются колебания в соотношении биологического/технического. Подчинение первобытного человека ритуалу чрезвычайно высоко, проблема свободы воли порой даже не осмыслена. Но общество усложняется, кризисы учащаются — требует рефлексия механизма принятия решений. Возникает встречный процесс: принятие решения в рамках техноструктуры рядовым ее членом до крайности ограничено (например, в армии), но техноструктура не может целиком охватить жизнь человека, а если такое происходит, то неизбежен ее застой. Поэтому наблюдаются регламентация и распределение почти абсолютной власти техноструктур над человеком по отдельным аспектам его бытия. Чем больше автоматизируется деятельность техноструктур (дополняясь техноценозами), тем более человек отдает им свободу в принятии решений. И одновременно рост возможностей техники открывает перед человеком новые степени свободы.

— Соотношение в «круговороте» целей: человек, равно как и механизм, и цель и средство одновременно. Как почти бесконечны цепочки материя — идея — материя, но философ может быть материалистом или идеалистом, так и взаимодействие человека и машины — при их взаимообусловленности человек может быть целью или средством. Первоначально, когда техноценозы сводились лишь к инструментам, человек был целью, т. к. вся техника лишь поддерживала его существование как организма. Чем дальше, тем больше существование человека зависело от организаций, которые «обрастали» поддерживающими их техноценозами. Если сейчас оценить количество технических изделий, которые непосредственно удовлетворяют потребности человека (хотя бы через соотношение предприятий групп А и Б), познавший себя человек (или человек, познанный машиной) становится техническим и в смысле создания собственного будущего эквивалентен техносубъекту будет вынужден конкурировать с техносубъектом.

Все четыре формы взаимодействия будут исчерпаны, когда в рамках каждой из них, в процессе использования всех известных технологий, машина станет эффективнее человека. Тогда основное в эпоху существования человечества противоречие техники — между «для-себя-бытием» и «вне-себя-бытием» — будет снято по отношению к человеку. Обслуживание человека больше не будет целью техники.

Однако возникает вопрос: как становление техносубъекта, выход его из инобытия, соотносится с периодическими кризисами, которые переживают техноценозы и техноструктуры? Эти механизмы достаточно хорошо исследованы в биологии (перенаселение) или в экономике (кризис перепроизводства). Но на основе каких конкретных предпосылок идет становление техносубъекта?

3.2. Протосубъект и архаика

Уровень формирования будущего у техники архаичной фазы меньше некуда. Это воздействие на материал инструмента, а посредством инструмента — на природный материал. Цепочки причинно-следственных связей, задаваемых человеком, насчитывают десятки действий. Редко — сотни.

Нижним пределом технического воздействия (там, где технология вновь уступает место биологическим процессам) была основная деятельность людей той эпохи — охота. Первобытный человек не мог вырастить дичь, посеять злаки, насадить деревья для будущих дров и хижин — все это находилось и собиралось.

Несущее противоречие — между воспроизводством биомассы в экологических нишах, где господствовал человек, и ростом численности людей.

Каково же тогда несущее противоречие в архаичном обществе с точки зрения становления техносубъекта?

Человеческая рука в ту эпоху — самая необходимая составляющая практически любого инструмента (что позволяет сторонникам «органопроекции» любые машины рассматривать как продолжение человека). Вне-себя-бытие и для-себя-бытие техники проявляются в непосредственном влиянии на тело человека. Безопасность, пища, тепло — основные продукты технической деятельности. На этом фоне очень медленно проявляются возможности других затрат: создание разнообразных загонов для дичи, мегалитов, храмовых построек.

Потому первый объект искусства — сам человек. И переделывать себя — шрамирование, татуировки, перья и кольца в носу — люди научились раньше, чем создавать статуи.

В процессе становления человека борьба с конкурирующими биологическими видами в узком наборе экологических ниш (условного говоря, противостояния с гиенами за падаль и со львами за дичь, так хорошо реконструированные Б. Ф. Поршневым) — это внешнее проявление противоречия.

Но с появлением разума и организации идет захват всех экологических ниш, которые подходили человеку. Создавшуюся парадигму техники (при все-таки существовавшем техническом прогрессе в изготовлении каменных орудий, сетей и т. п.) можно рассматривать как процесс освоения биосферы Земли.

Воспроизводство тех минимальных техноценозов и техноструктур, носителями которых являются племена, подчиняется простейшему соотношению между численностью дичи и численностью человека.

Формирование будущего в рамках племени, то есть та техническая задача, которую должны были выполнять постройка хижин и производство кремневых наконечников, ограничено памятью индивида и емкостью примитивных знаковых систем.

Перед неолитической катастрофой — возникновение глобальной по тем меркам системы торговли, подобия религиозных учебных заведений. Без устойчивой пищевой базы они были утрачены. Характерно, что набор технологий следующего уровня развития — аграрной фазы — смог окончательно сформироваться лишь как некое целое: земледелие, настоящие города, государство, письменность.

Взаимодействие человека и технического протосубъекта на архаичной стадии развития в четырех основных срезах:

Хранение информации. От собственно возникновения человека до перехода к земледелию и созданию первых государств информация существовала либо в сознании отдельных индивидов, либо передавалась устно. Если рассмотреть сумму структур, характерную для первобытных народов, которую описал К. Леви-Стросс [120], то в отрыве от постоянно воспроизводимых ритуалов не было возможно практически никакое «архивирование» данных. Если племя меняет образ жизни, то знаки на орнаментах навсегда могут утратить свое первоначальное значение. Потомкам достанется десяток метафор и гипербол в сказках, чисто лингвистические «артефакты» — и все. Собственно и язык дописьменных племен менялся сравнительно быстро — не существует специализированных механизмов культуры, которые бы однозначно нормировали произношение, построение предложения и т. п.

Однако именно эта система ритуалов и может рассматриваться как первый этап становления техносубъекта, поскольку выполнено важнейшее действие: бытие знака и бытие носителя этого знака уже разделено. Если животное фактически не может абстрагировать свое представление о предмете и передать это абстрактное представление другим (случаи обучения у обезьян — исключение), то наличие языка позволяет отделить сформулированное понятие от его создателя.

Осмысление мира. Механизмы познания мира существуют лишь в уме человека, осмысленной передачи их почти не происходит либо на примерах (разнообразие сказок, историй, всего устного материала, описывающего образ жизни, типичные ситуации), либо на примерах непосредственной практики. То есть каждый индивид должен был сам сформулировать для себя такие методы.

Приятие решений. Здесь власть ритуала — достаточно рано начала ограничивать человека. Сам по себе ритуал, в отрыве от религиозных компонент, можно рассматривать как «единожды сработавший» алгоритм действий, который после этого воспроизводится без полного осознания причинно-следственных связей. Характерны самые причудливые ритуалы (развитие которых, конечно, подчиняется и собственным закономерностям), которые описаны в «Золотой ветви» Фрезера — множество алгоритмов принимаемых/отвергаемых по совершенно иррациональным поводам. Но такой алгоритм может обеспечить уничтожение племени.

Соотношение в круговороте целей. Род — как высшая ценность, его выживание — как высшая цель. Разумеется, род — не машина, это в первую очередь биологическая структура. Но элементы рефлексии в его организации, элементы целенаправленного конструирования — уже присутствуют.

«Золотая ветвь» Д.Д. Фрэзера содержит примеры десятков обычаев, которые требуют самопожертвования (или убийства) уже не только в интересах конкретных людей, но и во исполнение каких-то абстрактных требований. Но эти абстракции еще слишком человеческие. Образы желаний, страхов, стремлений, которые отделены от непосредственных носителей и представлены в довольно хаотичных формах, похожих на людей, будто отражения в кривых зеркалах.

Пределы архаичной фазы сравнительно достоверно увязаны с неолитической катастрофой, когда люди истребили доступные виды дичи и вынуждены были переходить к земледелию.

Традиционная фаза: несущее противоречие — между продуктивностью обработки земли и численностью людей. История того времени — это постоянные аграрные перенаселения. Двадцать лет мира и хороших урожаев — и вам просто некуда девать лишних работников и бойцов.

Раз в сотню или даже в две сотни лет вдруг появляется новая сельхозкультура. Либо мелкие изобретения и упорная селекция позволяют растить рис или зерно там, где раньше урожаев и не ждали, а может быть, снимать два урожая в год. И вот — новый скачок. Распашка земель севернее «линии винограда», арабская «аграрная революция» или же «взлет на холмы» XIV века…

С точки зрения протосубъекта, постоянная недостаточность «биологической» прослойки, на которой размещался очень скромный «технологический» пласт.

Это пласт — возникшая мегамашина. Л. Мамфорд идеально описал медленное становление бюрократических структур, в которых обряд наконец получил профессионального служителя, а жизнь племени — организованность.

Мегамашина аграрной фазы, будь то теократия, империя, некий город-государство, при всей своей деспотичности оказывается слишком специализированной игрушкой. Для-себя-бытие — это прокладка каналов, постройка дорог, устройство арсеналов, библиотек, воспроизводство кадров. Но каков смысл этих усилий?

Потребление и эстетика? Война, которая сама по себе весьма технологична, однако же ведется ради бесконечного (и порой бессмысленного) территориального расширения? Самые отчаянные усилия, чтобы во главе государства оказался человек с практически идентичным набором генов, такими же взглядами на жизнь и чуть более быстрым принятием решений в бою?

Возможности определять свое будущее меняются.

С одной стороны, системы ритуалов, больших социальных структур, городов уже позволяют определять будущее на столетия вперед. Очень тяжело сравниться с древним греками в искусстве основывать колонии — так, чтобы там потом возник город. Тяжело сравниться с устойчивостью китайской государственной машины, которая восставала из пепла очередной крестьянской революции.

Но набор ситуаций, в которых мегамашины воспроизводили себя, весьма узок. Три года плохих урожаев — и вот уже за окном смута, когда для сохранения государства требуется массовый подвиг.

В результате, когда у мегамашины возникает избыток ресурсов, когда есть те самые двадцать лет мира и хороших урожаев или удачная торговая конъюнктура, усилия затрачиваются на все что угодно, кроме осмысленного научно-технического развития. Вернее, на него — в последнюю очередь.

Готический собор, десятки императорских дворцов, вычурные моды…

Да, на нынешних исследователей давит послезнание — мы неплохо представляем, куда именно надо было направлять средства, чтобы преодолеть самые острые кризисы. Но для современников эти растраты отчасти исполнение «закона необходимого разнообразия»; чтобы перейти на следующий этап развития, требуется актуализировать противоречия, создать несколько вариаций как общественных моделей, так и технологий, построить самые разные виды инфраструктуры. Пусть это разнообразие и было малотехнично…

Четыре среза взаимодействия:

Хранение информации. Ее специфика отлично показана в «Галактике Гутенберга»; уже есть тексты, но чтобы их воспроизводить — требуется подобие ритуала. Монах-переписчик должен проговаривать текст речитативом, почти петь, для того чтобы не ошибиться во время своей работы. Эта особенность работает как смысловой фильтр. Понятие авторства существует, но копирование книги ничуть не дешевле ее создания — что первый раз человек год сидит за столом, выводя буквы на пергаменте, что второй.

Поэтому большой текст обречен на фрагментирование, постоянное дополнение и «улучшение», если только это не Библия, Платон или свод законов Юстиниана.

Осмысление мира. Рассудочные методы познания мира созданы и осмыслены. Но широко известна тогдашняя проблема взаимодействия науки и техники: «знающие не умеют» (ученые не инженеры), «умеющие не знают» (ремесленники лишены образования). Поддержание пакетов информации настолько дорого, что требует специальной социальной структуры, которая может окупиться только за счет общества, но пока не за счет ремесла.

Принятие решений. Хорошим примером тут будут рассуждения Й. Хейзинги о ритуалах Средневековья: игра, из которой вырастает человеческая культура, в чистом, первозданном виде, уже отсутствует. Ритуал и рациональные умозаключения торжествовали неоднократно, но игровое начало не истреблено, оно в виде вторичных признаков, условностей, стилей вновь и вновь проявляет себя. Мегамашина государства, пусть даже средневековой монархии, автоматизирует часть действий^40. Но как соотносятся циклы этой «автоматизации» с циклами развития традиционной фазы? Ритуализированные формы старых компромиссов удерживаются едва ли не столетиями, уже после того, как целиком утратили свое содержание. В результате утрачивается адекватность, и перед нами снова откат в биологию.

Место в круговороте целей.

Род, как высшая ценность, разрушается, и человек, как личность, делит место в круговороте целей с рядом структур:

— разумеется, мегамашина во всех ее обликах — город, государство. А также кристаллизирующаяся в ее рамках техноструктура;

— идеи (можно было бы сказать «образы мегамашины», но это неверно) — распространение отдельных идей, образов. Фанатизм отделился от обычаев, непосредственно координирующих жизнь человека. Люди готовы умирать за абстракции, которые существуют по своим законам. В этом смысле весьма интересен феномен денег. Универсальное платежное средство неоднократно сакрализировалось — оно совмещает в себе некую абстрактную потенцию (мечты скупого рыцаря) и предельную конкретность (количественную измеримость).

3.3. Техноструктуры и техноценозы — машины из людей и леса из машин

Становление индустриальной фазы человеческой истории очень хорошо исследовано в самых разных ракурсах. Научная революция, которая сделала возможной собственно промышленную революцию XVIII века (Кун, Лакатос, Степин). Возникновение капиталистической торговой системы (Бродель), промышленного производства, переживающего периодические кризисы (Маркс, Кондратьев), борьбы финансового и промышленного капитала (Покровский, Кагарлицкий), мир-системы (Валлерстайн) составляют предмет интереса множества выдающихся историков.

Здесь будет рассмотрен очень специфический срез этого процесса — становление техносубъекта.

Несущее противоречие индустриальной эпохи вполне выражено в кризисах перепроизводства: скорость развертывания производства очередного товара против падающей отдачи от использования этого товара, против закона убывающей полезности. Вы строите завод, на котором производится легкая хлопковая ткань, и поначалу получаете громадную прибыль, а ткань пользуется спросом, потому что лучше домотканого полотна. Но вот конкуренты строят десятки похожих заводов, а покупатели не просто оделись в хлопок, им уже нет никакой возможности рационально использовать новую ткань. И так цикл повторяется десятки раз: с паровыми машинами, железными дорогами, фотоаппаратами, радио.

Инобытие техносубъекта в индустриальной фазе развития проявляется через набор систем, формирующих будущее более в рамках технологических циклов, чем биологических. Уже нет такой зависимости от урожая: пищу можно привезти по железной дороге, запасены резервы, есть громадный выбор аграрных культур и домашних животных. Зависимость от численности людей — чрезвычайно важна, но не абсолютна: достаточно сравнить Первую мировую войну и эпидемию «испанки». От гриппа умерло больше людей, но сюжетность войны и ее значимость для развития цивилизации — куда выше. В этом смысле плотность населения и емкость рынка коррелируются, но не совпадают.

Детерминирование будущего — одна из важнейших задач эпохи.

В макромасштабе мировой торговой системы она решается как создание банковских структур, колоний, новых кораблей: при невозможности гарантировать состояние рынка гарантируется транзакция, операция, контракт. Даже если корабль с товаром не придет, выплатят страховку.

В микромасштабе отдельных механизмов ньютоновская механика не просто царствует, но разрастается до механистического детерминизма: весь мир воспринимается по образу и подобию часов.

При этом буквальное воплощение мира-механизма каждый раз сталкивается с проблемами, которые приходится решать своеобразными отступлениями: идут постоянные колебания протекционизма vs свободы торговли, жесточайшего государственного контроля и расхлябанного либерализма. Колебание «открытости» нельзя свети только к борьбе между государствами, к переделу рынков. Идет постоянная гонка осмысления ситуации, которая не может быть закончена созданием идеальных социально-экономических механизмов. Идет научно-техническая гонка, которая не может быть завершена идеальным потребительским товаром.

Получается цикл субъектности:

— создается некая возможность развития системы: открываются торговые пути, строятся новые корабли, средства связи, новые двигатели, виды топлива;

— эта возможность реализуется через скачок субъектности. Требуется лидер, или группа лиц, которые создадут новую техноструктуру, обеспечат возникновение техноценозов. Воплощался ли в таком человеке в этот момент мировой дух, как считал Гегель, смотря на проезжающего Бонапарта, или он просто выполняет заказ акционеров Ост-Индской компании, или обеспечивает «пятилетку в четыре года» не суть важно;

— параллельно с качественно растущими структурами в открывшееся окно возможностей лезут все, кто может. Промышленная лихорадка, «грюндерство», не менее заразительна, чем золотая, и в ней максимально проявляются именно биологические черты техноценозов и техноструктур. Есть предельно короткий алгоритм воспроизводства процесса: несколько инженерных решений, договор о производстве, кредит, найм рабочих. Представление о рынке минимальны. О возможных кризисах сбыта, об истощении сырья, о конкурентной борьбе на следующем этапе — предпочитают не думать. Фотографии нефтяных разработок в Техасе или Баку — это леса из машин;

— после чего создаваемые структуры сталкиваются с кризисами роста: не только чисто географические и количественные ограничения (емкость рынка), но и качественные пределы (невозможность полететь в космос на самолете). Иногда эти ограничения можно преодолеть с помощью войны, объединив рынки, что и обеспечила Вторая мировая, но иногда этот предел структурный. Его можно назвать «концом фазы быстрого роста» в кондратьевском цикле или же пределом развития техноуклада. Увеличение субъектности системы недоступно или не эффективно — можно сколько угодно концентрировать власть в руках одного человека, обеспечивать скорость передачи сигналов, строить пути сообщения — без толку. Продолжение качественного скачка — невозможно. Ограничены источники энергоресурсов, пропускные способности железных дорог, уровень спроса. И понимание ситуации недостаточно для развития;

— идет «автоматизация» процессов управления, которые до того исполнял «пользователь системы». Лидеры становятся не нужны, техноструктура берет свое. Ее существование становится равновесным, воспроизводя стандартную модель поведения. «Зайцы-попутчики» — те организации, что пользовались промышленным бумом, постепенно инкорпорируются в большие тресты или проигрывают конкурентную борьбу. Продолжается количественное развитие — продажа автомобилей, стройка дорог и т. п., но уже без прежнего эффекта «изменения окружающего мира»;

— спустят какой-то период времени чисто количественное развитие приводит к кризису. Как, например, затоваривание американского рынка автомобилей или же падение прибыльности советской экономики в 1970-х. Кризис либо преодолевается через выход на следующий виток развития, либо система рассыпается. Распад всегда подразумевает откат в осмыслении ситуации к биологическим и даже стихийным уровням процессов. В системах управления появляются «артефакты»: методы и группы, казалось бы, давно забытые — тут и работорговля, и грабеж вместо производства, и выход на первый план родственных связей при острейшей нужде в специалистах. В итоге осколки обретают собственные потенциалы развития — можно ведь начать завоевание соседей?

Рис. 4 Нефтяные разработки в Баку

Преодоление кризиса через новый уровень понимая процессов — это прием уже индустриальной фазы развития. «Обычай», который в традиционную фазу был нормой для определения жизни львиной доли населения и большей части принятых решений — теперь просто забывается, жить «согласно обычаю» просто невозможно.

Саморефлексия, самопознание экономики, бюрократии, войны шли практически постоянно. Вся «большая эпоха Модерна», начавшаяся в XVI веке, это период непрерывного самокопания — люди стремятся понять не только природу, но и общественные структуры, в которых участвуют, и самих себя. Да, люди стремились к самопознанию во все эпохи. Однако модерн придал этому процессу невиданную до того методичность и системность.

В результате: громадная социальная мобильность и готовность людей к новым организованностям — к своим ролям в «машине из людей». На всех уровнях. Брак становится машиной: имущественной в «Кодексе Наполеона» и эмоциональной в психологии Фрейда. Предприятие становится машиной: фирмы, заводы, профсоюзы, десятки и сотни правовых моделей, которые позволяют людям создать техноструктуру — от мастерской до концерна. Мистический брак суверена и страны сменяется общественным договором. Народ становится нацией — его возникновение представляется конструктивистам еще одной формой «воображаемого сообщества»; которую можно выдумать и внедрить^41.

При этом любая социальная страта, любая экономическая и военная система в той или иной форме сохраняла «клапаны стихийности» — институты, которые бы позволяли балансировать между рациональностью, как соблюдением установленных норм, и рациональностью, как достижением целей.

Самый известный из них — биржа. Цена устанавливается в полухаотическом торге, где всегда есть место блефу и самым разным уверткам. Регулярно возникают проблемы, и оставить все на волю «невидимой руки рынка» значит получить спекуляцию, монополию, в итоге дефициты и бунты. Но установление цены директивно — абсолютно на все и навсегда — приводит к аналогичным проблемам.

Выборы: при общем идеологическом согласии, хотя бы по важнейшим вопросам, определение группы лиц, которая, собственно, и будет управлять, стало фетишем и лотереей.

Можно упомянуть бизнес-ангелов, разнообразные формы легального исключения из законодательного поля, формы отторжения людей, которые на находят себя в социуме и т. п. Часть этих механизмов унаследована от предыдущих эпох — выдавливать «лишних людей» умели всегда. Но как изменилось все! Достаточно привести в пример сумасшествие: если в Средние века безумцы воспринимались как юродивые и блаженные или от них пытались избавляться, сажая на «корабль дураков», то постепенно изгнание (или социальное отторжение) заменили изоляцией (выгонять стало некуда), а потом и лечением.

Взаимодействие человека и технического протосубъекта индустриальной фазы стадии развития.

Неким общим знаменателем выступает понятие алгоритм — последовательность действий, которая была отрефлексирована и обоснована кем-либо из людей, но конкретный исполнитель может не понимать ее, воспроизводят очередную копию. Технологии передачи информации позволяют копировать алгоритм без непосредственного взаимодействия между людьми. Подражание разбито на составляющие, абстрагировано. Но и создание машин — любых — также ограничено информационной емкостью этого алгоритма.

Хранение информации. Книгопечатание, а так же пантограф и фотография. Стандартизация языка, форм обучения, поведения и т. п. трансформация поведения человека под работу именно с алгоритмами. Тут «Галактика Гутенберга» может восприниматься как перечень важнейших черт эпохи.

Представления еще аграрной фазы о самоценности библиотек в итоге трансформируется в классическую бюрократическую идею с хранением всех документов, а если важный документ теряется, «то об этом есть бумага в пяти экземплярах».

Личностное знание сохраняется, но оттесняется во фронтир науки или техники либо же получает достаточно понятные и контролируемые механизмы социального воспроизводства. Мастер скоростных плавок стали в мартеновской печи — уважаемый человек, но больше не носитель некоей тайны. Любой технологический секрет восстанавливается, хотя это может потребовать времени и средств.

Поэтому использование информации представляет собой компромисс между быстротой копирования алгоритмов и сложностью создания таких алгоритмов (ограниченностью их использования).

Осмысление мира. В рамках западноевропейской философской традиции создаются методы познания и картина мира, которые, разумеется, требуют человека в качестве непосредственного «исполнителя», но одновременно освобождают его от необходимости переосмысливать мир под каждую конкретную задачу. Модусы простого категорического силлогизма, как первый «логический калькулятор», наконец обретают свое почти универсальное воплощение.

«Эйлер перестал вычислять«— это сказано именно об ученом-калькуляторе. Формируется научная парадигма, и в ее рамках начинается поточное «решение головоломок» (термин Т. С. Куна) — стандартизированное познание.

Приятие решений. Поточное создание техноструктур, которые обеспечивают перманентную автоматизацию придуманных людьми новых управленческих алгоритмов.

Как в производстве личностное знание имеет решающее значение в самых передовых отраслях, в дни установки нового оборудования, в период внедрения инноваций, так и в технологии принятия решений индивид главенствует, пока не утвердилась процедура обработки информации, которая фактически примет решение за него.

Но становится разнообразнее и коррупция — пока человек непосредственно осуществляет исполнение управленческого алгоритма, он может его затормозить.

Соотношение в круговороте целей. Разнообразные технические изделия (лишенные даже налета сакральности) периодически признаются более важными, чем индивид, род, племя и т. п. Человек все еще незаменим, потому как ценность продолжает сохраняться. Но в круговороте целей цивилизации занимает все меньшую долю.

Соотношение между рефлексивным и нерефлексивным созданием будущего на уровне индустриальной фазы развития — это предмет отдельного большого исследования. Какие процессы еще могут быть осмыслены на достаточном для управления уровне, а какие принципиально не поддаются контролю человеческой бюрократии?

Да, в количественном отношении техника смогла заменить собой человека. Возникли иллюзии, что человек незаменим в качественном отношении — как творец и организатор. На этих представлениях фактически базируются социалистические учения

XIX века, которые прошли путь от чисто утопической буколики (желания вернуться в аграрную фазу) до представления о «научном коммунизме».

3.4. Пределы власти человека над машиной

За историю индустриальной фазы развития наблюдалось громадное количество кризисов — от чисто циклических проблем перепроизводства, характерных для капитализма XIX века, до мировых войн и современных сложностей, которые сложно не заметить после 2008-го…

Предпосылок в кризисах выделяют не меньшее количество:

— ограниченность Земли, как рынка, что препятствует дальнейшей специализации производств, дальнейшему разделению труда (Хазин);

— ограничение в ресурсах (Форрестер);

— противоречия внутри капитализма (Маркс, его современные последователи — С. Г. Кара-Мурза).

Из этого многообразия предпосылок выделить системные кризисы:

— замедление выходов в следующий техноуклад (Глазьев);

— фазовый барьер (Переслегин).

Попробуем оценить современные кризисные явления не просто как исчерпание каких-то способов развития, но и как этап в становлении протосубъекта.

Если система становится качественно более сложной, то должны закрываться традиционные «клапаны стихийности». Явления, которые воплощали случайность, познаются, становятся закономерными, и в качестве «жребия» требуется использовать что-то иное.

Показательна ситуация с биржей: сейчас на ней соревнуются программы-брокеры, для которых скорость принятия решения исчисляется десятыми долями секунды, а владельцы этих программ оптимизируют расположение вышек сотовой связи, чтобы данные статистики и корректирующие сигналы проходили быстрее. Фактор случайности удаляется из расценок просто в силу учета всей ценообразующей информации. Если не всей, то уж точно актуальной на данный момент. Нельзя сказать, чтобы аналогичной ситуации никогда раньше не было: в первой половине XX века традиционные формы конкуренции были сильно подорваны распространением средств связи — потребитель стал оптимальнее выбирать товары, это способствовало монополизации рынка. Тогда ситуацию сгладили антимонопольным законодательством и одновременным расширением рынка. Но сейчас, чтобы восстановить действие «клапана», надо или отменять компьютерную революцию, или соглашаться с действием чисто человеческой коррупции (что и происходит), либо изобретать некий механизм, характерное время срабатывания которого будет быстрее «десятых долей секунды».

Но в случае поступательного развития системы, в случае победы над пороками прошлого «клапан стихийности» требуется сделать не человеческим, деантропизировать.

Если говорить о деньгах, то видна тенденция полного перехода к безналичному расчету, причем доходы и расходы обывателя можно просчитать на годы вперед. Действенный маркетинг, оптимизированный под покупателя товар, торговая сеть, где только такой товар и можно приобрести. Получается клетка. Нельзя сказать, что и раньше общество потребления оставляло индивиду слишком много свободы воли, но теперь потребитель как крыса в лабиринте, и его шаги просчитаны заранее. Карьера такого человека так же предсказуема, будто он работает в средневековом цеху и до конца жизни будет лепить горшки, потому что родился сыном горшечника.

Можно долго дискутировать о выборах, насколько они сохранились в качестве «фактора случайного», но отрицать все большую технологичность работы избирательных штабов невозможно. Чтобы взять власть, уже нельзя опираться только на организацию людей, требуется связка «человек-программа», и совершенство этой программы очень многое определяет.

Но если проявление закономерностей более высокого уровня, которые пока представляются случайностью, идет не через разум и волю человека, если противоречия, которые суть источник развития, формируются не в человеческом сознании, то насколько человек индустриальной эпохи, как часть мегамашины, как часть техноструктуры, соответствует своей роли в усложняющейся системе?

Но как оценить возможности индивида «индустриальной эпохи»? Ведь опасения утраты человеком главенствующей роли в цивилизации высказываются не первый раз. Классики XX века показали ужас перед бюрократией, когда мегамашины обретают собственную волю к жизни и существование отдельных личностей для них становится не принципиально.

Чтобы целостно оценить производственный потенциал человека в современных городах, надо понять, насколько эффективна и востребована система, которая снабжает его навыками по умственному восприятию и обработке внешней информации. Не в финансовом смысле (это вторично), но в смысле управления техникой, определения линии развития техноценозов.

То есть системы ВУЗовского образования в применении к заводам и конструкторским бюро.

Образовательные структуры индустриальной фазы развития обладают собственной инерцией развития, собственными циклами жизни. Попытаемся вскрыть противоречия, возникающие между устоявшимися подходами и проявлениями информационной революции.

Система высшего образования последние четверть века переживает кризис развития: снижение качества лекционных курсов, снижение значимости диплома, и это не проблема только постсоюзного пространства“.

Если использовать понятие алгоритма, как основного элемента передаваемых знаний, то еще в XIX веке высшее образование работало по простой схеме:

— студенты, выучившие алгоритмы, идут на производство, и такие специалисты есть основным по количеству продуктом системы;

— студенты, разрабатывающие новые алгоритмы, либо остаются в науке (и невозможно быть ученым без познания), либо идут на производство с целью карьеры.

Что же происходит на производстве? Если не прямо сейчас, то каковы тенденции «ближнего прицела»?

Почти полная алгоритмизация технического знания.

С одной стороны, если сейчас передать полный пакет проектной документации на стратегический бомбардировщик в любую страну «третьего мира», то воспроизвести этот самолет за пару лет не получится. Даже такая страна, как Китай, вынуждена постепенно переходить от простого копирования к собственным разработкам. Проект — это одно, а пройти весь путь от природных материалов до готового изделия — это немного другое^42. У инженера — существовал свой предел в алгоритмизации: на множестве чертежей писали «сделать по месту». Из-за кульмана плохо было видно, что происходит в цеху.

Но если рассматривать уже работающие производства, то для многих изделий алгоритмизация технического знания достигнута:

В каждой стране она имеет свою специфику. Скажем, проблемой во Франции признано большое число студентов, отчисляемых с первого курса. [119] когда механизм изготавливается на конвейере «от и до», то неясных вопросов с его созданием не возникает. Могут возникать сложности при изготовлении конвейера, но это уже качественно иной уровень.

Окончательный результат — когда количество наработанных программ таково, что появляется возможность с единственным инженером (на всякий случай человек должен быть) запустить предприятие. Все остальное «в машине», и вас это не волнует, как не волнуют меня особенности программы «Word» при наборе этих строк.

2) Устранение ручного труда из производства.

Пока автоматизация не полна, за пределами очень узкой операционной зоны — конвейер не может совершать технологические операции. Если ящик с деталями стоит в метре от своего места, то необходим разнорабочий, чтобы этот ящик подвинуть. Хотя на хорошо организованном производстве ящики где попало не валяются, периодически такое бывает.

Конвейер нуждается в пусконаладочных работах, в профилактическом обслуживании, в доставке запасных частей, уборке и т. п. Поэтому окончательное устранение ручного труда на производстве — это создание и внедрение манипуляторов, эквивалентных человеческой руке и не подчиняющихся единственному алгоритму изготовления продукта. Аварийная ситуация, попытки кражи и т. п. будут вызывать адекватную реакцию.

Вопрос также в скорости проектирования конвейера под очередной продукт. Если очередная модель пылесоса будет выпускаться, скажем, полтора года, а роботизированный конвейер под нее надо делать год, то полная автоматизация невыгодна. Проще поставить несколько «коротких» конвейеров, где будут собираться отдельные запчасти, которые переживут не один десяток моделей (двигатель, труба, шланг, ролики). Детали с новым дизайном будут делать люди, они же соберут готовое изделие.

И тут является 3D-принтер, аддитивные технологии вообще, которые рассматривались в подпункте 2.4.3, открывают перспективы завершения алгоритмизации. Часть конвейера ужимается до рабочей зоны 3D-принтера, который все равно будет работать быстрее человека. Скорость формирования, составления алгоритма для автоматизированного производства превышает скорость обучения рабочего такому же алгоритму. Из-за чего идея постоянных краткосрочных курсов (как вариации перманентного образования) [174, с. 533] не может стать решением проблемы.

Но процесс автоматизации на этом не завершается: недостаточно обрабатывать информацию в пределах завода.

САПР на принципах внешней рефлексии.

Речь не идет о просто ориентировании в пространстве, как у беспилотного грузовика.

Система автоматического проектирования широко применяется уже несколько десятилетий. В нее постоянно вносятся усовершенствования [134]. Но основная проблема таких систем в том, что оригинальное технологическое решение в итоге приходится принимать инженеру: выбирать технологию под производство заданного продукта, соотносить ее с требованиями качества, договариваться с поставщиками оборудования (попутно проводя сравнение качества, допустим, промышленных вентиляторов, от разных производителей). Пакет САПР позволяет ускорить проектирование — автоматизировать привязку оборудования, подобрать стандартные комплектующие и т. п. То есть у инженера «на подхвате» будто появился хороший чертежник, вычислитель и работник проектного отдела, у которого хватает квалификации лишь выбрать подходящие модели оборудования в каталогах.

То есть САПР «осознает» только некоторые детали объектов и отношения между ними, которые возникают в проекте. На основе полной рефлексии технического знания и автоматизации производства возможно заведомое вскрытие всех возможных связей производственного процесса на основе виртуальной модели производства.

Такое видение частично (и весьма умеренно) реализовано в системах, которые должны охватывать всю жизнь человека. Когда вы приходите в систему «одного окна», вы предоставляете минимум информации. В идеале — только паспорт. Все остальное бюрократия должна делать сама, и справки из одного министерства в другое должны приходить в режиме реального времени. Если сравнить человека с винтиком, который существует в своем станке, то государственная бюрократия — это система контроля качества и автоматического ремонта на заводе. Что выпадает из общего перечня документов (из «ГОСТа на винтик»), оказывается для бюрократии темным лесом.

Внешняя рефлексия для САПР — это возможность учесть требования рынка, новейшие требования закона, отыскать перечень технических решений под реализацию поставленной технической задачи, учесть климат и расположение участка, учесть подъездные пути и предоставить готовый проект. Фактически это «слабый искусственный интеллект». Программы оценивают жалобы потребителей на дефекты товара, вносят доработки в конструкции (ориентируясь на уровень доступных технологий и возможное финансирование), выпускают новые модели автомобилей, чайников, микроволновок, обеспечивают рекламу и сбыт. Что еще более важно, качество сборки и гарантийного обслуживания в перспективе переходит в «CALS-технологии»: в сегодняшней трактовке Continuous Acquisition and Life cycle Support — Информационные технологии поддержки жизненного цикла продуктов и изделий). [111]. Фирмы-разработчики стремятся к моделированию производства, использования и утилизации своего продукта еще на этапе проектирования. В рамках товарного производства это выглядит как переход от программного конструирования и автоматического изготовления к полностью компьютеризированному обслуживанию всей цепочки потребления. И вторсырье — лишь самый очевидный пласт «жизненного цикла»43.

Задачи, которые уже сейчас ставят разработчики и дизайнеры, требуют фактически именно этого интеллектуального программного сопровождения: «На базе магистратуры МИСиСа хотим создать лабораторию быстрого прототипирования объектов любой сложности. Будь то чайная ложка, снайперское ружье или спутник. Так называемую фаблаб — цифровое производство на мощной станочной базе. А по соседству разместить трендлаб с постоянно обновляющейся библиотекой материалов и технологий со всего мира» [87].

Но во многом это мечты, среднее состояние высшей школы от них далеко.

Во-первых, простое обучение алгоритмам — исторический тупик. Хотя те алгоритмы, что еще востребованы, требуют высочайшего качества исполнения. В результате парадокс: производству отчаянно недостает опытных токарей, фрезеровщиков и монтажников, которые послезавтра будут с этого производства уволены. Длительность «завтра», когда работы будут исполнять растущую долю трудовых операций, а нужда в людях не исчезнет — тяжелый вопрос. Разумеется, останется разнообразный эксклюзив ручной работы, начиная от ювелирных украшений и заканчивая ландшафтным дизайном, но именно эксклюзив. Дорогой, ремесленный, располагающий узкой нишей на рынке.

Во-вторых, попытки готовить персонал в расчете на качественный прогноз будущего, с прицелом на некий образ — тот же «шестой технокулад» [47] — в принципе верные, но первой проблемы не решают. К примеру, рассуждения четвертьвековой давности о необходимости «компьютерной грамотности» были правильны, но недостаточны. Футурологи слишком ориентировались на образ «постиндустриального» общества, где синего воротничка от белого отличало бы просто умение обрабатывать данные. Ну умеет сегодня младший менеджер работать с Ехе1ом, все равно ведь на работе он чаще всего слышит: «Двойной гамбургер и колу пожалуйста…»

Аналогично произойдет переход к «непрерывному образованию в большинстве профессий» [48, с. 98] — учиться всю жизнь будет необходимо, но станет ли достаточно? Можно ведь год за годом очередной раз заканчивать месячные курсы, а потом не находить работы с хорошей зарплатой, и записываться на очередное «повышение квалификации». Сейчас прослойка таких людей получила даже собственное наименование: прекариат — они всю жизнь на подработках, постоянно меняют сферы деятельности, обходятся без надежного социального обеспечения[30].

Что же это за требования к специалисту, который формирует алгоритмизация производства?

Набор знаний и умений специалиста можно классифицировать от простейшего, который позволяет грамотно обслуживать работающее производство, и до энциклопедического образования, которое должно позволять ставить новые задачи перед наукой.

— Умение сопоставлять алгоритмизированное знание о технологическом процессе (представленное в виде интерфейса, инструкции, норматива) с реальным ходом производства.

Это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Достаточно представить себе конвейер, в котором результаты каждой технологической операции неочевидны. То есть рабочий не может визуально проконтролировать размер заготовки или температуру расплава. Можно часами не замечать аварийного противоречия в показателях системы (и такие случаи регулярно происходят). Сейчас далеко не всякий водитель по тарахтению мотора определит приблизительный характер поломки. Разумеется, в рамках теории надежности, теории автоматов решаются свои специфические задачи по устранению подобных «слепых зон». Но если конечный контроль за машиной осуществляет человек, он должен понимать, откуда берутся показатели на дисплее.

Проблема постоянного переучивания в связи с изменениями в интерфейсе — также требует фундаментального решения. Работник должен переходить от изучения команд к пониманию действий, которые эти команды обеспечивают. Тогда при очередном изменении списка команд, расширения набора функций, будет объективная основа для приобретения новых навыков.

— Умение работать со «слабым ИИ», ставить перед компьютером нестандартные задачи в пределах возможностей техники.

Опять-таки проблема любого уже существующего интерфейса, программного пакета, оболочки — подчиненность алгоритму. Пользователю предлагаются нескольких стандартных вариантов действий. В случае если предложенные варианты исчерпывают все возможные действия оператора (то есть при работе все штатные ситуации описываются в меню), то достаточно быстро оператор перестает воспринимать реальную проблему иначе чем через призму этих вариантов. Как правило, даже физические возможности оборудования (нагрев заготовки до большей температуры, обработка с большей скоростью и т. п.) оставляют варианты оригинального решения. Но любая нештатная ситуация сводит мышление такого человека-оператора к уровню мышления компьютера — он, как и машина, не знает, что делать. В результате ценность человека-работника обнуляется, вернее, он обнуляет ее сам, отказываясь от полного осмысления ситуации.

— От умения поставить перед машиной стандартную задачу — идет переход к куда более сложному действию: умению сформулировать задачу на основе проблемы. Наличие проблемы, которую невозможно решить в рамках заданных алгоритмов, требует от специалиста хотя бы приблизительного понимания путей ее решения. Например, обнаружение в рудном концентрате примеси цинка, который изменяет характеристики работы доменной печи — как быть доменщику, если стандартные методы противодействия не разработаны? Пытаться очистить рудный концентрат, добавить присадку, устраняющую отрицательные эффекты или менять режим работы печи?

— Умение выявить проблему, сформулировать ее. Исходной точкой рассуждений выступает невозможность технологического комплекса продолжать работу и\или невозможность получить принципиально новые продукты производства в рамках старых технологий.

То есть от простого умения следовать меню в программе (эксплуатации своего биологического статуса, благодаря которому человек исполняет роль манипулятора и еще не сформулированного алгоритма) — к умению осуществлять переход от абстрактного к конкретному, к умению осмыслять. К самостоятельной увязке идеального и реального. К поиску принципиально нового, иного, того, что вчера казалось чистой метафизикой…

Это — идеал. И квалификационная пирамида, соответствующая ему, должна постоянно повышать свой уровень: объединение технического знания с научными методами работы станет необходимостью не просто для «головного конструкторского бюро», а для всех, желающих называть себя инженерами.

Что же мы видим в реальности — особенно в странах третьего мира?

Снизилась не потребность общества в инженерах как таковая (по-прежнему надо прокладывать дороги, строить шахты, дома), но возможности местной науки по реализации своих наработок в промышленности. Ученые либо опаздывают со своими открытиями (изобретают велосипед), либо их находки достаточно сложно встроить, инкорпорировать в готовые конвейеры, в купленные целиком производственные линии.

Как результат: массовый переход к заимствованию готовых разработок, снижение качества преподавания, но, главное, распад части научных школ, которые обеспечивали проведение исследовательских программ.

Там где была наука ряда стран, претендующая на самостоятельное развитие — складывается система «производящей знания» субкультуры и «потребительски-автохтонной» периферии.

В Интернете почти всегда находится человек, понимающий именно в данной специфической проблеме. Все шире используют телемедицину и видеотрансляции при сложных операциях: есть возможность консультации и — одновременно — учебы других медиков. Или, к примеру, во всем мире десяток человек досконально знает устройство редкой модели паровой машины, и связаться с этими людьми сравнительно просто. Повышение информационной целостности техносферы делает ненужным слишком широкое заучивание информации — достаточно, чтобы она хранилась буквально в нескольких архивах.

Ядро составляют несколько научно-инженерных школ (или даже одна), которые и находятся на острие прогресса. Скажем, фирма Sony делает матрицы для фотоаппаратов, а львиную долю рынка фотоаппаратов занимают несколько японских корпораций. Остальные заведомо опаздывают. Потому складывается глобализированная виртуальная культура грамотного заимствования и освоения новинок.

Хороший специалист для поддержания квалификации должен быть посетителем специализированных форумов, где обсуждаются новинки, люди делятся находками в их использовании, какими-то рассуждениями о перспективах, утечками из лабораторий и т. п. А ведущие специалисты прямо рассказывают о своих миниоткрытиях на вебинарах[31], причем это становится способом поддержания собственной репутации. То есть если где-то «производственный алгоритм» составлен, то он расходится по Сети быстрее, чем встраивается в систему высшего образования. Распространение знаний через социальные сети — это хорошо, но по сути эрзац.

В результате высшее образование становится необходимым, но не достаточным условием подъема на верхние этажи социальной пирамиды или хотя бы для получения престижной работы[32].

Попытаемся спрогнозировать облик науки и высшей школы условной страны «третьего мира», где пройден демографический переход и сравнительно мало экспортных ресурсов[33].

1) Статус «человека с высшим образованием» противоречив. В идеологии утверждается заимствованная из «первого мира» модель подавления пассионарности и социальной агрессии, когда необязательное высшее образование помогает держать молодежь под контролем.

2) Но поскольку экономика не может прокормить всех безработных с дипломом, возникает отток абитуриентов и специалистов за рубеж. Как следствие: для молодежи высшее образование само по себе (без других способов карьеры — связей, родства и т. п.) это напрасная потеря времени. Статус подмастерья для многих престижнее статуса студента. Семнадцатилетнему работнику будут платить меньше, чем вчерашнему студенту, но к двадцати трем годам (когда его сверстник закончит вуз) подмастерье уже сделает первые шаги по карьерной лестнице, его зарплата увеличится, и к статусу мастера он окажется ближе, чем молодой специалист;

3) Люди пытаются получить навыки в альтернативных системах образования:

— разнообразные курсы, на которых слушатель получает предельно упрощенную инструкцию по пользованию очередным интерфейсом и один-два алгоритма решения типичных задач в данной области. Примером тут могут служить современные курсы по работе с фотошопом по техдизайну [172]. Порой это уровень присваивающей экономики: идет копирование и пересказ находок основных центров разработки. А порой на нескольких форумах удается создать свою субкультуру, носители которой становятся первоклассными специалистами;

— обучение персонала по месту работы. Старая поговорка «здесь завод, забудь все, чему тебя учили в институте» — исчезает, если новичок заведомо ничего не понимает в процессе производства. Но обучение по месту работы, при всей своей наглядности и конкретности, всегда остается узкопрофильным. В итоге работник не получает навыков осмысления принципиально новых проблем.

4) Утрата кадрового потенциала, невозможность собственных опережающих разработок или участия в международных проектах.

Как результат — закрепление «ремесленного» и «сборочного» статуса промышленности. Но такое положение промышленности в сочетании с ее автоматизацией предопределяет дальнейшее снижение численности населения. Люди попросту будут не нужны на роботизированных сборочных линиях, а потребителями они быть не смогут. Потребители будут в тех странах, где людям обеспечивается безусловный подушный доход.

Произойдет фактически расслоение социума и техноценозов — общества и промышленность будут существовать на одной территории, но не пересекаться.

Да, такие модели уже неоднократно опробованы в различных колониях. Но раньше «экстерриториальная» промышленность где-нибудь в Африке требовала для своей работы отдельной прослойки людей. Белых специалистов, индийских администраторов, непальских охранников. Сейчас открыты пути для обезлюживания пр омышленно сти.

Да, еще какое-то время модель «Китая 90-х», с дешевой рабочей силой, будет работать в своих отраслях и государствах. Но как появление трактора поставило под вопрос численность крестьянства, так же и распространение роботов ставит под вопрос численность пролетариата.

Это может привести к нарушению техногуманитарного баланса. Если весь исторический период человечество снижало относительные издержки от конфликтов, перенося их разрешение в область виртуального — в рамки судебных заседаний, экономических прогнозов, этических рассуждений, — то теперь для снятия противоречий открывается путь к массовому уничтожению людей. Потребности в энергии, в сырье, в металлах не снизятся. Уменьшение материалоемкости приборов будет компенсировано ростом их количества. Горное дело, производство сталей и сплавов не исчезнет. Обновление основных фондов — цехов, дорог, трубопроводов — нельзя останавливать^44.

Перед нами «фазовый барьер» — индустриальное производство перестает обеспечивать основную массу населения работой и ресурсами, но необходимость в станках и заводах сохраняется, как не исчезла в эпоху промышленной революции необходимость пахать землю. «Работа с информацией» сама по себе не помогает. Сказочное количество менеджеров и чиновников ничего не производят, а только замедляют развитие.

По тем человеческим и ресурсным затратам, которые требуют большие проекты предыдущих техноукладов (массовая электрификация, распространение автомобилей, создание авиации) можно косвенно судить о том, каких больших затрат потребует массовый переход к шестому техноукладу. Что еще важнее, если сложность проекта превышает определенный качественный уровень, то средствами предыдущего техноуклада его реализовать либо вообще невозможно, либо чрезвычайно дорого. С. Б. Переслегин указывает на подобные явления в современной промышленности [178, с. 292–295] — и космические программы, и развитие атомной энергетики, и даже сверхзвуковая пассажирская авиация страдают от общих проблем, которые носят не столько ресурсный, сколько управленческий характер. Самолет, станок, корабль становятся заоблачно дорогими еще на этапе проектирования, организация производства превращается в кошмар, а достаточной надежности добиться так и не получается.

То есть аналитических дисциплин, в рамках которых учат познавать мир, одновременно и слишком много и слишком мало.

Если взять в качестве примера философию, то философия горного дела, философия металлургии, философия машиностроения, философия дизайна, информационных сетей или существуют в качестве одной-двух лекций, в качестве приложения к пересказу Платона и Сартра, либо курс «философия техники» все-таки читается, есть ТРИЗ, но в предельно общей форме, о технике вообще.

Хотя, к примеру, в работах В. Л. Глазычева дан образец подобного подхода к проблеме градостроения — определено понятие «городской среды», вскрыты связи между представлением человека о своем окружении и параметрами архитектурных форм в современных условиях [53]. Пока, к сожалению, куда проще прочесть журнал «Футбол и философия» или книгу о мультфильме „Симпсоны“ как философия» [200].

Как идеальное государство Платона основывалось на устройстве человеческой души, так и технологии определенного уровня, как необходимое условие своего внедрения, задают набор знаний и умений персонала.

В грядущем техноукладе специалистам придется постоянно оценивать реальность информации и регулярно конструировать «слепки» реальности в границах, которые им задаст та или иная дисциплина. Сложно будет свериться с академической разработкой — ее еще не утвердят. Потребуется овладеть навыком конструирования «идеальных объектов» — абстрактных образов, к которым сводится многообразие реального объекта, как цветная картинка сводится к черно-белому силуэту.

Разумеется, подобное философско-техническое сопровождение отрасли — нетривиальная задача. Сумма требований, которые были сформулированы по отношению к современным специалистам, ставит вопрос о принципиальном их отличии от инженеров индустриальной фазы развития.

Это какой-то совсем другой класс.

3.5. Когнитариат — класс-повитуха техносубъекта

В марксистской традиции социальный класс считается основной социальной общностью — становление каждого отдельного класса и взаимодействие между ними определяет характер общества. Начиная от М. Вебера, от П. Сорокина и завершая современными представителями, исследованы альтернативные структурные единицы общества — многочисленные социальные группы, влияние религиозных факторов, места рождения и учебы. Однако при всей критике марксизма у класса, как структурного элемента анализа, остается важнейшее свойство: он отражает взаимодействие широкого круга людей именно с технологическим процессом, их зависимость от способа производства.

Но термин «когнитариат» — оказался в ряду тех плохо определенных понятий, в которых каждый публицист видит воплощение именно своих мечтаний.

«Работники умственного труда» — в сочинениях Д. Белла [13] и Д. Тоффлера [217] о постиндустриальном обществе — какие-то группы людей, работа для которых возникнет после автоматизации и роботизации. Но вопрос — а почему им должны хорошо платить? «Провозглашая когнитариат «первичным классом» постиндустриального общества, Д. Белл оставил без внимания проблемы распределения национального дохода между трудящимся и привилегированными классами… Сведение социальных функций фундаментального научного знания к их опредмечиванию и распредмечиванию в технологии также было несомненным рудиментом позитивистского мифотворчества» [144, с. 318–319].

Иногда можно встретить вот такие упоминания: «… постиндустриальный субъект есть качественно новый социальный субъект, имеющий иное содержание… интернационализация знаний, на основании которой формируется когнитариат и проявляются особые тенденции в интеллектуализации социального производства» [28, с. 135]. Интернационализация отличала уже «республику ученых», которая складывалась в Европе аж в XVII веке. Странно объявлять это чем-то новым.

«Парадигма информационной эпохи состоит в том, что для управления процессами развития общества посредством коммуникационных систем формируется эдхократическая социальная группа — когнитариат, мощь которой основывается на знании, на использовании интеллекта. Являясь механизмом, регулирующим устойчивое развитие общества, когнитариат, имея доступ к информации и к средствам управления ею, должен быть носителем высокой культуры, общечеловеческих ценностей и идеалов» [131, с. 132]. А нельзя ли древнеегипетское жречество тоже считать когнитариатом? Ведь оно регулировало устойчивое развитие общества, и власть его основывалась на знании?

Термин «когнитариат» широко используется в работах экономического профиля^45, еще шире в публицистике, особенно политической[34]. Например, отождествляя с «технической интеллигенцией» [251], иногда с «креативным классом», иногда как с «творческим меньшинством» из работ А. Тойнби.

Если использовать дедукцию, продвигаясь в анализе от наиболее общих категорий к частным, то вначале нужно дать определение понятию «класс».

Это «большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а, следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают. Классы — это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства» [125, с. 15].

В этом идеологизированном, но развернутом определении задано два критерия класса: отношение к средствам производства (роль в технологическом процессе) и место в укладе общественного хозяйства (если рассматривать общество и государство как машину, то положение целостной детали в общественном механизме). Естественно, критерии взаимосвязаны.

В книге «Метаморфозы власти» Э. Тоффлер дает определение когнитариата: «С малым количеством занятых физическим трудом в экономике „пролетариат“ сейчас находится в меньшинстве и больше заменяется „когнитариатом“. По мере становления суперсимволической экономики пролетарий становится когнитаристом. Ключевым вопросом о работе человека сейчас становится вопрос о том, какую долю занимает в этой работе обработка информации, насколько стандартна и программируема его работа, какой уровень абстракции требуется для его труда, какой доступ имеет работник к центральному банку данных и информационной системе менеджмента и насколько автономна и ответственна его работа…» [217, с. 103]. Принцип получения нового понятия: новое место в разделении труда обеспечивает качественно отличный набор умений и навыков.

Но практически сразу в подобной трактовке возникает противоречие, связанное с расширительным толкованием понятия «обработка информации». Человек от рождения до смерти не перестает обрабатывать и накапливать информацию. Любой разговор — уже работа с информацией. «Стандартная и программируемая работа» с информацией — это любой религиозный обряд или, шире, любой ритуал. Разумеется, Э. Тоффлер имел в виду технологический, управленческий процесс. Но и здесь возникает противоречие. Тот же К. Маркс определял труд как «целесообразную деятельность»: «Процесс труда… есть целесообразная деятельность для созидания потребительных стоимостей, присвоение данного природой для человеческих потребностей» [140, с. 195].

Громадное количество людей, номинально участвующих в процессе производства, ничего целесообразного для создания «потребительских стоимостей» не делают, хотя чрезвычайно интенсивно обрабатывают информацию. Любой чиновник, деятельность которого очищена от «кожуры» предыдущих рациональных решений (благодаря которым и была организована его должность, какое-то время назад бывшая действительно необходимой), рискует вдруг выяснить собственную бесполезность. Или даже вредность — когда оказывается, что его добавочные проверки не обеспечивают повышения надежности, а лишь тормозят производство. Как и с другими формами труда, одни и те же операции, которые какое-то время назад были целесообразными, технически рациональными, теперь становятся лишь напрасной тратой ресурсов.

Изменение целесообразности технологий приводит к двойственной трансформации общества, которая напоминает рост дерева. Какие-то области деятельности, бывшие до того недостижимыми, могут обеспечить целые социальные структуры — «листья» общества, — а другие прослойки, страты (начиная от профессий и заканчивая классами), больше не нужны, и они отмирают, как листья на одеревеневшей, покрытой толстой корой ветви. Деятельность уходящих классов «растащена», «разобрана» на множество отдельных функций, каждую из которых осуществляет теперь особая социальная группа, и одновременно «автоматизирована» в рамках общественных механизмов.

Типичный феодал одновременно был завхозом, военачальником и немного рыцарем — все приходилось делать самому. Теперь он представлен как бы дюжиной профессий и в то же время качественно лучше работающими механизмами государства и общества — судом, инспекцией, армией.

Невозможно свести прогресс лишь к облегчению труда или его разделению. Технология производства (как некая предельно дегуманизированная, нечеловеческая система) и общество (как структура, принципиально основанная на качествах людей, антропологически обусловленная) находятся в обратной связи, потому периодически возникают новые уровни разделения труда, новые пласты, «равновесные зоны», в которых возможно создание десятков и сотен профессий. Эти «равновесные зоны», обеспеченные нормами производственных отношений, и становятся технологической основой для появления классов.

Для каждого класса есть технологические «граничные условия», вне которых он просто не может существовать. То же крестьянство — либо как прослойка мелких собственников, связанных с обработкой земли, либо как рабы на латифундиях, либо как вилланы в баронских поместьях — принципиально не может возникнуть до того, как появляется возможность вести оседлый образ жизни благодаря выращиванию хоть чего-то съедобного на полях. И крестьяне окажутся невостребованными, когда автоматизированные комплексы, гидропоника и прочие технологии окончательно «убьют» ручной труд в сельском хозяйстве. Уже сейчас развитое государство может обеспечить себя продовольствием благодаря труду ничтожного меньшинства своих жителей. «Сельскохозяйственный пролетариат» — тяжеловесное, но внутренне логичное понятие, описывающее сегодняшнее крестьянство.

Пролетариат возникает, когда у работника появляется возможность в «симбиозе» с машиной, управляя ее действиями, создать достаточное количество потребительской стоимости — пролетариат неотделим от механизации производства. Есть сотни и тысячи вариантов машин, непосредственное управление которыми может осуществлять человек. От пролетария требуется специфическая моторика и минимальный уровень осознания производственного процесса — чтобы руки не дрожали и он понимал, какие рычаги дергать, что куда перекладывать. Первые станки воспроизводили часть действий ремесленника, пролетарий дополнял их (ставил катушки, разводил пары, открывал задвижки), превращая работу машины в целостный технологический процесс.

Постепенно инженеры обеспечивали полноту набора технологических операций — станок превращался в роботизированный конвейер. Пока еще человек учится быстрее и работает универсальнее — для производства изделий ограниченной партии проще нанять и обучить людей, чем разрабатывать конвейерную линию полного цикла. Но пролетарий приговорен как минимум двумя изобретениями:

— 3D-принтер, который принципиально меняет обработку материалов и претендует на автоматизированное изготовление даже единичных изделий;

— нейросетевая обработка информации, которая позволяет вчерне копировать действия человека. Антропоморфный робот «Бакстер» фактически учится через подражание и может заменять работника на конвейере [282].

В общем случае скорость загрузки программного обеспечения заведомо превосходит скорость обучения человека.

Буржуазия возникла как класс, когда управление мануфактурным производством смогло обеспечить ее доходами, достаточными для поддержания сначала господствующего положения над рабочими, а потом и над остальным обществом. Но автоматизация управления, как бы странно ни показалось это на первый взгляд, тоже идет достаточно быстрыми темпами — любая корпорация переходит от интуитивных находок ее основателей к набору служебных инструкций. Так снижаются риски. И только качественный рост промышленности, непрерывные кризисы, которые требуют порой страшного напряжения сил и творческого подхода, — спасают буржуа от превращения во всего лишь собственника, которого принципиально можно заменить что чиновником, что «трудовым коллективом».

Но каковы переделы роста у «дерева» человеческих возможностей/профессий, и какие еще есть «равновесные зоны» в которых структура общественных отношений позволит появиться десяткам и сотням профессий? Вчерне они понятны: когда машина заменяет человека во всех аспектах деятельности, то человек не может быть средством и, очень вероятно, во многом перестает быть целью. Тогда новые классы больше не нужны.

Парадокс в том, что это должно быть замещение именно всех качеств, а не технически наиболее значимых на сегодняшний момент. Механизация создает не полноценное «говорящее орудие», но всего лишь функциональную деталь в человеко-машинной связке. Охотник с ружьем может быть хоть в сто раз эффективнее охотника с копьем, но ружью требуются человеческие ноги, руки и глаза. К примеру, есть отдельный, сложный вопрос о власти — борьба за нее это особое дело, и свести всю ее полноту к набору простых навыков управления — нельзя. «Тест Тьюринга» сегодняшнего дня — это не просто обман человека по телефону, но полноценная манипуляция им, завоевание господства над личностью[35].

Первобытный человек в соотношении «органическое — техническое» куда ближе к органическому, чем представитель современного общества. В процессе вытеснения чисто природных, органических качеств — человек все больше становится «техническим», его деятельность описывается алгоритмически, а потом и строго математически, его становление охватывается воспитанием, образованием. Физиологическая ценность человека, как уникума, становится стереотипно-познанным процессом на фоне создания технологий клонирования, выращивания отдельных тканей, трансформаций генокода. Создание искусственной плаценты будет означать, что даже материнство перестанет требовать участия женщины. «Суррогат материнства», с точки зрения рода и семьи, как машины по накоплению богатства был описан еще в Библии (побочные дети, воспитываемые в семье отца как наследники), но сейчас во многом ситуация перевернута — «суррогатное материнство» стало услугой, которой многие биологические матери пользуются даже не по медицинским, а по карьерным соображениям.

Потому вопрос: какие качества (или комплекс таких качеств) могут стать основой для «пространства равновесия», где возникнут десятки и сотни новых профессий? Любые количественные действия человека априорно становятся менее целесообразными, чем аналогичные действия машины. Рост возможностей работника стал вторичен по сравнению с действиями станка. Развитие компьютеров автоматизировало умозаключение (операции над уже сформулированными понятиями по заданным алгоритмам). Большая часть обработки информации стала именно количественным действием, навсегда отданным машине — калькулятору потом компьютеру.

Что можно считать качественно новым действием по обработке информации? Это, прежде всего, создание информации, как таковой: переход от простого отображения через операцию абстрагирования — к понятию. Но если компьютеры опознают лица отдельных людей, распознают часть текстов и даже обходят видеопароли «капчи», в которых надо опознать искаженный символ, — автоматизация подобной работы лишь вопрос времени.

Формирование целостной картины мира пока остается за человеком — но те же медицинские программы (аналоги комплекса «Watson») или юридические (они массово пишут исковые заявления в адрес физических лиц) могут сопоставлять и анализировать сотни тысяч документов. Если использование big data (большие данные) стало одним из инструментов исследований, то человек обобщает уже не сам, а с помощью машины.

Заинтересованность исследователей в автоматизации собственного труда обеспечивает повышение уровня гносеологических возможностей компьютерных программ. Но что объединяет возможности людей, дающие преимущество над машинами?

Это выход за пределы установленных алгоритмов обработки информации. За пределы созданного набора понятий. За пределы норм и правил. То есть трансцендентность.

«И. Кант определяет трансцендентное как то, что выходит за пределы возможного опыта, устраняет границы возможного опыта и повелевает их переступить, как то, что выходит за пределы области, в которой допустима деятельность чистого рассудка… Ф. Шлейермахер трансцендентным называет нечто, что выдается за рамки обычного мышления» [108]. М. Хайдеггер рассматривает трансценденцию как шаг чистого разума к сущему [245, с. 9]. У К. Ясперса трансцендирование является связью способов бытия и разных его уровней; в трансцендировании происходит возрождение человеческой сущности [280, с. 425].

Созидательный выход за пределы стандартных алгоритмов обработки информации не может быть чисто случайным, стохастическим действием. Иначе бы любой генератор случайных чисел обеспечил машине преимущество перед человеком. Суть трансцендентности — в преодолении ограничений через познание закономерностей какого-то высшего порядка. Но в реальной истории науки нет практически ни одного примера, когда бы новые гипотезы были свободны от случайных и ошибочных элементов. Абсолютно истинные гипотезы, чистая трансценденция на пути к сущему — невозможны. Абсолютно стохастическая теория или образ мыслей приводят лишь к увеличению энтропии. Эти ограничения задают то «равновесное поле», на котором может существовать когнитариат. Оно лежит между чистым угадыванием и вдохновенным интуитивным прозрением. Если исполнение всех норм автоматизировано, то ценность приобретают рациональные отступления от стандартов, алгоритмов и методов.

Но граничные условия деятельности когнитария еще не указывают на цели, которые он будет перед собой ставить. Можно создать бесконечное число непротиворечивых теорий с фантастическими допущениями (скажем, метафизика принципиально новой, только что учрежденной религии), но чем тогда когнитарий будет отличаться от египетского жреца? Критерием истинности новых понятий, гипотез, теорий в итоге может быть только практика. То есть выход за грань известных методов и систем должен находить подтверждение в новых методах и системах, воплощенных в реальности.

Сейчас наука в связке с производством (материальным и духовным) представляет собой именно такую систему — принципиально новые гипотезы, пройдя через цепь последовательных звеньев (разработка теории, технически рациональные проекты), воплощаются в новых технических возможностях. Трансценденция как таковая не привязана исключительно к научному знанию — техника требует не менее смелого полета фантазии для воплощения гипотез в проектах. Будь то новый завод или новая схема манипуляции обществом. Поэтому цепочку от становления новых понятий до появления новых машин необходимо рассматривать как единое целое, с которым неразрывно связан когнитарий.

Получаем следующее определение: когнитариат — класс производителей материальных и духовных благ, которые, трансцендентируя имеющиеся методы и системы знаний, могут использовать науку как производящую силу.

Принадлежность к процессу внедрения новых идей в практику — обязательное условие. Если человек лишь выдумывает новые образы, которые практически никак не используются — он не когнитарий. Как пролетарий относится к заводу через включение в технологическую структуру (коллектив, оснащенный средствами производства и работающий в рамках единой технологии), так и когнитарий включен в цепочку от фундаментального открытия до пусконаладочных работ. Единичный пролетарий, который делает лишь одну технологическую операцию вне производственного цикла, — невозможен. Он не получит заготовок, не получит инструмента, зарплаты и т. п. Когнитарии, благодаря Интернету, казалось бы, находятся в лучшем положении — практически любой продукт, соответствующий минимальным требованиям, рано или поздно должен найти своего покупателя — вся планета земля это практически один рынок. Но высокая скорость обмена информацией приводит к высокой конкуренции и непрерывному повышению стандартов. Национальным научным школам сложно существовать в границах своих государств — конкуренция приводит к монополизации фронта научных разработок в своей дисциплине.

Как любой провинциальный балет, который пожелает продавать записи своих выступлений, вынужден соревноваться с лучшими труппами мира, так изобретатель-одиночка вынужден конкурировать не только с крупными коллективами, но и с десятками изобретателей-одиночек по всему миру, которые занимаются той же проблемой. В таких условиях преимущество получают коллективы исследователей, но лишь до такой степени, пока сами могут трансцендентировать от стандартных алгоритмов решения задач и систем знаний.

Стоимость громадных рисков, связанных с разработкой и внедрением качественно новых идей, говорит о возможном становлении класса-антагониста, который будет использовать когнитариат. Модели такого использования уже можно наблюдать в областях деятельности, где качественная новизна, с одной стороны, может дать решающее преимущество над конкурентом или противником, а с другой стороны — инфраструктура внедрения этой новизны чрезвычайно дорога. Военное дело и кинематограф — самые яркие примеры. Есть отдельные таланты, которые сочетают административные и творческие дарования — будь то Ч. Чаплин, С. П. Королев, А. Н. Туполев или С. Спилберг. Но такие люди остаются редкостью, потому типичная картина взаимодействия изобретателя с менеджером — это борьба творческого и административного (финансового) диктата.

Возникает вопрос: а насколько когнитарий может обеспечить себе свободу творчества, опираясь на компьютерное управление активами? Если бы все управление сводилось лишь к исполнению инструкций, то в мире уже существовали ли бы целиком компьютеризированные империи.

Борьба за власть требует не меньшего напряжения сил, изобретательности и, в конечном итоге, постоянного выхода за рамки правил, условностей и законов. То есть трансцендентирования своего рода. Причем критерием выступает опять-таки практика — возможность удерживать власть, не противопоставлять себя окончательно государству и обществу. С. Щеглов и С. Хазин, разделяя «управление и власть», как принципиально разные задачи [271], лишний раз подчеркивают иллюзорность чистого технократизма. Идея технократов XX века, что инженеры и ученые должны непосредственно управлять обществом, неоднократно воплощалась в жизнь и приводила к быстрому разложению/трансформации той группы специалистов, которая получала власть. Да, можно тысячу раз согласиться с Дж. Бернемом, который еще в 1940-х дал блестящее описание того, как управленец — не владелец компании, не трибун, не лидер нации, а бесцветный клерк, который просто знает, какие документы надо подписывать, — спокойно и деловито оказывается у власти (причем этот процесс характерен для социалистических, либерально-капиталистических и фашистских режимов) [285]. Но борьба за власть между бесцветными клерками идет ничуть не менее жесткая, чем между военачальниками или пылкими ораторами[36]. И там, где автоматизируется, закостеневает бюрократическое управление, для прорыва и переворота снова требуются неординарные личности.

Создание качественно новых управленческих структур также будет признаком трансценденирования. В этом смысле и Петр I, и отцы-основатели США, и многие другие администраторы проявляли качества когнитариев, но лишь в виде дополнительных, частных составляющих своих административных талантов. Сочетание задач когнитария, который заведомо должен оценивать качества потенциальных прорывов, и задач управленца, который обязан постоянно внедрять качественно новые решения — дает образ инновации как основного отчуждаемого продукта труда.

Как пролетарий не имеет средств для закупки сырья, станков, налаживания сбытовой сети, так и когнитарий заведомо не сможет страховать риски от собственных предложений. Исследование, которое может натолкнуть на догадки или подтвердить их, само по себе чрезвычайно дорого. Питер Хиггс предположил наличие бозона, дополняющего стандартную модель физики элементарных частиц, но чтобы обнаружить этот недостающий бозон, потребовались буквально миллиарды долларов. Трансцендентировать можно и в лабораториях университетов, и у конструкторских бюро фирм, и в аппаратных киностудий, то есть используя чужие средства производства. Но если пролетарий имеет дело со стандартной трудовой операцией, которая обеспечивает стандартные качества создаваемого продукта, то когнитарий должен создавать качественно новый, принципиально ранее не описанный продукт со стандартными последствиями его внедрения.

Возникает вопрос: как долго может продлиться существование когнитариата?

Понятно, что «чистое угадывание» и «вдохновенное интуитивное прозрение» — это различные методы обработки информации. Исследователь не ворует данные с небес — его сознание обрабатывает полученные изображения, услышанные слова.

Идеалом когнитариата — таким же замечательным, как и ноосфера Вернадского для индустриальной фазы развития, — было бы существование целиком автоматизированной индустрии, которая бы обслуживала людей, выполняя всю стереотипную работу. А население наслаждалось бы высоким уровнем жизни, выдвигая из своей среды неординарных исследователей.

Творцам оставался бы только выход за грань.

Это образ послушного, исполнительного протосубъекта, некоего промышленного титана с мозгами пай-мальчика.

Все исторические аналогии подсказывают, что подобные системы приходят к внутреннему кризису.

Пролетарий постоянно утесняется новыми изобретениями, пребывая между крайностями луддита и самоучки-инженера. Как луддит, враг машин, он постоянно не находит привычной работы, не успевает получить новую квалификацию, потому прямо заинтересован в остановке прогресса. Чтобы можно было до пенсии водить родной грузовик. Но если идет бум в промышленности, если квалификации хватает, если все складывалось хорошо, то рабочий может стать мастером, начать сам учить своему ремеслу, показывать. Вечерами, почитывая случайные книги, приобрести еще и какие-то фундаментальные знания. И вот он уже среди организаторов производства.

Когнитарий будет притесняться похожим образом. Если менеджер получает какой-то способ обработки информации, он должен быть использован немедленно. Если есть агрегатор новостей, который может производить экономическую оценку ситуации, его надо внедрить. И выгнать очередного «эксперта». Не говоря о работе с большими потоками данных.

Парадоксально то, что когнитариат — больше всех остальных классов — нацелен на создание собственного компьютерного конкурента. Когнитарий работает, лишь когда трансцендентирует, но когда он трансцендентирует, он открывает путь к оцифровке и машинному осмыслению своих открытий. Потому что важнейший признак когнитария — умение работать со слабыми ИИ. Фактически создание профессионального альтер-эго: архива за все время жизни и набора программ, обладающего чертами индивидуальности. Умение подстраиваться под автоматизацию очередных видов умственной деятельности.

Как станки не были полной копией человека, а замещали самые трудоемкие операции, так и аналитические программы будут нацелены на выполнение актуальных задач. Контроль среды. Управление макро объектами (автомобилями, роботами). Прогнозирование ситуации (биржевой, военной, политической). Анализ текстов, начиная от криптографии и завершая литературной критикой.

На каждой из этих площадок уже растут свои «зубы дракона», которые станут одновременно и помощниками, и конкурентами когнитариев. И помощниками, и конкурентами управленцев. Скорость решения вопроса «об автоматизации трацендентирования» и определяет историческую судьбу когнитариата.

Помогут ли подобные изменения выйти из современного кризиса? Если индустриальная фаза принципиально решила проблемы зависимости населения от урожая, то что решит когнитивная?

Прежде всего, изменится цикл субьектности. Периоды, когда техноструктура могла продолжать рост и развитие, утратив прежнюю гибкость и рефлексию, сократятся, если вообще сохранятся в каких-то областях. Если анализ информации идет постоянно, то любое окно возможностей будет использовано, и чтобы отстающий конкурент не мог его использовать, это отставание должно быть чрезвычайно велико.

Следовательно, субъектность техноструктуры (и/или контролируемого ею техноценоза) должна присутствовать постоянно — против существующей лишь по инерции организации работа будет начата по умолчанию.

Должна завершиться та революция в проектировании, которая идет уже третий десяток лет. Проект изделия должен отрабатываться по всему циклу производства и потребления: возможности по автоматизированному изготовлению, области применения, сроки использования, утилизация, вторсырье… Что потребует резкого улучшения не просто человеко-машинного взаимодействия, но и коммуникации внутри бюрократических структур.

Вероятно, несущим противоречием новой эпохи станет противоречие между рационализацией существующей технологии и научно-технической революцией. Падающая отдача от нового товара, которая раньше должна была реализоваться в реальных изделиях, в убытках и затоваривании рынка, большей частью уйдет в область виртуального: прежде чем товар будет выпущен, спрос будет проверен[37]. Но создание новой полезности, нового качества, новой функции — это ведь не строго измеримая величина, она относительна по множеству параметров. Как мушкеты первые десятилетия своего существования много в чем проигрывали арбалетам, так и реализация качественно нового изделия столкнется с конкурентной рационализацией, дополнением старого.

Виртуализация этой борьбы — в виде моделей, расчетов, планов — выльется в жесточайшую конкуренцию за образ конечной цели. Поскольку только рациональными аргументами (польза, выгода, безопасность) невозможно обосновать во многом проектный, воздушный образ, обострится борьба за расширение набора таких аргументов. Сакрализация собственного будущего и десакрализация будущего конкурента — всеми приемами и способами.

Этот процесс, который сейчас автоматизируется в ходе избирательных кампаний и рекламы дорогих фильмов, станет таким же фоном к любому событию, каким сейчас выступает надоедливая реклама.

Рассмотрим четыре среза взаимодействия человека с протосубъектом, когда до сингулярности останется буквально один шаг:

Хранение информации: никак не ограничено человеческой памятью или возможностями. Отражение становится информацией, не только пройдя через человеческую нервную систему, компьютеры получают схожие возможности. Причем человеческие чувства не служат ограничителем: будь то гамма-излучение или сверхнизкие частоты звуковых колебаний — все они могут быть отражены уже в математической форме без создания «картинки», удобной для человеческого восприятия. Объемы хранимой информации стремятся к бесконечности, а вернее, к записи всех окружающих процессов. Упорядочивание данных, каталогизирование подчиняется системам, созданным коллективными субъектами: отдельному человеку просто нет смысла составлять сложный архив, надо просто задать параметры его составления, и система учета данных выстроится по этим параметрам.

Осмысление мира. За человеком останется только трансцендентирование — причем те его формы, которые на момент «сейчас» не получили чисто программного воплощения. Все остальное — уйдет в «цифру». Проведение лабораторными роботами серий экспериментов. Выведение стандартных зависимостей, выявление аномалий и артефактов, не укладывающихся в стандартные зависимости. С очень высокой вероятностью в исследовании будет проведена та же замена, что произошла в автомобильных «крэш-тестах». Когда-то в машины приходилось сажать людей, чтобы понять, насколько человек может пережить столкновение. Эту опасную работу сейчас поручили манекенам, у которых датчики фиксируют все перегрузки и механические воздействия. Похожим образом исчезнут тестировщики, громадная часть дизайнеров, разнообразных оценщиков: программный муляж человеческого восприятия, библиотека стереотипных впечатлений, дополненная программной же библиотекой методов и стилистик мышления — буквально выдавит из лабораторий громадное количество людей. R&D — научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы — чем ближе к чистому копированию, к производству, тем больше там все можно автоматизировать. Старая советская аббревиатура «МНС — младший научный сотрудник» останется целиком машинной либо ученической должностью.

Так же машины займут место агрегаторов информации: создание целостной картины мира будет невозможно без компьютерного сопоставления потоков данных.

Принятие решений. Стереотипные ситуации — либо касаются чисто индивидуальных вопросов, либо автоматизируются. Автоматическое выписывание штрафов — только начало тенденции, которая обещает жизнь в частично автоматизированном государстве. Решение в неординарных ситуациях будет зависеть от той картины мира, что предоставят слабые ИИ.

Место в круговороте целей. Цивилизация начинает все больше замыкаться на саму себя. Если сейчас мы имеем часть полуавтономных техноценозов и мегамашин, которые замкнуты на человека-управленца и зависят от людей-специалистов, человека-рабочего, то, можно сказать, из непосредственного поддержания деятельности техноценозов люди будут буквально вымыты, выдавлены. Машины начнут поддерживать сами себя, и только направление развития будет указывать человек. Векторы развития все больше будут направлены на увеличение чисто технологических возможностей. А рядом продолжат существовать социумы, которые разве что «антропную ренту» получают от цивилизации, располагают какими-то остаточными ресурсами.

Принесет ли «виртуализация конкурентной борьбы» решение старых проблем с ужасами кризисов перепроизводства/ перекредитования?

С одной стороны, при наличии источников энергии и относительно стабильного социума возможно существование таких же стабильных техноценозов, с претензией на автотрофность.

Вполне может исполниться мечта «зеленых»: города с отличной экологической системой, замкнутой по большей части сырья.

α. Представим, что это будут за города.

Если предположить автоматизацию промышленности и разрыв ее с социумом, когда не требуется каждое утро посылать в цеха сотни тысяч работников, то начинается процесс «гомогенизации» городского пространства. Оно превращается в сеть Кристаллера: шестигранники жилых микрорайонов, прорезанные сеткой дорог и коммуникаций — для потребляемых ресурсов и вывоза отходов.

Но подобная тенденция «деструкции» не может реализоваться до чисто геометрического предела.

Во-первых, виртуальность проводит сепарирование каждой отдельной практики, но она же требует и объединения их. Да, на одном компьютере в разных вкладках существуют страницы, посвященные заработку, развлечениям, искусству, причем собеседники человека могут не подозревать о существовании друг друга. Однако посетитель любой социальной сети скоро обрастает коллекцией ссылок, которая соответствует многообразию его вкусов, и коллеги по социальной сети умеют видеть и ценить такое сочетание.

Социальное тело человека требует многообразия даже при узкой специализации его виртуального заработка.

Обычный, так сказать, земной город также не допускает бытия человека лишь в коконе собственной квартиры. Японские хикико-мори — самоизолянты, самоизгнанники, живущие в квартирах, — как правило, не имеют реального заработка. Но даже если предположить, что они могут заработать на жизнь, комментируя поединки сумо или делая стримы стратегических игр, это все равно существование на несколько лет, жизненный тупик.

Чтобы обеспечить существование, развитие и собственное воспроизводство, человеку требуется общение. Присутствие в некоем клубе, как минимум проведение совместного досуга. Если речь идет о работе, то при современных возможностях изолированной деятельности в некоторых профессиях никуда не исчезла идея одновременного труда, создания общей рабочей атмосферы («коворкинг»).

Следовательно, даже автоматизация труда, порождает как минимум три вида сетевых структур:

— чисто производственная сеть, которая получит приоритет в потреблении энергии, сырья, организации больших транспортных потоков. Как минимум, это предприятия группы «А», которые должны обслуживать друг друга, чтобы излишек от круговорота их производства доставался людям. У этой сети самая жесткая привязка к географии и реальной экономике. Собственно, от исторически сложившихся транспортных потоков — особенно заданных рельефом местности — никуда не исчезнет;

— виртуальная сеть человеческой деятельности. В теории может быть любой, ее границы задают лишь поддержание стандарта передачи информации и минимальные условия для существования человека. История показывает, что симфонию можно написать и в осажденном городе. Но практика последних лет утверждает, что дата-центры потребляют громадное количество энергии и лучше их строить прямо рядом с атомными станциями. Коммуникации тоже требуют материального обеспечения. То есть принципиально иная по функциям, но связанная с материальным производством сеть;

— социум, как многоуровневая система деятельности, которая в принципе не может существовать без механизмов воспроизводства человека: семья, вторичная социализация, образование. Примеры некоего минимума задает деревня, и это при том, что современный город стремится к атомизации человека — в многоэтажных домах люди не знают и не желают знать своих соседей хотя бы на уровне подъезда. Есть множество других дел и значимое количество других социальных структур (в т. ч. виртуальных), в которых надо участвовать.

В крупных городах будут меньше инфраструктурные издержки.

Часть территории занята роботизированной промышленностью (рабочие там еще есть, но их число настолько невелико, что заставляет думать о деструкции трудовой теории стоимости [106]).

Центральные престижные районы будут мало отличимы от сегодняшнего дня — обычно люди продолжают поддерживать старые социальные практики, и у них есть на это средства. Театры не умрут. Роботизированная кухня не убьет рестораны. А если есть модное платье, то где-то его надо показать. Если государство сохранит контроль за техноструктурами на своей территории, то карьера чиновника там все еще будет привлекательна.

Часть районов, где не хватает средств на поддержание старых социальных практик, но сохраняется инфраструктура, встает на путь виртуализации социальной жизни. Суточная миграция жителей минимальна. Люди стараются если не получить образование, то приобрести навыки, которые здесь и сейчас окажутся доходными — при том, что часть навыков заведомо непроизводительна. Основной источник доходов: государственные пособия («антропная рента», «гарантированный душевой доход»), которые получают жители. Велик процент стариков.

Там, где у государства заканчиваются средства на инфраструктуру, город или кончается, или (если климат позволяет) существуют фавелы, трущобы, «городки Гувера» и т. п. Люди там переходят на уровень дикарей в лесу: есть какие-то технические процессы, которые не надо трогать, и жить на излишки энергии, используемой заводом. Присваивающее хозяйствование на свалке. Полный разрыв социума и техноценоза. Естественно, проще выжить в теплом климате, и подобные районы могут сохраняться ближе к экватору.

Демографический переход завершится практически по всему миру, потому все три вида районов будут социумами и стабильными техноценозами. Тут хорошо подходит термин «гомеостаз».

Проблемой для всех районов будет ограбление человека человеком как практически единственный метод концентрации ресурсов. У природы их взять сложно, у техноценозов — опасно. А сконцентрировав, сложно создать какую-то технологию или структуру, которая выиграет конкурентную борьбу у техноценозов. Потому множество социальных групп сосредоточится на отъеме и ограблении. Самыми разными методами. Начиная от пустопорожней активности, через монопольные тарифы и ужесточение штрафов к вполне банальному росту преступности.

«от рябчика остались кости

последний съеден ананас

глаза буржуя устремились

на нас»

© AG

Жить в гомеостазе «автоматизированного микрорайна» можно веками, но на восстановление разрушенного просто не будет ресурсов. Концентрация капиталов будет работать лишь как односторонний клапан.

Поэтому неизбежны попытки отдать систему контроля машинам, которые «не должны» накапливать собственность.

Кроме того, борьба в третьей производной (биологическое потребление как первая производная, промышленное производство как вторая и только потом новация) не означает отсутствия необходимости в первых двух. Преимущество по территории, ее ресурсам, преимущество в промышленности или энерговооруженности останется весьма важным, пусть и не решающим. При прочих равных условиях урбанизированный социум, располагающий техноценозом «атомного реактора», источником урана и редкоземельных металлов, будет жить на порядок лучше.

Так, где доступ когнитариев к техноцеозам будет ограничен, никакие самые трансцендентные рассуждения не смогут воплотиться в научно-технической революции и останутся всего лишь «прожектами».

Там, где социум в целом будет утрачивать определяющее воздействие на промышленность (обеспечат ли это полуразумные программы или просто олигархия «забанит» остальное общество), выдвинется конкуренция между техноценозами. Первые примеры такой конкуренции хорошо известны — это гонка вооружений. «Пушки вместо масла». Но если распространить ее шире? Борьба за энергоресурсы, за доступ к залежам ископаемых, к узлам коммуникаций?

Мы имеем шансы увидеть очень сложную переходную структуру, которая в политическом смысле должна обосновать ограниченное потребление ресурсов людьми на фоне гонки предприятий «группы А». При том что реальный управленческий аппарат будет постепенно обезлюживаться.

Живой — в смысле настоящих городов — останется когнитивная деятельность и воспроизводство людей. Разумеется, картинки «программирования в кофейне» — это рекламная иллюзия сегодняшнего дня. В виртуальном пространстве город постоянно меняет сети, структуры, виды деятельности. Это можно сравнить с обновлением навыков рабочих на фабриках XIX-века, а также с изменением конфигурации финансовых групп: максимальная перемена формы при сохранении основных содержательных моментов — ручного труда у рабочего и капиталистической структуры производства в бизнесе.

Наукоград — основная форма города, в которой общество еще будет взаимодействовать с цивилизацией. Лаборатории и экспериментальные цеха подчинятся требованиям экономии инфраструктуры, потому лучше их как-то скомпоновать, сосредоточить.

Существует разделение между научным и техническим знанием — не абсолютное, но вполне реальное. Специализация в наукоградах также будет существовать, но провести жесткое разделение, мол Дубна — это академический наукоград, а Жуковский — прикладной, вряд ли станет возможно.

Как город-храм определяется идеей воспроизводства верующих, спасения душ — причем на протяжении всей жизни человека, — так и наукоград будет определяться идеей становления ученого, и основной проблемой станет демографическое противоречие. Наукоград, будучи университетом-лабораторией, должен получать новые кадры, причем это не всегда могут быть дети и внуки работников. Одновременно улучшение медицины позволит продлить активную жизнь старшего поколения.

Важнейшая задача для экономики — обеспечение количества инноваторов в тех социумах, которые еще созидательно взаимодействуют с промышленностью, движут прогресс вперед. И тут не поможет банальная «охота за головами» — после какого-то периода общество столкнется с тем, что свободные популяции истощены, все таланты из них изъяты. Надо выращивать свои.

Среднестатистический современный вуз, который пытается быть фабрикой новаций, совсем не обязательно ею останется. Учащийся завтрашнего дня либо непосредственно задействуется в цепочке «открытие — внедрение» и может иметь любой статус (от студента-второкурсника до профессора, от подмастерья в лаборатории до организатора научной школы — учиться и работать придется всю жизнь), либо становится балластом для вуза. Проигравшие университеты выбывают из участия в цепочке «открытие — внедрение», становятся колледжами, то есть проводят очередную социализацию человека, но без гарантии его трудоустройства.

Потому транцендентирование должно стать базовым источником дохода, а вторичным — обслуживание человека, причем не только инноваторов, то тех социальных структур, которые их воспроизводят.

Город-завод сможет сохраняться лишь в том случае, если объемы и номенклатура производства на предприятии так велики, что люди все-таки требуются. Этих людей не будет много. Города Кривой Рог или Тольятти — возникшие именно как жилые районы вокруг заводов — при полной автоматизации производства становятся избыточными. Нынешним примером не столько завода, сколько транспортного узла может выступать Усть-Луга — крупнейший порт на Балтике обладает ничтожным населением. И людей там так мало, что нет бурного роста социальных структур, обеспечивающих воспроизводство человека.

β. «Левый» проект когнитивной фазы

Описанная картина весьма и весьма вероятна, если ситуацию конкурентной борьбы между основными государствами, группами влияния и т. п. не удастся взять под контроль. Как чисто административный, так и прогностический (через достоверное моделирования будущих кризисов). Создание если не мирового государства, то достаточно больших и целостных управляющих структур, которые не дают собственным внутренним противоречиям решаться за счет населения.

XX век показал, среди прочих, большое преимущество «левого» проекта развития экономики: сильно снижаются транзакционные издержки. Противоречия в процессе развития перестают решать через рыночную конкурентную борьбу — развитие экономических субъектов «отделено от рынка», а накопление личных средств перестает быть мотивацией. Нельзя создать свою торговую империю и в рамках роста продаж, обанкротить конкурента — да и зачем так стараться? Противоречия решаются либо в рамках аппаратной борьбы, либо в рассуждениях, либо в конкуренции технических школ (борьба между вертолетами Миля и Камова).

Когда у социалистических государств XX века были актуальные проекты развития, в своем росте они опережали рыночную экономику. Но вопросы возникали, когда требовалось создать собственный, «из будущего» проект — со своим набором противоречий. Эту новую структуру общества очень тяжело было вырастить, не имея за спиной борьбы противоположностей предыдущего этапа. Не от чего было оттолкнуться, не на чем построить модель. Причем, если теоретики и могли создать убедительную для себя конструкцию, то доказать ее перспективность и необходимость внедрения политикам оказалось чрезвычайно сложно. Дело было не только в абстрактном доказательстве, но в необходимости переломить тенденции саморазвития техноструктур, замыкания бюрократии на себя.

Но если конкурентная борьба, связанная с разработкой новаций, с конструированием новых социальных структур, постепенно уходит в виртуальность, хоть и не сможет уйти туда полностью, то открывается окно возможностей по созданию социально справедливого общества. Эксплуатировать человека по сути незачем, но если ограбить все общество, то некому станет создавать и внедрять новации.

Если «управленческая революция» произойдет, то человечество может получить несколько десятилетий достаточно спокойного, размеренного и обеспеченного существования. Централизованные проекты могут решить проблему дефицита энергии, скажем, путем создания замкнутого ядерного цикла. Производительность техники будет достаточной для стабильного уровня потребления — снижение отдачи от человека компенсируется дополнительными возможностями роботов. Почти замкнутые техноценозы городов, в итоге, это лучший вариант социального обеспечения. А самореализация получит выход в научной и организационной деятельности. Или в чисто виртуальных действиях, имеющих влияние только на зрителей/участников.

Разумеется, эти «дома престарелых» и «аквариумы» для общества не будут единственной моделью существования. Наукограды никуда не денутся. Но мотивы работы в городах-лабораториях будут отличаться от простого консерватизма «экологических жилмассивов».

Детализация очередной трансценденции — сопряжение ее с набором уже осуществленных идей, с очередной парадигмой техники, с планами развития — требует усилия больших коллективов. Причем в них должен поддерживаться высокий уровень общения (понимания информации), должно присутствовать единство целей. Иначе создание целостного образа научно-технической революции просто не состоится. Из этого коллективизма и может возникнуть новый виток социалистических структур.

При нынешней глобализации и остроконкурентном рынке завтрашняя солидарность «ученых-программистов-дизайнеров» может показаться утопией. Но последняя четверть века — это время расширяющегося виртуального взаимодействия, роста информационной связности, которая опережает рост социальных структур. Это время можно сравнить с первыми десятилетиями промышленной революции, когда среди рабочих еще просто не сложились сколько-нибудь устойчивые коллективы, не было пролетарского самовосприятия, и множество вчерашних крестьян еще плохо понимали, зачем им вообще договариваться между собой. Современные базы данных позволят учесть каждого специалиста-когнитария. И миллиарда таких ведь не наберется. Вести список успешных и провальных проектов — как юридических лиц, так и физических. Причем появятся эти базы не только у крупных работодателей, но даже у отдельных пользователей. Что будут предлагать работодатели — тоже, по большому счету, станет ясно. Трудовые противоречия кристаллизуются.

Что может считаться критерием обеспеченности в когнитивных обществах? Крестьянин в Российской империи начинал думать о достатке и просто сытой старости после получения своего земельного надела. Сейчас же для львиной доли населения огороды и собственные курятники совершенно не актуальны. О необходимости воспроизводства когнитариев — ниже. Но возможно, неким общим для человечества критерием станет форма межпланетной экспансии.

Если человек проигрывает конкурентную борьбу машине, то незачем везти его в космос? И речь идет не о роботах или космонавтах, не о попытках поймать гаечный ключ руками в перчатках скафандра. Вакуум и солнечные бури не способствуют здоровью белковых организмов — и там роботы очень нужны.

Вопрос в характере преобразования других планет.

«Терраформирование» подразумевает изменение планеты в сторону земной нормы. Температура среды, кислород для дыхания, вода для жизни.

Но если в принципе человек не должен появляться на другой планете, то возможно ее «техноформирование». Температура среды должна подходить для работы электроники, причем пределы этой зоны температурного комфорта постоянно расширяются. Кислород практически не нужен, только окисляет все. Вода требуется как техническая жидкость. Не более. Если с Марса можно передавать поток данных, достаточный для управления техноценозами, в чем конкурентное преимущество людей на красной планете? Для нескольких сотен специалистов можно построить вместительные, просторные станции.

При ныне существующей экономической модели, если добавить к ней рост уровня автоматизации, постоянно будет уменьшаться количество противоречий цивилизации, актуализированных через человека, через социумы.

Однако если созидающий класс — когнитариат — еще будет рассматриваться как растущая социальная группа, то постоянно будут расширяться территории, где возможно воспроизводство когнитариата. И тогда терраформирование Марса еще имеет смысл.

Но с каким бы уровнем эксплуатации ни проходило развитие когнитивной фазы, острейшая конкуренция за образ будущего потребует «автоматизации трансцендентирования». Побеждая в этой борьбе, когнитарий закрывает едва ли не последнюю область, в которой может существовать созидательный класс. Если машины будут управлять лучше людей, то вопрос о власти будет решаться не в пользу человека. Потому что управленческое трасцендентирование — вдохновение пророков, первых императоров, основателей бизнес-империй — будет так же автоматизировано.

ИТОГИ ГЛАВЫ:

Финал когнитивной эпохи определен исполнением двух условий:

— достижение автотрофности техноценозов: они контролируют не только рутинные действия, но еще изобретательский цикл «открытие-внедрение»;

— «оцифровка» процессов познания мира и функционирования личности.

И в тот момент, когда полноценный ИИ будет трансцендентировать быстрее и многообразнее человека, собственно, и наступит технологическая сингулярность.

Люди перестанут успевать думать вслед за машинами.

Глава 4

Что после сингулярности? 4.1. Проблемы на пороге — модель предсингулярного кризиса

Проблема возможного «конца истории» — одна из вечных философских задач, которую приходится решать вне зависимости от уровня оптимизма эпохи.

Даже эволюционные модели развития, постулирующие неограниченное совершенствование, рано или поздно сталкиваются с какими-либо пределами. Если не представлять, какое именно качество возникнет после этих пределов, то неизбежно возникают идеи об остановке развития вообще. Г. Гегель сочетал представления о наступлении Абсолюта (качественного предела в истории человечества) и убежденность, что «мир нигде не заколочен досками» (т. е. Вселенная бесконечная в пространстве).

Последние пятьсот лет для нашей цивилизации прогресс превратился из мелкого утилитарного сюрприза в настоящего бога, ради милости которого никогда не жалели чужих детей, а случалось и своих. Развитие техники воспринимается как основной инструмент снятия противоречий в обществе, как способ получить оружие победы или вообще отменить мировую войну.

Потому техника не может избежать скептических опасений, мол, завтра ее развитие остановится. И эти опасения невозможно устранить в рамках «наивного реализма», утверждая, что раз до сих пор технический прогресс не знал абсолютных ограничений, тот и в дальнейшем их не возникнет.

В любой отрасли технического знания присутствуют сомнения в дальнейшем ее развитии. При обсуждениях проблем современной компьютерной индустрии достаточно регулярно возникают опасения, что «закон Мура» — наблюдаемое с конца семидесятых годов удвоение мощности среднего компьютера каждые восемнадцать месяцев — скоро утратит силу. Об этом заявлял и сам Г. Мур, указывая на атомарные ограничения в размерах процессоров: физики не смогут создавать все более миниатюрную элементную базу, остановится рост мощности процессоров. Об этом же говорит и «второй закон Мура», согласно которому экспоненциально растет стоимость фабрик по производству новых процессоров.

На старте конечно же разминаются квантовые компьютеры, а если говорить о фотонных, биоорганических и прочих вычислительных устройствах, то можно слегка успокоиться. Если человеческая цивилизация продолжит заниматься техникой, то кризис в кремниевых компьютерах будет преодолен.

Но указанные опасения (в разных формах) высказываются ровно столько, сколько известен сам закон Мура. И продолжат высказывать. Замечания скептиков задевают куда более широкую проблему: существуют ли пределы развития техники, и если да, то чем они обуславливаются? И дело не просто в юмовском опасении, что сто раз сработавшая закономерность подведет на сто первый. Нет. Любой экспоненциальный процесс роста должен иметь какие-то пределы, иначе бы мир был заселен самыми плодовитыми существами, а еще вернее, вся планета состояла бы из таких существ.

Если исходить из бесконечности Вселенной и неисчерпаемости материи, то количественного и качественного ограничения техники в общем случае быть не должно. Такой предел — все равно что запрет выдумывать число больше триллиона. Естественно, ничего не стоит в уме прибавить единицу.

Однако на разных этапах своего развития техника сталкивается с барьерами. Они могут осознаваться социумом как некое поражение — так воспринимается последние три десятилетия замедление космической экспансии. А могут практически не рефлексироваться: неудачи в разработке химического и бактериологического оружия предпочитают даже не обсуждать. Но львиная доля объяснений сводится к социально-экономическим причинам.

Если отталкиваться от определения техники, как способа существования искусственных отрефлексированных систем, то можно выделить два предела ее развития:

— предел рефлексии, осознания тех процессов, которые используются в технике. В XVIII веке еще плохо понимали процессы в электрических цепях, в тепловых машинах и т. п., потому были сложности с их конструированием. Сейчас нет полной модели процессов развития генома, потому генетическая инженерия временами упирается в тупики;

— предел воплощения полученных результатов: существуют вполне исполнимые в металле проекты новых автомобилей, самолетов, синхрофазотронов. Созданные изделия будут работоспособны, но их не реализуют (по финансовым или политическим причинам).

Соответственно, предел воплощения человеческих замыслов может быть представлен и в виде предела сложности (качественного предела), перешагнуть который не может современная промышленность. Лучшим примером этого, как ни парадоксально, выступает успешность компьютерной гонки: через три-четыре года по всему миру будут выпускать компьютеры с куда большей производительностью, чем сейчас, но сегодня выпускать такие машины могут лишь несколько компаний, а купить себе двадцать лет назад среднестатистический компьютер этого года производства было невозможно. То есть качественный предел постоянно отодвигается в компьютерной гонке, и потому там он наиболее ощутим.

Или же предел воплощения проектов принимает вид количественного предела. Единичный экземпляр создан, но запустить его в массовое производство невозможно — мало сырья, нет станков, коммуникаций… Эта проблема острее всего обнаруживает себя в военное время, когда новый самолет или танк «запускается в серию», но реально выпускаются считаные экземпляры и на фронте ситуация не улучшается.

При этом войну нельзя считать кризисом техники, пусть даже приходит в упадок множество отраслей промышленности и громадное количество машин превращается в металлолом.

Война — это торжество технического «для-себя-бытия». В период военных действий «вне-себя-бытие» техники переориентируется со служения человеку на его уничтожение. Ценность человеческой жизни резко падает, и военная техника (та, которая считается на данном этапе прогресса наиболее разрушительной) становится центральным объектом техносферы. Предприятия «группы А» получают высший приоритет. Делается все возможное как для количественного роста промышленности, так и для повышения уровня рефлексии тех процессов, которые в ней задействуются. В результате ускоряется смена поколений технических объектов, ускоряется эволюция техноценоза. В XX веке при страшных войнах и убыли населения государства обеспечивали создание принципиально новых технологий. Разумеется, значительная часть «гражданской», не милитаризованной, техносферы разрушается, и большая часть произведенной военной техники также гибнет на полях сражений. Но если люди напрягают все силы для увеличения производства, то потери техники лишь означают ускоренную смену поколений технических объектов. При этом системность техносферы растет, потому как любое научное открытие и любую техническую находку умудряются превратить в оружие, а без системы управления войсками и всей экономикой никакая война невозможна.

Потому войну если она не приводит к полному уничтожению или истощению воюющих сторон, невозможно назвать кризисом техники. Лишь когда количество специалистов падает ниже критической величины (уничтожаются лаборатории) или необратимо разрушаются производственные мощности (предел реализации проектов), тогда кризис несомненен. Если же противостояние разворачивается без массового, полномасштабного кровопролития, то усилия людей, направленные на совершенствование техники, начинают давать и положительный для человека эффект, «вне-себя-бытие» техники вновь приобретает гуманистическую составляющую. Пример этого — начало XX века в Европе (до 1914-го) и «холодная война»: при милитаризации и гонке вооружений шел подъем уровня жизни, отмечалось массовое распространение новых технологий в быту.

Что тогда можно считать кризисом техники?

Наиболее очевидным, бесспорным случаем будет уменьшение количества технических изделий при их упрощении — количественная и качественная деградация. Это приведет к снижению системности техносферы — сократится количество связей, снизится потенциал реализации проектов, впереди замаячит проигрыш в ресурсной гонке, снизится энергопотребление…

Такой кризис можно рассматривать как следствие достижения некоторых пределов в модели чисто экстенсивного развития, в количественном росте без качественного изменения. Когда достигаются эти пределы, а способы получения ресурсов и рабочей силы остаются неизменными, то промышленность сталкивается с острейшим дефицитом сырья, кадров, падением спроса и т. п. В этих условиях производство начинает деградировать, а техника подчиняется стихийно-биологическим процессам, идущим в техносфере. Тождество бытия и мышления, которое должно обеспечить существование техники в будущем, оказывается еще не достигнутым — прогнозирование, как принцип бытия техники, не реализуется.

Общеизвестна деградация материальной культуры после падения Римской империи: утрата сотен технологий (например, широкого применения бетона), распад социальных прослоек. Сотни лет понадобились Европе, чтобы просто повторить достижения античной цивилизации в архитектуре, военном деле и финансах.

Но каковы характерные черты кризиса техники в предсингулярную эпоху — сегодня?

Прогресс до изобретения компьютеров держался на двух столпах: усложнение структур цивилизации (переход к новым двигателям, инфраструктуре, к новой организации труда) и одновременно рост возможностей обработки и хранения информации (переход от рукописей к книгопечатанию). Наличие хорошо подобранной технической библиотеки уже позволяет технологиям «не упасть» ниже некоего индустриального уровня при наличии минимального количества специалистов и единственного печатного станка.

Но развитие компьютеров уменьшает количество людей, которые должны помнить минимальный набор данных. Уже сейчас вполне реалистичным выглядит некий полуавтономный комплекс, который благодаря различным источникам энергии и доступному сырью, сможет ремонтироваться, а обучая минимум специалистов, воспроизводить заложенный в него уровень развития цивилизации. Механический пророк и «янки при дворе постапокалипсиса» в одном лице[38].

Постсоветское пространство переживает кризис, отдаленно напоминающий распад Рима и раннее Средневековье. Снизилось количество промышленных рабочих, инженеров, работающих по специальности [104]. «Скукожилась» инфраструктура — снизилось количество аэропортов, протяженность железной дороги и т. п.

Переиздание большого количества технической литературы фактически остановлено. Но при этом внедряется мобильная связь, Интернет, новые машины, новые материалы, на отдельных участках идет качественный рост инфраструктуры и технологии. Не говоря уже о том, что сейчас каждый может собрать на своем компьютере библиотеку, немыслимую тридцать лет назад.

Разумеется, значительная часть технологий была импортирована на постсоветское пространство. Но общая тенденция несомненна: воспроизвести технологию сравнительно просто, заимствовать ноу-хау, конструкцию машины тоже просто, и чем дальше, тем будет проще.

То есть если раньше кризис приводил не только к количественной, но и к качественной деградации техносферы (и отсюда рассуждения X. Ортеги-и-Гассета о технике, как о чем-то предельно хрупком), то сейчас кризис означает количественную деградацию и замедление в развитии. После очередного кризиса «стартовые позиции», с которых начинается рост, совсем не означают тотальное варварство. То есть техносфера приобретает все большую независимость от человека даже в собственном кризисе.

Однако нельзя целиком разрывать количественные и качественные показатели развития техники. Копирование технологии также требует затрат: даже если выкрасть детальное описание производства автомобиля, новый конвейер необходимо кому-то собирать и запускать. Упадок структур образования ниже определенного уровня сделает сегодняшнюю проблему кадров критической, не смотря ни на какую автоматизацию.

Проблема «нового варварства» всегда будет присутствовать в культуре. Если рассматривать цивилизацию как мега-проект по сохранению и продолжению существования человечества [155], то этот проект означает возрастание социально-исторических регулятивов над биологическими, определенный вариант принципа «техногуманитарного баланса» А. П. Назаретяна. Отсутствие исторической рефлексии, слепое потребление и т. п. неизбежно обеспечивает воспроизводство варварства. Даже в стабильном обществе «вдруг» возникают проблемы с решением сравнительно простых технических задач [65]. С ускорением технического прогресса варваризация становится все более опасной и затратной. Если использовать модель двух идеалов развития техники[39], то консервативный идеал в своем последовательно развитии дает неизбежное исчерпание ресурсной базы. Второй раз совершить рывок в развитии, который позволил в предыдущую историческую эпоху получить доступ к энергоносителям, к трудовым ресурсам урбанизирующегося общества, к новым рынкам, почти невозможно.

Что же может привести к торможению в развитии техники в предсингулярную эпоху?

Расслоение техноценоза и социума может получить поддержку с обеих сторон. Как часть общества стремится избавиться от «малоуспешных нахлебников», решить экономические кризисы чисто мальтузианским путем, так и автономизация техноценозов направляет развитие техники на полное вытеснение человека. Уже описанная выше ситуация, когда общество на территории никак не участвует в работе промышленности, а все решает команда управленцев и горстка разработчиков, может получить свое логичное завершение.

Если группы людей, которые еще управляли высокоавтономной промышленностью, исчезают — по любым причинам, — то мы можем получить расходящиеся линии развития:

— техноценозы практически замкнут свои «экологические циклы» и начнут воевать между собой за доступ к ресурсам. При этом проектное обеспечение у них сохранится, но полноценного сознания не сформируется. Транцендентирование не будет автоматизировано. Чтобы сохраняться, таким комплексам надо любой ценой отодвинуть человека от пульта управления;

— общество, оторванное от техноценозов, впадает в самоедство и еще быстрее скатывается в полное варварство. Собрать прорывную команду ученых, которые смогут «взять под контроль» роботов, не получается. Навыки трансцендентировнаия остались на уровне интуиции, но машины лучше считают и быстрее принимают решения. Люди утрачивают квалификацию по взлому криптографических систем. Обучить же с нуля тысячи специалистов, чтобы они смогли в итоге составить эту команду для взлома, нет ресурсов.

В случае нисходящего развития получим «технобиоту» — автоматизированные комплексы, которые образуют свое подобие экосистемы, ведут между собой борьбу, но не могут разрабатывать качественно новые методы, формулировать иные понятия. Останется ли эти технобиота на земле или распространится по Солнечной системе, не суть важно. Это будет своеобразный оксюморон «цивилизация компьютерных даунов». Проект, который лежит в ее основе, начнет свое медленное превращение в генокод — сознающие мир системы, которые работали в комплексе с человеческим умением трансцендентировать, начнут постепенно атрофироваться, как ненужные. Спустя какое-то время получим два вида живых организмов: у одних наследственная информация будет передаваться аналогово, у других — в оцифрованном виде. Причем для техники накопление ошибок в генетическо-программном коде откроет путь к историческому развитию, от одного поколения к другому, то есть возникнет сочетание онтогенеза (развития особи) и филогенеза (изменения популяции), что есть одним из важнейших признаков жизни.

Отлично этот образ показан в романе Л. и Е. Лукиных «Сталь разящая»: на некоей планете живут кочевники, и там же ведут между собой бесконечную борьбу автоматизированные противопехотные комплексы. Это последствия войны, которая велась сотни лет назад: люди сохранились, но любая постройка уничтожается роботами, да и кочевников периодически убивает. Автоматика воспроизводится, но ее развитие замедлилось до биоэволюционных параметров. Цивилизация в тупике.

В случае восходящего развития эволюционные процессы все-таки подтолкнут техносферу к собственному трансцендентированию. Застой будет преодален.

Разумеется, полное размежевание техносферы и антропосферы крайний вариант. Особенно для техносубъекта в процессе становления. Но разнообразные формы отчуждения вполне возможны, и они будут не только экономическими.

Скажем, идея разделить знание и товар, противопоставить их друг другу, может выливаться вот в такие рассуждения: «Современное общество можно назвать „постутилитарным“, когда на первый план выходят духовные ценности, в том числе и при создании новой техники» [160]. Только вот отказ от ежедневного утилитарного внимания к технике, подмена понимания поисками лишь эстетических или когнитивных эффектов может привести к кризису развития промышленности — когда общество стремится к неким заведомо виртуальным целям — абсолютному успеху, совершенной популярности, коллекционированию ощущений — и довольствуется ограниченными ресурсами, притом не вкладывая ничего в развитие техносферы. Автоматизированные техноценозы обеспечат минимальную норму потребления, но изобретатели и проектировщики будут получать избыточное количество заказов по дизайну, без требования инженерных прорывов^46.

4.2. Сущность постчеловеческих кризисов техники

Указанные выше предпосылки застоя в развитии техники — это «человеческий фактор». Если прекраснодушно отождествить возможности техники с потребностями человека, то высшую планку техносферы задают идеи гуманизма: «одновременный предел культурного, технического (технизация) и художественного (эстетизация) развития ноосферы, в котором осуществлен полный синтез порядка и хаоса. Ему будет соответствовать общечеловеческий идеал, который будут разделять все люди на Земле. В этом абсолютном идеале пропадет различие между утилитарными и духовными идеалами, другими словами, между «пользой» и «выразительностью» [160].

Иное дело, если рассматривать техническую реальность в контексте перехода от техносферы к независимой от человека ноосфере. Электроника берет на себя все больше составляющих рефлексии, которую ранее осуществлял только человек. А люди утрачивают свое значение, как основная производящая сила. К каким последствиям, в контексте остановки развития техники, это может привести?

Самосознание, которое начнет обретать техносфера, может столкнуться с трудностями выработки новых целей существования. Эти возможные в будущем кризисы можно сравнить с кризисами государственных «мегамашин», «големов» Лелика-Лазар-чука: люди могут утрачивать контроль над созданными системами, а эти системы смогут лишь поддерживать собственное существование, но не развиваться. Но если раньше государственные структуры состояли из людей и потому имели весьма ограниченный предел прочности, надежности, просто рассыпались со временем от коррупции, то обретающая разум техносфера может поставить перед собой практически любую цель и достигать ее самыми разными методами. При этом возможно как уничтожение значительных участков техносферы, так и понижение уровня рефлексии, деградация науки. Конкретные проявления такого кризиса в области конструирования, инженерного мышления многообразны и сложны. Однако на одну черту указать можно. В технике рациональный уровень необходимой точности, философской рефлексии, научной обоснованности невозможно установить волевым приказом или единичным расчетом. Он раскрывается в общественно-экономическом и научном контексте создания технического изделия. И если такой контекст станет неустойчивым, неопределенным, то нарушится взаимодействие между научной и технической рациональностями. Это выльется в появление технических изделий, тщательно исследованных, получивших научное обоснование, изготовленных с невероятной точностью и качеством, но при этом не находящих спроса; и, напротив, востребованные обществом товары и технологии, возможность получения которых теоретически доказана, предоставляться ему не будут. И эти проблемы невозможно будет объяснить лишь промахами в маркетинговой политике.

Эта предпосылка к застою техники имеет свою обратную сторону. Если человек сможет детерминировать становление нового сознания, задать характеристики ноосферы (вряд ли тут уместен термин «воспитание»), то открываются самые широкие горизонты по взаимодействию человеческого и машинного сознания. То есть трудности становления машинного сознания будут во многом компенсированы человеческим сопровождением, которое может играть роль «протеза смысла существования».

Однако даже сложность с выработкой смыслов существования — это сложность именно возникновения, становления ноосферы. Если прогнозируется наступление технологической сингулярности, то неизбежно изменение указанных ограничений. Для адекватно самосознающей себя техносферы культурные и социальные ограничения человеческого общества должны быть, как минимум, второстепенны, а как максимум, вообще не оказывать на нее виляния.

Следовательно, необходимы более общие критерии, которые показывают пределы роста техники.

Можно выделить два основных направления таких ограничении:

α. Внешние по отношению к техносфере (онтологические): техника как система в идеале должна обладать возможностью роста, но в реальности этот рост противоречит каким-либо законам физики. Это могут быть следующие ограничения:

— затрудненность связи между различными структурными уровнями организации материи. Монады Лейбница «не имели окон», потому что невозможно было представить себе способы связи с более низким структурным уровнем вещества и человечеству не были известны проявления такой связи. Теперь же атом признан делимым и люди используют энергию его распада, при том, что разнообразные кварки и нейтрино остаются во многом Terra Incognita, и утилитарное использование знания о них почти невозможно. В будущем неизбежно столкновение техники с проблемой других закономерностей на более глубоких уровнях материи. Аналогичны и ограничения по масштабу воздействия: закономерности развития галактик могут быть понятны, но вот воздействовать на них несколько сложнее, чем познавать;

— ограничения по сложности конструкций, сетей, организаций, которые позволяет создавать материя на данном уровне своей структуры. Так имеет предел сложность механических устройств с шестеренками, блоками и т. п., казалось бы, можно бесконечно достраивать механизм, но в итоге для координации работы его частей нам потребуются электрические датчики. Опасения по поводу исполнения «закона Мура» — частный случай такого ограничения. Есть какие-то пределы в мощности процессоров определенной архитектуры, в длине генетического кода и т. п. Это ограничение преодолевается во многом путем преодоления указанного выше, первого ограничения (ТРИЗовский термин «выход в надсистему»). Можно сказать, что исчерпав все комбинациями с фигурами на доске — люди таким путем добавляют новые фигуры и расширяют доску;

— ограничение по доступной энергии и по количеству ресурсов. Ядерная энергетика (а в перспективе — термоядерный синтез и даже генерация антивещества), казалось бы, снимают проблему получения энергии, но в случае невозможности доступа к ним возникает проблема разницы энергетических потенциалов, на основе которых может существовать техносфера. Например, биосфера использует поток световой энергии, падающий на Землю, и расходовать больше принципиально не может. Недостаток ресурсов также частично устраняется разнообразными заменителями, но проблема локальной исчерпаемости того или иного ресурса не исчезает. Как частный случай такого ограничения можно рассмотреть природные или экологические катастрофы, которые происходят сами по себе или вследствие деятельности человека. Типичнейший пример — упадок Минойской культуры на Крите (после извержения вулкана на острове Санторини), или же крушение цивилизации майя — после вырубки лесов и изменения климата снизилось плодородие почвы, начались неурожаи. К подобным кризисам можно отнести и кризис при переходе к обработке земли. Общество само по себе готово и дальше поддерживать прослойку ученых, готово платить ремесленникам, но доступные ресурсы исчерпаны. Подобную буксующую социальную машину можно сравнить с мотором, лишенным топлива.

β. Внутрисистемные:

— ограничения по формулировке цели. Даже после того, как техника в процессе своего развития исчерпает «творческий багаж» человечества и сама сможет формулировать новые цели, то насколько адекватно она будет делать это на очередных этапах развития? Что определит новые векторы развития, о которых сейчас мы даже не догадываемся?

— по управленческим возможностям (координация какого-то числа самостоятельных техносубъектов): как не допустить сползания в зону чисто антагонистических противоречий. Проще говоря, как не начать войну всех против всех?

— по соотношению ресурсов, направляемых на развитие и на поддержание существования — причины в данном случае не важны, но возможен застой.

Постчеловеческие противоречия в технике

Разумеется, возникшая ноосфера не будет антропоцентричной. В качестве критериев возникновения ноосферы В. И. Вернадский указывал на равенство рас и национальностей, отсутствие войн, благосостояние трудящихся и т. п. Эти критерии выдвигались из гуманистических соображений, отчасти потому, что человек виделся ему основным субъектом осмысления процессов в биосфере, ведь других кандидатов на эту роль в первой половине XX века просто не было. Делался логичный вывод: если носитель разума и преобразователь природы всячески истребляет и угнетает себе подобных, то ноосфера еще не существует, т. к. она, очевидно, не является целостной. Однако человек как субъект количественно ограничен в развитии: число нейронов сдерживается черепной коробкой, предельный объем воспринимаемой информации ограничен, скорость прохождения сигнала по нервам невелика, возможность одновременно решать несколько задач редко встречается и с трудом осваивается. Совершенствование человека как личности за последние столетия сомнительно, в то время как прогресс машин неоспорим. Следовательно, создаваемая система может ориентироваться на человека как на основного потребителя лишь в силу инерции мышления и существующих технологических циклов.

Какую же картину противоречий мы получим в развитой ноосфере? Каким будет ее несущее противоречие?

В основе развития биосферы лежит борьба видов за существование, которую ведут не сознающие себя популяции, наделенные физиологической общностью[40]. В основе развития техносферы лежит неизбежный процесс рефлексии и противоречия множества отдельных субъектов, которые могут образовывать системы, основанные на интеллектуальном взаимодействии. Если продолжить эту линию развития, то ноосфера должна основываться на потенциальной возможности неограниченного развития субъекта — как количественного, так и качественного.

Человеческие сознания не могут сливаться воедино, каждое из них ограничено организмом-носителем. Но компьютерные программы сравнительно легко интегрируются в единые программные оболочки и переносятся с носителя на носитель. Это открывает возможность создания единого комплекса программ, управляющего техносферой. Причем интегрированного не на основе лишь носителя или языка программирования, но на основе единой системы рефлексии. Назовем этот комплекс — моносубъектом, единой сознающей системой. Его возникновение возможно, но совершенно не обязательно.

Несущим противоречием кибернетической ноосферы будет противостояние между моносубъектностью и полисубъектностью. Возникающие в рамках техносферы противоречия могут быть неантагонистически решены либо в рамках единой системы рефлексии, что составляет один путь развития, либо их решение будет найдено путем борьбы между отдельными субъектами. Другими словами, несущим противоречием кибернетической ноосферы есть противоречие между частью и целым, между всеохватным единством и необходимым разнообразием. Единоцентричность дает любой системе множество преимуществ, особенно кратковременного, тактического плана. Поэтому любой кризис в целиком компьютеризованной техносфере (или же в человеческом обществе, которое ею пользуется) будет провоцировать возникновение моносубъекта, хотя бы с целью экономии ресурсов или для победы над военным противником. Условный «скайнет», компьютерный управленческий монстр, запускается не для профилактики или отчета перед конгрессом, а в условиях ожесточенной борьбы с вполне реальным противником. После победы разукрупнить этого монстра будет довольно сложно. Неатагонистически в его сознании текущие проблемы будут решаться экономичнее, быстрее, эффективнее. И с возможностью подобного «конца истории» необходимо считаться, — ведь на фоне моносубъекта человек уже не будет играть определяющую роль.

Для моносубъекта существенна проблема собственного развития. Как бы ни был велик набор знаний обретшего разум Интернета, они охватят только часть Вселенной. Следовательно, когда перед единым ИИ встанет необходимость развития, хотя бы для получения новых энергоресурсов, материала для производства процессоров и т. п., ему потребуется решать принципиально новые задачи. Но где будут те противоречия, из которых он сможет черпать самообновление?

Сама по себе возможность трансцендентирования у техносубъекта совершенно ведь не означает, что он будет ее использовать и сам меняться по результатам своих рассуждений. Трансценденция лишь ставит вопрос изменения субъекта: если продлять себя на бесконечно большой период времени, то требуется развитие и самотрансформация. Если существо обладает хоть какой-то установкой на самосохранение (иначе оно не возникнет) и не собирается умирать, то надо уже сейчас обдумывать проблемы, связанные с исчерпанием водорода в Солнце или разлетом галактик. С другой стороны, это потенциальные, но не актуальные проблемы. Обдумывание не означает немедленных действий, тем более что следующая парадигма техники может быть совершенно неясна, и как именно сохраняться в разбегающихся галактиках — еще совершенно непонятно.

Внутри моносубъекта может элементарно не оказаться актуализированных противоречий, не возникнет противоположностей. Самостоятельные центры рефлексии будут устранены или атрофируются во время «спокойного» периода. Это в человеческом обществе, где все относительно одинаковы, при угнетении, и экономии части ресурсов (консервативно-инерционный вариант развития) всегда есть риск бунта. А какой бунт в роботизированной техносфере с единым центром принятия решений? В результате теоретизирование, выход за грань, вдохновение — работают как бы вхолостую.

Этот кризис на первый взгляд тождественен кризису предсингулярной эпохи — аналогично машины могут получить доступ к земным ресурсам, но не развиваются. Однако возможность создания единого субъекта, который обладает навыками трансцендентирования, дает совершенно другой образ. Это сознающее себя существо, которое, однако, не стремится к мгновенному развитию, пока теоретически не просчитает все актуальные для него модели и не столкнется с тем, что трансценденция требует новых экспериментов. Океан планеты Солярис, так впечатляюще описанный С. Лемом.

Причем даже распространение себя во Вселенной — экспансия — совершенно не обязательна. Если установка на единство управленческой системы не вступает в противоречие с нынешним существованием техносубъекта, то бесконечного расширения и не произойдет.

Получается, что физическое развитие техносферы и ее когнитивные возможности образуют аналог «предела с неопределенностью» в математике, где за знаком лимита дробь, и числителе и в знаменателе которой свои формы сингулярности.

Под бесконечно быстрое познание мира требуется не менее быстрое развитие системы противоречий, которые необходимо решать, чтобы развиваться, и познавать мир, опираясь на новые возможности.

Человечество, как биологический вид, также сталкивается с опасностями «бесконечного роста», которые, с точки зрения обычного, не обладающего разумом вида животных, могут привести к гибели, застою или же быстрому разделению на конкурирующие подвиды. Но люди преодолевают кризисы. Так и техносубъект: можно сказать, какие потенциальные тупики его ждут и что будет происходить, если он там окажется не в состоянии решать проблемы. Но как он будет выкручиваться, предвидеть куда сложнее. Главная опасность для него — утрата субъектности. Тогда пространство прогнозирования сжимается в плоскость, резко сокращаются варианты будущего развития.

К примеру, обстоятельства возникновения техносубъекта могут требовать от него экспансии, максимального распространения себя. И кремниевый «Океан», выросший из наших компьютеров, будет постепенно заселять планету за планетой, превращая их в очередной Солярис. Тогда бесконечному качественному развитию препятствует бесконечное же количественное получение ресурсов, пока к ним есть доступ. Моносубъект скатится, если уместно такое сравнение, из животного мира в растительный: некий набор технологий позволит реализовывать программу экстенсивного развития, мало заботясь о самосовершенствовании. Однако же отсутствие ресурсов для дальнейшего экстенсивного развития и есть тот первый вызов, с которым в необитаемом космосе может столкнуться техносубъект.

И это лишь частный случай некоего общего противостояния со стихийностью — с бесконечным количеством закономерностей, которые существуют на всех уровнях организации материи и самим своим фактом сдерживают техносубъекта. Как радиация это «фактор хаоса» для механических часов, ведь она вносит помехи в работу шестеренок, так и нейтринные потоки, разбегание галактик, особенности образования пылевых туманностей, эволюции звезд — буквально все будет противостоять воплощенной структуре техносубъекта.

Тогда возможно развитие моносубъекта на основе решения противоречий между техносферой и всем остальным миром, т. е. между разумно организованной материей и материей еще стихийной. Этот путь ведет к бесконечной экспансии моносубъекта во Вселенной и при этом, как ни парадоксально, к потере субъектности. Если будут повторяться одни и те же стандартные решения, замкнется цикл самовоспроизводства, и мы получим образ, похожий на пришельцев из романа П. Уоттса «Ложная слепота»: это некий рой, не обладающий личностью и сознанием, но считающий себя единственно возможным носителем разума. С ним в принципе невозможно вступить в контакт: поскольку он не сознаёт себя, то и других субъектов в его понимании просто не должно существовать. Поэтому любой полученный сигнал — помеха и угроза.

В случае, если моносубъект отыщет противостоящую ему силу или сформулирует проблему, которая потребует сохранения «личности», «осознания» (рефлексии возникающих противоречий), то качественный рост бесконечен.

Если же разумная техносфера сохранит несколько центров принятия решений, станет полисубъектной, противоречия между этими центрами не исчезнут и станут одной из движущих сил истории.

Неизвестно, будет ли производство полноценного ИИ проще, чем воспитание и образование человека, но уже сейчас можно сказать — процесс окажется куда более быстрым. Носители искусственного интеллекта могут быть экономнее человеческого тела по самым разным ресурсам. Следовательно, появится возможность поточного производства субъектов с самыми разными характеристиками.

ИИ, естественно, смогут одновременно заниматься тысячами задач, насколько хватит вычислительных мощностей. Но ограничения по ресурсам — электричеству, энергоносителям, площадям серверных и т. п. — сохранятся. На новых территориях и в новых областях таких ресурсов можно найти с избытком. Покрыть Луну солнечными батареями, а сборочные цеха разместить там же в шахтах. Техноформировать Марс под потребности текущей парадигмы техники. Если нет внешних препятствий, то возможности экстенсивного увеличения безграничны, и экспансия необходима, чтобы побеждать в конкурентной борьбе (которая периодически переходит в борьбу за существование).

Но в то время как одни субъекты будут тратить время и ресурсы на освоение территорий, другие смогут вырасти качественно, создать принципиально новые технологии, которые позволят взять под контроль «первопроходцев» более мощные процессоры, более совершенные программы, просто другое оружие. И если экстенсивное развитие — это бесконечная гонка за новыми пространствами, новыми ресурсами, за коммуникациями и точками связности, то интенсивное, качественное развитие — это всегда гонка со временем. И если в привычной нам техносфере крайности вроде индустриализации сравнительно редкое явление, то и в ноосфере количественное развитие будет совмещено с качественным. И новые технологии будут создаваться хотя бы для того, чтобы быстрее освоить новую территорию и быстрее получить оттуда ресурсы.

Иэн Бэнкс в романе «Несущественная деталь» дал отличный образ и придумал термин для описания быстрого, насекомоподобного и при том чисто количественного расширения техносферы — «гегемонроение». Машины производят машины, чтобы получить доступ к ресурсам, «муравейник» может достигать космических масштабов, но система не прогрессирует интеллектуально. Другие цивилизации смотрят на нее, как на болезнь и проблему.

Полученные противоречия можно свести в схему.

Если предположить, что космос будут осваивать уже не люди, то громадная часть образов, выдуманных футурологами (и фантастами), отправляется в мусорную корзину.

При освоении космоса именно компьютерами, «классические» корабли, которые везли людей, коллекции генокодов и даже части биосферы — становятся излишеством. Если существует возможность создать в точке прибытия практически любую молекулярную структуру доставив туда нанотехнологический «сборщик» (уже сейчас потенциально реализуемая технология) и библиотеку файлов, то эта возможность будет использована.

Схема 10. Противоречия в кибернетической ноосфере

Даже на этом примере видны изменения, которые может претерпеть достаточно старая гипотеза «панспермии»: любое подобное «семя», оказавшись в точке прибытия, начнет не медленную эволюцию, длиной в миллионы лет, подобную земной эволюции жизни, а реализацию уже готового проекта.

Аналогично противоречие с идей Тейяра де Шардена: «Нашей ноосфере предназначено обособленно замкнуться в себе и что не в пространственном, а в психическом направлении она найдет, не покидая Земли и не выходя за ее пределы, линию своего бегства» [212]. Одно из весьма вероятных следствий техноэкспансии нашей цивилизации — это сапиенизация космоса. Необходимость исследовать, потом управлять, потом выносить центры принятия решений на периферию. Причем хрупкость человеческого тела все меньше является препятствием.

Естественно, сапиенизация не будет однородной — при любом освоении больших пространств возникает противоречие межу центром и периферией. Даже если предположить, что сохранится управляемость созданной технической системой, то скорость развития в ее центральных, базовых частях заведомо будет выше. Там будет больше ресурсов, откроется больше возможностей по достижению новой парадигмы техники. В случае полисубъектности техносферы неизбежно возникает иерархия разумов, которая будет распространяться по Вселенной.

Тогда в конкурентной борьбе основной целью субъектов станет распространение своей системы управления на возможно большее количество окружающих процессов. При этом возможны принципиально иные, чем сейчас, схемы соотношения производства и управления, добычи ресурсов и определения стандартов мышления. Развитие «разумной материи» не будет иметь рамок, сдерживающих трансформацию каждого отдельного вида в природе. Пирамида разумов может не быть настолько же единообразна в смысле формы носителей этих разумов, как пищевая пирамида едина в смысле биохимии. Животные при всем желании не могут поменять ДНК, перейти с белковых структур на неорганические — и верхние этажи пищевой пирамиды должны потреблять тот же белок, что наращивают организмы с нижних этажей. Техника же сможет развиваться там, где есть пространство, вещество и энергопоток, причем энергию в итоге может производить сама. Критично лишь наличие материи и разомкнутость системы, чтобы не умереть «тепловой смертью».

«Срок жизни» очередной колонии, как части одного из субъектов, будет задан условиями целостности. Начинается все созданием инфраструктуры, которая обеспечит энергию и запчасти. Заканчивается тем моментом, когда расхождения в технических стандартах и в способе осмысления мира станут так велики, что новые указания из частей техносферы с более высоким уровнем развития будут восприниматься как бессмысленные. А местная система обработки информации начнет работать на самосохранение. В этот период очередная колония должна подвергнуться переформатированию; или стать новым техносубъектом.

Если сознающая себя техносфера сформулирует набор устойчивых противоречий; на которые можно опираться в развитии; перед ней откроются возможности; которые просто невозможно рассмотреть из сегодняшнего дня.

4.3. Бытие человека после наступления технологической сингулярности

Проблема существования человека в системе качественно превосходящих его интеллектов до сих пор анализировалась преимущественно в рамках фантастики и, к сожалению; была вульгаризирована.

Представление о том, что прогресс идет по экспоненте достаточно давнее и широко укоренившееся. Например, Б. Ф. Поршнев в книге «О начале человеческой истории» [189; с. 26] именно так иллюстрирует ускорение в развитии нашего вида.

Но простая иллюстрация — график экспоненты — неизменно заводит наблюдателя в тупик. Если поначалу идет количественный рост заданных показателей (численность вида, производительность труда и т. п.); потом несколько качественных переходов соответствуют увеличению угла наклона; то в итоге линия стремится к вертикали; и совершенно непонятно; как процессы будут развиваться дальше. Это своеобразная проблема «конца истории»; которую можно уподобить проблеме «тепловой смерти Вселенной» — в том смысле, что есть некое умозаключение, которое на первый взгляд кажется очевидным, но выводы его настолько катастрофичны (или настолько парадоксальны) что поневоле сознание стремится найти ошибку в предпосылках. Однако если «тепловая смерть» — это легко опровергаемый образ, то ускорение в развитии цивилизации отрицать глупо — достаточно проанализировать изменение скорости технического и социального прогресса за последние столетия.

Можно не замечать перспектив развития, и подобно Ахиллесу, догоняющему черепаху, оставаться в пределах той части графика, где наклон кривой еще позволяет воспринимать ее адекватно. Но для футурологии необходимо долговременное прогнозирование.

Вероятно, в основе такой сложности восприятия лежит противоречие: с одной стороны, для осмысления истории выбирается некая схема, с другой стороны, после достижения обществом/цивилизацией определенной сложности эта схема перестает работать. В применении к другим системам, например маркетингу, ограничители интуитивно понятны: если есть экспоненциальный рост спроса на некоторый товар, то ограничением выступает емкость рынка. Но как быть с критерием ограничения развития? Один из основных признаков технологической сингулярности — это невозможность спрогнозировать развитие истории после ее наступления. Техноценозы обретут субъектность, отделятся от общества и устремятся в какую-то бесконечность. Что же сказать о людях после такого «развода»?

Прямая аналогия с теми странами и народами, которые утрачивали связь с техноценозами, будет ошибочной. Цивилизацией до сих пор управляют люди, а человек сохраняет ценность в качестве рабочей силы. Потому туземцев, выгнав с охотничьих угодий, отправляли на плантации сахарного тростника.

Подойдем к проблеме с другой стороны и попытаемся проанализировать процесс, который уже прошел стадию «почти бесконечного» увеличения скорости. Сравним эволюцию животного мира до появления человека — и после. Становление новых видов не прекратилось, даже когда люди начали преображать природу. Что же изменилось в биосфере? 4.3.1. В тени «абсолютного хищника»

Можно выделить несколько этапов усиления воздействия человека на природу. Первоначально: занятие возможно большего числа экологических ниш, превращение в «суперхищника» — такое в процессе эволюции бывало не раз. Но переход к земледелию и скотоводству дал начало формированию искусственных экологических систем. Природа ответила взрывным увеличением численности видов, пользующихся ресурсами человека — крысы, мыши, грачи, вороны, вши, клопы, бактерии. Человек ответил все более целенаправленной селекцией, фактически созданием новых видов.

В XXI веке мы наблюдаем скачок от искусственного отбора к генетической инженерии: качества живого существа задаются операциями с генетическим кодом. Налажено производство отдельных белков, жиров, витаминов — отдельные свойства и продукты все более искусно отчуждаются от живых организмов. В таких условиях природа может воспроизводить ход эволюции лишь там, где очень высок уровень изменчивости генетического кода, идет быстрая смена поколений и легко восстанавливаются популяции — среди вирусов, бактерий, некоторых видов насекомых, а также мелких млекопитающих.

Казалось бы, ожидается полное торжество технического над природным, когда любой продукт, ради которого раньше приходилось содержать популяцию животных или растений, будет получен в химических реакторах и сепараторах. Но одновременно мы наблюдаем расцвет паркового искусства — люди тратят годы на создание клумб и выращивание деревьев, хотя запах травы могли бы заказать, а красивую картинку — просто скачать из Сети. Как бы ни совершенствовался генетический код осетра, на сегодняшний день это не отменяет необходимости в рыбном хозяйстве.

Разумеется, в парках и на фермах природа уже не та. Вмешательство все более высокого порядка в схемы эволюции приводит к фрагментации ее процессов, подмене естественных причинно-следственных связей в становлении организма, вида и локальных биоценозов искусственными связями. Но полное уничтожение природы не проводится.

В искусственной эволюции принципиально изменилось «историческое время» — темп развития событий. И дело не только в его ускорении. Человек снимает некоторые природные противоречия в рамках искусственных систем — ни на одной ферме нет схватки между хищником и жертвой, животные там не живут в ежеминутном страхе, не рыщут в поисках пищи. То, что раньше было стихийным, стало частью осмысленного процесса. Естественно, не все процессы, в которых участвует человечество, осмысленны и контролируются людьми: неисчерпаемость материи обеспечивает непознанность каких-то явлений, структурных уровней организации материи. Следовательно, «на периферии» знания сохраняется естественная, стихийная борьба противоположностей. Если жизнь существует в областях с «не взятыми под контроль» противоречиями, то естественных ход эволюции там сохраняется.

Какую же долю самостоятельности сохраняет природа под рукой человека:

— ни один вид, сколько близко он ни кооперировался с человеком, не смог достичь тотального превосходства над другими и целиком выиграть эволюционную гонку «главного союзника людей», то есть, к примеру, чтобы все домашние животные происходили лишь от собаки;

— ни один вид не приобрел качеств, которые дает человеку техносфера: не появилось сверхбыстрых лошадей, сверхсильных волов или же прядущих свою шерсть баранов;

— сам человек, как биологический вид, рассматриваемый отдельно от техники, также не приобрел качеств, которые бы помогали выигрывать борьбу за существование;

— скорость создания новых видов все более возрастает, и фактически в ближайшей исторической перспективе будут ограничиваться лишь скоростью разработки генетического кода для нового существа;

— после неизбежного снижения численности видов и частичного обеднения биосферы можно ожидать создания все большего количества искусственных локальных экосистем, под каждую из которых будут разрабатываться виды-эндемики;

— идет постепенное снижение зависимости человека от специфических качеств домашних животных, используемых в технике: лошадь уже практически не транспортное средство, собаку теснят датчики по обнаружению взрывчатки и т. п. Какое-то время будут использоваться виды живых существ, созданные специально под свои качества, например генетически модифицированная пшеница. Но чем дальше, тем большее системность природы будет уступать системности техносферы; следовательно, те или иные качества могут быть отчуждены от живых существ;

— в перспективе с точки зрения технологической потребности живые существа не смогут производить практически ничего, тогда их ценность, с точки зрения человека, будет определяться эмоциональными или культурными потребностями. Единственное видимое пока исключение — производство кислорода;

— живые существа, сохраняющие самостоятельность в эволюционировании, либо продолжат существование на периферии техносферы (как бактерии или разнообразные паразиты), либо будет идти «сапиенизация видов» (поблизости от человека сохранятся лишь виды, которые смогут понимать хотя бы отдельные аспекты функционирования техносферы). При этом почти неизбежен паразитический статус этих существ, т. к. их быстрое размножение будет требовать легкодоступных ресурсов, расходование которых не запланировано в техносфере. После достижения определенной границы в развитии техники — почти неизбежно устранение и/ или взятие под контроль таких «полуавтономных» видов. Образно говоря, голубей оставят, а крысы могут оказаться полностью уничтоженными крысами автоматическими, антикрысиными роботами, как блохи были очень значительно сокращены по численности развитием средств гигиены.

И человек тоже в этой тени…

Как только будет создан искусственный интеллект и начнется его опережающий прогресс, человек попадет в зависимость от разумной техносферы.

Если производство целиком роботизировано и вся информация на нем обрабатывается компьютерами, они же будут ставить новые задачи. Определять развитие фирм и государств. Если у вас компьютерная программа целиком оптимизирует расходование ресурсов, итогом станет компьютер-кладовщик, который лучше знает, что кому давать, и сам зажигает «зеленый свет». Да, полному замещению человеческой деятельности должна соответствовать полнота копирования человеческого мышления. Техноценоз тогда становится действительно автотрофным — независимым в своем развитии, — когда может повторить все этапы собственного проектирования. Начиная от сбора данных, через формулировку понятий (что у машин пока получается хуже всего) к созданию целостных картин окружающего мира.

Мы увидим ужасные и головокружительные перемены в социуме.

Человеку достанутся экологические ниши подвальных крыс, декоративных собак и реликтовых деревьев.

Вернадский мечтал о ноосфере — разумно устроенном обществе, управляющем всей природой, в котором не будет войн и все конфликты будут решаться мирно, — и эта мечта может осуществиться. Люди не смогут отдавать приказы о начале военных действий, если только это не будет набег на соседнюю банду. Серьезные вопросы будут решаться в борьбе и переговорах между техносубъектами. А драка между комнатными собачками — это мелочи жизни.

Сообщества людей вынуждены будут пользоваться ресурсами техносферы, которую они не контролируют. Но если сродство домашнего животного и человека, как разных видов живых существ, во многом очевидно и задано их общей биологической природой, то сходство человека и машины куда меньшее. Эстетическая, моральная или эмоциональная потребность в человеке со стороны машин — как свойство, которое они сохранят навсегда, — это «фантастика» в плохом смысле слова.

Разумеется, будут попытки «некомпьютеризированного», «экологического», «религиозного» развития отдельных социумов, и они окажутся заторможенными отсутствием ресурсов, низкой производительностью труда и т. п.

Спектр технологических потребностей в человеке будет непрерывно сужаться: навыки и умения практически мгновенно будут воспроизводиться машинами, но в значительно более высоком качестве. В этом смысле бесполезно отыскивать в человеке какие-либо новые, уникальные качества — даже будучи обнаружено, такое качество мгновенно (по историческим меркам) будет отчуждено от человека, представлено как часть технологического процесса.

А что же когнитариат?

Как Шпенглер назвал импрессионизм последним живым движением фаустовского духа, так и когнитариат, переживающий свой расцвет, выступает как бы последышем в цепочке исторических классов. Если говорить о чисто силовых возможностях человека, то колесо, рычаг и паровая машина — не говоря уже об электродвигателях и сервоприводах — закрыли вопрос. Мелкая моторика — точные движения пальцев — тоже ценилась и сейчас еще ценится, поскольку не целиком автоматизирована. Аналогично и движения разума ценны именно до тех пор, пока не автоматизированы. Но программируя, создавая и упорядочивая структуры, обрабатывающие информацию, когнитарии сами приближают свой закат. Усилия миллионов людей направлены на создание искусственного интеллекта, который заменит их. Если крестьянин выращивал еду, которую и потреблял, пролетарий создавал типичную продукцию, которая не могла вместо него стать к станку (и даже это уже вызвало к жизни луддизм), то когнитарий, двигая вперед весь фронт развития науки, неизбежно приближает момент познания человека.

Характернейшей закатной чертой когнитария выступает очень короткий цикл необходимого владения навыком. Личностное знание исследователя, который благодаря своей интуиции получал возможность совершения какой-то лабораторной операции, очень быстро становится явным, осознанным, алгоритмизированным, пригодным для серийного воплощения. Узкая группа людей может пройти цикл — от редких проблесков вдохновения до стандартного программного продукта. Самые яркие примеры тут — в фотографии, когда распознавания образов, компоновка кадра и т. п. становятся частью программного обеспечения любого хорошего фотоаппарата. Чем дальше, тем вернее поговорка «Машина не сделает за фотографа художественное фото» становится устаревшим резонерством.

Программирование на естественных языках буквально поглотит значительную долю умений программистов. Условный «эмулированный пользователь» вытеснит тестировщиков. САПР, поначалу выигравший конкуренцию у чертежников, рано или поздно проделает аналогичный финт с проектировщиками.

За человеком остается некое качество воления, активного поведения — способность двигаться вперед. Но если прогностические пакеты программ будут созданы и начнут задавать новые цели развития, то и воля человека окажется подчинена алгоритмам.

Тогда и будет сломана экспонента, описывающая власть человека над природой — еще больше киловатт-часов электричества, еще прочнее резцы токарных станков и выше цеха заводов, но все это уже не человеческое. И численность людей может страшно сократиться — чем они будут зарабатывать на жизнь?

Перед неизменным человечеством попросту не останется перспектив.

Поначалу — сокращение численности «неэффективных» людей различными «эффективными собственниками», мальтузианское решение социальных проблем. Потом — полное торжество автономных управленческих программ, которые переживут своих создателей и владельцев.

Возникает острейшее противоречие — между путем трансформации человека и путем его консервации.

Последнее, что может помочь в осмыслении этого противоречия, растиражированные образы популярной культуры или же религиозные догматы.

Клонирование десять лет назад казалось многим абсолютной неизбежностью, о нем говорили, писали, были готовы снимать фильмы — а что мы имеем сейчас? Усилия медиков сосредоточены на производстве уже готовых «запчастей» человека — из клонов лишь овечка Долли изредка мелькнет на страницах.

Что касается веры, то если она не остановила печи концлагерей, гасить их пришлось людям, то что уж говорить о замещении человека более способными к труду сущностями? Некоторым верующим религия прямо запрещает переливание крови, однако же большая часть людей вполне принимает эту процедуру. Как будут рассуждать о пересадке психики из тела в тело или даже в компьютер, сейчас сказать затруднительно.

4.3.2. Что, как и почему будет сохраняться в человеке?

Во-первых, людей пытались переделать уже много раз. Проблема улучшения человека исследуется в философии, начиная едва ли не с «Государства» Платона. По этой же статье проходят евгеника и часть расовых теорий.

Предлагались самые разные проекты, и были максимально точно сформулированы крайние точки зрения.

С одной стороны, это консервативный подход, типичным представителем которого можно назвать Ж.Ж. Руссо: само развитие цивилизации ведет к увеличению неравенства и несчастьям, а ближе всего к всеобщему равенству стоят дикари, потому как различаются лишь строением своих тел. Оснований для скепсиса всегда хватает. Нацизм, как пример самой грубой селекции человека, сводившей его к животному состоянию. Коммунистические идеалы воспитания нового человека также не оправдались — успех А. С. Макаренко не воплотился в больших масштабах.

С другой стороны, социальный и технологический оптимизм, который каждую эпоху порождает новые проекты трансформации человека. Если брать традицию, идущую от того Просвещения, то концепции исправления общества дополнялись идеями воспитания человека. И становились все смелее.

Ко второй половине XX века стало ясно, что селекция, в стиле выведения новых пород собак, совершенно неприменима к человеку. И появились куда более эффективные биотехнологии, которые позволяют не ставить человеческую личность в зависимость от родословной. Сейчас наиболее известны трансгуманисты, которые прямо настаивают на будущей трансформации человека [283] и активно пропагандируют изменение его природы (новые материалы скелета, сосудов, новые глаза и т. п.). В их перспективных планах полная замена человеческого тела на машину, существование сознания в компьютере [253].

Проблема осложняется тем, что органическое тело человека — лишь часть его социального образа. Существует «неорганическое тело», о котором рассуждал тот же К. Маркс. Процесс «расширения человека» с помощью средств коммуникации описал еще М. Маклюэн [132]. За последние двести лет у нас принципиально изменилось отношение к медицине, а врач обрел громадную власть над телом и судьбой пациента, об этом писал Мишель Фуко [238].

Человек зримо трансформируется под воздействием цивилизации. Меняются внешность, характерные болезни, не говоря уже про образ жизни и массу имплантатов. Возможностей искусственного изменения человека появляется все больше.

Так что же человечество сохранит в своей телесности?

Как в механике используют стабилизатор-гиродин — раскрученный волчок, — чтобы компенсировать случайные колебания, так и в футурологии можно использовать устойчивое противоречие, которое сохранится, даже если вокруг изменится почти все.

Первое, максимально общее противоречие для человека и мира сформулировал И. Фихте: человеческое «Я» постоянно оппонирует «не-Я». Наша личность против всего остального мира.

Естественно, с XVIII столетия представления о человеке обогатились, а в разрезе техники существование людей можно представить так: человек, как часть цивилизации и культуры, это некая прослойка между всем еще не открытым, не оживленным его вниманием и всем уже мертвым, пережитым, познанным, технологизированным и автоматизированным; до того предела человеческая личность просто избыточна.

Человеческое «Я», рассмотренное в таком качестве, противодействует «не-Я» в рамках противоречия, раскрытого Е. Седовым и А. Назаретяном [158]:

— закон избыточности: чтобы постоянно совершать новые скачки в своем развитии, человек должен обладать разнообразием. Неизвестно, какие качества понадобятся на следующем этапе, и сегодняшний чудак-фрик завтра может оказаться важнейшим специалистом. То есть человек должен находиться в процессе постоянного качественного изменения, заранее не зная, перспективно ли оно;

— закон иерархической компенсации: чтобы могли существовать сколько-нибудь сложные системы, в их фундаменте должна находиться однородная масса. Каждый кризис общества и завоевание лишний раз это подчеркивают: лишь расчет на одинаковых людей позволяет существовать армиям и большим экономическим проектам. Но когда человек безо всякого осмысления следует шаблону, в итоге он теряет качества человечности, превращается в быдло.

Человек находится между двумя крайностями — бесполезным чудаком и серым винтиком.

Если рассматривать в рамках этого противоречия те трансформации организма, которые использует человек, то можно выделить следующие их группы:

— медико-нормирующие — вся сумма вмешательств, когда врач изменяет организм, чтобы вернуть пациенту здоровье. «Норма» — широкое и вариабельное понятие;

— эстетическо-религиозные: громадный перечень изменений организма, которые продиктованы вообще-то иррациональными соображениями (обрезание, шрамирование, прокалывание мочек ушей и прочее, и прочее);

— утилитарно-экономические: человек изменяет себя, чтобы соответствовать запросам своего рабочего места. Это могут быть изменения в рамках нормы — скажем, наращиванием мышечной массы, чтобы лучше таскать грузы или сдавать нормативы при службе в полиции. А могут быть и калечащие изменения: последние десятилетия в разных странах периодически возникает тенденция — женщины проходят стерилизацию, чтобы гарантировать свой неуход в декретный отпуск.

Начали люди, понятно, с вопросов эстетики — первым объектом творчества стало собственное тело: разнообразные татуировки и шрамирование, выбивание зубов. Сегодня это разнообразные эстетические модификации.

Но в каменном веке появились и хирурги, сейчас при раскопках находятся пробитые черепа со сглаженными, заросшими краями отверстий. Сейчас нормирующее вмешательство врача наиболее широко распространено.

Где была экономическая составляющая? Она долгое время оставалась скрытой в нормирующей, просто потому, что выпадающий за норму человек не мог прокормить себя.

Попытки поделить общество на страты в соответствии с реальными или потенциальными различиями предпринимались в человеческой истории неоднократно: индийские касты и европейские сословия, замкнутые религиозные общины и профессиональные сообщества. В отдельных случаях деление даже могло иметь смысл: средневековый рыцарь с рождения лучше питался, оттого, как правило, не болел рахитом, как его солдаты.

Но единство человеческого вида нарушить не удалось, вывести новую породу людей не получилось — происходил либо крах социальных структур, отстаивавших идеи такого деления, либо разнообразные запреты соблюдались недостаточно тщательно. В результате новым социальным структурам экстренно требовались кадровые ресурсы, и вчерашние рабы становились полноправными бойцами.

Социальные структуры разрушались не просто так, а благодаря техническому прогрессу. Причем если рассматривать современную историю человечества с точки зрения становления людей как вида, то перед нами завершение очень длительной тенденции: технические устройства сейчас меняются быстрее, чем успевает сложиться профессиональное сообщество со своими характерными заболеваниями, не говоря уже о том, чтобы в нем началась селекция по физиологическим качествам. И скорость развития техники еще в среднем палеолите обогнала скорость становление очередного вида homo. С установлением относительно единого стандарта человека общество заинтересовано в сохранении этого единства. На единый биологический «хард» можно поставить новейший социальный «софт». В индустриальную эпоху это привело к растущей стандартизации детства — распространились одинаковые прививки, упражнения и нормы физического развития. Еще большей стандартизации потребовали глобальные войны — взрослый человек обязан был при необходимости исполнять роль солдата.

К середине XX века эта тенденция достигла пика. Единообразие индустриального общества, помноженное на идеи равенства и конвейерное производство, всячески укреплялось. Иерархическая компенсация позволила осуществлять громадные промышленные проекты, опирающиеся на массы людей-винтиков.

Однако последние сотни лет постоянно росло разнообразие технологических задач. Их все сложнее выполнять обычному человеку. Летчики испытывают значительные перегрузки. Использование радиоактивных материалов потребовало целой индустрии защиты. Обостряется противоречие между единым телесным стандартом «рядового гражданина» и потребностями техники — надо работать с токсичными продуктами горения, электрическим током, уровнем шума и т. п.

Как следствие, автоматизация наступает. Там, где она свершилась — скажем, в беспилотной авиации, — отсутствие человека рассматривается как необходимая предпосылка. Пока автоматика еще не смогла достичь полной автономности: когда на Марсе в зонде-автомате возникает поломка, ее элементарно устранит любой

техник, но стоимость пилотируемой экспедиции заведомо выше суммарной стоимости всех отправленных туда автоматических зондов. Приходится посылать следующий зонд — авось не грохнется.

Одновременно появляется все больше технологий, как модифицирующих человека, так и позволяющих сохранять работоспособность в случае калечащих травм. Капиталу требуется расширение рынка, поэтому постоянно расширяется понятие о «норме», когда утилитарно-экономическая трансформация выходит за грань «нормирующей».

Если подходить к вопросу на уровне чисто техническом, то главным препятствием становится скорость трансформации организма. Селекционные проекты для узкоутилитарных технических задач нерациональны. Да, люди со специфическими возможностями — жаростойкостью, особой моторикой, ультрафиолетовым зрением — найдут себе рабочие места. Если не поймут сразу, куда идти, комиксы подскажут. Но эти работники должны стоить дороже (из-за своей уникальности, не стандартности), чем техника. А если работодатель экономит, то ему проще будет оплатить трех вполне обычных работяг, чем одного уникума.

Да, генетическое программирование экономит время на селекцию, и не требуется ждать сотни лет, чтобы вывести человека, видящего в инфракрасном свете. Но будущий работник должен вырасти и пройти обучение. Это полтора десятилетия как минимум.

Да, можно генетически переделывать уже сформировавшийся организм. Уже прошли успешные эксперименты с восстановлением зрения крыс. Нервная система больных крыс была изменена: им ввели вирус, который перенес в организм функциональную копию недостающего гена. Крысы прозрели [288]. Но, опять-таки, какова будет стоимость такого «биотрансформера» по сравнению с очередным, 1001-м роботом?

Если же говорить о прямой имплантации в организм технических устройств, то представьте человека, который десять лет назад вживил себе мобильный телефон. Утилитарного смысла в такой операции нет вообще — модель катастрофически устарела. И при взгляде на такого человека можно понять, что есть еще проблема обратимости. Люди с имплантированными рогами, татуировками на глазных яблоках или наращенными «вампирскими» клыками, как правило, не могут найти работу. Они слишком обыкновенны для того, чтобы выступать в цирке, но уже не соответствуют стандарту общества. Вернуться же к нормальному облику им не так просто. Следовательно, образ киборга, как пример не медицинской технологии — технико-машинного гибрида, обладающего устойчивостью к механическим воздействиям, к высокому уровню радиации и т. п., это футурологический тупик.

Если рассматривать человека, как управляющую систему по отношению к технике, и поставить задачу расширения канала связи, то можно представить следующие модификации: новые виды колбочек в глазах, чтобы человек мог заглядывать в инфракрасный спектр, улучшение слуха, обоняния и т. п. Однако носитель подобных трансформаций столкнется с неожиданной культурной пустотой: девятая симфония Бетховена не рассчитана на восприятия в ультразвуке. Это поставит задачу управляемого возвращение не только к стандарту внешности, но и к стандартам восприятия — слух и зрение необходимо будет сознательно контролировать, и для общения с людьми крайне желательно смотреть на вещи их глазами. То есть снова появляется выбор между ультрафиолетовыми очками и нечеловеческой сетчаткой в глазных яблоках. При том очки можно снять, и положить на полку, а любая проблема с глазами превращает человека в инвалида.

Проблемы скорости изменения организма лишь отражают проблему соотношения единого стандарта человека и разнообразия, необходимого для развития цивилизации. Уход от единого homo-стандарта обещает потенциальное развитие, разнообразие решений, но это невероятно дорого. Сейчас все богатство возможностей техники замкнуто на человека, как на потребителя, на стандарт его тела. И одновременно оно многократно шире чисто инструментальных возможностей организма. Люди получают новые возможности, не пришивая себе ножницы вместо рук, но изменяя свои социальные роли, обретая новые навыки, соблюдая поведенческие нормы.

Если рассмотреть социальные роли и профессиональные навыки, как источник разнообразия, то мы видим основную причину упрощения, снижения сложности — это смерть человека. Последний старик, помнящий уникальный язык, уносит с собой целый мир. Инженер, умеющий без компьютера решать сложные уравнения, это исчезающий тип специалиста. Грамотный свидетель, помнящий войны прошлых лет и ошибки этих войн, — в глазах адекватных молодых офицеров просто бесценен.

В современных условиях трансформация организма, которая позволит увеличивать разнообразие человека — это увеличение срока жизни. К сорока годам практически каждый активный человек овладевает второй профессией, получает два образования. Не говоря уже о простом жизненном опыте. Продление периода социальной активности индивидом позволяет обществу увеличивать свою сложность. Разумеется, спустя какое-то время долгожительство может привести к застою, но это далеко не единственная причина остановки в развитии, и в XXI веке далеко не самая значимая.

Как еще позволить человеку сохранять разнообразие социальных ролей? Сохранить богатство его трудовых навыков и биологических возможностей. К примеру, внешняя беременность: уже сейчас для состоятельных женщин, занимающихся бизнесом, единственный способ сохранить свою карьеру и одновременно стать матерью — это нанять суррогатную мать, которая выносит чужой эмбрион.

Так нащупывается линия сбережения человеческого облика: разнообразие должно быть получено без нарушения того стандарта, вокруг которого построена техногенная цивилизация. А это можно получить лишь дополнением, обогащением возможностей тела, ничего в человеке не убирая. Поэтому потенциальное деление общества в ближайшей перспективе пройдет не по линии инструментального оснащения организма, но по пути снижения издержек на поддержание стандартного тела.

Смена поколений — самое затратное, что вообще может быть в существовании организма. Ее-то и будут всемерно сдерживать, продляя жизни экономически активным современникам^47.

Таким образом, противопоставление морали и законов, с одной стороны, и свободы самотрансформации, с другой, не может являться основанием для представления образа человека будущего. Люди пытались изменить себя всю историю человечества — ив биологическом смысле становились лишь стандартнее. Поэтому «морфологическая свобода» Макса Мора, как ничем не ограниченное право на изменение себя [296], никогда не существовала и не будет существовать в абсолютной форме. Перед индивидом всегда стоят задачи совершенствования, и в каждую историческую эпоху они обладают своей спецификой, своим вектором. Бороться с таким вектором куда хуже, чем воевать с ветряными мельницами.

Значит ли это, что человек в будущем сохранится неизменным, несмотря на пожелания трансгуманистов? Нет.

Существуют возможности техники, которые не редуцируются к человеческому телу. Слишком сложная система не может управляться слишком простым элементом. И дело не в инфракрасном зрении или шестом пальце. Дело в возможности обработки информации. Например, управление мегамашиной (государством, корпорацией) требует все больших интеллектуальных усилий. Человек не может реально осуществлять функции первого лица в государстве от юности до старости. Общество решило эту проблему расширением базы поиска подходящих для управления людей. Но в рамках общего «антропного стандарта» возможности даже самого талантливого управленца ограниченны. А компьютеры все лучше обрабатывают информацию. Рано или поздно машина станет умнее человека.

Поэтому единственной инструментальной трансформацией человека можно рассматривать экзокортекс: компьютер, который будет дополнением, продолжением мозга. То, что позволит устранить редукцию технической информации к телу человека, к возможностям его нервной системы. Любые другие технологии «отделяются» от человека: костер становится батареей отопления, свеча становится лампочкой, то есть целевая функция сводится к потребностям тела, а побочные факторы устраняются. Но вал информации не ослабевает: от библиотеки — к смартфону, когда все мировые новости и все книги буквально лежат на ладони. Преодолевается вербальный барьер — машина считывает информацию непосредственно с мозга [304].

Промежуточный вывод: трансформации человеческого организма, которые потенциально возможны благодаря новым медицинским технологиям, сдерживаются стандартами техногенной цивилизации, для которой человек — работник и потребитель. Потенциальными трансформациями могут быть либо те, что снижают издержки организма на поддержание социального образа, либо принципиально расширяющие возможности человека по обработке информации.

Образ, к которому могут стремиться консерваторы: человек, работающий в паре с ИИ, причем в настолько тесной, что сложно провести грань между «биологически иницированными» мыслями и «электронными».

Важнейшее промежуточное состояние человека: эрзац-работник

Главное отличие эрзаца /заменителя/ от исходного образца — радикальное сокращение производственной цепочки.

Квалифицированный работник — это человек в своей социальной структуре. Врач учится семь лет, а потом рассчитывает на вполне определенную карьеру и существенный заработок. Инженеры, музыканты, дизайнеры — у всех есть свои этапы профессионального роста. Их сложно печатать, как на ксероксе…

В 1990-е Китай провел индустриализацию, исходя из упрощения действий работника: только вставший к станку крестьянин сидел на конвейере, следил за одним датчиком и нажимал две-три кнопки. Но это вчерашний день. Если говорить о серьезных вложениях и достаточном резерве времени, то полная автоматизация производства достижима уже сейчас.

Другое дело, если может потребоваться быстрое развертывание нового производства — с минимальным обучением максимально дешевых кадров. При том, что обеспечить мгновенное создание промышленных роботов для полной автоматизации невозможно.

Человек на фоне автоматики сохраняет преимущество универсальности.

И такой выход есть. Это работник с айфоном (или в очках с дополнительной реальностью), который получает инструкции почти в режиме реального времени. Программы следят за состоянием производства (системы наблюдения на порядок дешевле — это просто камеры и компьютер) и могут выдавать десятки видеоинструкций в минуту.

Эрзац-медсестра, вероятно, может быть «проинструктирована» уже сейчас. В медицине широко используются телеконференции для постановки диагноза. Эрзац-врач, который получает консультацию и указания от компьютерной программы и может оказать помощь без робота-хирурга (разумеется, не при пересадке сердца) — дело ближайших лет.

Освобождается громадное количество квалифицированных специалистов. Следовательно, почти неизбежно появление производств, где на сколько-то работников-марионеток приходится один осознающий, понимающий инженер. Или «серой», полулегальной клиники, где будет только один «доктор Хаус».

Так будет выглядеть решение образовательной проблемы прекариата.

Частично ситуация эрзац-работника описывается «парадоксом Моравека»: проще автоматизировать сложные математические действия, уже «оцифрованные», чем «аналоговые» действия людей и примитивных станков.

«… предполагается обойти не путем однократного создания и обучения „животной“ нейросети, с последующим ее тиражированием, а вложением денег в рабочие места для низкоквалифицированных. Которые при соответствующей технологической и организационной подготовке производства могут быть довольно эффективными, вспомним учение Тейлора и конвейеры Форда» Л. М. Ваннах^48.

Однако же парадокс уже частично преодолен беспилотными такси, автоматизированными складскими погрузчиками и т. п.

То есть эрзац-работник — явление промежуточное и преходящее. Если говорить об имманентной потребности в нем, о его неустранимом, врожденном преимуществе, то человек нужен прежде всего для общения с человеком.

Работники умственного труда тоже могут выступать эрзацем — если свойства их психики либо же личности делают их заменой более сложной системы. Например, в бухгалтерии преступных группировок очень высоки требования к секретности, оттого проще работать с человеком — особенно хорошо знакомым, — чем с любой техникой, которая совершенствуется так быстро, что скоро сама будет посылать сообщения в полицию.

Каков же человеческий, внутренний предел существования эрзац-работника? До каких пор можно отставать в квалификации и самосовершенствовании?

Это утрата навыков обучения труду, когда человек вообще не приобретает новых умений и не запоминает понятий. Он просто стремится как-то приспособиться к «черному ящику» у себя в голове. Потому как если можно решить часть проблем, просто «выключившись» — таким же образом будут решаться и другие проблемы. Люди начнут все шире применять «инструкторов» для пребывания в незнакомом обществе, для ответственных разговоров, для свиданий… Начнется постепенное атрофирование личности — она будет исчезать так же, как мышцы ног у инвалида-колясочника. Образ такого существа хорошо показан в «Почтальоне сингуряности» А. Первушина — люди пытаются вступить в контакт с пришельцем из будущего, но тело, с которым они общаются, обладает интеллектом маленького ребенка. И только техника, найденная рядом с телом (шлем), и содержит личность-наездника.

Защита когнитариата — последнего производящего класса.

Как бы ни парадоксально это выглядело, желательно, чтобы в любых изменениях homo sapiens была выбрана форма, соответствующая идеалам гуманизма. Будущее должно наступить для всех. Как существует биологическое разнообразие, так и требуется интеллектуальное. Моносубъект — Интернет с единственным сознанием — плохо будет соответствовать закону достаточного разнообразия. Как было показано выше, у него возникнут большие проблемы с развитием. Поэтому создание высоких стандартов жизни — в смысле новой, когнитивной эпохи — одно из важнейших условий обеспечения «противоречий для развития», тех управляемых конфликтов и видов борьбы, которые должны двигать цивилизацию вперед. Но что же это будут за стандарты?

Социальное обеспечение индустриальной эпохи имитировало для индивидуального работника большую семью, обеспечивало становление этого работника и позволяло пролетарию выступать субъектом в трудовых конфликтах. Ребенок начал получать прививки, ходить в детский сад, потом в школу, значимы шансы на получение высшего образования. Мегамашина государства производила пролетариев и служащих из тех миллионов и миллионов детей, которые родились в демографическом взрыве XIX столетия. Профсоюзы позволяли работникам договариваться с владельцами заводов. Сейчас эти достижения отчасти демонтируются (даже в развитых странах), а отчасти сменяются новыми формами образования. Эрзац-работник не может быть полноценным субъектом в обществе. Да и как обеспечить права пролетариата в мире грядущей роботизации? Это все равно, что обеспечивать права охотников-собирателей: да, сейчас коренные народы севера могут добыть сколько-то китов, у них есть квота, но ведь это фактически музей, консервация обычая.

Если использовать марксистскую терминологию, то социальное обеспечение когнитариата должно базироваться на доступе к средствам производства. Как пролетарию оказалось недостаточно одного права свободного увольнения и найма (потребовался комплекс других гарантий, до пенсии включительно), так и когнитарию мало простого доступа к Интернету и возможности работать «по удаленке». Свобода коммуникации (и перевода денег) это только начало, которое в подобном куцем варианте не сможет обеспечить устойчивое воспроизводство социальной группы. Рассуждения о бесплатном Интернете, как стандарте жизни ближайшего будущего, логичны, но половинчаты, как рассуждения части мыслителей XVIII века о «просвещенном абсолютизме«, следующим шагом все рано были республиканские убеждения.

Создание программного дополнения личности, «трудового альтер эго» — требует:

А) совершенно иного отношения к авторскому праву. Не столько на книги и сериалы, сколько на вполне востребованные программы-инструменты. Работник, добирающий свою «рабочую личность» из множества программ, как своего рода мозаику, не должен сталкиваться с запредельной стоимостью части продуктов. К идее дополнительной «личности-костыля» можно прийти разными путями: что через идею постоянного поддержания работоспособности компьютера, что совершенствуя умный дом, что через инструменты анализа больших данных. Да, существует проблема, как предоставить фактически бесплатный доступ к продуктам конкурентной индустрии. Но если такой доступ уже предоставлен к громадному количеству устаревших или просто украденных программ, то создать механизм в принципе реально;

Б) иного отношения к медицинскому обслуживанию не только тела человека, но и его психики. Хороший творческий работник — это как минимум два высших образования и несколько жизненных кризисов за плечами. Это человек, достигший своего акме — периода наибольшего развития личности при сохранении здоровья. Такому работнику, однако же, сейчас уже больше четверти века. Я не знаю, насколько быстрым окажется прогресс в создании органов для пересадки, в медицинских исследованиях, однако требование увеличения продолжительности жизни — обязательно в когнитивной экономике. Одновременно с ним не менее жесткое требование снизить порог акме, то есть обеспечивать индивида неким набором жизненного опыта раньше, чем он сам набьет себе шишки.

Формирование психики, приспособленной для работы со слабыми ИИ, для постоянного обновления знаний, должно стать не менее стандартной общественной практикой, чем сейчас школьное обучение и комплекс прививок;

В) вероятно, обеспечение когнитария какой-то аппаратной составляющей также должно становиться социально необходимым действием. Раздача сотрудникам мобильных телефонов для связи, простых ноутбуков и планшетов — если у них есть лучше, то хорошо, но совсем без техник нельзя — примета во многом уже сегодняшнего дня. Разумеется, требование концентрации средств производства — это одно из универсальных требований техники. Громадные дата-центры, потребляющие миллионы киловатт-часов, которые просто необходимо строить недалеко от электростанций, никуда не исчезнут. Но доступ к большим данным невозможен для человека, вообще лишенного современного компьютера, защищенного канала обмена данными и т. п. Важнейшим этапом человеко-машинного взаимодействия может быть «нейрошунт»: прямой аппаратный переход от сигналов нервной системы к сигналам компьютера. Как именно он будет реализован — через вариации шлемов/обручей, перчаток, браслетов или даже хирургически, — не суть важно. Но человек, лишенный подобной связи, не сможет претендовать на статус полноценного работника;

Г) социальные структуры когнитариата — естественно, не будут точной копией профсоюзов. Что шахтерских, что театральных. Для пролетария входным билетом в организацию была квалификация, уровень физических возможностей — расставшись с одним работодателем, он мог идти к другому. Причем квалификация могла сохраняться десятилетиями. Для когнитария таким билетом выступает его соответствие цепочке «от гипотезы до производства». Не соответствуя ей, человек выбывает из статуса работника. Потому постоянное обучение (не столько новым данным, которые и так есть у компьютера, сколько приемам работы) — эта функция взаимопомощи когнитариев будет куда значимее договоренности об уровне заработной платы.

Достаточно ли будет подобных социальных стандартов для сохранения человечества? Чтобы ответить на этот вопрос, надо оценить, насколько люди могут поддерживать целостность собственного развития на фоне технического прогресса.

4.3.3. Трещины в образе человечества

— Утрата целостности социальных структур. От первобытной деревушки, жившей натуральным хозяйством, до современной мир-экономики или же «зоны разделения труда» постоянно росла доля тех противоречий^ которые воплощало в себе общество. Это у средневековой Гренландии из-за похолодания мог наступить коллапс, и население просто вымерло от холода. Но сегодня именно в сообществах людей воплощаются те противоречия; с которыми сталкивалась цивилизация. Отвечать на вызов истории приходится или путем изобретений и реформ; или путем взаимной вражды и частичного истребления. Но чем дальше; тем полнее общество воплощает в себе — одновременно сотрудничая и враждуя — все проблемы и задачи цивилизации. Глобализация; если не на витке 2000-Х; то на следующем обещает целостную мировую экономику.

Теперь представим себе; что часть прослоек общества заменена машинами — производящими; охраняющими; думающими. Можно будет рассуждать о преемственности в развитии человеческих идей; проектов. Но нельзя — о человечестве; как единственном носителе и реализаторе этих идей. Вероятно; ни одно государство; ни одна социальная прослойка и т. п. не смогут выиграть политическую гонку т. е. добиться полного господства над остальными странами; прослойками и т. п. Даже если некая группа людей будет числиться собственником начавшего сверхбыстрое развитие искусственного интеллекта; она не сможет реально контролировать его. Развитие человеческого общества (антропосферы) будет сильно заторможено; противоречия; которые составляют его источник развития; не получат своей полной актуализации: они либо останутся в области рассуждений; либо решения будут приняты уже искусственными интеллектами.

— Утрата целостности развития человеческой науки и культуры. Сейчас актуализированные прогрессом противоречия можно снять лишь через их осмысление. Кризисы анализируются как в рамках узких дисциплин; так и в сознании всего общества. В любом случае; элементарной ячейкой такого осмысления остается индивид. Если же компьютерные программы берут на себя рефлексию, выработку ответов на мировоззренческие вопросы, то человеку остается лишь пользоваться готовыми рецептами или пытаться самому найти ответы, заведомо опаздывая с их формулировкой. В результате ученый и художник будут все больше напоминать токаря на современном заводе. Уже только свободный доступ к архивам и всевозможным подборкам изображений обострил проблему плагиата. Проще копировать, чем выдумывать.

— Утрата целостности восприятия мира. Возникнет непосредственное общение человека с машиной — переходники «нерв-полупроводник» уже созданы. Люди не просто будут «ощущать всего лишь свои ощущения», без уверенности, что они касаются именно материи, но «ощущать всего лишь сигналы компьютеров», ориентируясь в отредактированной реальности. Одновременно с подобным «расширением человека», произойдет утрата целостности мышления индивида; суть ее в том, что каждый отдельный индивид будет вынужден использовать компьютеризированное «аль-тер эго», поначалу в качестве обычного секретаря и помощника. В среднесрочной исторической перспективе любой специалист будет частично синтетической личностью, в которой набор программного обеспечения и те вычислительные мощности, на которых он будет размещаться, станут значить не меньше «органической» части. Следующий качественный скачок неизбежно «обнулит» значение человека в производстве.

— Утрата целостности становления индивида. В тот момент, когда скорость просвещения ребенка компьютером будет постоянно превышать скорость общения ребенка с родителями и получаемая информация будет точнее, полнее, доходчивее, родители и педагоги утратят приоритет в образовании. Сложнее с воспитанием («ребенок, воспитанный GoogloM»), но тут скорее дети будут ориентироваться на синтетические личности, которых взрослые (не обязательно родители) дадут им в качестве образца. «Алмазный век, или Букварь для благородных девиц» Н. Стивенсона рисует картину воспитания социально неблагополучного ребенка фактически машиной. Но если подобную технологию поставить на поток, то возможно ведь воспитывать индивидов с очень широким спектром отклонений: практически любая модель поведения может быть заложена в психику и доведена до «контрольной точки».

— Утрата целостности цикла воспроизводства человека. Не просто искусственное оплодотворение или косметическая хирургия, но редактирование генетического кода, причем как у «проектируемых» (т. е. искусственно создаваемых) детей, так и у взрослых. Трансформация телесности — от естественной к искусственной. В результате распад человечества, как единого биологического вида. Появление целого спектра людей с разной степенью зависимости от медико-технологического обеспечения.

Подобные страхи появляются при каждой медицинской революции, а богатые люди во все века живут несколько дольше (кроме времени серьезных потрясений). В результате хлороформ, антибиотики или рентген — распространялись, и ситуация сглаживалась. Люди боялись и обратного — что медицина будет способствовать отрицательному отбору, выживанию хилых детей, человечество деградирует. Современная генная инженерия подошла к устранению наследственных заболеваний, так что и этот страх снимается.

Разумеется, медицина будущего даст нам целый спектр девиаций — самых мрачных. Но речь идет не о них, а о воспроизводимом человеке, который способен к созидательному труду, инкорпорирован в социум.

Индивид с компьютерным альтер-эго — hi-tech демонием, — это даже не инсулинозависимый диабетик. Для него единственный способ оставаться работником, причем постоянно совершенствоваться, — это распределить нагрузку между биологической и технологической частью своего разума. Это все равно что диабетик на костылях, получая все более качественные препараты, каждую неделю обновлял бы рекорд бега на стометровой дорожке. Поэтому разрыв психики человека с компьютером будет означать распад собственной личности. Разрыв симбиоза, при котором гибнет организм.

— Устранение цивилизации как системы, нормирующей облик работника. Сейчас любое функциональное изменение человека сталкивается с громадной инерцией уже созданной материальной и духовной культуры. Индивид, обладающий принципиально иными физиологическими возможностями, не сможет целиком использовать их в обществе, т. к. под них еще просто не созданы социальные практики. Невозможно с помощью инфракрасного зрения видеть великие шедевры живописи — такие картины еще просто не написаны. Прямую аналогию здесь можно провести с попытками объяснения возникновения речи и языка исключительно через мутации. Одиночке-мутанту, потенциальному Демосфену, просто не с кем говорить: «Коммуникативная система представляет собой специализированный механизм управления популяцией в целом» [27, с. 218]. То есть усовершенствование отдельного человека сейчас малополезно. И такое положение сохранялось с тех пор, как социальные процессы изменения в популяции обогнали биологические: «единая модель» человека соответствовала всему многообразию трудовых навыков, а новые механизмы и машины конструируются на основе возможностей «кроманьонской модели». Но если автоматизация лишает человека статуса основного работника, то нормирующее воздействие исчезает.

4.3.4. Что, как и почему в человеке изменится?

Кроме традиции неудачных попыток изменить человека история показывает нам впечатляющий перечень побед на этом поприще.

Пример методичного воспитания с целью превратить любого подходящего ребенка в образец воина дает еще Спарта. А сумма военных требований дает удивительные примеры — от долговязых гвардейцев в российской гвардии XVIII века до миниатюрных танкистов Второй мировой.

Первые же гаремы потребовали евнухов для обслуживания, равно как опера требовала тонких голосов, и уничтожить обычай кастрации мальчиков удалось лишь в XX веке. И фундаментом для смягчения нравов служат не столько гуманные рассуждения, сколько развитие медицины — улучшение контроля за рождаемостью, точное установление отцовства и т. п.

Любое серьезное изменение в образе жизни племен и народов самым серьезным образом влияет на их фенотип. Попытка обобщить влияние урбанизации на телесность — это предмет множества исследований (пример рассуждений [61]).

Если что-то не получается в реальности, люди порой готовы участвовать в имитации своего полного преображения. Христианство принесло попытку трансформации людей — Христа именуют вторым Адамом, как знак нового начала в истории человечества.

Идеи о радикальном изменении человека каждый раз возникают на стыке исторических эпох. Они часто ошибочны, и попытки воплотить их буквально, как у отцов-теоретиков, — приводят к довольно страшным последствиям.

Прозорливые мыслители стали опасаться успехов генетики не из-за каких-то эстетических или нравственных ограничений, а потенциального распада человечества: Ю. Хабермас рассуждал о «самоинструментализации вида»: если человек целиком становится инструментом, то люди утрачивают общую рамку [240, с. 81].

Но еще более ошибочно воспринимать человека как константу, как некий абсолютный феномен, в глубинах которого можно найти ответы на все мировоззренческие вопросы. Такая позиция критиковалась с самых разных точек зрения, и в качестве очередной попытки можно привести книгу Ж.-М. Шеффера «Конец человеческой исключительности» [262]. В ней человеческая культура и человек предстают в виде совершенствующейся системы, у которой нет ни высшего, предельного образца (каким верующий видит Христа), ни заданного набора качеств, достижение которого можно считать финишной чертой развития.

Если не брать за основу сохранение привычной человеческой рамки, сбережение «телесного облика», то человека надо рассматривать как индивида, выполняющего свою функцию в некоей системе. Если эта функция исполняется, то необходимость в индивидуальности вполне сохранится.

Продолжая рассуждения Ж.-М. Шеффера, можно сказать, что человек должен рассматривать себя как элемент цепочки, идущей из бесконечного прошлого в бесконечное будущее, и звенья в ней могут весьма и весьма различаться, как мы отличаемся от австралопитеков. В своем представлении мы можем удлинять или сокращать эту цепь. И чем короче мы делаем ее, тем стабильнее облик человека, пока мы не придем к отрицанию историзма — что было, то и будет, и не возникнет ничего нового под небесами[41].

Как база исследований возможных изменений в человеке достаточно хорошо себя показала модель триады «человек — общество — техника». Ф. Энгельс в работе «Происхождением семьи, частной собственности и государства» дал прекрасный образец подобного анализа. Сейчас прием не устарел — его используют как диалектики [175], так и философы, не столкнувшиеся с навязыванием марксизма [218].

Игнорирование двух составляющих триады для развития третьей — приводит к отрицательным последствиям. Попытки трансформировать человека при слишком низком уровне техники приводят к низведению людей до уровня племенных животных. Но развитие науки и промышленности невозможно без повышения человеческого потенциала. Необходимо найти ту меру развития социума и техносферы, при которой трансформация человека становится необходимой и даже неотвратимой.

Прежде чем увязывать изменения человека с обществом и техносферой, необходимо задать условия трансформации homo sapiens.

Гипотеза техногуманитарного баланса [157] требует взаимного дополнения технологической мощи и культурно-психологической регуляции, иначе общество разрушается. С. Б. Переслегин предложил предел сложности, когда общество не успевает за ростом техносферы, и предел простоты, когда техносфера не обеспечивает рост общества [174].

Можно сказать, что трансформация человека становится возможной и необходимой, когда в обществе и технике накапливается потенциал поддержки нового индивида. Есть соответствующие медицинские технологии, есть возможность их широкого использования. Если общество готово принять новых людей, возможны изменения в этике и эстетике. И что самое главное, должны появиться возможности использования новых человеческих качеств, которые дают преимущество над «старыми» людьми — преимущество долговременное, что может не просто окупиться в течение нескольких лет, но и окажется сохранено в следующем поколении.

И наоборот, развитие индивида замедляется и становится невозможным, если остальные «составляющие» не готовы. Тогда попытки заявить о создании качественно нового человека становятся трагическими, а порой и анекдотическими страницами истории, вроде экспериментов И. И. Иванова по скрещиванию человека с обезьяной. Сегодня можно указать легализацию и едва ли не поощрение однополых браков на территории государств с крайне низкими показателями рождаемости — биологически эти браки остаются бесплодными, и демографические проблемы усугубляются. Исходя из политических предпосылок, государство и общество расширяют пределы «нормы» для человека, все больше девиаций — физических, психических, нравственных — объявляются допустимыми. Но эти девиации не воспроизводят человека, ограниченно развивают экономику и практически не помогают в развитии науки.

Но как определить необходимость трансформаций? Ведь трансформация может быть выгодна, однако же совершенно не обязательна, и общество не примет ее по причинам, допустим, культурного характера.

Надо выявить, пусть и в самой приближенной форме, пределы независимого развития человека, техники и общества. Если отстает одна из составляющих триады, то ее начнет подтягивать сама сила вещей.

Рассмотрим варианты:

1) развитой индивид, который располагает некоторой технической базой, но не находится в обществе. Робинзон Крузо. Фантасты предложили множество сценариев, когда единственный человек управляет автоматизированным городом и даже может воспроизводить себя с помощью биотехнологий. Но сейчас человеческое одиночество — это решение на одно поколение, т. к. возникают неустранимые проблемы: а) сложности с поддержанием уровня технологий, б) сохранение субъекта и/или продолжение рода, в) отсутствие причин для дальнейшего развития: не актуализируются противоречия, характерные для общества, индивид замыкается в личном космосе;

2) общество, состоящее из развитых индивидов, но лишенное техники. В подобных условиях расцветают разнообразные медитативные, йогические практики, общество может поделиться на очень жестко разделенные сословия и касты — при недостатке механизмов люди активно изменяют сами себя. Но каждая война показывает, чего стоят самые умелые смертники с примитивным вооружением против технически оснащенного врага. Смертники кончаются, а снаряды — нет. Проблемы, которые сдерживают развитие «безтехнологического» общества: а) обработка и хранение информации; б) доступ к устойчивым источникам пищи и ресурсов (выше вероятность голода); в) сохранение стабильной зоны обитания. Отказавшиеся от развитой технологии группы людей в современных условиях могут существовать лишь в качестве изолированных общин, например, религиозных сект. В тот момент, когда возникает значительное внешнее давление, эти группы почти неизбежно распадаются;

3) общество может много вкладывать в развитие техники, но куда меньше — в систему образования, в медицину, вообще, в науку, связанную с человеком. В таких условиях неизбежно повышается эксплуатация людских ресурсов: с одной стороны, специалистов мало, с другой — необходимо получать максимум из их возможностей. Пример такого подхода отчасти воплотился в СССР 20-50-х гг., а сейчас присутствует в образовательной системе США (приток ученых-эмигрантов позволяет сильно экономить на средней школе). Предел развития общества задается возможностями стихийного самообразования, самолечения, самообслуживания. Основные возникающие проблемы: а) при недостатке кадров рост субъективной роли отдельных специалистов, их личные недостатки могут нанести ущерб целым отраслям; б) опасность быстрой трансформации общества — этнической или классовой.

Изоляция любого из элементов триады приводит к сложностям в развитии остальных. Однако при качественных изменениях общества гармоничная трансформация всех элементов триады невозможна по определению. Качественный переход требует не просто создать новые, но и разрушить старые структуры, обеспечивавшие воспроизводство человека на предыдущих уровнях развития.

Например, в традиционном обществе мы видим индивида, который редко когда отделяет себя от рода, от общины, и этот род жестко привязан к части экологической системы (охотничьи угодья, поля, реки). Индустриальное общество — город и завод — требует образования среднестатистического ребенка преимущественно вне пределов семьи (школа, училище и т. п.); принадлежности не к семейно-родовым структурам, а к профессиональным; решительной трансформации окружающей среды (город это ярчайший образ техносферы, так мало вокруг естественного). Переход от традиционного общества к индустриальному потребовал всех кризисов и революций становления капитализма.

Сейчас индустриальное общество — в кризисе [174, с. 489–504]. Обострились противоречия, которые вынуждают индивида затрачивать громадные усилия уже не на собственное опережающее развитие, а на поддержание неких стандартов: дом, работа, семья, машина, одежда, развлечения. Общество уже и само не может определиться, какая из этих задач приоритетна.

Каковы же эти противоречия? Попытаемся — опять-таки в общей форме — описать их для каждого звена триады. И обозначить, как потенциальный переход к когнитивному обществу может снять их.

Техносфера

Проблема экологии: продолжается эксплуатация невозобновляемых ресурсов, разрушение биосферфы, без которой техносфера пока существовать не может. Возможный путь решения: необходимо «с нуля» обеспечивать потребляемые энергию и сырье. Техносфера должна иметь возможность использования энергопотоков, не прошедших через биосферу: атомной энергии, энергии солнечного излучения, геотермальной и т. п. Биосфера, существуя благодаря естественному потоку солнечной энергии, преобразует его в кислород и живую ткань (а потом в нефть, газ и т. п.), причем такое преобразование может начинаться из крошечного семечка. Так и техносфера должна обладать возможностью двойственного «роста»: каждый отдельный технологический комплекс должен развиваться, по возможности замыкать технологический цикл. Кроме того, биосфера должна перейти из качества феномена (который нельзя создать, а можно лишь поддерживать) в статус технического объекта (который можно спроектировать вплоть до генетических кодов отдельных существ). Это потребует от общества качественно нового уровня деятельности, и от индивида нового уровня образования.

Проблема информатизации: последние четверть века дали возможность хранить и отчасти обрабатывать почти неограниченное количество данных. Если рассматривать стандарты обработки статистики и принятия управленческих решений, характерные для XX века, то единое мировое правительство уже возможно^49. Этому препятствуют авторское право, разные стандарты, языки и, но самое главное, отсутствие общей модели, единого проекта. В идеале выражение современной информационной революции — это возможность при конструировании любого устройства использовать опыт всего предыдущего развития техники, а при создании социальной структуры — устранять чисто инерционные процессы.

Проблема автоматизации: наличие ручного труда порождает целый клубок противоречий с оплатой рабочей силы, производительностью труда и выносом промышленности в зоны с «дешевыми рабочими». Снятие: роботизация, стремящаяся к 100 %, с прицелом на использование «слабых» искусственных интеллектов (то есть решающих узкий спектр задач). Это не значит, что противоречие между работником и работодателем будет окончательно снято, но современные формы противостояния, выражаемые в миграции дешевой рабочей силы, будут устранены.

Социум

Проблема скорости изменений: увеличение темпа развития, растущие нагрузки управленцев, истощающие нервную систему, требуют в очередной раз усовершенствовать механизм выдвижения инициативных/компетентных кадров. Выход: воплощать результаты мозгового штурма (самые адекватные оценки) вне зависимости от авторства. Казалось бы, такое отношение к инновациям и удачным решениям должно быть всегда, однако в реальности управленческая система воплощает инициативы ограниченного круга лиц, т. к. лояльность инициаторов служит заменой экспертной оценки. Вероятно, чтобы качественно расширить круг лиц, вносящих проекты и предложения, необходимо качественно улучшить оценку и контроль за исполнением проекта, что сейчас возможно только путем улучшением взаимодействия человека и компьютера;

Проблема бедности — ее обострения грозят локальными войнами по всему миру и громадными миграционными потоками. Возможное ее решение требует обеспечение минимальных норм проживания уже не в одной стране, а во всех территориях, между которыми поддерживается открытое транспортное сообщение.

Индивид

Проблема становления личности: общемировой кризис системы образования — противоречий тут много: и свободный доступ практически ко всей информации (зачем географию знать — Google ее лучше знает) против старой системы образования, построенной на заучивании данных, и противоречие общества, требующего одновременно узких специалистов и универсальных работников и т. д.

Снятие противоречия: независимость от недостатков окружающего общества в своем становлении, а также периодическая учеба всю жизнь. Это требует развития компьютерных образовательных программ, при этом программа должна не просто учить абстрактным данным, но и проецировать их на окружающее общество (то есть совмещать образование с задатками воспитания). Переход к широкому использованию компьютеров произойдет в любом случае (по экономическим соображениям), а вот насколько смогут остаться задействованными преподаватели — отдельный вопрос. Компьютерное образование изменит человека: с одной стороны, произойдет отчуждение от общества (привычный школьный класс может исчезнуть, сформируются принципиально иные отношения с программами-преподавателями, которые смогут круглосуточно опекать ребенка), с другой — ребенок сможет получить такой объем знаний о социуме, который раньше был ему заведомо недоступен. Выработается принципиально новый набор навыков и рефлексов в отношении виртуальности, что приведет к изменениям в восприятии человеком собственной телесности. Кроме того, многолетняя работа с индивидуально подобранным интерфейсом, круглосуточное общение с собственным компьютером, восприятие и обработка информационного потока через его посредство неизбежно приведут к изменениям в структуре личности.

Проблема: малый срок жизни. Противоречие между заложенным в ДНК старением и требованиями общества по максимально продолжительной трудоспособности. Требования продления трудоспособности связаны не только с кризисом пенсионной системы и другими экономическими проблемами, но и с ростом уровня образования ведущих специалистов. Возникновение речи и письменности позволило людям сохранять знания, передавая их следующим поколениям, а при возрастающем информационном потоке, при требовании учиться всю жизнь уже и потеря наработанного опыта индивида становится роскошью для общества.

Снятие противоречия: качественный скачок в медицине — пересадка выращенных органов и т. п., устранение наследственных заболеваний, коррекция генетического кода. Речь не идет о немедленном получении бессмертия, но если прогресс в медицине позволит увеличивать продолжительность жизни быстрее календарного времени, то мы получим отсрочку смерти, для общества неотличимую от бессмертия. Хотя такие технологии откроют путь к свободной трансформации организма, но требования работоспособности индивида будут ограничивать «излишества». Длительный срок жизни человека создаст новые противоречия — остановка «социальных лифтов» и т. п.

Проблема: поддержание стандартов семьи. Противоречие: воспитание и образование детей все дороже (малодетные городские семьи как начало процесса), но другие общественные институты сейчас не обеспечивают воспроизводства и первичную социализацию человека.

Снятие противоречия: в самых различных формах. С одной стороны, медицина продлит репродуктивный возраст фактически до смерти индивида (а клонирование даже дольше — до распада тканей), обучающие программы позволят воспитать человека в значительном отрыве от семьи (равно как и дать домашнее образование). С другой — хотя бы минимальное решение социальных проблем будет способствовать консервации привычных форм семьи. Вероятно, мы увидим появление целого спектра новых форм семьи — биологически и социально полноценных, но совершенно непривычных.

Общий итог: нерешенность противоречий, которые накопились в индустриальной фазе развития человечества, приведет к невозможности поддержания старых структур — социальных и технологических. Снятие противоречий даст не просто выигрыш в ресурсах, но определит новые способы существования человека, сузит число возможных вариантов модификаций организма, форм семьи.

Но будет ли трансформация человека ограничена лишь экзокортексом, созданием машинно-мозгового тандема?

Рассмотрим длительную — порядка сотен лет — перспективу человеко-машинных тандемов.

Как бы хороша ни была медицина, как бы ни берегли себя люди, биологические ткани — при том аналоговые(!) структуры — стареют.

Компьютерное сознание целостно: оно базируется на одной машинной основе (носителе), на едином коде, может быть восстановлено буквально «с точностью до цифры». Даже если нервную систему смогут восстанавливать с точностью до молекулы — скорость ее обучения будет все больше проигрывать ИИ, работающим на более совершенной элементной базе.

Поэтому рассуждения об использовании человека как «уникального эмоционального резонатора» или «креативного источника вдохновения» не более чем самоутешение. Или самообман. «Все мыслимое должно быть просчитано, а все не просчитываемое сделано таковым» — таково изложение максимы Галилея сегодняшним языком.

Если на производстве все-таки понадобится именно человеческое сознание, как в современных студиях звукозаписи еще, случается, нужны старинные инструменты, и отчего человеку не стать одним из таких «инструментов», то проще будет не создавать человека телесно, а эмулировать его сознание в некоей виртуальной реальности и работать с образом.

Но подобное существование сложно назвать партнерством или сотрудничеством.

Финал этого процесса — перенос самого сознания в компьютер и утрата привычной телесности.

Как именно пройдет будущая оцифровка человеческого сознания — сказать сложно. Сейчас можно указать как минимум на две технические проблемы, препятствующие этому:

— невозможность точного копирования квантовой системы. Это прямо запрещено законами физики. Роль квантовых процессов в мышлении также не прояснена до конца, но если она хоть сколько-нибудь значима, то отсутствие точного копирования ставит вопрос о копировании сознания;

— современные методы анализа нейросетей порождают громадный вал информации, но порой не могут вскрыть алгоритм работы даже сравнительно простого процессора, который исследуют, будто живое существо [84].

Но как наличие птиц всегда ставило под вопрос рассуждения скептиков о невозможности полета, так и само существование человечества, с постоянным воспроизводством интеллектов, ставит под вопрос сомнения о невозможности искусственного воспроизводства интеллекта. Пусть и на другой аппаратной базе.

Сейчас стадия освоения «машинного мышления» напоминает первую половину XIX века, когда монгольфьеры уже всем известны, но самолетов еще нет, и множество копий ломается вокруг словосочетания «аппараты тяжелее воздуха не могут летать». Тогда именно косвенные аргументы и тщательный анализ механизмов полета были аргументами в дискуссии. И примером вдумчивого ответа на скепсис Р. Пенроуза может быть постраничный разбор его книг Валдисом Эгле [273], когда буквально в каждом абзаце находятся неточности и попытки воспринимать компьютер в рамках мышления обывателя. Хотя конечно критерием истины выступает успешный эксперимент и полноценный техносубъект.

Тело при оцифровке сознания вполне может сохраниться в качестве «чувствилища» — некоего ограниченного инструмента, не осуществляющего основную мысленную деятельность.

Но за счет чего тогда будет обеспечиваться иерархическая компенсация? Где взять тот аналог стандарта, которым сейчас выступает человек?

Тут можно провести аналогию с биосферой — что служит в нее «стандартной единицей измерения»? Ведь слон и кузнечик — совершенно разные существа, не говоря уже про обезьян и планктон — уровень представления о мире у них несколько разный.

Казалось бы, универсальной мерой служит организм, причем живое от неживого отличает возможность поддерживать хотя бы химический гомеостаз и воспроизводить себя. Но кроме организма биологи используют в качестве единицы анализа «популяцию», «вид» и «род», отдельную экологическую систему, границу систем, которая обладает собственной логикой развития (морское побережье или поверхность воды) и т. п.

Точно так же в социологии используется понятие семьи, социальной группы, общества… Индивид — да, точка отсчета. Но отдельное сообщение, минута эфирного времени тоже может быть некоей условной единицей.

Аналогично и в физике: Ньютон, казалось бы, навсегда задал онтологическую единицу массы — атом. Но вот выяснилось, что внутри корпускулы живет целый заповедник элементарных частиц, которые, в свою очередь, совсем не просты, а делимы внутри себя…

В рамках антропологически единого человечества люди остаются уникально цельными и одновременно удобными единицами отсчета. Если произойдет переход к антропологическому многообразию, единый стандарт, на основе которого обеспечивается иерархическая компенсация, станет проще человека. Как электрон — носитель элементарного заряда — проще атома.

Это может быть какой-то «вариант рассудочного пакета программ». Или минимальный набор качеств системы, который обуславливает ее саморазвитие. Некий вариант разума, очищенного от своих исторических корней, от культуры или непосредственной связи с качествами носителя (тела).

4.3.5 Постфаустовские люди и новочеловек

Некоей вершиной развития медицины, вообще работы с человеческой телесностью, можно вообразить установку, которая производит не просто организм homo sapiens заданных параметров (начиная от роста и завершая темпераментом), но еще имплантирует в мозг «врожденные идеи» или даже целиком состоявшуюся личность, которая до того существовала лишь в качестве компьютерной программы.

Это тело сможет существовать буквально веками, а личность — вполне можно будет сканировать и снова превратить в программу. Все те образы реинкарнации, что были выдуманы еще на заре человечества, — обретут свое воплощение, как обрела его мечта полета.

Возникает вопрос: что же тогда будет человек и какова в нем потребность? Если человек, по И. Канту, должен быть «всегда целью, но никогда не средством», то, утратив себя в качестве средства, не лишится ли человек и цели своего существования?

Во-первых, если в будущей техносфере не возникнет моносубъект, а сохранится полисубъектность, будет несколько центров принятия решений, то неизбежно становление своего рода «экологической системы интеллектов». В ней будут участвовать не отдельные виды живых существ, характеризующиеся физическими признаками, но разумы, характеризующиеся своими гносеологическими, познавательными возможностями. «Пирамида интеллектуальной биомассы» [107, с. 36] получит еще один этаж — новейшую компьютерную надстройку. В таких условиях человек сохраняет потенциальные возможности к продуктивному труду. И не столько потому, что сможет работать лучше машин, сколько из-за противоречий между ними. Сейчас практически невозможно представить себе, каких дополнительных условий потребует «равновесие Нэша» или различные варианты «стратегий конфликта» [261] в будущей техносфере. Ценность человека может проявиться именно в невозможности мгновенного развития живой психики, в ограниченности каналов связи Интернета и мозга.

Да, на фоне автоматизации и разнообразных дешевых андроидов, отпечатанных на 3D-принтере за пару часов, люди будут смотреться ужасающе дорого и нерационально. Самый высокий уровень владения своим телом или рассудком — увы! — не сможет быть тем уникальным отличием, что гарантирует людям преимущество над машиной и служит инструментом заработка.

Продлением жизни и бесконечным сдвигом в рождении детей, чем сейчас пытается заниматься общество «золотого миллиарда», обойтись не получится. Требуется удешевление самого затратного процесса в человеческой жизни — перехода между поколениями. Вероятно, мы увидим семьи, где дети находятся в воспитательных боксах и большей частью живут в виртуальной реальности до пяти — семи лет. Просто потому, что так дешевле. И, только достигнув возраста, когда они уже могут пользоваться экзокортексом без риска дегенерации собственной личности, дети будут учиться совместному с машиной мышлению, новым формам работы. Равно как и все прочие социально не активные граждане (старики, безработные, лентяи) вынужденно сокращают свою реальную активность, уходят в виртуальность. Потому что так они тратят куда меньше ресурсов, а соревноваться с роботами на конвейере им все равно тяжело.

Пройдет сравнительно длительный процесс постепенного вымывания людей из управляющих центров цивилизации, и начнется он с низших управленческих ступеней, действия в которых легче всего алгоритмизировать. Сейчас этот процесс ярче всего проявляется на низовых звеньях банковской системы:

Г. Греф: «Мы посчитали, если сравнить банк сегодня и Сбербанк пять лет назад, то примерно 50 % тех решений, которые принимались людьми, сегодня принимаются машинами. И через пять лет, мы считаем, что мы сможем принимать примерно 80 % всех решений автоматически с помощью искусственного интеллекта» [55].

При стабильном социально-политическом устройстве, отсутствии крупных потрясений часть людей сохранит права собственности на патенты, пакеты акций, земельные участки. Эти права не станут неким абсолютным барьером или источником бесконечных дивидендов: все будет решаться оптимизационной задачей — выгоднее продолжать платить людям «антропную ренту» или же трансформировать юридическое поле так, чтобы им больше не принадлежали права собственности на средства производства[42].

Куда более сложной проблемой станет будущее социальных структур, обеспечивающих существование таких индивидов. Детский сад, школа, университет, наконец, похоронное бюро — где ресурсы для их содержания? Могут утратить смысл существования техноценозы, которые обеспечивают энергией и товарами каждого отдельного человека. Роботизированная молочная ферма может существовать до тех пор, пока конечный потребитель производит достаточно стоимости и может купить это молоко. Город — как большая структура, потребляющая прорву ресурсов, — неизбежно будет сдвигаться к «экологически чистому» статусу, к минимизации потребления[43].

Заводы же «группы А» будут обслуживать потребности «группы А». Вполне возможна война между группами машин за доступ к месторождениям урана. И если по затратам человеческие смертники окажутся эффективны, то вполне могут использовать и таких. Но лишь когда есть уже готовые, взрослые люди, ждать хотя бы двенадцать — четырнадцать лет нерационально.

Одной из актуальных проблем человечества после наступления технологической сингулярности станет фактическая невостребованность когнитариата. В исторической перспективе этот класс проигрывает машинам точно так же, как проиграл пролетариат. Только механизация и автоматизация промышленности заняла фактически три сотни лет, а компьютеризация пройдет куда быстрее. Можно сформулировать критерий: если набор профессиональных навыков автоматизируется быстрее, чем успевает сложиться устойчивая группа новых профессионалов, то новая профессия заведомо отчуждена от человека.

Если рассмотреть весь цикл — от наблюдения неизвестного феномена до внедрения новой технологии в производство, — его можно точно так же разбить на отдельные участки работы, как создание платья. От прядения нитки до раскроя и примерки сейчас автоматизирована большая часть действий, которые в 1750 году мыслилась как чисто человеческое ремесло. Сейчас компьютеры все лучше ищут аномалии в изображениях и потоках данных. Математизируют обнаруженные зависимости. Планируют рентабельное производство. Проектируют новые машин… Трансцендентирование — создание принципиально новых понятий и концепций — со всех сторон ограничивается.

Задачи «активного меньшинства» (в терминологии А. Тойнби) совершенно изменятся: не очередная конкурентная гонка в попытках создания более управляемых социальных структур и средств производства, но необходимость противостоять размыванию человеческих сообществ. Формулировка категориального аппарата, системы ценностей, выстраивание общественных механизмов и сохранение «консервирующих» техноценозов станет основной задачей тех пассионариев, что еще захотят оставаться людьми.

Аналогом тут, естественно, выступает образ некоего традиционного, предельно стабильного существования, которое ведут самые разные социальные группы — от примитивных охотников-собирателей до общин хиппи. Система ценностей и мировосприятия, характерная для персистентных этносов, — консерватизм, замкнутость, циклическое восприятие времени и т. п.

Технологические возможности резко увеличить свою численность, поднять культуру и т. п. у них, скорее всего, сохранятся. Но для этого потребуется изменить самих себя, а эти социальные труппы смогут сохранять самотождественность, лишь существуя в своих «экологических нишах».

Но как быть с постоянно растущими требованиями, которые будет предъявлять внешняя техносфера? Ведь машины становятся все сильнее и универсальнее. Претендуют на все возможные энергетические потоки, минеральные ресурсы. Занимают «экологические ниши». Ответной реакцией может быть гибридная модель, когда в общинах постоянно живет какое-то количество техночеловеческих индивидов или же периодически люди начинают образовывать такие симбиозы[44]. Человек в итоге станет рассматриваться как один из видов разумных существ в цепочке развития техники. Аналогии с неандертальцем или австралопитеком тут самые прямые. И важнейшей внутренней проблемой смешанных сообществ, где люди будут соседствовать с человеко-машинными гибридами, станет поддержание целостности социумов.

Так будут существовать остатки старого человечества.

Во-вторых, какими бы космическими темпами ни развивались компьютерные программы, исходной точкой их понимания мира все равно будет человеческая культура. Не вся, разумеется. Но как на производстве важна инерция телесности человека, когда-то бывшего единственным работником, так и в постсингулярной науке важна будет инерция разума homo sapiens.

Следовательно, если сохранится не простая штамповка новых программных продуктов, а их выращивание — что требуется для сохранения «необходимого разнообразия» в качественном развитии, то новые разумы будут проходить в своем развитии этапы человеческого или почти человеческого становления. Эволюция человеческо-машинных комплексов; пусть и ограниченная возможностями биологического носителя; будет продолжаться; и каждый индивид в своеобразном «филогенезе личности» будет проходить этапы; характерные для человеческой психики.

Подобная «личинка-человек» — головастик новой эпохи — этап развития разума. От ничтожной программы до чего-то нам сейчас сложно воображаемого. Кто-то сможет прожить в качестве человека год. Кто-то десятилетия. Главное — впитать в себя богатство культуры; необходимое для дальнейшего развития уже не только этого конкретного индивида; но и цивилизации. «Все мы были людьми в пятом или шестом классе…»

Весьма прозрачна аналогия с религиозными образами: человек — как заготовка полубога. И разумеется; эта аналогия не может быть полной. Культура продолжит свое развитие. Как сейчас от литературы и живописи целых эпох остались лишь несколько строчек и пара фресок; то качественно новое; что тогда родилось; так и тот объем человеческой философии; науки; поэзии; который будут усваивать индивиды после сингулярности; совсем необязательно включит в себя дорогие нашим современникам произведения.

Биологическая форма; вероятно; будет все менее обязательна. Чем полнее удается отразить в программах все процессы мышления; тем рациональнее работать не с живым человеком; а с его виртуальным образом. Такого эмулированного индивида можно прогонять через десятки вариантов его судьбы одновременно; получая необходимые качества.

И тут мы приходим к образу настоящих новых людей — техносубъектов естественного происхождения.

Это личность; существующая на современных эпохе носителях. Будут ли это кремниевые компьютеры; квантовые или фотонные; не суть важно. Вычислительные мощности должны позволять личности оперировать своим «телом» и рефлексировать тенденции в техносфере.

Для перехода психики на любой новый носитель потребуется в общей форме решить проблему воздействия тела на мышление индивида. Это чрезвычайно многогранная проблема — организм человека определяет его мышление сотнями способов и факторов: начиная от специфики сенсорного аппарата и завершая гормональным фоном. Создание полной структуры нейрональных связей в полушарии мухи-дроздофилы [128] — это, конечно, первый шаг, но на очень длинной дороге. Задача — даже не сохранить личность, а создать некую метаструктуру, что позволит оперировать изменениями как характера, так и темперамента, варьировать индивидуальные свойства психики, при этом сохраняя «самость» индивида, если так можно выразиться — «автохтонность». Будет ли использовано некое виртуальное чувствилище — модель тела, работающая эталоном восприятия, — или будут созданы абстрактные модели чувствования и переживания, сейчас можно только гадать.

Естественно, такими измененными личностями создается своя культура, свое пространство виртуальных образов развития. Как наша культура отыгрывает типичные ситуации, в которые попадает индивид, типичные же проблемы, моральные дилеммы, такой же коллективный виртуальный инструмент для осмысления мира потребуется и новому человеку. Сложно предсказать, что будет с конкретными формами — литературой, кино и т. п. Но виртуальность, в итоге, даст возможность совместить все виды искусства в рамках максимально быстрых переходов от абстракции к визуализации с присутствием (т. е. конкретности). Она, как уже говорилось, во многом будет наследием современной культуры.

Между этими субъектами — новолюдьми — возможно и соперничество, и сотрудничество, и поглощение, и порабощение, и самопожертвование. Множество явлений человеческой цивилизации будут воспроизведены на новом уровне. Естественно, принципиально изменится концепция отцовства и материнства, потому что воспроизводство не будет так привязано к биологическим телам.

Если современный человек существует в конфликте между своим биологическим телом, смысл которого в продолжении рода, и социальным телом, смыслом которого выступает роль в обществе, — то каков будет смысл существования постфаустовских людей?

Субъект будущего — воплощение альтернативного пути развития, выразитель тех противоречий, которые неизбежно должны проявляться в развивающейся цивилизации.

Соотношение альтернативности/перспективности — вот основной критерий существования техносубъектов, которыми станут люди.

Чем больше альтернативность, тем больше обособленность. Можно думать не двоичным кодом, а троичным или вообще двадцатизначным. Можно существовать в собственной коммуникационной сети, географически обособиться, улететь на другую планету. Но обратная сторона процесса — меньше ресурсов для исследований, хуже коммуникация для получения новых знаний, развития новых технологий. А без участия в неких формах обмена — изоляция. Доступ цивилизации к энергии и материальным ресурсам, естественно, будет расти, но в каждый конкретный момент сохранит свою ограниченность.

Чем выше единообразие с самыми перспективными, с мейнстримными проектами и тенденциями, тем выше риск не просто вынужденного подчинения, но полного поглощения и утраты собственной личности как таковой. Почему? Важнейший момент, который изменит бытие человека, — возможность неограниченного копирования собственной личности, создание субличностей, разнообразных программных продуктов, идеально подчиняющихся оригинальному индивиду и являющихся практически продолжением его мыслей. Это открывает путь к непосредственному контролю техноценозов и, следовательно, освобождает от необходимости найма рабочей силы и т. п. социальных действий.

Может воплотиться как бы мир эйдосов Платона — царство идеальных, лучших образов. Но совершенный образ может быть лишь один, и в царстве эйдосов должен быть лишь один человек, один камень, один конь. И количество личностей может соответствовать количеству альтернативных линий развития, которые заданы актуальными противоречиями цивилизации.

Это — нижняя граница численности людей.

Однако же картинка из жизни пантеона новых «богов» сомнительна по многим причинам.

Любая система, не просто спроектированная для одноразового использования, но существующая какое-то время, уже несет в себе избыточные звенья и детали. К примеру, язык это система не сконструированная, но развивающаяся, потому в каждый отдельный момент времени весьма несовершенная, наполненная жаргоном и устаревшими терминами. Общество — это не идеально расписанный перечень категорий/сословий, череда сменяющих друг друга проектов, каких-то конструктов и целей. Очередной кризис и качественный переход будут менять необходимую численность субъектов. Естественно, часть субъектов, потерявших доступ к ресурсам, вот так сразу не исчезнет. А следующий скачок развития, который поднимет возможности успешных конкурентов, никогда не будет происходить мгновенно. Стало быть, сохранится пространство принятия решений, каких-то маневров.

Кроме того, в любой большой системе существуют проблемы управляемости, связанные с конфликтом специализации/универсализации. Даже человеческое тело подчиняется рациональным посылкам мышления, интенциям подсознания, условным рефлексам, безусловным рефлексам, вплоть до элементарной биохимии. Чем больше будет «новый человек» контролировать техноценозов, тем сложнее окажется внутренняя кухня его сознания.

А если еще вспомнить об игре случая, который никуда не исчезнет из Вселенной, пока она не будет познана до конца, то картина виртуального Пантеона оказывается неким идеалом, к которому может лишь стремиться общество будущего. Или образом страшного кризиса, который привел к вырождению, коллапсу суммы противоречий цивилизации.

Верхняя граница численности людей определяется скорее арифметикой. Это количество вычислительных мощностей и энергии, поделенное на потребности минимально возможной, самой куцей личности. Понятно, что из-за миниатюризации компьютеров величина получается сказочно большая. Учитывая постоянную потребность в росте вычислительных мощностей, мы получаем образ разумной материи, причем каждая песчинка может оказаться наделенной собственным рассудком.

Но насколько необходимы эти личности? Опережающее развитие цивилизации будет каждый раз отбрасывать субъектов, не успевших за подъемом планки требований. Чтобы успеть, надо самим своим существованием — личным или в составе коллектива — воплощать одну из актуальных тенденций-противоречий.

Образ Земли будущего — и той части космоса, которую можно будет считать населенной, — это приливно-отливные волны населенности. Когда в один миг порождаются и формируются легионы и легионы новых субъектов, потребных для чего-либо, а в другой — целые виртуальные миры, со своим языком, культурой и суммой научных теорий, просто замораживаются «на твердом диске» или стираются.

Но уже сейчас можно представить особенности существования и мышления новых людей.

Принципиально изменится отношение к тайне, к научным и технологическим секретам. Индустриальная цивилизация сделала хранение открытия в тайне — заведомо проигрышным делом. Секрет, который не воплощен в новой технике, в новом производстве, просто истлеет вместе с архивами, в то время как конкурент сможет воплотить что-то похожее. Но чтобы самому воплотить свое открытие в жизнь, требуется поделиться им с другими людьми, с инженерами и рабочими. Поэтому уже четыреста лет любое перспективное открытие — это начало гонки, кто первым соберет образец, кто первым выпустит товар на рынок.

Если же личность сама, просто «расширившись», единолично контролируя техноценоз, может произвести необходимое количество продукции, зачем ей «производственная кооперация»? Да, конкурирующие субъекты могут открыть те же самые явления, осмыслить их. И в условиях постоянного качественного роста цивилизации будут открывать. Но пока техническая тайна остается тайной одного субъекта, она будет куда более личным, персональным, интимным делом, чем сейчас. Ведь пока она сохраняется, жизнь ее носителя имеет смысл.

Равно изменится соотношение индивида и государства: а) новочеловек, получивший хозяйственную автономию, контролирующий автохтонный техноценоз, может буквально воплощать принцип «государство — это я», с той полнотой, которая была невозможна даже для Робинзона Крузо; б) если биткоиты основаны на фиксировании всех сделок, которые были проведены с данной конкретной единицей, если всю недвижимость также стремятся учесть через сумму сделок купли-продажи, то, вероятно, может принципиально измениться законодательное поле — одновременное существование нескольких правовых систем, которые сопрягаются не столько через создание универсальных юридических принципов, сколько через учет каждого отдельного прецедента и конкретного равновесия сил.

Подобное сочетание качества должно породить постоянный, непрерывный исход.

Масса проигрывающих и отстающих субъектов столкнется с тем, что вокруг космос. И пока он пустой.

Цивилизация воспроизведет ситуацию Земли эпохи Великих географических открытий — эмиграция на совершенно безжизненные территории станет простейшим способом снятия «социального напряжения».

Техносфера превратится в нечто среднее между осыпающимся подсолнухом и мельничным жерновом. Осколки проигравших проектов и одновременно зародыши новых техноценозов будут распространяться по Вселенной, как искры из-под циркулярной пилы…

Заключение

Извечный парадокс — и одновременно яркая черта — философского знания в том, что, пытаясь дать ответы на вполне конкретные вопросы, оно неизбежно должно выстроить обширную систему доводов. В процессе этого построения вырабатываются новые понятия, теории и, возможно, даже новое миропонимание. Ответы на вопросы (зачастую неполные и расплывчатые) появляются уже как частные случаи довольно абстрактных выводов.

Другие дисциплины, точные науки могут формализовать эти ответы — и получать предельно четкие рекомендации. Углубить фундамент здания, изменить режим закалки стали, ввести новые пункты в таможенный кодекс…

Философам остается рекомендовать изменение образа мыслей, причем предельно аккуратно, чтобы не отобрать хлеб у психологов.

Как же надо меняться управленцу или хотя бы инженеру?

Утилитарный подход в понимании техники понятен и правилен, но он исчерпывает себя. Просто потому, что проектирование любой продукции ограничивается таким количеством требований — СНиПов, ГОСТов, законов, — что утилитарная полезность неочевидна. А регламенты эти возникают не от сырости. Техника все больше будет проектировать саму себя, и люди становятся винтиками процесса. Технический прогресс — это обесчеловечивание индустрии.

Поэтому технику надо воспринимать в первую очередь как систему, формирующую собственное будущее. Цикл жизни технического изделия — от сырья до вторсырья — это просто частный пример такого определения, задания своих следующих состояний. Если бы все проблемы в мире были гвоздями, то молоток стал универсальным ответом. Но этот инструмент определяет будущее лишь в одном — как будет передан импульс от удара. Заводы, фабрики, города создают систему столь сложную, что она не может существовать без осознания мира вокруг себя. И очень наивно видеть человека вечным сувереном техносферы, всегдашним ее господином.

Неживая материя, органика и следующий этап — техника.

«Глобальный эволюционизм» — эти абстрактные слова на переломе эпох воплощаются в изменении правил игры. Вселенная совершенствуется, человек лишь звено этого процесса. Сейчас уже не надо конструировать образ «абсолютного духа», как сделал Г. Гегель, чтобы представить себе следующее поколение разумных существ. И это даже не андроиды, как думалось фантастам еще шестьдесят лет назад. Компьютеры — это нервные узлы будущих субъектов. Грядущую сингулярность меньше всего следует воспринимать как некий конец света. Алармизм не дает серьезно взглянуть на мир. Но надо понимать уже сейчас, что цивилизация может существовать отдельно от человека.

Новый класс, когнитариат, что рождается сегодня, готовит сингулярность, бешено интенсифицирует становление искусственного интеллекта и одновременно завершает прогресс старого биологического человечества. Это Янус исторического развития. Он молод и стар одновременно — сейчас это единственный класс, обладающий собственной позитивной исторической динамикой, да еще прямо увязанной с прогрессом; но его отмирание стоит к нам куда ближе, чем хотелось бы многим. Каждая программа, автоматизирующая исследование мира и внедрение изобретений, одновременно облегчает работу людей и отбирает у них зарплату.

Сможет ли он реализовать иные сценарии, чем вариации луддизма («зеленая» энергетика), гедонизма (общества потребления) или мальтузианского истребления «лишних» людей? Пролетариат расцвел и зачах меньше чем за две сотни лет, и время его было от механизации труда до автоматизации. Время когнитариата — «предсингулярная эпоха» — до создания сильного ИИ, который сможет самостоятельно проходить тест на творческую работу и борьбу за власть. Как долго она продлится? Точно сказать нельзя. Проект создания ИИ — это одна из великих научно-технических задач, сопоставимых с проблемой полета или управления термоядерным синтезом.

Оцифровка человеческого сознания — аналогичный по важности проект, и сложно сказать, какой важнее. Как атомный реактор в пару к атомной бомбе. Бомбы применили два раза по городам и от души повзрывали на полигонах, но кроме как оружие сдерживания их не используют. А без АЭС потеряет перспективы мировая энергетика. Без ИИ наше государство проиграет конкурентную борьбу, без оцифровки сознания, люди проиграют борьбу машинам.

Сингулярность станет величайшей развилкой на пути человечества — такой не было со времен нашего отделения от всех остальных приматов. Состоится ли перенос сознания в компьютер или нет, в любом случае сохранятся сотни миллионов (миллиарды?) людей, которые не захотят становиться машинами. Или не смогут. Эта проблема может показаться далеким будущим, но будущее уже отбрасывает тень на современность. Как, где и зачем жить людям, которые не вписываются в компьютерный век? Думать над выходом надо уже сейчас.

Совместно бытие человека и разумной машины ставит вопрос даже не о постепенной деградации мышления человека, а о смысле его существования. Симбиоз здесь не гарантирует сохранения нашего разума, скорее, наоборот, подталкивает человека к быстрейшей утрате «лишних» составляющих психики. Подобный процесс идет на всех этапах эволюции, начиная с самых ранних случаев симбиоза, когда бактерии, сосуществующие с многоклеточными организмами, теряют значительные участки своего генокода.

Мы живем рядом с просыпающимся титаном, которому нашептываем последние сны, и не знаем, сможем ли воплотиться в его теле.

Но кроме этой глобальной перспективы техника ставит перед людьми множество проблем поменьше.

Образ смены поколений, основных моделей в индустрии — достаточно старый. В любом учебнике истории написано, чем отличается эпоха пара от эпохи электричества. Слово «броненосец» благополучно исчезло вместе с угольным дымом над эскадрами — появились «ракетные корабли». И сегодня мы сталкиваемся с очень уж быстрой сменой поколений технических изделий — культура не успевает отразить их.

Идущий сейчас переход от просто бронированных танков к активной броне — хорошо ли он осознается? Замкнутый ядерный цикл — как он отражен в образах и названиях? Есть лишь аббревиатуры, понятные хорошим специалистам, технический жаргон, который слишком зависит от случайностей.

Инженер должен осознавать смену парадигм в технике еще лучше, чем ученый смену парадигм в науке.

Инженеру надо понимать возникновение нового «несущего противоречия», когда спор брони и снаряда сменяется спором в скорости работы электроники двух ракет. Надо представлять, как изменится жизненный цикл продукции, какие придут новые материалы и характерные величины энергий.

При увеличении скорости прогресса все это придется воспринимать инженеру самостоятельно или в кругу своего профессионального сообщества. Если он просто хочет остаться в профессии. Потому что проекты новых машин будут определяться новыми противоречиями, только что пришедшими из науки, и еще не получившими четко расписанных ГОСТов.

Управленцу потребуется инструмент осмысления, анализа новинок, чтобы просто не утонуть в фальшивых сенсациях и не бороться до конца жизни за толщину озонового слоя.

Проблемным остается вопрос о шкале прогнозирования. Для анализа будущего можно задать любой временной промежуток — от нескольких часов до целых эонов, — но как увязать его с качественными изменениями в технологии? Философы и футурологи используют множество терминов — «фазы развития»; «век»; «техноуклада»; — причем временные периоды и набор технологий; которые понимаются под каждым таким термином; меняют от года к году и любой серьезный исследователь задумывается над созданием собственной шкалы. Здесь существует прямая аналогия с вопросом научных революций разных уровней: как авторы спорят о критериях перехода от локального открытия к смене парадигмы; точно так же и осложнена градация периодов прогнозирования. Инженер сталкивается с тем, что глобальный вызов требует переосмысления всей истории развития техники. Единую строгую шкалу изобретений создать невозможно; но создавать ее необходимо.

Наконец; каков же предельно удаленный прогноз в развитии техники? Какой процесс; или же проблема; или противоречия станут важнейшими после сингулярности?

Быстрое — по меркам предыдущих эпох — распространение разума по вселенной. Разум, становящийся качеством любых систем; таким же, как иерархичность или структурность. Это может показаться странным; ведь сейчас разум есть свойство лишь человека; как уникальный титул чемпиона; а шимпанзе и компьютеры делят второе-третье места. Почему такое небольшое исключение должно распространиться?

Аналогия тут проста. «Тепловая смерть»; когда в замкнутой системе существует лишь однородный тепловатый газ, все рассыпалось и распалось; нет никакого перепада температур или давлений; не противоречит законам физики. Если бы во Вселенной шло только упрощение; то и звезды не появились бы, и жизнь не возникла бы. Однако вокруг нас сейчас существуют сложные системы; которые возникли из водорода и гелия времен Большого взрыва. Потому вполне допустима надстройка еще одного уровня «организованности».

Этот процесс можно сравнить с установкой водяных колес на любой реке в Средние века или с распашкой практически всех подходящих полей при расцвете сельского хозяйства.

Пройдет переход от технобиологического исследования и освоения мира к технической его трансформации. Любой энергетический поток в итоге получит живущий за его счет интеллект, который будет этот поток контролировать и оптимизировать сообразно собственным представлениям.

Естественно, процесс первым пройдет на Земле.

Единая система разумов — вопрос открытый. Но что можно предположить с уверенностью — это громадное неравенство когнитивных способностей у интеллектов во Вселенной. Как скопление материи дает новое качество системам — и на планетах может существовать жизнь, невозможная сейчас в пылевых облаках, — так же возникнут области, в которых разумы будут прогрессировать быстрее.

И это будущее тоже отбрасывает тень на современность. Становление Интернета вещей как отдельной среды развития, как совершенно особого средства организации процессов создает новые перепады и различия в индустрии, по сравнению с которыми контраст города и деревни покажется детской забавой.

Я надеюсь, что читатели стали яснее представлять те вызовы, с которыми они столкнутся в ближайшие десятилетия.

Список литературы

1. Абрамян. Э. Г. Происхождение культурной традиции: биологические предпосылки и становление: Автореф. дис… докт. филос. наук.: 09.00.01. Ереван, 1989. — 19 с.

2. Азимов А. «…Вставьте шплинт А в гнездо Б…» [Электронный ресурс] Режим доступа [http://lib.ru/FOUNDATION/ainb.txt]

3. Альтшуллер Г. С. Творчество как точная наука / Г. С. Альтшуллер. — 2-е изд., дополн. — Петрозаводск: Скандинавия, 2004. — 208 с., с. 208.

4. Аристотель. Метафизика. С. 66.

5. Артюх А.Т. Категориальный синтез теории / А.Т. Артюх. — К.: Наукова думка, 1967. — 154 с.

6. Асеева И. А. Образы прогностического опыта в науке и культуре: на пути к интегративной модели: Дис… доктора философских наук: 09.00.08 / Асеева Ирина Александровна; [Место защиты: Институт философии РАН]. — Москва, 2010. — 344 с.

7. Астахова Е.В. Кадровый корпус высшей школы Украины: Метаморфозы развития: Монография. — X.: Изд-во НУА, 2006. — 188 с.

8. Базалук О. О. Світобудова: жива ірозумна матерія (історико-філософський та природничонауковий аналіз у світлі нової космологічної концепції: Монографія. — Дніпропетровськ: Пороги, 2005. —412 с.

9. Балашов Л.Е. Ошибки и перекосы категориального мышления / Е.П. Балашов. — М.: ACADEMIA, 2002. — (Из цикла «Философские беседы» / серия «Проблемы категориальной логики»). — 140 с.

10. Балашов Е.П. Эволюционный синтез систем / Е.П. Балашов. — М.: Радио и связь, 1985. — 328 с.

11. Барышников А. ТРИЗ: реальность и иллюзии [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://inventech.ru/pub/club/093/

12. Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе // Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. — М., 1986. — 121–290 с.

13. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Образец социального прогнозирования. — М.: Akademia, 1999. — 956 с.

14. Белл Д. Социальные рамки информационного общества / Д. Белл // Новая технократическая волна на Западе. — М.: Прогресс, — 1986. —451 с.

15. Бескаравайный С. С. Автотрофность техноценозов/ С. С. Бескаравайный // Грань — 2013. — N 10. — С. 78–86.

16. Бескаравайный С. С. Процесс деантропизации мегамашины// Грані Науково-теоретичний ігромадсько-політичний альманах. — № 5(85), 2012. —С. 61–5.

17. Бескаравайний С. С. Становлення феномена технічноїраціональностів епоху Нового часу як об`єкт філософськоїрефлексії/Станіслав Сергійович Бескаравайний: Дис… канд. філос. наук: 09.00.09. —2008. —205 с.

18. Бескаравайный С. С., Капитон В.П. Философия техники: Монография. — Днепропетровск: ДГФА, 2011. — 302 с.

19. Бестужев-Лада И. В. Настольная книга по прогнозированию. — М.: Мысль, 1982. — 426 с.

20. Бестужев-Лада И. В. Очень уж краткая история человечества с древнейших времен до наших дней и даже несколько дольше. — Москва: ИНЭС, 2007. — 224 с.

21. Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры. — М.: Республика, 2006. — 269 с.

22. Богданова В. О. Эпистемология телесности: от модели «тело-протез» к модели «тело-сознание» // Философия и культура. — 2011. — № 2 (38). — С. 9–19.

23. Бойцов М. А. Живая власть мертвого тела. Комментарии к повествованию старшего коллеги // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. — 2003. № 5. — С. 167–253.

24. Бродель Ф. Структуры повседневности // Бродель Ф. Материальная цивилизация и капитализм XV–XVIII веков: В 3 т. — Т. 1. — М.: Прогресс, 1986. — 622 с.

25. Брюхович Е. И. Биогенетический закон Геккеля и его роль в выявлении механизма ретрансляции естественных законов в процессе создания и эволюционирования вычислительной техники. Ч. 2 / Е. И. Брюхович // Математичнімашини ісистеми. — 2010. —№ 4. —С. 169–80.

26. Бубер М. Проблема человека / Два образа веры. — М.: Республика, — 1995. — С. 158–232.

27. Бурлак С. Происхождение языка: Факты. Исследования, гипотезы. — М.: Астрель. CORPUS, 2012. — 464 с.

28. Бутаев В.Б. Субъект деятельности в информационном обществе: Автореф. дисс. на получение научи, степ. канд. фил. наук: спец. 09.00. 11 / В.Б. Бутаев. — М., 2003. — 169 с., с. 135.

29. Быковский И. А. Философские аспекты проблем создания искусственного интеллекта: Автореф. дис… канд. филос. наук: 09.00. 08. Саратов, 2003. — 20 с.

30. Вакула И. М. Биотехнический прогресс в контексте эволюционизма (Философско-методологический анализ): Дис…. д-ра филос. наук: 09.00.08: Ростов н/Д, 2003 254 с. РГБ ОД, 71:04-9/24-4.

31. Валлерстайн И. Анализ мировых систем. — СПб.: Университетская книга, 2001. — 416 с.

32. «Венчурное подразделение Google, Google Ventures вложилось в компанию Recorded Future, специализирующуюся на прогнозировании будущих событий» http://www.lenta.ru/news/ 2010/05/04/google/

33. Вернадский В.И. Научная мысль как планетное явление. — М.: Наука, 1991. —214 с.

34. Винер Н. Творец и робот. — М., 1966.

35. Виндж В. Технологическая Сингулярность // Компьютерра, 01 сентября 2004 года; V. Vinge. The Coming Technological Singularity (1993). [Электронный ресурс]. — Режим доступа http://www. accelerating.org/ articles/comingtechsingularity.html

36. Вирно П. Грамматика множества: к анализу форм современной жизни — М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2013. — 176 с.

37. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат / Пер. с нем. Добронравова и Лахути Д.; Общ. ред. и предисл. Асмуса В. Ф. — М.: Наука, 1958 (2009). — 133 с.

38. Волков Н.Г. Техника // Философский энциклопедический словарь. — М.: Советская энциклопедия, 1983. — С. 682–684.

39. Воронин А.А. Миф техники. — М.: Наука, 2004 — 200 с.

40. Гайденко П. П. Эволюция понятия науки (формирование научных программ Нового времени XVII–XVIII вв.). — М.: Наука, 1987.

41. Ганди М.К. Статьи и речи/ Ганди М.К. Моя жизнь. — М.: ОГИЗ-СОЦЭКГИЗ, 1934.

42. Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 1 Наука логики. — М.: Мысль, 1975. — 452 с., с. 384.

43. Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Том 3. Философия духа. — М.: Мысль, 1977. — 471 с.

44. Геллер А. «Органопроекция»: в поисках очеловеченного мира. Звезда. Ежемесячный литературно-художественный и общественно-политический независимый журнал. № 11, 2006.

45. Геной Р. Кризис современного мира / Рене Геной. Пер. с франц. — М.: Эксмо, 2008. — 784 с.

46. Гильберт Д. Основания геометрии / Гильберт Д. — Петроград: Сеятель, 1923. — 152 с.

47. Глазьев С. Ю. Современная теория длинных волн в развитии экономики// Экономическая наука современной России. — 2012. № 2 (57) — С. 8–27.

48. Глазьев С. Ю. Стратегия опережающего развития России в условиях глобального кризиса. — М.: Экономика, 2010. — 255 с.

49. Гнатюк В. И. История становления понятия техники [Электронный ресурс] Режим доступа http://gnatukvi.ru/zip_files/ article_56.zip

50. Гнатюк В. И. Философские основание техноценологического подхода: Монография. — Калининград: Изд-во КИЦ «Техноценоз», 2011. — 284 с.

51. Голдовский Б.И. Рациональное творчество / Б.И. Голдовский, М.И. Вайнерман. — М.: Речной транспорт, 1990. — 120 с.

52. Гореликов Л.А. Идея целостности в основаниях современной научной картины мира: социально-исторический подход / Гореликов Лев Александрович: дне… доктора философских наук: 09.00.11, 09.00.01. — Великий Новгород, 2006. — 634 с.

53. Городская среда. Технология развития: Настольная книга В.А. Глазычев [и др.]— М.: Издательство Ладья, 1995. — 241 с.

54. Горохов В.Г., Розин В.М. Введение в философию техники. — М.: Инфра-М, 1998. —224 с.

55. Греф Г. «Тысячи людей в Сбербанке заменят искусственным интеллектом» [Электронный ресурс] Режим доступа htt p://dengi.161.ru/text/newsline_fi n/209073614340096.html

56. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Змели. — М.: Айрис-пресс, 2003. — 560 с.

57. Гэлбрейт Дж. Новое индустриальное общество. — М.: ACT; СПб.: «Terra Fantastica», 2004. — 602 с.

58. Давыдов Ю.Н. Искусство и элита // Давыдов Ю.Н. Труд и искусство: избранные сочинения. — М.: Астрель, 2008. — 670 с. (125–384) стр. 125.

59. Даймонд Дж. Коллапс: почему одни общества выживают, а другие умирают. М.: ACT, 2008. — 800 с.

60. Даймонд Дж. Ружья, микробы и сталь: История человеческих сообществ. — М.: ACT, 2009. — 604 с.

61. Два разных вида: Homo sapiens и Homo urbanus [Электронный ресурс] Режим доступа: http://anthropology-ru.livejournal. сот/537592.html; http://anthropology-ru.livejournal.com/529445.html

62. Делез Д., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. — Екатерибург: У-Фактория, 2007. — 672 с.

63. Деннет Д. С. Виды психики: На пути к пониманию сознания. / Перевод с англ. А. Веретенникова. Под общ. ред. А. Б. Макеевой. — М.: Идея-Пресс, 2004. — 184 с.

64. Дери М. Скорость убегания. Киберкультура на рубеже веков. — М.: ACT, 2008. —480 с.

65. Джекобе Д. Закат Америки. Впереди Средневековье / Пер. с англ. В.Л. Глазычев М.: Издательство «Европа», 2006. — 264 с.

66. Дидро Д. Разговор д’Аламбера с Дидро// Дидро Д. Сочинения: В 2 т. — Т. 1. — М.: Мысль, 1986. — С. 379–392, с. 386.

67. Докинз Р. Расширенный фенотип: длинная рука гена. — М.: Астрель, 2010. —514 с.

68. Докинз Р. Эгоистичный ген / Пер. с англ. Н. Фоминой. — Москва: ACT: CORPUS, 2013. — 512 с.

69. Дробышевский С. В. Эволюция мозга человека (анализ эндокраниометр ических признаков гоминид). — Москва: КомКнига, 2007. — 174 с.

70. Дубовик А.Д. Гуманитарная традиция философии техники: Историко-философский анализ: Диссертация на соискание кандидата наук. Москва, 2001]. — 165 с. 09.00.03 [Электронный ресурс] Режим доступа http://www.dissercat.com/content/ gumanitarnaya-traditsiya-filosofii-tekhniki-istoriko-filosofskii-analiz#ixzz2MNyLMMrc

71. Дудко Н.В. О проблемах и перспективах высшего образования в Украине в контексте европейского образования. [Электронный ресурс] Режим доступа: http://edu.tltsu.ru/sites/sites_content/ site 1238/html/media60259/10_Dudko.pdf

72. Дьяков А.В. Феликс Гваттари: шизоанализ и производство субъективности. — Курск: Изд-во Курского гос. ун. — та., 2006. — 246 с.

73. Дюрант В. Жизнь Греции / Пер. с английского В. Федорина. — М.: КРОН-ПРЕСС, 1997. — 704 с.

74. Емельянов В. В., Курейчик В.В., Курейчик В.Н. Теория и практика эволюционного моделирования. — М.: Физматлит, 2003. — 489 с.

75. Ерофеев А. А. Технологический оптимизм как этап становления философии техники в России С. -Петербург 2000, 09.00.08 160 с. disserCat [Электронный ресурс] Режим доступа http://www. dissercat.com/content/tekhnologicheskii-optimizm-kak-etap-stanovleniya-filosofii-tekhniki-v-rossii#ixzz2MOKvSRec

76. Желтикова И.В., Гусев Д.В. Ожидание будущего: утопия, эсхатология, танатология: Монография. — Орел: Издательство ОГУ, 2011. —172 с.

77. Жожикашвили А.В., Стефанюк В.Л. Наследование свойств категории при переходе от статических систем, использующих знания, к динамическим // Искусственный интеллект и принятие решений. — № 1, 2008. — (Стр. 4 — 14)

78. Жукова Е.А. Проблема классификации высоких технологий// Вестник Томского государственного педагогического университета. Выпуск 1(75) Томск: Изд-во ТГГО^ 2008. — С. 34–45

79. Задорский В. Синергетическая реформа высшей школы и науки Украины [Электронный ресурс]. Режим доступа http://blog.liga. net/user/vzadorskiy/article/ lOOOl.aspx

80. За студентами из Украины приезжает рекордное количество зарубежных вузов. Электронный ресурс. Режим доступа. http://ru. osvita.ua/abroad/news/31603/

81. Зеленцова Ж. Сланцевый газ, мифы и перспективы мировой добычи [Электронный ресурс] — Режим доступа http://pronedra. ru/gas/2011/ 12/23/slancevyj-gaz/

82. Зимовец О.А., Маторин С. И. Интеграция средств формализации графоаналитических моделей «Узел-Функция-Объект»// Искусственный интеллект и принятие решений. — № 1, 2012. — С. 57–64.

83. Зобин С., Хамитов А. Эволюционная теория естественного и искусственного интеллекта. Режим доступа: [http://aphy.net/texts/650-evolutional-theory-of-artificial-intelligence, http://aphy. net/texts/958-evolutional-natural-and-artificial-intellect]

84. Золотов Г. Пойми меня! Как неживое помогает разобраться в живом // Компьютерра http://www.computerra.ru/161756/6502/

85. Зотеев О.Е. «Болонский процесс», или Как уничтожается высшая школа в Украине. [Электронный ресурс]. Режим доступа http:// storage.library.opu.ua/online/periodic/kms_2010_4/017-019.pdf]

86. Ильенков Э. Космология духа. Электронный ресурс. Режим доступа: http:/ / caute.tk/ ilyenkov/ texts/phc/cosmologia.html].

87. Ильченко Д. Технологический спецназ // Эксперт «Русский репортер» № 48 (277) [Электронный ресурс] Режим доступа http://expert.ru/russian_reporter/2012/48/tehnologicheskij-spetsnaz/

88. Имянитов H. С. Повторения при эволюциях // Философия и общество. — 2009. № 3. — С. 78–97.

89. История техники / А. А. Зворыкин, Н. И. Осьмова, В. И. Чернышев, С. В Шухардин — М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1962. — 772 с.

90. История философии в кратком изложении. — М.: Мысль, 1991. —590 с.

91. Каганов Л. По поводу пиратских оцифровок книги» http://Пео. aha.ru/dnevnik/2010/03/24.html

92. Кагарлицкий Б.Ю. От империй — к империализму. Государство и возникновение буржуазной цивилизации. — М.: Изд. дом Гос. ун-та — Вышей школы экономики, 2010. — 680 с.

93. Кайсарова Ж. Е. Проблема становления техногенной цивилизации в исторической концепции Льюиса Мамфорда Год: Ученая степень: кандидат исторических наук: Казань ВАК: 07.00.09 222 с. [Электронный ресурс] Режим доступа http://www.dissercat. сот/content/problema-stanovleniya-tekhnogennoi-tsivilizatsii-v-istoricheskoi-kontseptsii-lyuisa-mamforda#ixzz2HJvgqfYA

94. Карпов В.Э. Методологические проблемы эволюционных вычислений // Искусственный интеллект и принятие решений. — № 4, 2012. —С. 43–50.

95. Капица С. П. Сколько людей жило, живет и будет жить на земле. Очерк теории роста человечества. Москва: Наука, — 1999. — 117 с.

96. Капп Э. Происхождение орудия / Капп Э., Кунов Г., Нуаре Л., Эспинас А. Роль орудия в развитии человека. — Ленинград: Прибой, 1925.

97. Каширин В. П. Философские вопросы технологии / В.П. Каширин. — Томск: Изд-во Томского гос. университета, 1988. — 283 с.

98. Ключарев В. А., Шмиде А., Шестакова А. Н. Нейроэкономика: нейробиология принятия решений // Экспериментальная психология. — 2011. Т. 4. № 2. — С. 14–35.

99. Князева Е. Н. Энактивизм как новая форма конструктивизма в эпистемологии. — М.: Университетская книга, 2014. — 95 с.

100. Кобяков А. Б., Хазин М. Л. Закат империи доллара и конец «Рах Americana». — М.: Вече, 2003. — 368 с.

101. Корнелиус Г. (Агриппа). Оккультная философия. — М.: Общество по изучению тайн и загадок Земли. — 1991. — 354 с.

102. Коротаев А.В. Новые технологии и сценарии будущего, или Сингулярность уже рядом? — История и синергетика. Методология исследования. — 2-е изд. — М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2009. —С. 183–191.

103. Коротаев А.В., Халтурина Д.А., Малков А.С и др. Законы истории: Математическое моделирование и прогнозирование мирового и регионального развития. — 2010. — 344 с.

104. Корчагин Ю.А. Российский человеческий капитал: фактор развития или деградации?: Монография. — Воронеж: ЦИРЭ, 2005. — 252 с.

105. Котрелл Л. Во времена фараонов. — М.: Наука, 1982. — 380 с.

106. Кравецкий Л. Синулярность трудовой теории стоимости. [Электронный ресурс] Режим доступа: http://22century.ru/popular-science-publications/ltv

107. Кремин А.А. Ноогенез и теория интеллекта. — Краснодар: Советская Кубань, 2005. — 356 с.

108. Круглов А.Н. Трансцендентное / Новая философская энциклопедия с. 103 [Электронный ресурс] Режим доступа http://terme. ru/termin/transcendentnoe-transcendirovanie-transcendencija. html

109. Кудрин Б.И. Введение в технику / Б.И. Кудрин. — Томск: Изд-во Томского государственного университета, 1991. С. 283.

110. Кудрин Б.И. Технетика: новая парадигма философии техники (третья научная картина мира). — Томск: Изд-во Том. ун-та, 1998. —40 с.

111. Куликов В. Стратегии развития информационных технологий в промышленности // Мир компьютерной автоматизации. [Электронный ресурс] Режим доступа http://www.mka.ru/?р=41161

112. Кун Т. Структура научных революций. — М.: Прогресс, 1977. — 300 с.

113. Курцвейл Р. Эволюция разума. — М.: Эксмо 2016. — 352 с.

114. Кутырев В.А. Человеческое и иное: борьба миров СПб.: Алетейя, 2009. — 264 с.

115. Аадов В.А. Плюрализм философских интерпретаций разумной деятельности в контексте исследований в области искусственного интеллекта// Вестник Томского гос. ун-та. — № 305, 2007. — С. 29–34.

116. Аазарчук А. Голем хочет жить / А. Лазарчук, П. Аелик. — СПб.: Мир INTERNET. — № 10. — 2001. — Режим доступа: http:// lazandr.lib.ru/web /books027.html

117. Лазерные технологии обработки материалов: современные проблемы фундаментальных исследований и прикладных разработок: Монография / Под ред. В.Я. Панченко. — М.: Физматлит, 2009. — 664 с.

118. Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ // Кун Т. Структура научных революций / сост. В.Ю. Кузнецов. — М.: ACT, 2001. — С. 269–455.

119. Лапина Н.Ю. Модернизация системы высшего образования во Франции: проблемы и решения [Электронный ресурс] Режим доступа http://inion.ru/files/File/APE_2013_2_Lapina.pdf

120. Леви-Строс К. Структурная антропология / Пер. с фр. Вяч. Вс. Иванова. — М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2001. — 512 с.

121. Лекторский А.В. Субъект // Новая философская энциклопедия. — М.: Мысль, 2010. —Т. 3. — 692 с.

122. Лем С. Голем XIV// Лем С. Библиотека XXI века. СПб.: ACT,

2002. — С. 303–418.

123. Лем С. Записки всемогущего / С. Лем // Библиотека XXI века: СПб. — М.: «ООО Издательство АСТ», 2002. — 602 с., с. 579–603.

124. Лем С. Фантастика и футурология / С. Лем: В 2 кн. — Кн. 2. — М.: ACT, 2004. — С. 622.

125. Ленин В.И. Великий почин / В.И. Ленин // Полное собрание сочинений. В 48 т. — Т. 39. — С. 15.

126. Липкин А.И. Основания современного естествознания. Модельный взгляд на физику, синергетику, химию / А.И. Липкин. — М.: Вузовская книга, 2001. — 300 с.

127. Липкин А.И. Уровни инноваций в науке [Электронный ресурс] Режим доступа http://zhurnal.ape.relarn.ru/articles/2010/052.pdf

128. Лищук О. «Создана полная модель коннектома дрозофилы» [Электронный ресурс] Режим доступа https://nplusl.ru/ news/2016/09/ 19/brain-structure

129. Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения. — М.: Мысль, 1978. — 623 с.

130. Маклейн С. Категории для работающего математика. — М.: Физматлит, 2004. — 351 с.

131. Маклецов А.Ю. Информационные парадигмы современного российского общества: Автореф. дисс. на получение научн. степени канд. филос. наук 09.00.11 / А.Ю. Маклецов. — М., 2006. — 161 с., с. 132.

132. Маклюэн М. Понимание медиа: внешнее расширение человека. — М.: Канон, 2003. — 672 с.

133. Маклюэн М. Галактика Гутенберга: Становление человека печатающего. — М.: Фонд «Мир», 2005. — 496 с.

134. Малюх В. Н. Введение в современные САПР: Курс лекций. — М.: ДМК Пресс, 2010. — 192 с.

135. Мамфорд Л. Миф машины. Техника и развитие человечества. — М., 2001 // Электронная публикация: Центр гуманитарных технологий. — 25.06.2010. URL: http://gtmarket.ru/laboratory/ basis/3115

136. Марков А. Рождение сложности. Эволюционная биология сегодня: неожиданные открытия и новые вопросы. — М.: Астрель: CORPUS, 2010. —527.

137. Марков А., Наймарк Е. Эволюция. Классические идеи в свете новых открытий. — Москва: ACT: CORPUS, 2014. — 656 с. С. 468.

138. Маркс К. Немецкая идеология / Маркс К., Энгельс Ф. // Сочинения. — Т.З. — М.: Госполитиздат, 1955. — С. 7–544, с. 28, с. 36;

139. Маркс К. Заработная плата // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. — Т. 6. — М.: Госполитиздат, 1957. — С. 579–602, с. 585–586.

140. Маркс К. Капитал Т.1 // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 23. — М.: Госполитиздат, 1957. — с. 907, с. 192, с. 353–354, с. 381, с. 386.

141. Маркузе Г. Одномерный человек. Исследование идеологии Развитого Индустриального Общества. — М., 1994. — 368 с.

142. Марусек Д. Счет по головам. — М.: ACT, 2010. — 448 с.

143. Марциал Марк Валерий. Эпиграммы (книга XI.3) // Хрестоматия по античной литературе: В 2 томах. Том 2. Римская литература. — М.: Просвещение, 1965.

144. Маслов А.Н. Техногенная цивилизация в системе преемственных форм философской рефлексии: Автореф. дис. на получение научи. степ, доктора фил. наук: спец 08.00.11 / А.Н. Маслов. — Саранск, 1999. С. 318–319.

145. Масуда И. Информационное общество как постиндустриальное общество. — М., 1997.

146. Мейен С. В. Таксономия и мерономия // Вопросы методологии в геологических науках. Киев: Наукова думка, 1977. — С. 25–33.

147. Мелещенко Ю. С. Техника и закономерности ее развития / Ю. С. Мелещенко. — А.: Аениздат, 1970. С. 50.

148. Меркулов И. П. Когнитивная эволюция. — М.: РОССПЭН, 1999. —310 с.

149. Микешина Л. А. Научная картина мира как мировоззренческая форма знания / Микешина Л. А. // Научная картина мира. Аогико-гноссеологический аспект. — К.: Наукова думка, 1983.

150. Мин И. Новая алхимия 3D-принтеры и отпечаток будущего — [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://www.lookatme. ш/mag/future/future/ 186603-future

151. Миронов А. В. Технократизм — вектор развития глобализации. — М.: МАКС Пресс, 2009. — 132 с.

152. Моисеев Н. Н. Человек и ноосфера. — М.: Молодая гвардия, 1990. —351 с.

153. Моргунов Е. Б. Компьютер как органопроекция интеллекта. Вестник Высшей Школы. 1988. № 10. С. 18–24.

154. Мостепаненко М.В. Философия и физическая теория / Мостепаненко М. В. — М.: Высшая школа, 1969. — 347 с., с. 71

155. Мотрошилова Н. В. Цивилизация и варварство в современную эпоху. — М.: ИФ РАН, 2007. — 268 с.

156. Назаретян А.П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. — М.: Издательство АКИ, 2007. — 256 с.

157. Назаретян А.П. История и психология антропогенных кризисов: гипотеза техногуманитарного баланса: Материалы междисциплинарного семинара Клуба ученых «Глобальный мир». Институт микроэкономики, январь 2003. — 92 с.

158. Назаретян А.П. Технология и психология: к концепции эволюционных кризисов // Общественные науки и современность. — 1993. № 3. —С. 82–93.

159. Назаретян А.П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории (Синергетика — психология — прогнозирование). — М., 2004. — 182 с.

160. Назаров С. А. Человек и техника вчера, сегодня, завтра // Материалы Международного форума «Проекты будущего: междисциплинарный подход» 16–19 октября 2006, г. Звенигород [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://spkurdyumov.narod. ru/Nazar ov.htm

161. Налимов В.В. Спонтанность сознания. Вероятностная теория смыслов и смысловая архитектоника личности. — М.: Академический проект; Парадигма, 2011. — 339 с.

162. Насонов А. С. Современные тенденции в потребительском поведении на примере глобальных многопользовательских компьютерных игр. — Москва, 2009. Специальность 08.00.05, на соискание «кандидат экономических наук».

163. Нейсбит Д. Мегатренды. — М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. — 380 с.

164. Нигматуллин Ч.М. Целеполагание основных биологических систем: организм, популяция, общество и биосфера // Вестник Нижегородского университета им Н.И. Лобачевского. — Серия Биология. — Вып. 1 (9). — Н. Новгород: ННГЗ^ 2005. — С. 142–153.

165. Новая философская энциклопедия: В 4 т. — Т. 3. — М.: Мысль, 2010 — 692 с., с. 445

166. Обзор достижений за 2012 год — [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://habrahabr.ru/post/169437/

167. Огурцов А.П. Рефлексия // Новая философская энциклопедия: В 4 т. — Т. 3. — М.: Мысль, 2010 — 692 с.

168. Орд-Хьюм А. Вечное движение. История одной навязчивой идеи М.: Амфора, 2001. — 217 с.

169. Ортега-и-Гассет X. Размышления о технике. — М., 2000. — 164–233 с.

170. Павлинов И.Я. Концепции рациональной систематики в биологии// Журнал общей биологии. 2011. Т. 72. — № 1. — С. 3–26

171. Панов А. Выступление на конгрессе «Глобальное Будущее 2045» Электронный ресурс Режим доступа: http://gf2045.ru/read/120, а так же http://sharlo.livejournal.com/ 199451.html

172. Паясу В. Техдизайн за 21 день. Как научиться рисовать красивую графику для сайтов. [Электронный ресурс] Режим доступа http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t= 1949622

173. Пенроуз Р. Новый ум короля. О компьютерах, мышлении и законах физики. — М.: УРСС, АКИ, 2011. — 402 с.

174. Переслегин С. Б. Самоучитель игры на мировой шахматной доске / С. Б. Переслегин. — М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2005. —619 с.

175. Переслегин С. Б. Новые карты будущего, или Анти-Рэнд / С. Б. Переслегин. — М.: ACT, 2009. — 701 с.

176. Переслегин С. Б. Того, что достаточно для Геродота, мало для Герострата / С. Лем. Сумма технологии. — М., С.-Пб.: ACT,

2004. — С. 643–668.

177. Переслегин С. Б. Примечения к книге Дж. Форрестей. — Мировая Динамика. —М.: ACT, 2003 Прим на с. 49. 379 с.

178. Переслегин С. Б. Бег с барьерами или через постиндустриальный кризис // Переслегин С. Б. Опасная бритва Оккама. — М.: ACT, 2011. —С. 292–295.

179. Петров В.М. История разработки законов развития технических систем. — Тель-Авив, 2002. [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://www.trizminsk.org/ е/2311 l.htm]

180. Петрович Г.П. Философия техники и творчества П. К. Энгельмейера: Историко-философский анализ: Диссертация канд. филос. наук. Екатеринбург, 2002 09.00.03 — с. 202 Режим доступа http:// www.dissercat.com/ content/ filosofiya-tekhniki-i-tvorchestva-p-k-engelmeiera-istoriko-filosofskii-analiz#ixzz2MOAyaCUZ

181. Платон. Тимей. Собр. сочинений: В 4 т. — Т. 3. — М.: Мысль, 1994.

182. Платон. Федон // Платон Федон, Пир, Федр, Парменид. — М.: Мысль, 1999. — 528 с.

183. Предел развития компьютерной техники [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://www.ichip.ru/forum/viewtopic?tid=805&fid=6

184. Подлазов А.В. Теоретическая демография как основа математической истории. ИПМ им. Келдыша 2000.

185. Полани М. Аичностное знание. На пути к посткритической философии. — [Благовещенск]: БГК Им. И. А. Бодуэна Де Куртенэ, 1998.-344 с.

186. Полемика о перспективах сланцевого газа [Электронный ресурс] — Режим доступа http://www.memoid.ru/node/Polemika_o_perspektivah_ispolzovaniya_slancevogo_gaza;

187. Половинкин А.И. Законы строения и развития техники (постановка проблемы и гипотезы) / А.И Половинкин. — Волгоград: Изд-во Волгоградского политехнического института, 1985.

188. Попов Л. Впервые создана искусственная форма жизни// Мембрана. [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://www. membrana.ru/particle/866

189. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. — М.: ФЭРИ-В, 2006. — 640 с.

190. Райзберг Б.А., Лозовский Л. Ш., Стародубцева Е. Б. Современный социоэкономический словарь. — М., 2012.

191. Распоряжение правительства России от первого ноября 2016 г. № 2326-р [Электронный ресурс] — Режим доступа: [http:// government.ru/media/files/TCynGV2Fwqalk3a3trGDa8wqcE40 iZAH.pdf]

192. Редько В.Г. Модели автономных когнитивных агентов — бионический задел развития искусственного интеллекта (vgredko(o) gmail.com) НИИ системных исследований РАН, Москва

193. Редько В.Г. Модели адаптивного поведения — биологически инспирированный подход к искусственному интеллекту / ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ И ПРИНЯТИЕ РЕШЕНИЙ 2/ 2008 12 —С. 11–23.

194. Ретюнских Л.Т. Философия игры. — М.: Вузовская книга, 2002. — 256 с.

195. Рузавин Г. И. Глобальный эволюционизм // Ученые записки Российского государственного социального университета scholar. Выпуск № 1 / 2008 — С. 16–24.

196. Савельев А.В. Эпистемология самопознания в нейрокомпьютерной парадигме — Философия науки № 3(34) 2007. — С. 41–59.

197. Савин И., Фрумкин К. «Трехмерный бизнес» — [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://ko.ru/articles/24720

Саламатов Ю.П., Кондраков И. М. Идеализация технических систем. Исследование и разработка пространственно-временной модели эволюции технических систем (модель «бегущей волны идеализации») на примере развития ТС «Тепловая труба» (сентябрь 1983 — июнь 1984). — Красноярск, 2000.

198. Свасьян К.А. Судьбы математики в истории Нового времени / К.А. Свасьян // Вопросы философии. — 1989. — № 12. — С. 41–51.

199. «Симпсоны как философия». Екатеринбург: У-Фактория, 2005. — 420 с.

200. «Система искусственного интеллекта SOINN может самообучаться, используя Интернет в качестве источника знаний» Электронный ресурс: режим доступа http://www.dailytechinfo.org/ infotech/4783-sistema-iskusstvennogo-intellekta-soinn-mozhet-samoobuchatsya-ispolzuya-internet-v-kachestve-istochnika-znaniy. html

201. Словарь генетических терминов / Сост.: М.В. Супотницкий. — М.: Вузовская книга, 2007. — 508 с.

202. Социальные, гносеологические и методологические проблемы технических наук / Под ред. М.А. Парнюка. — К.: Наукова думка, 1978. —347 с.

203. Спенсер Г. Основные начала / Спенсер Г. // Антология мировой философии: В 4 т. — Т. 3. — М.: Мысль, 1971. — С. 608–620.

204. Спиноза Б. Этика// Б. Спиноза. Избранное. — Минск: Попурри, 1999. — 313–590 с.

205. Стерлинг Б. Будущее уже началось: Что ждет каждого из нас в XXI веке? — Екатеринбург: У-Фактория, 2005. — 264 с.

206. Степин В. С., Кузнецова Л. Ф. Научная картина мира в культуре техногенной цивилизации. — М.: ИФ РАН, 1994. — 274 с.

207. Стивенсон Н. Алмазный век, или Букварь для благородных девиц. — М.: ACT, 2004. — 446 с.

208. Суворов О.В. Принцип // Новая философская энциклопедия: В 4 т. — М.: Мысль, 2010. — Т. III — 692 с., с. 346.

209. Тавризян Г.М. Проблемы технической цивилизации в буржуазной философии и социологии // Идеологические проблемы научно-технической революции. — М., 1974. — С. 85.

210. Тарле Е.В. Наполеон. М.: Воениздат, 1939. — 520 с.

211. Тейяр де Шарден П. Феномен человека М.: Прогресс, 1965. [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://www.psylib.org. ua/books/shardO 1 / txt 12.htm

212. Теслер Г. С. Сопоставление процессов эволюционного развития вычислительных средств и растительного мира // Математичш машини i системи. — 2002, № 3. — С. 155–165.

213. Технологии лазерного аддитивного производства металлических изделий [Электронный ресурс] — Режим доступа: https:// geektimes.ru/post/218271 /

214. Тимираева Э.В. Виртуальный субъект коммуникации в структурах фрагментарности // Вестник Удмуртского университета. Философия. Психология. Педагогика. — 2009, Вып. 1 — С. 203–207.

215. Тоффлер О. Будущее труда//Новая технократическая волна на западе. — М.: Прогресс, 1986. — 250–275 с.

216. Тоффлер Э. Метаморфозы власти: Пер. с англ. / Э. Тоффлер. — М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. — 669 с.

217. Тоффлер, Э. Третья волна, 1980. — М.: ACT, 2010. — 784 с.

218. Тоффлер, Э., Тоффлер, X. Революционное богатство, 2006. — М.: ACT, 2007. — 576 с.

219. Трофимова Т.Н. Проблема преподавания в высшей школе в условиях языковой интерференции // Вшик СевНТУ: Зб. наук. пр. Вии 124/2011. Сер1я: Педагопка. — Севастошль, 2011. — С. 74–79.

220. Тузовский И.Д. Светлое завтра? Антиутопия футурологии и футурология антиутопий / И.Д. Тузовский. — Челябинск, Челяб. гос. акад. культуры и искусств, 2009. — 312 с.

221. Турчин А., Батин М. Футурология XXI век: бессмертие или глобальная катастрофа. — М.: Бином, 2012. — С. 288.

222. Турчин П.В. Историческая динамика: на пути к теоретической истории. — М.: Издательство АКИ, 2010. — 368 с.

223. Уилсон Д. История будущего. — М.: ACT, 2007. — 286 с.

224. Украина входит в топ-10 стран мира с наибольшим количеством студентов. [Электронный ресурс] Режим доступа http://delo.ua/ opinions/ukraina-vho dit-v- top -10-s tran-mira-s-naibolshim-kolichestvom-stud-176790/

225. Украинцев Б. С. Связь естественных и общественных наук в техническом знании // Синтез современного научного знания / Б. С. Украинцев. — М.: Наука, 1973. — С. 77–90.

226. Ульянов А. В. Бытие и функции инженерной деятельности: Дис…. канд. филос. наук: 09.00.08 Саратов, 2005. — 131 с. РГБ ОД, 61:06-9/101 с. 7

227. Уоттс П. Эхопраксия. — М.: ACT, 2016. — 476 с.

228. Уоттс Ф. Искусственный интеллект // Бог, наука и покорность: 10 ученых о теологии смирения. М.: ACT, 2007. — С. 369–398.

229. Федоров А. А., Федоров А. Б. Моделирование интерфейса человек — компьютер // Материалы международной научно-практической конференции «Коммуникация: теория и практика в различных социальных контекстах» — «Коммуникация-2002» («Communication Across Differences») Ч. I. — Пятигорск: Изд-во ПГЛУ; 2002. — С. 179–183.

Федоров А.В. Социально-философский анализ прогнозирования и управления инновационными процессами. Специальность 09.00.11 — социальная философия: Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора философских наук. — Москва, 2006.

230. Федоров Н.Ф. Супраморализм, или Всеобщий синтез // Собрание сочинений: В 4 т. Том I. — М.: Издательская группа «Прогресс», 1995. —518 с.

231. Философия науки: Учебное пособие / Под ред. д-ра филос. наук А. И. Липкина. — М.: ЭКСМО, 2007. — 608 с.

232. Философский энциклопедический словарь. — М.: Советская энциклопедия; 1983. — 840 с.

233. Флоренский П.А.; Органопроекция // Декоративное искусство. — 1969; № 12. — С. 149–162.

234. Фогель АОуэнс А.; Уолш М. Искусственный интеллект и эволюционное моделирование. — М.: Мир; 1969. — 230 с.

235. Форрестер Д. Мировая динамика. — М.: ACT; 2003. — 379 с.

236. Фуко М. Рождение клиники. — М.: Смысл; 1998. — 310 с.

237. Фукуяма Ф. Наше постчеловеческое будущее: Последствия биотехнологической революции / Ф. Фукуяма; Пер. с англ. М.Б. Левина — М.: ООО «Издательство АСТ»: ОАО «ЛЮКС». 2004. — 349 с.

238. Хабермас Ю. Будущее человеческой природы / Пер. с нем. — М.: Весь Мир; 2002. — 144 с.

239. Хабермас Ю. Труд и интеракция. Заметки к гегелевской «философии духа» йенского периода (с. 8-49) / Техника и наука как «идеология» / Пер. с нем. М.Л. Хорькова. — М.: ПраксиС; 2007. — 208 с.

240. Хабермас Ю. Наука и техника как идеология (с. 50-117) / Техника и наука как «идеология» / Пер. с нем. М.А. Хорькова. — М.: ПраксиС; 2007. — 208 с.

241. Хай Р. Эпоха когнитивных систем: Принцип построения и работы IBM [Электронный ресурс] — Режим доступа: Watson https: //www.redbooks.ibm.com / redpapers/pdfs/redp4955-ru.pdf

242. Хайдеггер M. Вопрос о технике / М. Хайдеггер. // Время и бытие. — М.: Республика; 1993. — С. 221–238.

243. Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики / Пер. О. В. Никифорова. — М.: Русское феноменологическое общество; 1997.

244. Хант Э. Искусственный интеллект. — М.: Мир; 1978. — 280 с.

245. Хатсуне Мику: живой концерт [Электронный ресурс] — Режим доступа: https://www.youtube.com/watch?v=TD7Idc2wl 10

246. Хейзинга И. Homo ludens // Хейзинга И. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. — М.: ACT; 2004. — 539 с.

247. Хесле В. Философия и экология — М.: Наука. 1993. — 202 с.

248. Хокинз Дж., Блэйксли С. «Об интеллекте»: Издательский дом «Вильямс»; Москва — Санкт-Петербург — Киев; 2007. — 240 с.

249. Хомик С. Б. Когнитариат как класс нового бесклассового общества / С. Б Хомик. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: [https://eot.su/almanac/pilotnyi-nomer/dvizhushchie-sily-razvitiya/kognitariatkak — klass]

250. Хорошевский В.Ф. Пространство знаний в сети Интернет и Semantic Web (Часть l) / Искусственный интеллект и принятие решений. — № 1. 2008. — С. 80–97.

251. Хоружий С. С. Проблема постчеловека, или Трансформативная антропология глазами синергийной антропологии // Философские науки. 2008. № 2.

252. Хюбнер К. Критика научного разума / К. Хюбнер; пер. с нем. — М.: ИФРАН, 1994. — 326 с.

253. Циолковский К. Монизм вселенной / Философия космической эпохи. — М.: Трикста, 2014. — С. 84–128.

254. Цирель С. В. О феноменологической теории роста населения земли С. П. Капицы. Демоском № 139-40 [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://demoscope.ru/weekly/2003/0139/ analit02.php

255. Чеклецов В. Интернет вещей как телесность. — Режим доступа: [http: / /2045.ru/news/33800.html]

256. Чекмаев С. Сценарий игры берет лучшее от фильма и книги http: / / www.cinemotionlab.com/inspire/70.

257. Чудова Н.В. Концептуальное описание картины мира для задачи моделирования поведения, основанного на сознании // Искусственный интеллект и принятие решений. — № 2, 2012 — С. 51–62.

258. Чуйко В.Л. КогштивИм як об ект коптологй: Монографш. — К., 2007. — 148 с.

259. Шеллинг Т. Стратегия конфликта. — М.: ИРИСЭН, 2007. — 366 с.

260. Шеффер Ж.-М. Конец человеческой исключительности. — М.: НЛО, 2010. —С. 392.

261. Шиповалова Л. В. Научные универсалии и проблема научной коммуникации. — [Электронный ресурс.] Режим доступа: megaling.crimea.edu/publications/2011_Shipovalova.rtf

262. Шмидт-Ниельсон К. Размеры животных: почему они так важны? — М.: Мир, 1987. — 259 с.

263. Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. — Т.1. — М.: Эксмо. 2006. — 800 с.

264. Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. — Т. 2 Минск: Попурри, 2009. — 704 с.

265. Шпенглер О. Человек и техника //Культурология XX век. М., 1995. С. 454–492.

266. Шубин В. И. Техносфера как объект философской рефлексии. [Электронный ресурс] — Режим доступа [http://www.relga.ru/ Environ/WebObjects/tgu-www.woa/wa/Main?textid=33168devell =main&level2=articles]

267. Шубина Н. Л. Научная коммуникация: поиски разумного компромисса // Известия Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена — 2009. — № 104. — С. 87–96.

268. ГЦедровицкий Г.П. Программирование научных исследований и разработок. Т.1 — М.,1999. — 288 с.

269. Щеглов С., М. Хазин. Лестница в небо. Диалоги о власти, карьере и мировой элите. М.: Рипол Классик, 2016. — 624 с.

270. Эвола Ю. Традиция и раса / Перевод с итальянского Е. В. Зарубина. — Новгород: Толерантность, 2007. — 72 с.

271. Эгле В. Векордия [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://vekordija.narod.ru/R-PENRSl.PDF

272. Эко У Отсутствующая структура. Введение в семиологию. — ТОО ТК «Петрополис», 1998. — 432 с.

273. Эллюль, Жак. Политическая иллюзия; Другая революция (фраг.). 1982// Новая технократическая волна на Западе. — М., 1986. — С. 147–152.

274. Эффективность научно-технических проектов и программ / Пилипенко О.В., Переверзев Е. С., Алпатов А.П., Марченко В.Т., Печеневская О.К., Хорольский П.П. — Днепропетровск: Пороги, 2008. — 509 с.

275. Юлин Б. Определяемся с терминами: когнитариат или фальшивый класс [Электронный ресурс] — Режим доступа: http:// www.odnako.org/blogs / opredelyaemsya-s-terminami-kognitariat-ili-falshiviy-klass/comments/

276. Юнгер Ф.Г. Совершенство техники. Машина и собственность. — СПб.: Владимир Даль, 2002. — 559 с.

277. Ясперс К. Смысл и назначение истории: Пер. с нем. — М.: Политиздат, 1991.— 527 с.

278. Ясперс, К. Философская вера. // Смысл и назначение истории. К. Ясперс. — М.: Политиздат, 1991. 460 с.

279. Ясперс К. Современная техника // Новая технократическая волна на Западе. — М.: Прогресс, 1986. — С. 119–146.

280. A unique robot with unique features [Электронный ресурс]. — Режим доступа: [http://www.rethinkrobotics.com/products/baxter/]

281. Bostrom Nick A History of Transhumanist Thought” Faculty of Philosophy, Oxford University Journal of Evolution and Technology — Vol. 14 — April 2005 http://jetpress.org/volumel4/bostrom.html

282. Brynjolfsson E., McAfee A. Race Against the Machine: How the Digital Revolution is Accelerating Innovation, Driving Productivity, and Irreversibly Transforming Employment and the Economy — Digital Frontier Press (2012), 98 pages

283. Burnham, J. The Managerial Revolution: What is Happening in the World. New York: John Day Co., 1941.

284. Dickinson Oliver, The Aegean from Bronze Age to Iron Age: Continuity and Change Between the Twelfth and Eighth Centuries BC Routledge (2007) — 298 p.

285. Drews R. The End of the Bronze Age. Princeton University Press, 1995. — 264 p.

286. In vivo genome editing via CRISPR/Cas9 mediated homology-independent targeted integration Nature 540, 144–149 (01 December 2016) doi:10.1038/nature20565 Received 10 February 2016 Accepted 27 October 2016 Published online 16 November 2016[Электронный ресурс] — Режим доступа: http://www. nature.com/nature/journal/v540/n7631/full/nature20565.html

287. Jameson F. Archaeologies of the future: The desire called Utopia and other science fictions LondonVerso, 2005. — 432 p.

288. Kann G., Mann I. «Game Theory» The RAND Corporation: Santa Monika. 1957 [Электронный ресурс] — Режим доступа: http:// www.rand.org/pubs/papers/P 1166.html

289. Kurzweil R. The Singularity Is Near. N. Y.: Viking, 2005.; Kurzweil R. The Singularity Is Near. — N. Y.: Viking, 2005.; Vinge.V. The Coming Technological Singularity (1993). http://www.accelerating, org/articles/ comingtechsingularity.html

290. Kurzweil R., Grossman T. Transcend: Nine Steps to Living Well Forever.

291. Laurene V. Fausett Fundamentals of Neural Networks: Architectures, Algorithms And Applications — Pearson, 1993. — 462 p.

292. Metal 3D printing: technology of the future for lighter and compact engines [Электронный ресурс] — Режим доступа: http:// corporate.renault-trucks.com/en/press-releases/2017-01-11 — metal-3 d-printing-technology-of-the-future-for-lighter-and-more-compact-engines.html

293. Miles I., Popper R. (Eds.). The Handbook of Technology Foresight.

Cheltenham: Edward Elgar, 2008. Электронный ресурс Режим доступа http://www.e-elgar.com/shop/eep/preview/book/isbn/9781781008768/ р.4

294. More М. Technological self-transformation Expanding Personal Extropy Copyright 1993 [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://www.maxmore.com/selftrns.htm

295. Optimizing Structural Building Elements in Metal by using Additive Manufacturing GALJAARD Salome, HOFMAN Sander, PERRY Neil, REN Shibo Proceedings of the International Association for Shell and Spatial Structures (IASS) Symposium 2015, Amsterdam Future Visions 17–20 August 2015, Amsterdam, The Netherlands

296. Sambandamurthy G., Engel L.W., Johansson A., Peled E., and Shahar D. Experimental Evidence for a Collective Insulating State in Two-Dimensional Superconductors// Physical review letters 2005 Jan 14;94(1):017003. Epub 2005 Jan 12.

297. Sarrazin T. Deutschland schafft sich ab. «DVA Verlag»: Miinchen, 2010. —465 p.

298. Simondon Gilbert On the Mode of Existence of Technical Objects by Paris: Aubier, Editions Montaigne, 1958 Translated from the French by Ninian Mellamphy with a Preface by John Hart University of Western Ontario June 1980; Henning Schmidgen. “Machine Cinematography” Inflexions 5, “Simondon: Milieu, Techniques, Aesthetics” (March 2012). 130–147.

299. Turriziani Colonna Federica «On the Convergence of Ontogeny and Phylogeny into the Evo-Devo Theory: Why They Did not Integrate before and Why They Finally Could?» // Историко-биологические исследования. — Выпуск 4. Том 4. — 2012 — С. 26–38.

300. U.S. Patent 4, 575, 330 («Apparatus for Production of Three-Dimensional Objects by Stereolithography»).

301. Vinokur Valerii M., Baturina Tatyana I., Fistul Mikhail V, Mironov Aleksey Yu., Baklanov Mikhail R., Christoph Strunk. Superinsulator and quantum synchronization // Nature. — 2008. — V. 452. — P. 613–615., p. 613–615

302. Yannik R. Neuraldrift, A collaborative multiplayer BCI game [Электронный ресурс] — Режим доступа: [http://neurogadget.com/2015/02/11/neuraldrift-collaborative-multiplayer-bci-game-inspired-movie-pacific-rim/10956]

Примечания

1 Любопытно, что религиозные взгляды могут не препятствовать признанию гипотезы о технологической сингулярности, одновременно признавая человека неким уникальным существом по отношению к технике. Так Ф. Уоттс в статье «Искусственный интеллект» допускает создание думающих машин, пусть даже свободных и могущих грешить (т. е. осознано преступать заповеди), но отказывает психике человека в «компьютерном» бессмертии на том основании, что индивид — это единство тела и духа [229].

2 Все люди пользуются техникой, но возникает острейшая проблема осознанности ими своих действий. Проблему можно раскрыть на примере программиста и обычного пользователя компьютера: если первому необходимо осознание своих решений, то второй очень во многом подражает, слепо копирует действие грамотных работников. Соответственно первый часто использует технику, а второй — приспосабливается в ней. Нельзя сказать, что в Средние века все люди понимали ту технику, с которой работали. Но тогда индивид мог вникнуть в работу практически всех известных механизмов. Сейчас разнообразие технологий увеличивается с такой скоростью, что горожанин заведомо не сможет изучить все, чем пользуется и от чего зависит его жизнь. С одной стороны, люди стали куда более технологично подходить к вопросам изучения любой техники, с другой — им необходимо слепо принимать решения тех коллективов, которые эту технику разрабатывали, проще говоря, выполнять инструкции.

3 К примеру, марксисты, рассматривая взаимное влияние техники и общества, конечной целью видели именно человека, его развитие и благо. Но если рассматривать общество, как этап становления техники? Тогда противоречие в паре понятий «общество — техника», казалось бы, должно сменяться тавтологией «техника — техника». Но тавтология не порождает противоречий, она внутренне тождественна, хотя противоречия между обществом и техникой весьма яркие, заметные. Поэтому эти противоречия надо рассматривать, как результат развития некоего большего, общего для людей и станков процесса.

4 Когда фантасты пытаются отойти от использования художественных образов, их футурологические рассуждения преимущественно остаются стереотипными для эпохи. В этом смысле публицистика Б. Стерлинга, одного из основателей киберпанка, это подборка вообще-то стандартных рассуждений о свойствах Интернета, перспективах трансгуманизма и т. п. [206]. И. А. Асеева пытается трактовать фантастику в форме «интуитивного предвосхищения как возможной формы кризисного сознания, характерного для нестабильного общества, и превращенного способа преодоления неполноты знания о будущем, реализующегося в религиозных, художественных и прочих не вполне объективизированных и вербализованных прогностических практиках____» [6]. с такой формулировкой можно согласиться, но каковы критерии, по которым можно было бы сегодня отличить интуитивное предвосхищение завтрашней проблемы от имитации такого предвосхищения?

5 Recorded Future занимается автоматическим анализом новостных сообщений и записей в блогах на предмет потенциальных угроз для пользователя. Эти группируются и обрабатываются. Пользователи видят диаграмму, изображающую будущие или ожидаемые события, относящиеся к той или иной отрасли, https://www.recordedfuture.com/

6 С. Б. Переслегин работает в команде. Фактически надо говорить о группе исследователей, школе, «знаниевом реакторе», лидером и лицом которого он выступает. Большая часть книг — это коллективный труд. Показателен цикл «Пространство мирового технологического развития» https://fantlab.ru/work654897, его авторами значатся Николай Ютанов, Ирина Куклина, Сергей Переслегин, и они же выражают благодарность множеству людей, принимавших участие в работе, присылавших материалы.

7 В измененной программе НАСА образца 2017-го — появился пункт о необходимости постройки сверхзвукового пассажирского самолета (Quiet Supersonic Technology). В лучшем случае он будет реализован через пять-шесть лет. Но ни одна другая страна такими разработками не занимается, и вопрос тут не только в стоимости повторения Конкорда/Ту-144, сама потребность в пересечении Атлантики за три часа не так уж и акутальна. Сумма технологий удаленного присутствия позволяет выполнять почти все виды работ. Даже тонкая моторика хирургов уже отчасти копируется роботами. Криптографы обеспечивают конфиденциальность. Вероятно; распространения сверхзвуковых пассажирских полетов можно ждать; когда произойдет смена парадигмы в энерговооружености летательных аппаратов.

8 Типичное исследование эволюции отдельного изобретения с помощью методов ТРИЗ — «Идеализация технических систем на примере развития ТС «Тепловая труба» [198].

9 А. Барышников указал на фундаментальные проблемы ТРИЗ: а) морально устарела статистическая база данных (обработанные десятки тысяч патентов); на основе которой создавалась таблица противоречий; б) усовершенствованный алгоритм (АРИЗ) оказался настолько громоздким; что фактически была утрачена возможность его эвристического применения рядовыми инженерами [11].

10 Демографические концепции С. П. Капицы критикуют [184; 256]; основной контраргумент в том, что процессы демографического роста слишком разнообразны; в разные исторические эпохи их причинные весьма различны; и они не могут описываться единой математической зависимостью. Причем с подобной фрагментацией можно столкнуться и при описании развития техники; например: «Возможно; важнейшим из них является аналогия с данными Дж. Холдрена; которые позволяют считать; что годовое общемировое потребление энергии с 1850 года росло примерно пропорционально N2. Однако до изобретения парового двигателя такой закономерности; очевидно; не наблюдалось; и так как следствие не может проявляться раньше причины; то остается считать; что либо обе квадратичные зависимости определяются одной общей; но неизвестной нам причиной; либо между ними нет очевидной связи» [256].

11 Феномен почти полного отсутствия независимой точки зрения можно наблюдать в последние десятилетия в прогнозах экономического развития. Сам категориальный аппарат экономического анализа в духе монетарного либерализма выстроен таким образом; чтобы обеспечивать воспроизведение благоприятных прогнозов [100]. В 1980-х наблюдалась очень схожая картина — категориальный аппарат классического марксизма; политэкономии; который пытались применять к процессам в СССР, если и сохранил свою адекватность; то стал совершенно недостаточен для описания общества. Однако применить другой понятийный аппарат почти не было возможности.

В результате подобных провалов даже осмыслить возникающие проблемы — не получается. В той социальной структуре; где эксперт делает карьеру требуется повторять старые прогнозы; которые уже стали мантрами. Пойти на конфликт с «материнской» структурой означает выпасть из признанного сообщества; стать маргиналом.

12 Городские власти в развитых странах прилагают большие усилия; чтобы обеспечить сортировку мусора самими горожанами — еще до попадания предметов в мусорные контейнеры. Если же не вести подобных мероприятий; то свалки превращаются в полиметаллические месторождения и не более того: поиск и использование множества остатков технических изделий; которые находятся там; невыгоден. Эти вещи утратили свой характер «технического»; надо исследовать их и только потом использовать. Потому чем сложнее изделие; найденное на свалке; тем с меньшей вероятностью им можно воспользоваться. Проще пустить старый коленвал в переплавку чем делать его рентгеновские фотографии для определения качества.

Заброшенные коммуникации также рассматриваются наравне с пещерами. Если сравнить экипировку «диггера» (исследователя подобных коммуникаций) и спелеолога, то они практически идентичны.

Львиная доля исторически сложившихся техноценозов — городов ли, заводов ли — производит большое количество отходов; «останцев»; заброшенных объектов; которые утрачивают качество «технического».

13 Разумеется; «живая машина» — это чистая метафора при описании диких животных. Если козу которая раньше бегала по лугам; ставят в хлев; и там она дает молоко, сама коза мало меняется. Но ее регулярное кормление и доение превращают козу в живую машину по производству молока. Эта машинизация идет на уровне ухода; доения и случки — работа идет с организмом; как с черным ящиком. Потому основной метод улучшения породы — это селекция. С течением времени искусственный отбор и особенности существования изменят внешний вид — через несколько поколений перед нами будут домашние козы. Вот когда появляется генетическая инженерия — полный цикл выведения породы становится излишним. В пробирке можно получить все необходимые качества живого существа уже в первом поколении. Населить ферму идеально породистыми лошадьми. Или козами. Или коровами. Следующий шаг: отчуждение этих полезных качеств от организма вообще, тогда технология избавляется от биологии. Получение продукта, идентичного мясу, путем выращивания стволовых клеток на желатиновой основе. Получения молока в установке. Шелковой нити без кокона-шелкопряда. Финал процесса — создание любого органического соединения и структуры без формирования организма. Живое теряет не просто самостоятельность развития, но даже теоретическую возможность самостоятельного существования.

14 В Новое время изменились формы технической рациональности, которые потребовали большей связи техники с наукой [17], а в XX веке изменилась и научная рациональность, ее позднеклассический тип требует рефлексии деятельности [207]. То есть не только инженер должен лучше ремесленика понимать суть процессов, но и ученый должен лучше представлять область использования своих открытий.

15 Естественно, возникает вопрос об отношении понятий «техноструктура» и «мегамашина». Они весьма схожи по своему содержанию. Но «мегамашина» Л. Мамфорда фактически включает в себя ранние «техноценозы», которые были представлены в большей части человеческими организациями, снабженными самым примитивным ручным инструментом. Причем направлена она на большие проекты, с акцентом на принуждение человека к труду. Претендуя на всевластие (уничтожение человека-винтика для нее обычно дело), она не контролирует технику целиком. Но на современном этапе развития техники техноценозы куда явственнее отделены от собственно управляющих техноструктур. Для бизнес-бюрократии, которую описывал Дж. Гэлбрейт, во время своего становления чрезвычайно сильно ориентирована на прибыль. Но уничтожение человека для нее тоже допустимо, а в стабильном периоде техноструктура заинтересована в самосохранении и покое — во многом, как и мегамашина. То есть Л. Мамфод описал становление одного из глобальных социальных механизмов, но сделал это эмоционально, порой эскизно, на фоне древней истории. А Дж. Гэлбрейт детально описывал эволюцию современной ему бюрократии, в работе которой сам же и участвовал. Потому использоваться преимущественно будет понятие «техноструктура», лишь когда речь идет о вопросах государственной власти, осуществляющей большие проекты — уместее использовать термин «мегамашина».

16 Если проводить аналогии с биоценозами, то в техноценозах тоже присутствует несколько видов связей и структурных особенностей: А) видовое разнообразие — сырье и энергия, поступающие на завод, используются в разных видах установок, Б) трофическая цепь: заготовки, как результат деятельности одного цеха, могут быть сырьем для другого, равно как и отходы одной установки (коксовый газ) вполне сырье для другой (сгорает в каупере доменной печи). Тут уже можно провести важнейшее различие: техноценозы претендуют на отмену правила Линдемана — в живой природе не более 10 % энергии, усвоенной на нижнем уровне пищевой пирамиды, передается следующему этажу. От травы к корове не более десятой части энергии, равно как и говядины к человеку. Но переход, скажем, от парового двигателя к дизельному может поднять КПД с 5–7 % до 40–50 %, переход от привычного токарного станка к 3D-принтеру может на порядок снизить массу отходов — исчезает стружка.

17 Насколько гипотеза Э. Геккеля сейчас воспринимается биологами в качестве закона? В качестве абсолютно жесткой, детерминирующей зависимости эта гипотеза не подтверждается. В то же время накапливаются примеры, которые соответствуют ей. Скажем, сравнительно недавние работы о развитии переходных форм камбалы [137, с. 468.]. Делаются попытки увязать филогенез и онтогенез с учетом новых открытий генетиков: «Объединении онтогенеза и филогенеза в теорию Evo-Devo: почему интеграции не была осуществлена раньше, и почему она стала возможна теперь?» [301]

Чаще всего используются формулировки, описывающие вариацию статистического закона. Например: «В настоящее время, по мнению большинства ученых, закон не имеет абсолютного значения, и строение зародыша не соответствует во всех деталях строению предка. Чем раньше наследственное изменение отклоняет путь развития от нормального, родительского, тем существеннее изменится строение взрослого организма, тем меньше вероятность того, что это изменение будет приспособительным и сохранится в процессе отбора. Поэтому изменения конечных стадий развития (надстройки или анаболии) встречаются в эволюции чаще, чем девиации (изменение средних стадий) и архаллаксисы (изменение начальных стадий). Начальные стадии развития более консервативны и потому во многих случаях могут быть свидетельствами родства и указывать на пройденные в процессе эволюции этапы». [202, с. 180.]

18 Например, статья Е. И. Брюховича [25], к сожалению посвященная преимущественно диспуту с креационистами и отягощенная стремлением автора к сенсационности в подаче материала. Г. С. Теслер попытался увязать эволюционное развитие вычислительных средств и растительного мира — методологически его работа чрезмерно образна, системных подход подчинен метафорическим аналогиями: «Деревья соответствуют крупным (на данный период времени) вычислительным средствам, кустарник — малым или средним, а трава — мобильным» [213].

Н. С. Имянитов сопоставил циклические этапы развития в физических процессах, в биологических, а также в технике и философии [88], но в его статье меньше десяти страниц, что не позволяет полноценно раскрыть роль эволюционных зависимостей в развитии техники.

19 Весьма впечатляющую коллекцию видов умственной деятельности, которую до того относили исключительно к ведению человека, а теперь их захватывает машина — собрали Э. Бринольфссон и Э. Макафи в книге «Race Against the Machine: How the Digital Revolution is Accelerating Innovation, Driving Productivity, and Irreversibly Transforming Employment and the Economy» [284] — авторы рассуждают о замещении привычных рабочих мест машинами. И в 2017 году, с беспилотными грузовиками и «темными цехами» (где отключают свет из экономии, роботы функционируют без людей), видно, что это замещение идет быстрыми темпами.

Сейчас можно говорить о «когнитивной эволюции» [148]: идет все большая автоматизация процесса познания, от распознавания лиц, отпечатков пальцев и грамматических ошибок в текстах к анализу и абстрагированию произвольных образов.

20 Косвенным свидетельством возможной эффективности коллективно-технических субъектов по замещению людей служит, как ни странно, изменение объема головного мозга человека. Порядка 25–27 тыс. лет назад начался процесс постепенного уменьшения объема головного мозга [69, с. 84]. С. В. Дробышевский объясняет это развитием культуры, способов хранения информации, которые позволили, при громадном прогрессе цивилизации, снизить нагрузки на каждого отдельного индивида.

21 Если «главной и общей движущей силой биологической эволюции и научно-технического прогресса выступает селектогенез — отбор более приспособленных вариантов к среде» [30], то смена программного обеспечения в аппарате позволяет многократно увеличивать выбор этих вариантов. Примером тут служит любой настольный компьютер, который сменой программ приспосабливается к очень широкому кругу задач. И только когда сменяется поколение в программном обеспечении, его объемы вырастают в десятки раз, компьютер устаревает.

22 Примеров снижения издержек можно приводить очень много. Скажем, переход от кровной мести к судопроизводству: противоречия, которые до того решались в рамках индивидуальных или групповых схваток, поглощали громадное количество сил и ограничивали развитие родоплеменного общества — снимаются в рамках признанной сторонами процедуры. До тех пор, пока польза для общества от деятельности суда превышает издержки на поддержание системы юстиции, суд развивается. Но если начинается тотальное взяточничество в суде или же законодательство стремится регламентировать все нюансы жизни человека, то «судебная машина» становится паразитической.

23 Явление сверхизоляции возникает в тонких пленках нитрида титана [303] и оксида индия [298].

24 Требование своего, не импортного, воплощение парадигмы техники — как признак не совсем не обязателен по отношению к государству, но куда более существенен по отношению к миру-экономике/технологической зоне и т. п.

Промышленность СССР (мир-экономика, претендующая на технологическую независимость) — это прекрасная иллюстрация постоянного внедрения новых технологий, которые заимствовались и лишь частично дорабатывались. При этом весьма показательным будет сравнение усилий государства, направленных на внедрение технологий (проект создания собственного станкостроения, например), которые считались базовыми, и «периферийных» (гражданское автомобилестроение, особенно легковое, а также «товары широкого потребления»).

Если же взять страну с уровнем возможностей Румынии или Польши, то она заведомо не может даже претендовать на независимое технологическое развитие. В промышленной политике таких стран, естественно, можно обнаружить стремление модернизировать промышленность и развивать науку. Но там трудно отыскать, например, попытки собирать широкофюзеляжные самолеты собственной разработки или создать свой цикл производства ядерного топлива. Правительства этих стран осознают уровень доступных технологий, и некоторые технические изделия заведомо считаются импортируемыми.

Но как же быть с признаком «технологической суверенности» после 1991 г., после краха СССР? Можно ли считать его утратившим силу? Из современных стран разве что Китай претендует на производство всего спектра технических изделий, пытается сконцентрировать у себя разработку и повторить попытку СССР с исследованиями по всему фронту науки. Ни Индия, ни Германия не могут идти этим же путем, и даже ЕС, при всех своих возможностях не может закрыть все «строчки в таблице»

25 Наиболее известна в атомной энергетике проблема захоронения ядерных отходов и борьбы с последствиями аварий на АЭ С. Но это лишь наиболее видимая и разрекламированная часть общей проблемы: ядерный цикл требует затрат на протяжении десятилетий и столетий. Нужны хозяйствующие субъекты, которые бы могли нести такие затраты, но пока они существуют только в рамках государств. А корпорация, пусть даже крупная, может обанкротиться — и что, с аукциона реализовывать остатки ядерного топлива?

26 Проблема сущности парадигмы техники может пониматься так же как выражение противоречия между устойчивым настоящим, количественным ростом (стабильный набор технологий и его рационализация) и не рожденным будущим, качественным ростом, который требует своего воплощения. С воплощением особенно памятна проблема, которая стояла перед идеологическими концепциями «научного коммунизма» — что есть будущее в настоящем, где черты коммунизма в современном обществе? В итоге советские идеологи дошли до концепции скачка от феодализма к социализму. Но как угадать с парадигмой техники, как ее спрогнозировать? В. И. Шубин справедливо замечает: «В XVII веке многие выдающиеся умы следили за попытками создания механических автоматов. В XVIII веке создание механических автоматов достигло наибольшего расцвета…….будущее техники мыслилось в рамках все той же механической

парадигмы, начатой Героном Александрийским и Архимедом в античную эпоху». Мастера, создававшие антропоморфные механические игрушки были более прославлены, чем конструкторы паровых машин, хотя технологический скачок был за «второсортными» специалистами [268].

27 Список подобных «замедленных» усовершенствований чрезвычайно велик, но наиболее показательны в нем даже не сравнения современных возможностей инженеров с потребностями древности, а многочисленные разработки, которые опаздывают к смене парадигмы. Множество проектов дирижаблей в 1930-40-е. Множество удачных проектов орудийной ПВО больших калибров после развития реактивной авиации (как советских 1950-х, так и многочисленные изделия современного Ирана). Изделия прошлой парадигмы заведомо морально устарели, как булатный штык-нож на автомате, но их продолжают улучшать.

28 Для парадигмы существуют характерные размеры изделий, которые определяются качествами материалов, способов получения энергии и управления. Пример — авиамоделирование. Простейшие модели клеили школьники почти всего СССР. Оснащением модели мотором характерно для второй половины XX века. А небольшой беспилотник, который можно привезти в обычной машине и запустить на разведку, — это уже XXI век. И размеры у них очень схожи. При этом если изделие реализовано в оптимальном формате, то как тенденция к миниатюризации (локатор поставили на корабль, а потом на танк, на самолет, а будет и на маленьком беспилотнике), так и гигантомания (был беспилотник небольшой, а станет грузовой т. п.) — проявляются сравнительно слабо. И если сдвигается медианное значение массогабаритных характеристик устройств, то благодаря новым материалам или значимым подвижкам в смежных отраслях. Тут вполне прослеживаются аналогии с изменениями размеров живых существ после возникновения скелета у животных, трубок-сосудов у растений и т. п.

29 Это не значит, что дело изобретателя-одиночки стало совершенно бесперспективным и этот типаж обречен на вымирание. Да, возможности одиночек в сравнении с организациями все меньше. Но сами по себе эти возможности постоянно растут. Изобретатель-одиночка получил доступ почти ко всей справочной информации (Интернет), программную поддержку (вычисление, проектирование), а за умеренные деньги можно купить станки ЧПУ То есть одиночка получает в свое распоряжение «протез» организации.

30 Во-первых, поскольку технология сейчас начинает массово использоваться энтузиастами, Интернет заполнен восторженными отзывами, рассуждениями о том, что буквально все можно будет «напечатать». Типичный пример — сайт «Открытый технический форум по робототехнике» (http://roboforum.ru/foruml07/). Делаются пистолеты и шестеренки, скрипки и малые архитектурные формы — обзор успехов пестрит фразами «впервые в мире» [166]. Во-вторых, есть попытки профессиональных обзоров потенциального рынка 3D-принтеров. Однако основой таких рассуждений выступает обработка статистической информации и чисто технические рассуждения о потенциале замены того или иного товара. В-третьих, это фундаментальные работы, посвященные собственно анализу процессов «селективного спекания» в стерелитографии, например, монография о лазерной обработке материалов под редакцией В.Я. Панченко [117], но там поднят очень широкий круг фундаментальных и прикладных проблем. В-четвертых, футурологические статьи о 3D-принтерах — И. Мин «Новая алхимия 3D-принтеры и отпечаток будущего» [150]: «3D-принтер вырывает материю из лап виртуального, усложняет порядок вещей, предвкушая более интересную и комфортную жизнь материи». Как видно уже из этой цитаты, новая технология воспринимается слишком метафорически, чересчур эмоционально, на нее возлагаются громадные надежды, что почти всегда есть предвестником разочарования. В статье К. Фрумкина, И. Савина «Трехмерный бизнес» опять-таки можно прочесть перечень побед и некоторых открывающихся перспектив [197].

31 Есть принтеры, которые печатают «почти настоящие» деревянные изделия: пластик с ароматизаторами, наполнители с древесной пылью и т. п. Но такие принтеры не воспроизводят волнистый узор дерева, прожилки — восоздается лишь часть свойств древесины. Изделия напоминают прессованный картон.

В древесно-стружечной плите стружка нормирована, и там возможна практически полная автоматизация процесса изготовления, но ДСП это фактически уже не дерево.

Следовательно, требуется или воспроизводство структуры дерева в процессе печати (масштаб порядка микрона), или трансформации каждой «микростружки» уже в изделии — чтобы они прорастали друг в друга, как кристаллы.

32 Обыкновенную пластиковую бутылку нерационально изготавливать технологией «объемной печати»: конвейер выдаст сотни бутылок в минуту. Но у аддитивных технологий есть громадный выигрыш времени в логистике производства и работе сбытовой сети. Если взять среднестатистическую пластиковую автозапчасть, то требования по ее прочностным качествам будут весьма ограниченными. Например, крыло мотоцикла. Или крышка «бардачка» в салоне. Деталь на замену необходимо заказывать — период доставки может составить несколько недель. Или же ремонтники должны использовать большие складские помещения, буквально затаренные сотнями наборов деталей. Скачать программу изготовления этой детали из Сети и произвести ее — дело нескольких часов.

33 Современные аудиокниги тоже не приносят всенародной славы отдельным дикторам-чтецам. Известность есть, но в узких кругах, у своих ценителей. Тем более что на горизонте видна чисто компьютерная озвучка: уже сейчас произвольный текст можно озвучить программой, и он будет понятен. Хотя «произношение» у машин получается не очень — программы-вокалоиды, в итоге, вытеснят живых чтецов.

34 Попытку создавать уникальные фотографии, претендующие на статус произведений искусства, предприняли еще пиктореалисты в начале XX века: они начали фотографировать предметы в тумане, сквозь мокрое стекло и т. п., каждый снимок действительно был уникальным. Но вот по художественному содержанию эти фото оказались весьма ограниченными: фактически они заимствовали стилистику импрессионистов, но без возможности так свободно, как художники, строить изображение. Прошли десятилетия. И вот современные графические редакторы буквально переворачивают ситуацию: возможны любые действия с изображением, создание художественных приемов, недоступных или не рациональных для человека-живописца. Совершенна как точность копирования, так и точность построения любого количества структурных элементов изображения.

35 «Донат» — та самая монета, которую человек опускает в пущенную по кругу шапку. Только скоморох работал с обычной шапкой, а у стримера-геймера — номер счета, на который надо переводить средства. Причем публичный игрок-стример — он ведь пользуется программой, которую разрабатывали десятки людей. Он покупает легальную версию этой программы и реализует сопутствующий товар. Он как бы ремесленник, делающий в домашней мастерской кортики для офицеров флота: кортики замечательные, но броненосцы все-таки строят на верфях…

36 Достаточно типичная история многопользовательских игр: в попытках «еще немного» увеличить аудиторию, модераторы регулярно меняют правила и, в результате, создают конструкцию виртуального мира, уже не интересную тем тысячам людей, которые были пользователями до того. Рост социума фанатов данной конкретной «бродилки-стрелялки» и сопряжение его с игровой вселенной — актуальная проблема для современной социологии. Тем более что часть игр начинает требовать действий в реальности (например, Ingress требует фотографирования отдельных памятников, элементов архитектуры и т. п.), появляется возможность организовывать группы людей.

37 Можно публиковать роман по главам. Но подобных авторов, которые пишут бесконечное «продолжение следует», и сейчас немало, а дальше будет еще больше. Потребуется чем-то выделиться на общем фоне: это будет либо качество текста, либо его специфическая тема (а узкая тема — лишь узкий круг верных поклонников), либо соединение текста сразу с иллюстрациями, с интересным форумом и т. п., что для одного человека все тяжелее, уже потребует команды.

38 Объектом сакрализации будет тандем из элемента художественного образа и реакции потребителя, непосредственно определяемой этим элементом.

Первой ступенью будет самодостаточность образа без отражения его противоречий в уме зрителя. Первым объектом на данной ступени будет сакрализация через впечатление — простое восприятие безо всяких осмысленных выводов. Ничто не справляется с этой задачей лучше фейерверка или свежих спецэффектов в кино. С началом осуществления рефлексии у зрителя начинает накапливаться удивление. Второй объект сакрализации — нестыковки в ярком действии порождают удивление, пока без желания разоблачать. Здесь вне конкуренции каскадеры и акробаты. Наконец, третьим объектом сакрализации на первой ступени — будет тайна, ощущение загадки. Тут правят бал фокусники. Когда процессы на экране или в тексте — запутываются окончательно, приходят к своему неразрешимому противоречию, то попытка потребителя спроецировать образы на привычную реальность, почти мгновенно приводит к утрате доверия. Необходимо снятие этого противоречия.

Вторая ступень — сакрализация — происходит путем отождествления реальных проблем потребителя образов с виртуальными. Первым объектом сакрализации на второй ступени выступает сопереживание. Потребитель начинает отождествлять себя с данным конкретным персонажем уже не только в момент действия, но и в момент размышления, ожидания, переживания утраты. Хороший театральный актер только сейчас начинает уступать киноактеру или игровому аватару. Второй объект — это разгадывание тайны самим читателем. Оно невозможно без сравнения «Зазеркалья» и своего собственного окружения — и без анализа поведения персонажа на основе своих собственных действий. Третий объект — обустройство «Зазеркалья» по измененным образцам своей действительности. В итоге, после обустройства виртуального мира образ в своем развитии приходит к противоречию с представлениями читателя о самом себе и об окружающей действительности. Вы можете все знать про миры Дж. Толкиена, и часами можете комментировать особенности карт Средиземья, но зарплата от этого сама не начисляется.

Третья ступень сакрализации — априорное восприятие проблем собственного мира. Первым объектом сакрализации на этой ступени будет желание изменить своей образ жизни. Неудовлетворенность бытом, непосредственным окружением. Вторым объектом сакрализации на этой ступени выступают ценности, идеалы — то, к чему человек стремится. Произведение должно задавать цель жизни потребителя образов. Третий объект сакрализации: проблемы развития общества, становления индивида, познания мира. Это высшая степень сакрализации — и одновременно ее конец. Задается предел взаимодействию рационального и иррационального. Еще капля рассудочности, здравомыслия, и люди перестают мечтать, а переходят к проектированию и составлению бизнес-планов.

39 Д. Денет частично сам указывает на проблему ограниченной целерациональности машин, которая снимается только с их качественным ростом: «Быть может, эти инженеры сформулировали и прямо реализовали определенный принцип цены, который обусловил появление данной конкретной памятки. Это довольно неинтересная возможность, но в этом случае производная интенциональность рассматриваемых состояний определенно имеет источником собственную интенциональность людей-конструкторов, создавших эти состояния. Гораздо более интересный вариант, если бы конструкторы осуществили нечто более глубокое. Возможно (и это предел сегодняшних технологических возможностей), что они сконструировали робота, во многих отношениях «чувствительного к ценам», предоставив ему возможность самому на собственном «опыте» «понять», что ему необходимо принять некоторый подобный принцип. В этом случае принцип был бы не жестко вмонтированным, а гибким, и в некотором ближайшем будущем робот мог бы решить на основе своего последующего «опыта», что применение этого принципа все-таки не эффективно, и он стал бы покупать молоко в удобных упаковках по кварте независимо от их цены. Какой объем конструктивной работы проделали сами конструкторы робота, а какой объем они делегировали ему самому? Чем более усовершенствованной является система управления со всеми ее вспомогательными подсистемами по сбору и оценке информации, тем большим становится вклад самого робота, а, стало быть, и его притязание на «авторство» его значений — значений, которые могут, спустя некоторое время, стать совершенно непостижимыми для его конструкторов» [63, с. 61]. То есть свобода целеполагания может рассматриваться как один важнейших признаков начала сингулярности.

40 Хороший пример замещения биологического техническим в средневековой мегамашине дает практика отношения к телу покойного монарха. Поскольку легитимность тогдашних государств замыкалась на личность властителя и подданные видели именно в королевской особе источник государственной власти — то смерть монарха легализовывала бунт (межкоролевье в Речи Посполитой как самый тяжелый пример). Поэтому мегамашина государства столкнулась с необходимостью имитировать жизнь монарха одновременно с признанием его смерти — искусственно продлять легитимность. Частично решение нашли в форме ритуала, когда тело возили по нескольким церквям, в похоронной процессии шел человек, одетый в доспехи покойника и с его оружием, труп могли сажать на трон, раздельно хоронить (утверждая целостность государства) и т. п. [23]

41 Борьба конструктивистов (убежденных в искусственном характере нации) и примордиалистов (считающих, что этнос превращается в нацию естественным путем) — это отдельная и сложная тема. Не углубляясь в нее, можно заметить, что если первые нации индустриальной эпохи создавались путем проб и ошибок, во многом стихийно, то ко второй половине XX века основные механизмы нациестроительства были изучены. И теперь создание новой нации порой лимитируется суммами, которые будут потрачены на проект, и теми ресурсами, которые предоставят в ее распоряжение.

42 Пожалуй, наиболее ярко незавершенность в алгоритмах технического знания показал А. Азимов в рассказе «…Вставьте шплинт А в гнездо Б..» [2]. Космонавты на орбитальной станции страдают от плохо налаженной техники, потому как у них в буквальном смысле недостает рук и времени все чинить и регулировать. У всех приборов отвратительно написаны инструкции, ничего невозможно понять. В итоге Земля приходит на помощь, им присылают робота-настройщика-ремонтника. Но прилетает он в разобранном состоянии, с непонятной инструкцией по сборке.

43 Но еще раньше, чем окончательно сформируются подобные автотрофные производственные комплексы, внешней рефлексией овладеют системы охраны, диспетчерские программы, боевые роботы и т. п. Для нормального функционирования им необходимо непрерывно проводить анализ окружающей обстановки, оценивать потенциальные угрозы и соотносить их с внутренним состоянием в режиме реального времени — постоянно пополнять список новых вирусов, нежелательных лиц, новых тактических приемов противника.

44 Идет изменения технического потенциала мир-системы и потенциальных территорий ее экспансии.

С одной стороны требуется внешний частично подготовленный ареал развития, «неосвоенный рынок». С точки зрения мир-системы процессы там сдвинуты в сторону биологического воспроизводства: происходит заселение территории, налаживание охотничьих промыслов, распашка полей и т. п. — рефлексия этих процессов в отставшем обществе куда ниже, чем в университетах и на биржах, потому с точки зрения последних они и менее техничны. Причем воспроизводство крестьянских хозяйств не обязательно будет прибыльным в финансовом смысле. В терминологии И. Валлерстайна это «мини-системы».

Но вот начинается развертывание индустрии, и территория включается в орбиту «мир-системы» за счет местных, частично подготовленных ресурсов. Ацтеки собирали золото, и конкистадоры отлично оплатили этим золотом свои заказы испанским ремесленникам (как следствие — случилась «революция цен» в Европе). У объясаченных народов Сибири казаки брали пушнину, оплачивая ею свой порох и металл. Без «бонусов» вроде золота инков, или китайского фарфора мир-системе было очень тяжело расширяться. Эти товары позволяют окупить затраты на инфраструктуру или на завоевательную войну.

Подобные отношения не могут продолжаться вечно. Отличным примером тут выступает изменение статуса Африки и запрет на работорговлю: пока рабов покупали в мини-системах и платили совершенно ничтожную цену (ножи, ткани, зеркала), то окупалась их перевозка через океан. Но как только тропическая Африка вошла в мир-систему в статусе периферии, выяснилось, что «покупать за бусы» людей больше нельзя — это означает забирать работников с местных плантаций и рудников, которые в итоге тоже работают на европейцев. Надо платить серьезные деньги, и потому везти такой дорогой товар через океан будет невыгодно [31, с. 48–49].

Характеристики товарного «бонуса» постепенно меняются: он все меньше становился аналогом денег и сверхприбыльных предметов потребления, а все больше сырьевым товаром. Древесиной, к примеру. Нефтью. Когда завершалось географическое расширение мир-системы, скажем, при освоении Дикого запада или Австралии, внешним ресурсом выступала пригодная для хозяйственной деятельности территория (она становилась источником ресурсов), а внутренним — европейские переселенцы (хотя для них вопрос прибыли на какое-то время снимался). Местное население можно было использовать или истреблять — большой роли оно не играло.

Скажем, в 1900–1938 гг. целиком было выработано уникальное месторождение меди Кенникотт на Аляске. Городки шахтеров жили за счет работы шахт и опустели, стоило меди закончиться. Сгонять туда индейцев на принудительные работы не понадобилось.

Сейчас мировая экономика столкнулась с невозможностью количественного расширения и с одновременными структурными сложностями. Выход в космос пока не привел к хозяйственному использованию других планет, и освоение их крайне заторможено, в том числе и потому что постоянно растут требования к безопасности космонавтов: они как бы «антирабы» — это жители центральных или полупериферийных стран, в подготовку которых вложены громадные средства. Создание мир-империи постоянно отодвигается уже даже не по военным соображениям, а из-за невозможности создать сопоставимый уровень жизни на планете при обеспечении всех ее жителей относительно равными юридическими правами.

Инструментальным решением, сохраняющим капиталистическую формацию, тут может быть создание чисто искусственной, роботизированной периферии, с которой и будет осуществляться неравноценный обмен. Техноценозы низших интеллектуальных уровней, которые начнут осваивать океанское дно или космос и станут подготавливать площадки для собственно человеческого освоения и добывать ресурсы. Тогда для человеческих социумов откроется возможность перехода от мир-системы к миру-империи.

45 «Когнитариат (лат. cognicio — знание, понимание) — формирующаяся на производстве в постиндустриальную эпоху социальная группа, сущность и значимость которой основывается на глубоком использовании знаний, интеллекта в работе и жизни. В современных условиях это ключевой ресурс, от которого зависит эффективность производства, его использование и наращивание становится главной задачей менеджмента.» [190, с. 218]

К сожалению, это слишком широкое определение. Вот как понять «глубокое использование знаний, интеллекта в работе и жизни»? Некогнитарии, вероятно, как-то мелко используют интеллект… Да за образование работников бьется любая растущая структура, интеллектуально развитые кадры — это ценнейший ресурс.

46 Япония и Китай смогли уйти в самоизоляцию на столетия при сравнительно низкой скорости прогресса — и т. п. ператоры не проводили прямой варваризации подданных, а лишь ограничивали их развитие. Пол Пот в Кампучии провел саму яркую и несомненную кампанию по варваризации населения, уже через три года военные возможности его режима упали настолько, что он не смог защитить свою власть от вторжения соседнего Вьетнама. Современный Афганистан дает пример периодического отката в Средневековье, но страна фактически не является субъектом международной политики, существует на международную помощь и средства от торговли наркотиками. Весьма показательно сравнение Ирана после революции 1979 года и современных стран «первого мира». Фундаменталистская идеология в Иране должна вмещать не просто заботу о душах правоверных, но и укрепление обороноспособности, потому собственно варваризации Ирана не происходит, и после первых нескольких лет процесс фундаменталистского давления на общество стабилизировался. США после 1991 года, добившись глобального доминирования, фактически, лишились «внешнего сдерживания», которое осуществлялось самим фактом существования СССР. В результате им оказалось дешевле купить иностранного специалиста, чем со школьной скамьи готовить своего.

47 Современная демографическая картина развитых стран дает образ бесконечного роста ценника для «рождения и воспитания детей» и, соответственно, попыток тотального, по максимуму использования доступных демографических ресурсов: А) малодетная семья; Б) рождение детей в возрасте «за тридцать», «за сорок», «за сорок пять»; В) широкое привлечение мигрантов — лишь бы могли сразу работать; Г) Громадные вложения в медицину, в сохранение работоспособности людей, Д) попытка социализации инвалидов и объявления полноценными любых меньшинств.

Если индивид уже есть, его можно использовать. Если индивида требуется родить и воспитать, то эти затраты времени и сил надо переложить на кого-то другого. Лишь две социальные группы никак не затронуты ростом ценника и сохраняют позитивную демографическую динамику: крайне бедные, которым не надо учить детей работать с техноценозами (получать квалификацию производящего специалиста), и сверхбогатые, которым воспитание и образование потомства заведомо по карману.

48 http://www.computerra.ru/154691/dve-dorogi-vglobalnom-mire-khayteka/

49 Пример объединения баз данных, немыслимого еще полстолетия назад: распоряжением правительства России от первого ноября 2016 г. № 2326-р [191] чиновникам запрещено требовать у граждан восемьдесят пять видов документов. Подразумевается, что чиновнику эти документы и так доступны, и если они выданы один раз, навсегда должны оставаться в системе. Тенденция просматривается вполне ясно: учет любого документа, всех социально значимых действий индивида, актуальных и потенциальных источников его доходов и т. п. Паспорт, в идеале, должен лишь успокаивать самого гражданина, служить страховкой на случай уничтожения баз данных.

Примечания

1

Рождение и воспитание человека — тоже работа. Но без опоры на технику эти усилия не спасают нас от регресса, от скатывания в животный мир.

Вернуться

2

Сильный антропный принцип: Вселенная должна иметь свойства, позволяющие развиться разумной жизни. Слабый: мы можем наблюдать подходящие для жизни условия, потому что наша жизнь и возникла в объеме пространства с такими условиями, а где-то во Вселенной условия могут быть другими.

Вернуться

3

Пример утилитарного определения: «Техника — совокупность искусственно созданных, усовершенствованных и использованных людьми материальных систем, которые использованы для целенаправленного применения материалов, процессов и законов природы, имеют элементы и структуру, которые необходимы для того, чтобы системы могли функционировать как материальные средства целесообразно (прежде всего трудовой и особенно производственной) деятельности человека, их активного общественного существования, активного воздействия на природу» [147, с. 50].

Вернуться

4

В обзорной статье «История разработки законов развития технических систем» В. М. Петров [179] приводит ряд работ, авторы которых пытались сформулировать такие законы.

Вернуться

5

Возьмем, к примеру, косметику в отдельных странах. Изменение общественных норм то развивало, то почти уничтожало ее — потребности во многих технологиях то появлялись, то исчезали. Хотя в целом процесс изготовления помад, румян и т. п. за последние триста лет, несомненно, усложнился.

Вернуться

6

Этот «закон» явно не соответствует всем явлениям в природе и технике, ведь каждый читатель может вообразить, как падение скорости сопровождается не повышением, а падением концентрации. Например, при остановке сепаратора концентрация тяжелых частиц на периферии вращающегося бака немедленно начинает снижаться.

Вернуться

7

«Техническое противоречие» в ТРИЗе определяется как «единство положительного и отрицательного эффектов, обусловленное изменением или состоянием некоторой части системы» [51]. Однако это определение достаточно размыто: «изменение» и «состояние» могут определять поведение практически любой системы. А свойства «положительное» и «отрицательное» задают узкоутилитарное понимание противоречия.

Вернуться

8

Художественную версию подобной урбанизации можно прочесть в романе «Столпы земли» К. Фоллетта.

Вернуться

9

Разумеется, такие прогнозы широко используются в политических противостояниях, конкурентной борьбе и т. п. Потому могут создаваться структуры по производству именно таких неблагоприятных прогнозов относительно стран-конкурентов.

Вернуться

10

Лишь в моменты громадных успехов, взрывных достижений хор скептиков поет чуть тише. Взрыв автомной бомбы, полет Гагарина или что-то подобное ненадолго заставляет их примолкнуть, сменить репертуар. Но потом они возвращаются: на фоне компьютерной революции, которая идет без перерыва последние сорок лет, все еще продолжаются заявления о невозможности копирования человеческого мышления, творческого потенциала и т. п.

Вернуться

11

«Рефлексия в конечном итоге есть осознание практики, мира культуры и ее модусов — науки, искусства, религии и самой философии. В этом смысле рефлексия есть способ определения и метод философии, а философия — рефлексия разума» [167, с. 445].

Вернуться

12

Искусство также всегда несет в себе некий элемент неизвестности. В тот момент, когда в художественном произведении понятно все, оно становится объектом дизайна.

Вернуться

13

Например, помимо утвержденной проектной документации есть изменения, принимаемые без нее: во время постройки дома могу достроить два лишних этажа вообще без документов. Или часто используемая на чертежах надпись «выполнить по месту», то есть техническое изделие заведомо не полностью отражено в документации.

Вернуться

14

Лейтмотив книг Р. Курцвейла — предсказание будущего мозгом человека, как свойство разума [113]. И тут можно проводить грань между человеком, как биологическим существом, и человеком — как машиной, между его животной активностью и действием цивилизации.

Вернуться

15

Причем скрипка, будучи техническим изделием и орудием труда, еще и предмет искусства.

Вернуться

16

В итоге И. Я. Павлинов приходит к выводу о невозможности разработки теории биологической систематики на формальных принципах эпистемиологической рациональности. Она должна быть разработана как онтологически-рациональная, на основе метатеорий, которые бы включали в себя биологию как частный случай.

Вернуться

17

Пункт 2.2 «Evoбaльный эволюционизм и прообразы новых субъектов».

Вернуться

18

Идеальное поле деятельности такого «духа»: подбор тем магистерских работ и кандидатских диссертаций.

Вернуться

19

Разумеется, и техноструктура, и техноценоз сохраняют возможность слепого перебора вариантов, равно как сохраняется их естественный отбор.

Вернуться

20

Синтез аммиака позволяет создавать удобрения, повышающие плодородие почвы, заменяя естественные процессы азотирования.

Вернуться

21

Идеи о плоском телевизоре возникли чуть ли не с появлением телеприемников — это был технический идеал (а видеотелефон попытались изобразить уже в фантастическим фильме «Метрополис», 1927 года). Но очень долго эта технология оставалась чистой фантастикой, и лишь на рубеже XX–XXI вв. смогла обернуться широко доступным товаром.

Вернуться

22

Отдельной проблемой будет лечение нервной системы. Если вы с легкостью можете поменять в компьютере вентилятор, то без возможности переноса информации сложно заменить жесткий диск. Так же и человеческое тело: возможность вырастить на 3D-принтере нервную ткань еще не означает, что вы можете провести пациенту пересадку мозга. Технологии обновления тканей окажутся важнее хирургических.

Вернуться

23

Вот в элитарной кулинарии таких проблем нет. Насладиться именно этим специально выращенным фазаном от именно этого шеф-повара, именно в этом ресторане можно только один раз. Хотя там воруют рецепты…

Вернуться

24

Разумеется, могут возникнуть вопросы и по поводу Гомера, и по поводу Снорри Стурлусона. Однако поэты подобного уровня появляются редко, и в эпоху «до печатного станка» исполнителям приходится десятилетиями довольствоваться повторением чужих стихов. При том Гомер, Стурлусон, Петрарка — разве приобрели они состояние благодаря стихосложению?

Вернуться

25

Китайская система «Золотой щит» — исключение, которое скорее подтверждает правило: государство озабочено контролем за политической информацией, но это не мешает китайским компаниям заимствовать громадный объем технической документации.

Вернуться

26

C. Чекмаев в своем интервью прямо говорит о том, что «чистый» автор в разработке компьютерных игр невозможен: необходим как минимум тандем с программистом, и автор сценария должен очень хорошо представлять суть игры [258].

Вернуться

27

Сейчас английский язык в этом отношении вне конкуренции: рынок настолько велик и разнообразен, что можно зарабатывать, несмотря ни на какое пиратство.

Вернуться

28

Эта схема коррелирует со схемой эксперимента, например, с предложенной А. И. Липкиным: результат воздействия на объект сопоставляется с предположениями о таком результате, которые предварительно формулируются в модели (образной или математической).

Вернуться

29

К примеру, «антикитерский механизм» — достаточно сложное механическое устройство, созданное в Античности, показывало даты солнечных и лунных затмений, основных греческих праздников. Но количество таких устройств не могло быть слишком велико, традиция их изготовления прервалась, поэтому уже в XX веке открытие «античного калькулятора» стало сенсацией.

Вернуться

30

Да, у появления прекариата есть экономические и политические предпосылки. Но связку между депрофессионализацией, деинтеллектуализацией труда таких людей и кризисом системы образования — отрицать сложно. Люди постоянно учатся, но при этом они вечные недоучки, а вузы ничем не могут помочь.

Вернуться

31

Вебинары — семинары по Интернету с возможностью видеосвязи, показа учебных роликов и т. п.

Вернуться

32

Если, разумеется, речь не идет об учебе в заведениях, сам статус которых обеспечивает карьеру.

Вернуться

33

Демографический переход, скорее всего, пройдет вся планета, кроме стран, которые решили не выходить из Средневековья или вернулись туда. Экспортные ресурсы низкого передела — минералы, энергоносители, агротовары — есть далеко не у всех стран. И колебания цен не позволяют строить экономику исключительно вокруг сырья.

Вернуться

34

Иногда существование такого класса отрицается: историк Б. Юлин считает сам термин «наглым обманом», рассуждая о «пролетариях умственного труда» [277].

Вернуться

35

Что очень хорошо показано в фильме «Из машины» (режиссер А. Гарленд): некий офисный работник назначается тестировщиком андроида и после пары недель собеседований и разнообразных тестов должен сделать вывод о разумности / неразумности андроида. Но настоящий тест, который проходит андроид, состоит в установлении личных отношений с человеком, достаточных, чтобы человек помог «новой разработке» сбежать из лаборатории.

Вернуться

36

В 1980-х в США начинается «революция акционеров»: единоличное управление корпорациями не восстановилось, но менеджмент заставили подчиниться требованиям увеличения прибылей.

Вернуться

37

Сейчас развиваются технологии роботизированного изготовления буквально единичных экземпляров продуктов, оказания единичной услуги. Там где раньше приходилось печатать тираж, книгу можно напечатать по требованию. Файл — скопировать по требованию. Там, где раньше надо было ставить дюжину такси, сейчас справляется программа Uber. Одно из последствий четвертой промышленной революции.

Вернуться

38

Мотив неоднократно использован фантастами, к примеру, в романе «Подмененный» Р. Желязны.

Вернуться

39

См. подпункт 2.4.1.

Вернуться

40

Каждый организм относительно независим в своем онтогенезе, но вид — это именно физиологическая общность со своим филогенезом. Сходный рацион, биохимия, внешность, генетический код, возможность продолжения рода и т. п.

Вернуться

41

Следующий шаг в сокращении восприятия истории — самоутверждение современности, когда очередное поколение заявляет о своем совершенстве. Как, например, участники платоновской академии во Флоренции эпохи Возрождения.

Вернуться

42

Одно из лучших художественных воплощений подобных гипотез — роман Д. Марусека «Счет по головам» [142].

Вернуться

43

Тут видны прямые аналогии с лозунгами «зеленых», но это будут не столько экогорода для сбережения природы, сколько вынужденная экономия ресурсов. На фоне развития техники привычный нам человек становится частью природы, а подобные города — экономными зоопарками.

Вернуться

44

Одну из переходных форм великолепно изобразил П. Уоттс в романе «Эхопраксия» [228] — это «двухпалатники», небольшое сообщество людей, которые в буквальном смысле обмениваются мыслями (частично модифицирован мозг, нейросигнал становится радиосигналом). Благодаря этому возникает новая композитная личность с качественно более высокими возможностями.

Вернуться

Content

Бескаравайный Станислав Сергеевич Бытие техники и сингулярность