Турков Андрей Михайлович

Что было на веку... Странички воспоминаний

АНДРЕЙ ТУРКОВ

ЧТО БЫЛО НА ВЕКУ...

Страницы воспоминаний

ПАМЯТИ НИНЫ СЕРГЕЕВНЫ ФИЛИППОВОЙ

МОСКВА. СЕРЕБРЯНЫЙ ПЕРЕУЛОК

«Нам, нынешним, трудно понять славянофильство, потому что мы вырастаем совершенно иначе — катастрофически. Между нами нет ни одного, кто развивался бы последовательно, каждый из нас не вырастает естественно из культуры родительского дома, но совершает из нее головокружительные скачки или движется многими такими скачками. Вступая в самостоятельную жизнь, мы обыкновенно уже ничего не имеем наследственного, мы все переменили в пути — навыки, вкусы, потребности, идеи; редкий из нас даже остается жить в том месте, где провел детство, и почти никто — в том общественном кругу, к которому принадлежали его родители. Это обновление достается нам не дешево; мы, как растения, пересаженные — и, может быть, даже не раз — на новую почву, даем и бледный цвет; и тощий плод, а сколько гибнет, растеряв в этих переменах и здоровье, и жизненную силу!

Я не знаю, что лучше: эта ли беспочвенная гибкость или тирания традиции. Во всяком случае, разница между нами и теми людьми очевидна; в биографии современного деятеля часто нечего сказать о его семье, биографию же славянофила необходимо начинать с характеристики дома, откуда он вышел».

Эти слова из гершензоновской «Грибоедовекой Москвы» в значительной, а может быть, даже в еще большей степени относятся к поколению, к которому я принадлежу.

О нет; о своей семье, надеюсь, успею вспомнить и сказать не так уж мало — даже в свои восемьдесят лет, когда, увы, слишком многое потускнело или даже вовсе стерлось из памяти.

И все же, — сколько здесь было вынужденной невнятицы и недомолвок, оборачивавшихся в дотошных анкетах советских десятилетий то прочерком, то прямой утайкой, попыткой причислить себя к какой-нибудь более безобидной социальной категории, чем то было на самом деле.

Начну с прочерка, сделанного в той графе моей собственной метрики, где речь идет о родителях. — Почему это я оказался безотцовщиной?

Незаконный сын? Возможно. 1924 год, НЭП. На незарегистрированные браки еще косо не смотрят. Но что за резон был в том, чтобы скрывать «грех»? Нежелание отца ничем не связывать себя с новорожденным — от фамилии до презренных «алиментов»?

Мать была человеком гордым и скрытным. Вполне вероятно, она сама по каким-то причинам «вычеркнула» этого мужчину из своей — и моей — жизни.

Удивительное дело: жила она в многонаселенной квартире, но никто из ее обитателей никогда не видал моего родителя — кроме, как гласит легенда, дряхлой прабабушки Елизаветы Семеновны Краевской, которая, похоже, ничего толком о нем сказать не могла или попросту его не разглядела. Видать, чисто случайной и слишком краткой была их встреча.

Ну, ладно, со мной что-то «прояснилось». — Но мать-то безотцовщиной отнюдь не была! Статную, ладную, импозантную фигуру в офицерском мундире — ее отца и моего деда — можно лицезреть на сохранившейся фотографии рядом с братом Сергеем и сестрой Элеонорой.

Мне его увидеть не довелось, как и ему — меня, но многие из старших родичей отлично его запомнили. Вот что рассказывала одна из моих теток — Ольга Михайловна Старикова, урожденная Краевская:

«Осип Ефимович Турков был родом из крестьянской семьи, настолько состоятельной, что двум своим сыновьям, Осипу и Сергею, родители дали среднее сельскохозяйственное образование, а дочь Элеонора Ефимовна училась в прогимназии. Осипа Ефимовича я видела только до 1914 года. Отлично помню его крупную фигуру, громкий голос, веселый смех. Он всегда был душой общества».

В той же Горецкой земледельческой школе, что и он, учился будущий отец рассказчицы — Михаил Николаевич, один из младших отпрысков старого обедневшего дворянского рода. Вместе с другими соучениками О.Е. Турков часто бывал в имении Краевских Панькове.

Молодежь любила петь хором, в котором выделялись Михаил со старшей сестрой Юлией. «По рассказам нашего отца, — продолжает Ольга Михайловна, — у нее был красивый, мягкий, низкий голос».

По страстной любви эта дворянка вышла замуж за крестьянского сына, и уже некого спросить, воспринималось ли это тогда как «мезальянс». Молодые уехали во Владимир, где Осип Ефимович стал уездным агрономом и где у них 12 мая 1903 года родилась дочь Ольга, моя будущая мать.

«После Владимира, — продолжает О.М. Старикова, — Осип Ефимович служил управляющим имением Удельного ведомства (т. е. принадлежащим царской фамилии) в Чембарском уезде Пензенской губернии. Называлось это большое имение с весьма сложным хозяйством Полибино. Жили там Турковы действительно по-царски. Большое жалование, прекрасная усадьба, масса знакомых. Осип Ефимович любил общество, карты, охоту, был покорителем женских сердец. Тетя Юля развлечений не любила. В 1914 году Осипа Ефимовича призвали в действующую армию (он был прапорщиком запаса, каковых тогда очень много было среди интеллигенции). С войны он не вернулся».

С какой войны, с мировой, где он, кажется, был ранен в руку? Да нет — речь идет уже о гражданской.

Тетка моя по «турковской» линии, Елена Сергеевна только в самом конце минувшего века обмолвилась, что Осип Ефимович служил в белой армии. Но я уже в конце тридцатых годов слышал об этом все от того же Михаила Николаевича Краевского, моего крестного.

Он рассказывал о своей встрече с дедом в Крыму уже после поражения Врангеля, когда сам, вполне штатский человек, отведал застенков и видел, и слышал, как других и вовсе «к стенке» вели. А уж офицеру, да еще с авантюрной жилкой, которая вовсю играла в моем деде, печальной участи и вовсе было не миновать. Однажды он уже был на грани поимки, как рассказывал Михаилу Николаевичу, но сумел лихо вывернуться.

И с той поры — ни слуху, ни духу!

Правда, много позже дошло какое-то смутное известие, что якобы уцелел, сменил фамилию и затаился, осел где-то на юге.

По тем временам слух этот не решились проверять, а Юлии Николаевне ничего не сказали, чтобы сердце не бередить... От него же самого, насколько мне известно, ни вестей, ни какой-либо помощи не было никогда. Да, может, он и впрямь погиб — в гражданскую ли, позже ли...

Вдова (вдова ли?) вместе с дочерью была из Полибина изгнана, приютилась было в купленном братьями Турковыми до революции небольшом имении Свищевке той же Пензенской губернии, но потом перебралась в Москву, к брату Александру Николаевичу. «Больше им негде было голову преклонить», — говорит О.М. Старикова.

Доктор А.Н. Краевский с женой Марией Николаевной, урожденной Ивановой, и сыном Николаем, будущим знаменитым деятелем в разнообразных областях медицины, от патологоанатомии до «новшества» XX века — лучевой болезни, занимал до революции пятикомнатную квартиру в большом по тогдашним меркам, четырехэтажном доме в тихом Серебряном переулке, выходившем на Арбат.

Теперь он приютил у себя множество родичей — мать Елизавету Семеновну, сестру Юлию с дочерью да еще целый девичий цветник — дочерей брата Михаила: Ольгу, Елену, Наталью с их братом Иваном в придачу. Эта четверка не смогла ужиться с мачехой — скупой и нелюбимой Натальей Николаевной, на которой отец всего этого выводка женился после смерти ее и М.Н. Краевской сестры — своей первой жены Людмилы.

Помимо исключительной доброты хмуроватого с виду дяди Сани (так его звали не только племянницы с племянником, но в подражание им уже их собственные дети, пока он с напускной строгостью не «повелел» нам впредь именовать его дедушкой) это гостеприимство имело тогда и весьма существенный резон: повсеместно шло так называемое «уплотнение» квартир, вселяли совершенно чужих людей, и куда лучше, чтобы вокруг были только свои!

Теперь Серебряный переулок перерублен Новым Арбатом, и это довершило все безрадостные перемены, которые происходили с ним на моих глазах.

Некогда там главней всего, как любили говорить дети, была большая или тогда казавшаяся мне такой церковь. Рядом с ней зеленел небольшой сад, а чуть подале стояли вполне сельского вида домики с палисадниками. Здесь жили и местный причт и простые «обыватели», например, егерь Лука, «воспитатель» всех собак, принадлежавших дяде Сане и Колюше, как мы все звали его сына, заядлым охотникам (бывало, выхожу ребенком на кухню и вижу зайцев или другие трофеи).

Потом церковь закрыли, а в начале тридцатых и вовсе сломали, надолго обезобразив переулок грудой развалин, в которых помнятся вороха грязных обрывков «печатного слова» (видимо, закрытая церковь успела побывать и складом, как тогда, да и позже водилось).

Исчезли и почти все окружающие домики, а немногие уцелевшие лишились не только, как полагаю, многих прежних обитателей, но и своего зеленого обрамления и стали походить на бараки. На месте образовавшегося пустыря впоследствии построили школу, землю вокруг залили асфальтом.

Старый город вообще тонул, как Китеж. Вряд ли Храм Христа Спасителя был особо ценным архитектурным сооружением, но вокруг него раскинулось большое, весело зеленевшее пространство (сказать «сквер» мне кажется мало и неточно), которое смутно и нежно помню, как и густые бульвары Садового кольца. Все оно после взрыва храма исчезло и превратилось в «строительную площадку» для сооружения гигантского Дворца Советов. Будь он воздвигнут, то полностью подавил бы собою всю окрестность, где многое, скорей всего, подверглось бы очередному беспощадному сносу. Но «великая стройка» явно затягивалась, огромный котлован пустовал, стальные опоры будущего фундамента уныло ржавели посередь разраставшихся водных хлябей. Унылое было зрелище!

Прохожий, торопящийся ныне по Новому Арбату или проезжающий по Арбатской площади в троллейбусе, не подозревает, что за считанные минуты пересекает место, где некогда был тихий, слегка изогнутый переулочек (мне, шедшему за руку с бабушкой, представлявшийся достаточно длинным) с белой церквушкой, окруженной типичной белокаменной оградой.

Другая же церковь, теперь как-то сиротливо ютящая между Новым Арбатом и Поварской (долго называвшейся улицей Воровского), в те времена со своим окружением, похожим на бывшее и в нашем Серебряном, напоминала знаменитый «Московский дворик» Поленова. И вспоминая это место, я вдруг ощущаю кисловатый вкус росших здесь зеленоватых слив.

Перерублен переулок, перестроен большой дом напротив церкви, в котором прошло детство, и считанные люди остаются в живых из тех, что населяли тогда нашу псевдокоммунальную квартиру.

Десять лет я был там единственным ребенком. О.М. Старикова хотя и опередила тезку — мою мать, на четыре месяца раньше произведя на свет Катю, за которой через несколько лет последовали Алеша с Лелей, но жила уже в другом месте — неподалеку, в Малом Каковинском переулке. Я туда с малых лет постоянно хаживал, минуя исчезнувшую ныне Собачью площадку с крохотным сквером вокруг фонтанчика посередине.

Безотцовщину все жалели и баловали. И тут вспоминаются блоковские заметки о герое поэмы «Возмездие» (а, в сущности — о собственном детстве поэта): «И ребенка окружили всеми заботами, всем теплом, которое еще осталось в семье...». И далее: «Семья, идущая, как бы на убыль, старикам суждено окончить дни в глуши победоносцевского периода...».

Глушь победоносцевского периода... Всё так, но — «О, если б знали, дети, вы холод и мрак грядущих дней!» (все тот же Блок). — Аресты, расстрелы, ссылки, да и просто униженное, преследуемое положение «гнилой интеллигенции» (кстати, само-то презрительное словцо пущено из той самой «глуши», едва ли даже не лично Александром III), препоны дворянским детям в образовании (как в «глуши» — «кухаркиным детям»), с какими в особенности резко столкнулся Иван Михайлович Краевский, да и будущий академик Колюша не совсем их избежал...

Понятно, что в таких условиях «убыль» в человеческих душах, в отношениях между людьми, во внутрисемейной атмосфере росла катастрофически. Отголосок размышлений обо всем этом слышится в ранних стихах Павла Антокольского:

В тот год, когда Вселенную вселили

Насильно в тесноту жилых квартир,

Как жил ты? Сохранил ли память, или

Ее в тепло печурки превратил?

И все же в маленьком «дворянском гнезде» Серебряного переулка еще хватало тепла и друг для друга, и для нас, детей, и оно незаметно повседневно, буднично передавалось, как от бабушкиной руки, держащей на прогулке твою, маленькую.

В прикухонной комнатушке (прежде, вероятно, предназначавшейся для прислуги) доживала век моя прабабушка. Позже родственники, посмеиваясь, уверяли, что я был последней любовью Елизаветы Семеновны. Очень религиозная, привечавшая монашек, она и правнука старалась направить на путь истинный и даже немного в этом преуспела. Во всяком случае, я показывал на изображенного в книге: «А это Серафим Саровский...»

Однако прабабушка вскоре умерла, и на том, видимо, мое приобщение к религии закончилось. Никто из домашних его не возобновлял, хотя верующие среди них были. То ли решили, что не ко времени, то ли вообще не до этого было.

Вот, пожалуй, и первый «слом», выпадение из традиции, о котором писал Гершензон, пусть применительно совсем к другому поколению.

Мама работала фармацевтом в аптеке, и я целые дни проводил с бабушкой. Думаю, что вслед за исчезновением мужа появление у дочери «незаконнорожденного» ребенка было для бабы Юли, «бабули», новым ударом, усугубившим угрюмость ее характера. Характерно, что О.М. Старикова говорит, что никогда не слышала, чтобы она пела, как в молодые годы. Я, однако, помню ее напевающей за работой: «Выхожу один я на дорогу...».

Что-нибудь строча на машинке, она погружалась в задумчивость, так что порой отвечала на обращенные к ней вопросы совершенно невпопад. И два вечно дразнивших меня совсем молодых дядюшки Краевские однажды уверили меня, что она, когда шьет, на сковородке сидит. По их наущенью я в испуге спросил ее, верно ли это. «Да, да, Андрюшенька...», — послышалось в ответ сквозь стрекот «Зингера».

Этим же «суфлерам» был я обязан и тем, что, как гласит семейное предание, пришел на именины к раздражительному родственнику, мужу Элеоноры Ефимовны, и поздравил его стихами:

Мстислав Иваныч,

Снимай штаны на ночь,

А когда станешь вставать,

Не забудь надеть опять.

Бабуля очень меня любила, даже с избытком. К примеру, одеваться и обуваться сам я стал весьма не скоро. Она не только всячески обихаживала меня, но какое-то время читала мне вслух, несмотря на то, что я сравнительно рано овладел этим искусством.

Именно с бабушкой я помаленьку «обживал» Москву, ходил или ездил к многочисленной родне, обитавшей и в Хлебном переулке, и на Спиридоновке, и в Денежном, и в Луковом. Через Бородинский мост, чьи решетки привлекали меня изображенным там всевозможным старинным оружием, шли мы к уничтоженному впоследствии Дорогомиловскому кладбищу, где у входа высился пропеллер над могилой какого-то летчика. Там почти на самом берегу Москва-реки схоронили прабабушку Елизавету Семеновну. На другой стороне лежало большое поле, и я почему-то был уверен, что именно тут происходило Бородинское сражение.

Смутно помнится первое, сравнительно далекое путешествие в Калязин, где одно время жила Элеонора Ефимовна с вышеупомянутым Мстиславом Ивановичем, преподававшим в местном техникуме. Вечерами мы с ним ходили по большому залу: он, вечно хмурый, впереди, я — петушком сзади. Отрывочно возникают в памяти кусочки калязинских улиц, пригородный луг, волжский берег, крест заречного монастыря, куда мы ходили и, обернувшись на обратном пути, увидели яркое сверканье над лесом, уже скрывшим сам монастырь.

С раннего детства мне дарили или передаривали книжки, нередко дорогие самим дарителям по воспоминаниям собственного детства, как, например, «Маленький лорд Фаунтлерой» и «Таинственный сад».

Одной из моих любимейших книг стал прекрасно иллюстрированный «Робинзон Крузо», выпущенный где-то на рубеже 20-30-х годов издательством «Академия» в серии «Сокровища мировой литературы».

Худо-бедно я уже мог одолеть его и сам, но все же особое удовольствие получал, когда эту толстую книгу читала вслух бабуля — да еще в каком-нибудь укромном уголке ныне уже не существующего бульвара, простиравшегося от Смоленской-Сенной площади, где тогда еще и впрямь стаивали возы с этим самым сеном, до Зубовской. Быть может, мощные стволы окружавших нас деревьев перекликались в моем воображении с росшими на робинзоновском острове.

Очень я эту книгу любил, а когда моя тетка Елена Михайловна Краевская (позже — Владыкина) подарила мне еще и вышедшие в том же издательстве и той же серии «Приключения Гулливера», я в восторге произнес весьма патетически прозвучавшую фразу, которой меня потом долго дразнили: «Тетя Леля всегда мне дарит сокровища мировой литературы!»

В нашей квартире сбились вместе не только несколько родственных семей, знававших лучшие, хотя и отнюдь не пышные «барские» времена, но и как будто преданно увязавшиеся за хозяевами вещи. В том числе — книги.

Иногда книги и разные предметы образовывали занятные «композиции». Так, служившая для каких-то хозяйственных надобностей большая коробка из-под конфет некогда известной фирмы «Эйнем», на которой мы, дети, наверное, впервые увидели картины наполеонова нашествия, как бы служила незатейливой иллюстрацией к вскоре попавшему в мое личное владение одинокому томику «Войны и мира», посвященному как раз тем же событиям. Блуждание моего тезки — князя Андрея — по горящему Смоленску (о котором, как и другой «сцене» событий той войны — городе Красном, постоянно вспоминали у нас дома, как о своей родине) — одни из первых толстовских страниц, прочитанных мной в жизни.

Из рассыхавшихся, многое и многое повидавших за свой век шкафов мог внезапно возникнуть какой-нибудь богато изукрашенный фолиант, скажем — Лермонтов с иллюстрациями Врубеля, или, напротив, на редкость скромный, неказистый томик вроде зифовского (т. е. выпущенного уже советским издательством «Земля и фабрика») «Маугли», полюбившегося мне не меньше Робинзона с Гулливером.

Из комнаты в комнату кочевали книги, принесенные кем-нибудь и надолго «загостившиеся», переходя от одного читателя к другому.

Замечу, впрочем, что не у всех книг была такая завидная судьба. Одна из покойных теток вспоминала, что пришедший в гости родич, выйдя из помещения, которое ныне принято деликатно именовать туалетом, а у нас называлось уборной (или — более игриво — Тимаховичи, по имени какого-то инженера), выразил свое неудовольствие хозяйке дома М.Н. Краевской, найдя вместо... соответствующей бумаги страницы из сочинений Мережковского.

Долгое время какие-то тома этого собрания доживали в пыльной груде книг, сваленных на шкафах в бывшей прабабушкиной комнате.

Ах, как интересно было мне несколькими годами позже взобраться туда и рыться в этих завалах! Конечно, они были не чета тем, которые я еще совсем маленьким видел, гуляя с бабулей возле университета, разложенными прямо на тротуаре, — но, увы, тогда еще был не в коня корм! С арбатских же шкафов я извлек огромное количество шахматных журналов середины 20-х годов (след недолгого Колюшиного увлечения), там же впервые заглянул в пухлый, растрепанный однотомник Мопассана, но по младости лет надолго оставил его на верхотуре.

Вряд ли Мережковский был туда сослан «по политическим причинам» — как белоэмигрант. Просто, наверное, был некогда куплен как модный писатель, но не пришелся ко двору. Или остыли к нему, как Колюша — к шахматам (хотя долго еще обыгрывал меня и давал «фору», постепенно уменьшавшуюся). Не захватил бедный Дмитрий Сергеевич и такого «ценителя», как я в двенадцать-тринадцать лет, — лишь какое-то неясное, томительно-дразнящее чувство надолго оставили в памяти довольно бегло пролистанные страницы о Юлиане Отступнике, Леонардо да Винчи, Петре и Алексее из этих запыленных томов в синих переплетах

Не обошлось, возможно, без влияния моды и почти повальное увлечение женской части квартиры «Сагой о Форсайтах». Эти романы Д. Голсуорси в непрочных бумажных обложках помнятся мне переходившими из рук в руки и оживленно обсуждавшимися даже годы спустя (смутно всплывает в памяти разговор о них матери с тетей Лелей жарким летним днем на речном берегу в большом селе Уварове, далеко за Тамбовом).

Запомнились и возникавшие на столах у взрослых характерные обложки знаменитого издательства Сабашниковых и разговоры то о мемуарах Софьи Андреевны Толстой и ее сестры Татьяны Кузьминской, то о нашумевших «Записках д’Аршиака» Леонида Гроссмана.

Такой шел «культурный кругооборот», причем очень сомневаюсь, что при этом кто-нибудь называл происходящее «духовной жизнью» (а ежели б и назвал, то наверняка был бы поднят насмех, как я со своими «сокровищами мировой литературы»!).

Просто среди всех тогдашних бытовых и прочих тягот существовало, струилось от человека к человеку нечто драгоценное, но негромкое, входившее в плоть и кровь, о чем если и говорили, то со стыдливой иронией, понимая друг друга с полуслова.

Я долго дивился смешному постоянству, с каким дядя Саня, придя домой после обильной медицинской практики и с облегчением оставшись в сетчатой майке, сквозь которую виднелось огромное синее родимое пятно, при встрече в коридоре с кем-либо из «дам» восклицал с виноватой улыбкой: «Извините, я без галстука!»

Только много лет спустя, когда деда давно не стало, меня вдруг осенило: да ведь это он повторял реплику чеховского доктора Астрова, застигнутого Соней во время его невеселой ночной гульбы! Реплику, вероятно, услышанную в новорожденном Художественном театре еще из уст Астрова-Станиславского и накрепко врезавшуюся в память «коллеги», каким молодой земский врач Краевский был по отношению к чеховскому герою, которого мог понять, как никто: самого будили среди ночи и упрашивали ехать бог весть куда, сам становился в тупик перед непонятными симптомами, сам вырабатывал редкостное чутье диагноста (нут-ка, нынешние эскулапы, к чьим услугам самая новейшая техника, сможете ли вы без нее установить, что у пациента началось воспаление легких, на том основании, что от него пахнет парным гусем?!).

Ах, подслушать бы мне разговоры, которые случались у деда с другим доктором — Орловым из соседнего подъезда (уж не чеховским ли сослуживцем, гадаю я ныне)! Как непростительно поздно начинаем мы порой спохватываться о существовавших рядом с тобой и навсегда исчезнувших мирах — людях, незаметно тебя воспитавших, можно даже громко сказать — сформировавших! Нет, не только думая о самых прославленных современниках, вдруг с такой печалью и вместе с тем благодарностью повторяешь теперь слова поэта: «Умирают мои старики, мои боги, мои педагоги...»!

И так хочется, чтобы некогда почерпнутое у них струилось дальше, заново возникая в твоих собственных детях, внуках, правнуках!

Причудливое сочетание разнообразных воздействий испытывали дети в домах и семьях, подобных тем, где я рос!

У нас в Серебряном и у других родных и близких знакомых продолжали — без особой огласки, разумеется, — праздновать Пасху и устраивать запрещенную до середины 30-х годов елку. Одновременно меня с другими детсадовцами водят совсем на другие торжества, где звучат — и волнуют — иные песни, чем «В лесу родилась елочка...»:

Товарищи в тюрьмах, в застенках холодных,

Вы с нами, вы с нами, хоть нет вас в колоннах!

Наряду с «Лордом Фаунтлероем» и другими книжками я охотно читал и новые детские журналы, например, такие талантливые, как «Еж». А то вдруг сообщал домашним, что «хочу быть, как Фрунзе», сведения о котором, уже покойном, вычитал из какого-то набора открыток.

Туманно-туманно мерцает в памяти встреча бабули на Собачьей площадке с какой-то знакомой, разговор о голодающих... Что это — 1933-й год, когда мне 9 лет? И не отзвуки ли этих и других, опасливых и неодобрительных упоминании о происходящем, а также анекдотов, виной тому, что на своих именинах я, подогреваемый общим вниманием к себе и заметно избалованный, вылез с каким-то глуповатым «экспромтом» о том, что «Сталин вертит колесо» (эти слова точно помню) и кого-то давит? Присутствующие, наверное, струхнули, но все оказались «на высоте», и никаких печальных последствии моя выходка не имела.

Своим чередом в школе принимают меня в октябрята, затем в пионеры. А поскольку я вскоре стал отличником, то не только помогал «отстающим», но выпускал стенгазеты, побывал и старостой класса, и председателем совета отряда. Помнится, что эти «руководящие должности» льстили и мне, и простодушной бабуле. Смешно сказать, но временами в нас с моим тогдашним приятелем Володей Лекниным даже начинало проступать нечто «бюрократическое». Например, в одном из начальных классов мы додумались «наградить» одного из товарищей самодельной «почетной грамотой»!

Слава Богу, это было скоропреходяще, и мы оставались детьми со всеми свойственными возрасту увлечениями: марки, открытки, футбол, волейбол, шахматы.

К коллекционированию пристрастил меня сосед из верхней квартиры — Иван Михайлович Воробьев, находившийся в каком-то родстве с будущим академиком, историком искусства М.В. Алпатовым. Иван Михайлович был не просто собирателем, но и, видимо, комиссионером. Его комната была забита книгами и разными неожиданными вещами (помню, например, прекрасную модель китайской джонки). Что-то потом из нее исчезало, что-то появлялось.

Марки и открытки перепадали мне и от знакомых и родичей. Так, тетя Леля, работавшая в «Экспортхлебе», как-то принесла греческую марку с изображением Акрополя.

Откуда-то нам с двоюродным братом Алешей Стариковым привалило такое богатство (для мальчишек-то!), как целая серия открыток о русском флоте периода войны с Японией и, что совсем уж удивительно, пожелтевшая газета тех времен, где восхвалялся какой-то ловкий маневр адмирала Рожественского, якобы обманувшего японцев (но даже мы с Алешей знали, что чуть ли не на следующий день русская эскадра, почти все корабли, изображенные на наших открытках, погибнут в Цусимском сражении, описанном в только что вышедшей книге Новикова-Прибоя, которой зачитывались и взрослые).

В футболе я не преуспел (лучше играл в волейбол), а вот в шахматы ухнул с головою. Записался в соответствующую секцию при Доме Пионеров в переулке имени Стопани возле Мясницкой, тогда — улицы Кирова. И так увлекался, что если надо было выбирать между театром и партией в турнире, предпочитал последнюю.

Впрочем, по серьезности и основательности занятий шахматной теорией мне было очень далеко и до учившегося в более старшем классе Юры Авербаха, впоследствии ставшего гроссмейстером, и до ровесника Саши Гуревича, который уже и Юру иногда обыгрывал и вполне мог бы, вероятно, сделать спортивную карьеру, не погибни он на войне, как и другая восходящая звезда — Кондратьев (имени уже не помню), о котором потом с печалью вспоминал руководитель секции известный мастер Юдович, рассказывая об одной его оригинальной дебютной идее, достойной, по словам нашего наставника, чемпиона мира.

Однако я забежал далеко вперед.

В начале 30-х годов дядя Саня был арестован по так называемому делу доктора Никитина.

Дмитрий Васильевич Никитин (1863 или 1874-1960) лечил еще Льва Толстого, потом Горького, после революции бывал у него и в Италии. Несмотря на свою известность, продолжал работать в Звенигороде, где прожил в общей сложности четверть века. Никитину не раз предлагали место в Москве, но он отвечал: «Там и без меня врачей много, здесь я нужнее».

«По-старинке» он не видел ничего зазорного в том, чтобы и из Италии подать весточку друзьям и знакомым, особенно к праздникам. Одна такая цветная открытка (редкость по тому времени!), изображавшая красивейший грот на Капри, сразу же перешла от дяди Сани ко мне, но после ночного обыска и ареста ее со страху уничтожили. Рассказывали, что в одном из писем Никитин шутливо пообещал по возвращении сделать подробный доклад о своих впечатлениях, и мастера известного рода состряпали из этого дело о некоем тайном, конечно же, контреволюционном обществе.

По этому делу арестовали и осудили нескольких старых земских врачей, в том числе дядю Саню и сестру мужа тети Лели Екатерину Николаевну Владыкину. Деда выслали на три года на Урал, а потом дали «минус двести» — то есть запретили жить ближе, чем в двухстах километрах от столицы. Так он попал в больницу Косогорского металлургического комбината под Тулой (до последней от Москвы было «всего» 194!). Екатерина Николаевна обосновалась на Тамбовщине, в больнице большого села Уварово.

По сравнению с приговорами, вошедшими в обиход спустя несколько лет, никитинцы, можно сказать, отделались легким испугом. Деда, прекрасного диагноста и добросовестнейшего врача, и на Урале, и на Косой горе очень ценили. К нему зачастили жители не только Косой горы, но и окрестных сел.

В 2001 году в Петербурге были изданы воспоминания одного из дедовских однодельцев Михаила Михайловича Мелентьева «Мой час и мое время». В лубянском подвале, который его невольные обитатели прозвали «собачником», Михаил Михайлович оказался в одной камере (точный «адрес» — «подвал А, камера 2») с «почтенным доктором А.Н. Краевским, — как его именует мемуарист, — ... как оказалось потом из нашего разговора с ним, привлеченным «по нашему делу».

«Я... — пишет Мелентьев, — стал расспрашивать Краевского, что значит весь этот дурной сон. И он ответил мне, что так же мало знает, как и я, но от него требовали показаний в участии в «к.-р.» («контрреволюционной» — А. Т.) врачебной организации, и он «признался». Остальные в камере тоже подтвердили, что другого выхода нет и быть не может. Для чего «это» нужно, никто не знает, но что это «так нужно», все знают. «Вас будут допрашивать и мучить все равно до тех пор, пока Вы не признаетесь. Проще сразу написать, что им нужно. Не путайте только людей лишних в это дело, а ограничивайтесь теми, кто уже признался».

Вскоре после мелентьевских «признаний» их с дедом разлучили и увезли в Бутырскую тюрьму. Там в камере, рассчитанной на 24 человека, Михаил Михайлович оказался... 104-м. Вряд ли «почтенный доктор» устроился комфортабельнее. Допрашивали Мелентьева, как, вероятно, и деда, мало, а с апреля и вовсе перестали.

Приговор же объявили только 11 сентября: три года лагерей (за исключением Никитина и Печкина, которым «дали» пять). Однако в пересыльной тюрьме наступила новая пауза. Как потом выяснилось, еще в самом начале лета главного обвиняемого вызвали лечить заболевшего Горького, у которого он пробыл полтора месяца — до выздоровления пациента. Потом Дмитрий Васильевич провел еще два месяца дома, «в самом неопределенном наклонении», как — лесковскими словами — выражается мемуарист, и был возвращен «на пересылку» аккурат к оглашению приговора.

Вероятно, этими никитинскими «вакациями» и объясняются все проволочки и неожиданное смягчение приговора (вполне возможно, не без горьковского участия): 3 октября «каэрам» объявили, что вместо лагерей они будут подвергнуты административной высылке: Никитин — в Архангельск, Мелентьев — в Медвежью Гору, дед — в Нижний Тагил...

Сосланный в Кемь Печкин удачно оперировал там жену местного высокого лагерного начальства, и благодарный супруг «под водочку» поведал ему:

«Дело все в том, что Ягоде нужно было убрать от Горького доктора Никитина... Он и арестовал его. Но, оказалось, трудно было состряпать какое-либо обвинение против него, да и защитники были у него сильные (какой еще существовал «либерализм»! —А.Т.). И вот Ягода был вынужден(!) посадить в тюрьму ближайшее к Никитину врачебное окружение».

А почти тридцать лет спустя к Мелентьеву, жившему в Тарусе, приехал следователь, которому было поручено пересмотреть «дело». Сам Никитин всего нескольких месяцев не дожил до этого «праздника». Дед умер еще в 1955 году. В живых из 14 осужденных оставались только Михаил Михайлович Мелентьев и Екатерина Николаевна Владыкина.

Ей разрешили прочесть материалы следствия. По ее словам, дед вел себя вполне достойно. Но чего все это ему стоило! Да, по сравнению с последующими временами с «никитинцами» обошлись еще, по ахматовскому словцу, вегетариански. Тем не менее, на — и в самом деле почтенного! — человека тоже, вероятно, как на Мелентьева, накидывались с «матом» и «кулаками». В мемуарах дедова «подельника» есть и такой колоритный эпизод: «Дама»-следователь, недовольная его показаниями, сначала «бранилась», потом «потребовала себе завтрак и медленно стала его есть... щеголяя маникюром», и, наконец, продержала голодного арестанта на ногах еще четыре часа.

Неудивительно, что, как говорили родные, у деда совершенно изменился характер; он помрачнел и стал неразговорчив. Да и он ли один? Мелентьев приводит в своей книге письмо тридцатых годов от их общего с Никитиным знакомого:

«Дмитрий Васильевич у меня не был и, думаю, едва ли он мог и быть. Уж больно напуган он. А кустов боятся не одни пуганые вороны, а и люди, и люди еще сильнее ворон. Говорю так отнюдь не в укор Дмитрию Васильевичу, отнюдь не в укор».

Господи, до чего же их всех жаль...

Незадолго до того, как дед перебрался под Тулу, умерла от пневмонии его любимая сестра — моя бабушка. Это было, пожалуй, первое мое осознанное большое горе, и у меня некоторое время, что называется, глаза были на мокром месте.

Школа, в которой я учился, бывшая Медведниковская гимназия, находилась на другой стороне Арбата, в Староконюшенном переулке. Там было несколько больших залов, в том числе отличный спортивный, неплохо оборудованные химический, физический и даже географический кабинеты. Среди учителей был один из авторов известного учебника физики Фалеев. Вообще, насколько могу судить, преподавательский состав выглядел довольно сильным. В старших классах математику вели энергичная Софья Александровна Вокач и Антонин Иванович Фетисов, весьма оригинальная фигура как по манере одеваться, так и по живости и даже какой-то почти юношеской лихости, с какой он вел занятия и общался с учащимися. Чувствовался его доброжелательный интерес к нам. Помню, что я даже рискнул показать ему свое стихотворение о Дон Жуане на где-то вычитанный сюжет: герой встречает похоронную процессию и в ответ на вопрос, кого хоронят; слышит свое собственно имя! Жалею, что в трудное послевоенное время не сохранил связей ни с Антонином Ивановичем, обитавшим в одном из ныне снесенных домов на Поварской, ни с импозантным и крайне сдержанным «географом» Николаем Николаевичем Булашевичем, относившимся ко мне благосклонно, поскольку я частенько заглядывал в подаренную мне одним из родичей книгу Элизе Реклю «Земля и люди» и вообще чуть больше интересовался предметом, нежели остальные.

Биологию вела строгая Евгения Николаевна Жудро, по совместительству заведовавшая учебной частью. Обаятелен был историк Дмитрий Николаевич Никифоров, который, горячо жестикулируя, так заразительно рассказывал о поведении афинян в бурные часы истории, что древние греки долго казались мне похожими на этого невысокого лысого человечка. Часть своих слушателей он таки увлек в исторический кружок городского Дома Пионеров, и они перед войной ездили на раскопки в Крым, о чем впоследствии тепло вспоминали (а я-то шахматы предпочел!).

С Дмитрием Николаевичем, жившим в большом доме на Новинском бульваре, напротив знаменитого здания, выстроенного князем Щербатовым. автором известных воспоминаний, я как-то встретился уже в 60-е или даже в 70-е годы и даже имел честь подарить ему свою книгу, после чего получил старомодно вежливое благодарное письмо.

Менее ярко, но тоже увлеченно и добросовестно преподавала литературу Екатерина Смирницкая, чье имя сохранилось в памяти, потому что заочно мы звали ее «Катей». И совсем уж мимолетным было общение со многими другими учителями, сменявшими друг друга, — от нашей первой учительницы в подготовительном, так называемом нулевом классе (попросту — «нулевке») худенькой Надежды Алексеевны, печально глядящей с единственной сохранившейся общей фотографии, до какой-то весьма экстравагантной, экспансивной женщины, хрипловатым, прокуренным голосом декламировавшей мне на перемене «внепрограммные» стихи Полонского, или симпатичнейшей временной преподавательницы геометрии Клавдии... (увы, дальше — полнейший пробел), которая, если к ней подходили с какими-то недоумениями, имела обыкновение «чертить» ту или иную фигуру пальцем прямо на груди у спрашивающего (так что смешливый умница Володя Лобанов, вскоре погибший на войне, весело интересовался, а что будет, если и нам в такого рода беседах с нею в свою очередь прибегнуть к той же методе).

На этом вполне добротном фоне каким-то залетным метеором малопривлекательного свойства пронесся в печальной памяти 1937 году «преподаватель»... пресловутой сталинской конституции — рослый, малограмотный и крайне ограниченный «дядя Саша», как его тут же пренебрежительно прозвали. Увы, эта «беззаконная комета» зловеще предвещала и в моей собственной, и в чужих биографиях нудную, за редчайшим исключением, череду подобных же менторов по части общественных наук. От них в памяти оставались лишь анекдотические промахи и ляпсусы да шедевры устного канцелярита (по позднейшему выражению Корнея Чуковского).

Вполне понятен яд анекдотов об этих «пропагандистах» марксизма-ленинизма и истмата с диаматом. «Ты слышал, — адресуется один к другому, — говорят, на Марксе люди живут!» И слышит в ответ: «Ну, ведь это одна гипотенуза!»

Мои одногодки, как и я сам, к концу тридцатых в сущности были подростками со многими «щенячьими» свойствами и увлечениями (вроде моих шахмат). Между тем, по некоторым уже прошелся страшный каток репрессий. В соседнем классе «Б» происходило то же самое. Разумеется, осиротевшие больше помалкивали, так что я вовсе не уверен, что знаю обо всех таких несчастьях. В самых же старших классах случались и «прямые попадания»: арестовали Мишу Кудинова, впоследствии известного переводчика.

Самого меня тогда всего лишь «задело крылом», хотя тоже весьма характерно для той эпохи. Классе в седьмом-восьмом мы с Павликом Комаровским и Мишей Добромысловым затеяли юмористический листок под названием «Классная сплетня». Само название говорит, что мишени нашей, с позволения сказать, сатиры были неподалеку. Разве что какого-нибудь особенно досадившего учителя мы «прохватывали» в немудреных стишках и грубоватых карикатурах.

И все сходило с рук — до той поры, когда при каком-то конфликте в школьной комсомольской организации, возглавлявшейся смазливым десятиклассником Вадимом Кирко, этот «вождь» решил обратить внимание на нашу, естественно, никем не «санкционированную» «прессу».

Между тем санкции требовали уже почти на все. Во всяком случае, когда умер от дифтерита Володя Лекнин, с которым как раз незадолго до этого у меня вновь вспыхнула долгие года еле тлевшая дружба, я хотел на похоронах прочесть написанные прощальные стихи, и, узнав об этом, Е.Н. Жудро отозвала меня в сторонку и предварительно сама их выслушала.

Наша «Сплетня» попала на скамью подсудимых, и дело дошло до райкома комсомола. Он находился в том самом прелестном особняке Морозовой на Смоленском бульваре, где некогда собирались блистательные умы и таланты серебряного века. (Между прочим, там же, но в помещении, занятом райвоенкоматом, я, придя годы спустя с ходатайством от Литинститута дать мне небольшую отсрочку для завершения весенней экзаменационной сессии, услышал от военкома, что «таких писателей народ — в зад коленом», так что эту сессию я сдавал уже после войны, которую сей «бич дезертиров», полагаю, благополучно, а может быть, и небезвыгодно провел в том же историческом здании. Где-то вы теперь, мой бдительный майор — или же давно полковник, если не генерал?)

Райком расщедрился на выговоры, но вскоре грянула война, и стало не до того.

Не думаю, что только из-за подобных обид я в 1940-1941 годах пережил острую неприязнь ко многому, что совершалось в стране. Мне трудно теперь припомнить и проследить какую-либо последовательность, с какой это происходило. Ведь еще в 1937-1938 годах я не без зависти относился к тому, что Володя Лекнин и еще кто-то из одноклассников были приняты в комсомол, и мечтал «догнать» их. И договор с Гитлером меня скорее удивил и даже позабавил, чем откровенно возмутил. Помню, что я даже дразнил кого-то, «предсказывая», что Гитлера вскоре введут... в ЦК! Глупое мальчишество, не правда ли? Но как бы я зазнался, если бы каким-то чудом стало известно о последовавших тайных переговорах насчет присоединения СССР к фашистскому «антикоминтерновскому» пакту!

Однако уже весной 1940 года я прочел деду М.Н. Краевскому, с которым все больше сходился, следующие стихи с лермонтовским эпиграфом «За все, за все тебя благодарю я...» и густым налетом надсоновской лексики:

Благодари его за «радостное детство»,

За «юность светлую» его благодари,

За то, что проклял он «прошедшего наследство», —

За все, за все ему спасибо говори.

Благодари, — я возражать не смею,

Но будет день — свободы идеал

Забудется, наденешь ты ливрею,

А вместо «гения» окажется Ваал.

И ты припомнишь все — политики арену,

Где с ложным пафосом, с наигранной слезой,

Котурнами возвысясь, гений сцены

Листочком фиговым от вас скрывал разбой.

Я не зову назад, иль к вере в фатум(?!).

Лишь одного хочу — хочу, чтоб не пришлось

Раскаяться тебе, когда придет расплата

За все, чему теперь ты веришь на авось...

Кто это — «он», совершенно ясно («Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство» и т. п.). Решительно не помню продолжения стихов, да, впрочем, судя по качеству приведенных строк, — это потеря небольшая.

Интересен сам факт подобных настроений, которые разделял тогда и мой новый одноклассник Володя В., только что перебравшийся в Москву из Вологды и рассказывавший о тамошней жизни, в частности — об очередях за хлебом.

Помню, как возмущало и смешило нас обоих, когда наш одноклассник Слава Рапота рассуждал о том, какой он счастливый — идет по улице, и никто его не может схватить и арестовать — в отличие от стран капитализма. Между тем, после некоторого отлива ежовских репрессий, потихоньку рассказывали о ком-то вернувшемся — со шрамом от удара наганом по голове...

Слов нет, «оппозиция» наша была щенячьей и неглубокой, но откуда же она все-таки проистекала?

Самое очевидное — это естественное отталкивание, отвращение от все крепнувшего хора славословий новоявленному «гению», производившего на нас совершенно обратное воздействие. Глухие слухи о репрессиях и о крупных поражениях в войне с маленькой Финляндией тоже играли свою роль в развенчании ореола вокруг «вождя».

Не могу умалить и влияния лично на меня умонастроений родни, будь то равнодушный скептицизм Колюши, осторожно предпочитавшего не высказываться на политические темы и целиком сосредоточенного на своей медицине, или более откровенное неприятие существующего «дядей Миней» (М.Н. Краевским) или мужем его дочери Натальи, Владимиром Николаевичем Мамоновым, при всем своем веселом и беззаботном характере не упускавшим случая едко высмеять кое-что из новых порядков.

Помню, как при возобновлении глинковской «Жизни за царя», переименованной в «Ивана Сусанина» и вообще тщательно «подчищенной» по тексту, Владимир Николаевич пресерьезно предлагал, чтобы в последнем акте на сцене были выставлены гигантские... пятки, а хор распевал:

Собирайся, наша рать,

Пятки дружно полизать!

Направленность этих насмешек была столь же очевидна, как и в другом случае. На даче в подмосковном Ильинском Владимир Николаевич, празднуя именины, выставил на веранде большое блюдо с собранными на огороде ягодами и овощами, в центре же торжественно возвышались несколько одинаковых, паспортного размера, фотографий именинника. Это выглядело как пародия на недавно открывшуюся Всесоюзную Сельскохозяйственную выставку, изобиловавшую портретами «самого родного и любимого».

Конечно, у моих родичей были свои счеты с новым режимом, пусть это было уже изрядно обедневшее дворянство, с трудом сохранявшее до революции свои небольшие усадебки. Воспоминания об этих Лунине, Полибине и других уголках согревали души этих людей, служа источником оживленных элегических разговоров, и, конечно же, щемили сердце, особенно если доходили слухи о том, что там теперь творится. Так, в годы коллективизации к дяде Мине в Москву заявился кто-то из раскулаченных, и дед оставил его ночевать, а потом переправил куда-то дальше, воспользовавшись связями по агрономической службе.

Десятки лет спустя мы с моей второй женой, будучи в Смоленске, решили добраться до Лунина. Накануне мы гостили у вдовы поэта Николая Ивановича Рыленкова Евгении Антоновны и в разговоре выяснили, что она родом из тех мест и даже участвовала в самодеятельных спектаклях, происходивших в бывшем барском доме, который вскоре пришел в негодность и рухнул.

Автобусом до города Красный, затем попутной машиной и, наконец, пешком добрались мы до красивой холмистой местности, но в Лунине нашли только следы обсаженного высокими тополями пруда и непролазную грязь вокруг скотного двора.

Пошел дождь, и мы еле-еле, опять с какой-то попуткой отправились восвояси, поддразнивая друг друга: жена меня — паломничеством в «бывшие владения» (уж-ж-жасная несправедливость, поскольку я приходился былым хозяевам, как говорится, седьмой водой на киселе), а я ее — завидным родством со смоленскими «князьями церкви» (Нина была внучкой дьякона).

Уж не помню, вспоминались ли мне в тот день огаревские стихи, которыми завершил Герцен одну из глав «Былого и дум»:

Старый дом, старый друг! Посетил я,

Наконец, в запустенье тебя,

И былое опять воскресил я

И печально смотрел на тебя.

Двор лежал предо мной неметеный,

И колодец валился гнилой,

И в саду не шумел лист зеленый,

Желтый, тлел он на почве сырой.

Дом стоял обветшалый уныло,

Штукатурка оббилась кругом,

Туча серая сверху ходила

И все плакала, глядя на дом.

Грустная картина, но по сравнению с увиденным в Лунине — чистая пастораль.

Я пишу эти строки в пору, когда происхождение из «бывших» уже не только не скрывают, а напротив, кичливо выставляют напоказ. Признаться, это коробит. Уж на что Олег Васильевич Волков, прекрасный писатель, не мог быть заподозрен в сочувствии недавнему режиму, от которого сильно настрадался, но и от него я слышал, что его удивляют и даже смешат затеи вроде воскрешения дворянских собраний, куда его хотели завербовать родичи. «А сколько душ дадите?» — иронически поинтересовался Олег Васильевич.

«Есть мужик и мужик», — рассудительно отвечал сказочный Поток-богатырь в известной балладе А.К. Толстого на вопрос, уважает ли он мужика.

Так вот, есть, а точнее — был дворянин — и дворянин. Дядя Миня рассказывал, как другой наш родич, Михаил Александрович Краевский за завтраком листает газеты с вестями о страшном кишиневском погроме 1903 года и хихикает над фотографиями убитых «жиденят».

— И тогда, — десятилетия спустя дядю Миню снова так и затрясло, — я сказал: «Замолчи, мерзавец, а то я тебе в морду дам!»

В устах тишайшего и кротчайшего деда — да таковы слова!

Любопытно продолжение: в середине 30-х мы как-то оказались на одной даче с Михаилом Александровичем, и он хвастался перед моей матерью, как недавно верно «политически высказался» — точь-в-точь, как вскоре выступивший Мануильский, позабытый ныне партийный деятель.

При этом не сомневаюсь, что произойди при его жизни нечто подобное нынешним, конца века, событиям, он и тут оказался бы в первых рядах — в духе злого анекдота двадцатых годов: реставрация, на Красную площадь на белом коне въезжает победоносный генерал, навстречу ему из толпы бросается Алексей Николаевич Толстой и, всплеснув руками, восклицает: «Ваше превосходительство, что тут без вас было!!!»

Михаил Александрович и внешностью сильно походил на грозного помещика из тех, что в пору так называемых контр-реформ конца XIX века валом валили в земские начальники, чтобы вновь насладиться властью над «распоясавшимся мужичьем». Говорят, он и сам побывал в этой должности и так был охоч до баб, что потом был вынужден одним из первых убраться вон из именья: мужики грозили с ним расправиться.

Если его я вспоминаю с отвращением, то судьба уже не родственника, а некоторым образом свойственника — Петра Николаевича Мамонова (брата уже упоминавшегося Владимира Николаевича) доныне как-то ранит меня, хотя и виделись мы лишь однажды: очутились рядом на именинах И.М. Воробьева. Петр Николаевич пытался что-то наскоро рассказать мне, 12—13-летнему, о реформах Столыпина, у которого был чуть ли не адъютантом. Вскоре мой «собутыльник» (с ним я выпил первую в жизни рюмку водки) был куда-то выслан и, насколько помнится, во время нелегального наезда к жене в Москву умер прямо в вагоне. (В войну подобная смерть постигла и Владимира Николаевича — чуть ли не на перроне Казанского вокзала).

Что касается дяди Мини, он был из тех либеральных дворян, кого всегда честили прекраснодушными и слабовольными. Может быть, он и был в этом отношении не без греха. Во всяком случае, в семейной жизни верховодила его вторая жена, уже упомянутая «тетя Таля», которую заглазно насмешливо именовали «Талюнчик». Она была скуповата, в черном теле держала падчериц и пасынка в их детские годы (и дядя Миня это терпел). После революции она, по слухам, не брезговала тайным ростовщичеством, да и вообще была весьма практичной и оборотистой особой. Дети же, несмотря на все, отца любили, возможно — слегка жалеючи.

Сам же я на несколько лет сильно к нему привязался и пользовался взаимностью, хотя был для него лишь «боковым» внуком — впридачу к целой ораве прямых, которая все увеличивалась (Катя, Алеша, Леля, Наталья, Таня, Маша). При первой возможности я отправлялся к нему, поднимаясь по своему Серебряному, сворачивая на Молчановку и почти сразу же в Ржевский переулок, минуя там серый «генеральский» дом, где еще недавно после нескольких арестов в соседних квартирах застрелился Гамарник.

Тетя Леля до конца жизни со стыдом вспоминала свою, действительно малоудачную, шутку: придя к дяде Сане, она обнаружила в передней шииель одного из его пациентов, высокопоставленного обитателя генеральского дома, накинула ее на плечи, нахлобучила фуражку и без стука вошла в комнату со словами: «Именем закона...»

Бедный гость был неприятно поражен этой «репетицией» своего близкого будущего...

Миновав окруженную оградой давно закрытую и зарастающую травой церковь и перейдя улицу (тогда — Воровского), я в конце концов добирался до Хлебного переулка.

Раньше в две небольшие комнаты, занимаемые дедом с женой, шли со двора, но потом это крыльцо с небольшими сенями было заколочено и превращено в нечто вроде кладовой, а входить приходилось через общую кухню, предварительно постучав в окно, чтобы открыли наружную дверь.

Здесь любил бывать и играть на рояле Сергей Дмитриевич Попов, живой и нервный человек, особенно любивший, по-моему, Скрябина. Много позже я узнал, что к знакомым деда принадлежал и другой Попов (родич ли Сергея Дмитриевича, не знаю), близкий друг Михаила Булгакова.

Вообще Москва была, как мир по известному выражению, тесна. Когда впоследствии Твардовский праздновал свое пятидесятилетие, мы разговорились за столом с прозаиком Сергеем Николаевичем Голубовым, и выяснилось, что он был в большой дружбе со своим тезкой Поповым. А готовя к юбилею Чехова специальный номер «Огонька», где я тогда работал, я брал какой-то материал у одной из старейших сотрудниц Ленинской, ранее — Румянцевской, библиотеки, и оказалось, что Елизавета Николаевна Коншина живет в том же Серебряном, но совсем на задворках больших зданий, в глубине двора, за небольшими огородами, в домике совершенно деревенского вида, наподобие тех, что некогда стояли возле нашей исчезнувшей церкви.

В.Н. Мамонов с Натальей Николаевной, которую родичи с детства звали Тюней (памятуя какое-то ее детское словцо), дружили с художником Михаилом Михайловичем Черемных, которого обычно вспоминают как сотрудника Маяковского по работе над плакатами «Окна РОСТа». Ни Владимир Николаевич, ни тетя Тюня, как звали ее племянники с племянницами, ни к поклонникам поэта, ни к сторонникам воспевавшегося им строя никак не принадлежали. И я не знаю, что связывало их с Черемных, да и каков он сам-то был в свои более поздние годы.

Запомнился лишь переданный тетей Тюней рассказ, как в конце 30-х забраковали его рисунок к юбилею Красной Армии. Рисунок строился на контрасте между бедно одетым и плохо вооруженным юношей, олицетворявшим первый период ее существования, и богатырем, символизировавшим ее нынешнюю мощь. Казалось бы, прекрасно? Но рисунок не прошел, и, поясняя причины этого, художник сказал, придав своей речи грузинский акцент, что «наша армия никогда не была слабой»! Маленький, но характерный штрих времени...

Ирония, с которой тетка передавала мне эту и другие истории, служившие к вящему посрамлению воцарявшихся нравов и «принципов», не могла не воздействовать на 15-16-летнего подростка. А сами мои собеседники казались наиболее типичными (выражаясь возобладавшим тогда слогом) представителями канувшего в прошлое общества.

Одна из любимых детских игр, неоднократно описанная в литературе, — смотреть на мир сквозь разноцветные осколки стекла: все кажется волшебным, таинственным, притягивающим. Думаю, что и я тогда глянул на прошлое сквозь своеобразные осколки, отнюдь не из худших, и представлял его заметно приукрашенным.

Впоследствии мне пришлось пережить долголетний процесс отказа, отталкивания от своих тогдашних представлений и настроений. В этом была и своя справедливость, и своя неправда.

Горьковатая справедливость заключалась в том, что вскоре я стал ощущать определенную скудость, исчерпанность тех мыслей и наблюдений, которыми делились со мной старшие. Патетически говоря, они как бы застыли на одной точке зрения и воспринимали только то, что ей соответствовало. Порой это сказывалось в сравнительных мелочах, вроде литературных вкусов и пристрастий. Так, для дяди Мини Надсон остался куда ближе и понятней Блока.

Если катастрофическое начало войны с Германией вполне согласовалось с взглядами моей родни на новый строй, то дальнейшее заставляло призадуматься: почему-то он все же устоял? Сражаются же за него?

Поступив осенью 1942 года в Литературный институт, я соприкоснулся с совершенно иной средой, и как бы жесткая терка прошлась по моим настроениям и вкусам — не только по остаткам «надсоновщины», но и по более «капитальным», как мне казалось тогда, а в сущности — не устоявшимся убеждениям. (Впрочем, еще в школе я как-то не нашел, что возразить, когда моя тогдашняя, первая серьезная любовь Надя Вялкова, выслушав мои тирады против строя, заметила, что в ином случае она, «простолюдинка», наверное, не смогла бы получить такое образование).

Еще поздней осенью 41-го, в день рождения дяди Мини я подарил ему очень понравившуюся мне книгу Ивана Евдокимова о Левитане, сделав на ней стихотворную надпись, из которой помню только заключительную строку: «Новоселья желаю тебе!» Речь, конечно, шла не о каких-то бытовых пожеланиях: имелась в виду некая общественная перемена, представлявшаяся совершенно туманной и, быть может, связанная с расчетами на длительность союза с демократическими странами и некое воздействие этого на наши внутренние дела.

Но, как бы то ни было, в дальнейшем моя «оппозиция» быстро сошла на нет. Тут сыграло роль и влияние того патриотического порыва, который побуждал тогда и весьма зрелых и многознавших политических деятелей даже в стане эмиграции мысленно становиться под знамена сражавшейся со страшным врагом России, как все чаще именовали страну, которую еще недавно нещадно третировали как презренную «Эсэсэсерию», «Совдепию».

К великому сожалению, с той поры как-то ослабела и увяла моя дружба с М.Н. Краевским, оказавшаяся (или, быть может, показавшаяся?) мне тогда исчерпанной и уже малоинтересной. Не помню уже, как и почему мы перестали встречаться. Лишь незадолго до его смерти, году в 1958-м, мне передали его просьбу навестить его. Жаль, не помню подробностей этого свиданья-прощанья. Прошли годы, пока у меня не появилось острое сознание собственной черной неблагодарности, увы, безнадежно запоздалое.

С тетей Тюней все было куда безболезненнее. Помню, что, узнав уже в армии о кончине Владимира Николаевича, я написал ей, а вскоре по возвращении поехал на их дачу в Ильинском и, прихрамывая, чистил садовые дорожки, совершенно запущенные, а прежде окаймлявшиеся прекрасными белыми флоксами. Покойный вообще с величайшим тщанием возился с цветами, облачась в какую-то столь немыслимо заношенную рубаху, что кто-то из потенциальных пациентов довольно свысока спросил его, дома ли доктор Мамонов. «Нету, нету!» — смиренно отвечал Владимир Николаевич.

Изредка виделись мы с тетей Тюней и позднее, но грустно, что могло это происходить и чаще, и теплее. Переселенная с Садовой в район Аэропорта, она доживала свой век в полном соответствии со своим характером — независимо, замкнуто, непроницаемо. Умирая в больнице от рака легких (страстный была курильщик!), за несколько минут до кончины со своей обычной вежливостью ответила на вопрос медсестры: «Нет, благодарю вас, мне ничего не надо...».

Одна из моих более поздних знакомых, писательница Александра Яковлевна Бруштейн (о ней речь далеко впереди), чьи родители сгинули в вильнюсском гетто, с великой горечью писала в своей прекрасной книге «Дорога уходит в даль», что ей негде поклониться их памяти, сказать слово благодарности. «Я говорю это здесь», — заключала она.

И при всей несопоставимости обстоятельств мне тоже хотелось бы сказать — здесь и сейчас — обо всех упомянутых выше людях то, что не успел или не надоумился сказать прежде. (Счастье еще, что в последние десятилетия жизни Елены Михайловны Владыкиной, тети Лели, мы с женой очень сблизились с ней, уже не покидавшей дома, но сохранившей не только ясную голову, — как и ее сестра Ольга, — но и живой интерес ко всему окружающему и желание дожить до каких-то общественных перемен).

Только со мной умрут вечера в Хлебном и в Ильинском, немудреное веселое музицирование Владимира Николаевича, негромкий голос дяди Мини и молчаливость другого деда, дяди Сани. Последний как-то приснился мне со своей хмуроватой доброй улыбкой и «дежурной» остротой («Простите, я без галстука...»), — и так я плакал во сне от горя и от счастья, что могу его обнять и сказать что-то благодарное...

Пусть земля будет им пухом! Мы росли в нелегкое, очень нелегкое время, но именно во многом благодаря этим людям, когда думаешь о своих первых годах, в памяти звучат строки поэта:

Серебряной звездой летит в ладони детство,

Мерцает и звенит, спеша уверить всех,

Что жить нам — не устать, глядеть — не наглядеться

На этот первый снег, на этот первый снег.

(Николай Рыленков)

ПОСТСКРИПТУМ ...ЛЕТ СПУСТЯ

Попал я как-то в безумно привилегированную поликлинику в одном из арбатских переулков. Уж и не вспомню, вместо каких старых домов вознеслось это громадное помпезное здание, рядом с которым довольно внушительный в прежнее время особняк, служивший гнездом аксаковского семейства, нынче выглядит карликом, а уж про крохотный одноэтажный с мезонином домишко музея Герцена нечего и говорить!

Фамилия доктора, исписывавшей страничку за страничкой в моем скорбном листе, как некогда именовалась история болезни, была не столь уж редкой, но меня, пришедшего сюда Староконюшенным, каким годами хаживал в школу, подмывало задать один вопрос.

И я не удержался:

— Скажите, пожалуйста, среди ваших родственников не было такого — Шуры Иноземцева?

Оказывается, был некий «дядя Шура», по возрасту, пожалуй, ровня мне, но вот жил ли он в Староконюшенном, довольно молодая племянница не знает, на ее памяти он обитал далеко отсюда — в Конькове. Там и умер. Воевал, был в плену.

Я-то, как и другие выходцы из предвоенного 9-А, временами встречавшиеся до самых последних лет, думал, что Шура разделил участь Левы Барама, летчика Володи Богдановича, Володи Лобанова, Феди Пальдяева, то ли убитых, то ли пропавших без вести. Впрочем, по последней «категории» проходили и пленные.

Не знаю, дополнит ли мой доктор ту краткую «справку», какую я от нее уже получил; узнаю ли подробности одной из миллионов горьких судеб. Тут может таиться такая давняя семейная боль, начиная с самого Шуры, конечно, не избежавшего ни печально памятных проверок, возможно, даже лагеря и «срока», который «полагался» этим несчастным людям, поголовно объявленным «изменниками родины», и как минимум — тягостного клейма во все вынюхивающих анкетах, будь они прокляты.

Бог знает, как и когда он вернулся в Москву, как и чем жил, слышал ли, знал о происходивших время от времени встречах былых питомцев нашей 59-й школы, многими из которых она гордилась, как пышно провозглашалось на этих сборищах.

Шура был младшим братом довольно известного ученого, если не ошибаюсь — блиставшего еще на таких довоенных вечерах. Наверное, дома его ставили в пример другому, довольно непутевому отпрыску, попавшему в наш класс «второгодником».

Наследующие годы его «оставила» уже война...

Не скажу, что буквально все эти мысли так сразу и «пронеслись» в моей голове, как пишут в романах. Однако не без влияния описанного разговора я, выйдя из поликлиники, начал бродить из одного окрестного переулка в другой, узнавая — или, наоборот, не узнавая — знакомые места. Обнаружил, к примеру, что Мертвый переулок, в конце 30-х годов носивший имя его знаменитого обитателя — нет, не великого физика Лебедева, а Николая Островского, культовой, как теперь выражаются, фигуры того времени — теперь именуется Пречистенским.

А главное, как на острые углы, натыкался то на одно, то на другое воспоминание.

Свернул было в Калошин, тут же попятился от суетливого «нового» Старого Арбата, но успел глянуть на огромный угловой серый дом (нынешнее пристанище «погорельцев» с Тверской — Дома актера), где жила моя одноклассница Вера Сафьянова и откуда «забрали» ее родителей, отца — навсегда, мать — на долгие-долгие годы.

Пошел Малым Власьевским, улыбнулся зданию, где мы в младших классах бывали у Нины Берковой. Много лет спустя встречу ее страшно постаревшей в Союзе Писателей, на Поварской, где она работала в «аппарате», а для души — или, может, заработка? — что-то «сочиняла», вроде бы — фантастику. Потом ее не стало.

На углу Большого Власьевского и Пречистенского еще доживает — в мои школьные годы новехонький, кажется, цековский — дом, где та же юная компания, что у Берковой, могла резвиться в большой отдельной квартире (великая редкость по тем временам!), принадлежавшей отцу Неи Зоркой. Вообще-то живую черноглазую девочку «окрестили» Энергией в духе эпохи, вскоре унесшей ее отца. Но так ее, помнится, никто не титуловал ни в школе, ни когда она стала известным кинокритиком. Увы, Неи тоже нет на свете.

И каким же контрастом с зорковской квартирой была комната в классической коммуналке ближнего деревянного дома, где жили Лекнины: хмурый латыш, тоже «исчезнувший» в тридцатые, его очаровательная жена Нина Иосифовна, помнится, служившая машинисткой в легендарном Реввоенсовете, ее старенькая мать и сын Володя, о котором уже упоминалось. Весной 1940 года он скоропостижно умер от дифтерита, и мы с Надей Вялковой (моей первой серьезной любовью) и Володей Васильевым довольно долго навещали эту дважды «обкраденную» судьбой семью.

Уж не знаю, насколько Нине Иосифовне с матерью были приятны эти визиты, быть может, только бередившие недавнее горе (лицезрей-ка нас, юных и здоровых...).

Вернувшись из армии, я уже один поднимался иногда по скрипучей лестнице и хромал через кухню и длинный коридор, пока однажды, после значительного перерыва, вообще не обнаружил этого давно обветшалого дома. Кажется, Нина Иосифовна, к которой я, по-моему, был несколько неравнодушен, в конце концов, к счастью, вышла замуж

Теперь на этом месте внушительный двор перед безвкусным, претенциозным зданием «сталинской» архитектуры, отгороженный от переулка решеткой и воротами, которые объявление требует закрывать, потому что — «Сквозит!».

И вот я опять в Староконюшенном, и один за другим миную дома Миши Добромыслова (впрочем, его подъезд выходил уже на Гагаринский), Володи Еремеева, Иры Ольгиной.

Мишу мы потеряли из виду через несколько лет после войны. Володя же, рано покинувший наш класс, с нее не вернулся, и не так давно я снимал для его сестры копию с групповой фотографии нашей так называемой «нулевки».

Но особенно помнится мне Ира с ее норовистым характером, который едва ли не стал и причиной ее гибели: неудачно выйдя замуж, за что-то оскорбилась на своего «избранника» и сделала слишком поздний аборт. В прошлом же и у нее была «типичная» для 30-х потеря отца, работавшего в Министерстве здравоохранения, сам глава которого, старый большевик (сорокатрехлетний, кажется) тоже погиб.

Столь же мрачные истории разыгрывались в выстроенном слегка наискосок от нашей школы огромном сером здании для «высокопоставленных», где жили несколько девочек из так называемых «параллельных» (нашему) классов. В частности, осиротели тогда и дочери известного писателя Артема Веселого, автора романа «Россия, кровью умытая». Десятилетиями умывали, не могли уняться...

И не возвращаясь больше к шуриному дому, я ушел к бульварному кольцу Сивцевым-Вражком мимо то ли пустыря, то ли автостоянки на месте, где жил Лева Барам...

Словно на каком-то кладбище побывал.

ТВЕРСКОЙ БУЛЬВАР, 25

Осенью 1942-го я поступил в Литературный институт, не только обезлюдевший после призыва или добровольного ухода в армию старшекурсников, но и, по-видимому, в какой-то связи с этим вольно или невольно «понизивший планку» для приема, чтобы вконец не опустеть. Только этим объясняю я, что сам был принят с весьма слабыми стихами.

На курсе выделялись немногие: броская, острая на язык и с такими же броскими стихами Галина Шергова, впоследствии известная журналистка (лет через десять мы встретимся с ней уже как сотрудники «Огонька») и Лена Николаевская, которая после одной из наших тогдашних поездок на заготовку дров написала об этом стихи, и в них была наперекор войне такая юная радость жизни, что с добрым любопытством слушал их язвительный Илья Сельвинский и расплывался во влюбленной улыбке Николай Асеев (оба руководили в институте творческими семинарами). Платон Набоков уже хлебнул солдатского лиха и писал об этом с некоторой бравадой:

Какие к черту там карельские березы!

К одной я финна пригвоздил штыком...

Появился на курсе, вернувшись после эвакуации в ставшую ныне столь печально знаменитой Елабугу, сын детской писательницы Саконской Саша Соколовский, бойкий и довольно самоуверенный, мимоходом сыпавший именами знакомых ему знаменитостей, в том числе и Марины Цветаевой. А вслед за ним Лидия Толстая, вскоре ставшая женой известного писателя Юрия Либединского, и Борис Гамеров.

Студентов в институте было мало, на творческих семинарах сходились учившиеся на разных курсах, и все быстро перезнакомились.

Среди «старожилов» оказался знакомый мне по шахматной секции дома пионеров Евгений Ройтман. Впоследствии в эпоху так называемой борьбы с космополитизмом его судьба сложилась трудно, и шахматное «прошлое» оказало Жене услугу, он печатался в спортивной прессе под псевдонимом.

Сорок лет спустя я приехал в один из писательских Домов творчества в Дубулты на Рижском Взморье и встретил там другого литинститутца, с которым бедовали в голодную зиму 1942-1943 года, добрейшего и наивнейшего Бориса Куняева, израненного в войну и осевшего в Риге. Он затащил меня в свою комнату, сокрушаясь, что нечем «отметить» встречу, и тут же рассказал, почему нечем.

В столовой его соседом стал пожилой хмурый человек, показавшийся ему очень знакомым. Однако, когда Борис украдкой заглянул в заполненный тем бланк заказа, то увидел совершенно неизвестную фамилию — Ильин. И только когда сосед собрался уезжать, Куняев сказал ему, как он похож на однокашника, Ройтмана. «А это я и есть!» — последовало в ответ, после чего они, разумеется, выпили все, что у них было, хотя пьяницами были невеликими.

Чтобы и читатель познакомился с Женей Ройтманом-Ильиным, приведу его стихи, напечатанные в маленьком, выпущенном в Литинституте сборничке «Друзьям», который я получил уже в армии и который, потертый и помятый, каким-то чудом сохранился. Думаю, читатель легко поймет, что речь в этих стихах — о воздушной тревоге во время фашистских налетов.

Ты, Одиссей, счастливец и чудак!

Другими я сиренами разбужен:

Их голоса неизмеримо хуже —

Они зовут дежурить на чердак.

На чердаке же холод, грязь и мрак,

И позарез сонет на завтра нужен,

А, коченея в этой мрачной стуже,

Писать сонет — поверьте — не пустяк.

Но если ты мечтаешь быть поэтом,

Не жалуйся, что здорово продрог,

Что ночь длинна, что сложен строй сонета

И не ищи конца своих тревог

В отбое или нежности рассвета,

Бредя неразберихою дорог...

В конце сорок второго года в институт стал захаживать находившийся в Москве после ранения Семен Гудзенко, один из того круга поэтической молодежи, которая группировалась вокруг знаменитого ИФЛИ — Института философии, литературы и истории (позже слившегося с университетом) и нашего Литературного.

Тогда я впервые услышал ставшее знаменитым гудзенковское «Когда на смерть идут — поют...», которое он прочел, предварительно стукнув об пол палкой, на которую еще опирался.

Семен особенно сдружился с Ройтманом и Шерговой, но и вообще бывал на всяких наших сборищах. Помню его вместе с красивой девушкой на вечеринке у вернувшегося по ранению начинающего прозаика Николая Евдокимова, а потом у Лидии Толстой. В ее квартире в переулке возле Тверской обсуждались стихи хозяйки, и вступительное слово сделал Саша Соколовский, начав «чеканной» формулой: «Лидия Толстая — поэт. И поэт — хороший». Гудзенко же высмеял эту мальчишескую категоричность и довольно беспощадно исчислил все населявшие стихи Толстой штампы, хотя и благосклонно отметил кое-какие строки — например, о любовном свидании:

...Лампа, спрятавшись в углу,

Своим зеленоватым глазом

Дивится счастью моему.

Вспомните эти строки, если будете читать книгу воспоминаний Лидии Либединской «Зеленая лампа»!

По-разному сложились судьбы тогдашних студентов. Подчеркнуто, даже как-то чрезмерно, слащаво любезный, не без фатовства одевавшийся Аркадий Белинков писал тогда очень усложненные стихи, и Сельвинский с добродушной усмешкой слушал, как Аркадий, получивший, как и все участники семинара, задание написать стихи... о сборе грибов, патетически декламировал:

И было серо, сыро, рано

И пахло — женскими плечами.

Все засмеялись, а Сельвинский аж головой покрутил.

Впоследствии, когда меня уже мобилизовали, Белинков устроил у себя дома (почти в двух шагах от института) чтение своего романа. Учившийся вместе с ним Владимир Саппак, впоследствии талантливейший театральный критик, участвовавший в создании театра «Современник» и успевший до своей ранней (1961) кончины написать одну из первых книг о «голубом экране» («Телевидение и мы»), рассказывал позже, что прочитанное Белинковым воспринималось как сочинение, как тогда выражались, «внутреннего эмигранта».

Вскоре автор был арестован, а одновременно с ним — Георгий Ингал, писавший роман о Клоде Дебюсси, и наш однокурсник Боря Гамеров, призванный в армию несколькими месяцами раньше меня, но быстро вернувшийся по ранению. Весной 1946 года дошла глухая весть о смерти Ингала. Впоследствии же и он, и Гамеров были добром помянуты их «однолагерником» Александром Солженицыным в «Архипелаге Гулаг».

Белинков же на какой-то стадии следствия оказался в одной камере с венгерским поэтом Анталом Гидашем, арестованным еще в конце 30-х годов, зятем известного коммунистического деятеля Бела Куна, тогда же расстрелянного. Гидаш был убежденным коммунистом, лишь затем прошедшим долгий и мучительный путь разочарования. И сокамерники весьма друг другу не понравились. Антал Францевич, благодаря настойчивым хлопотам жены Агнессы, ранее тоже сосланной, как и ее мать, и заступничеству Фадеева с Сурковым, был вскоре освобожден. Белинков же вернулся лишь в пору хрущевской оттепели, больной и страшно изменившийся.

Я даже не сразу узнал его при встрече в малеевском Доме творчества. Когда вышла его отличная книга о Юрии Тынянове, он прислал ее мне с надписью, в которой, на мой взгляд, было больше его вышеупомянутой сугубой любезности, нежели истинного чувства; возможно, впрочем, тут сказалась и ностальгия по тем давним временам, когда он легко взбегал по институтским лестницам, а не одолевал с одышкой каждую ступеньку.

Его первая книга прошла в печать, хотя и не без труда, — он сумел очаровать влиятельного тогда критика — Евгению Федоровну Книпович, человека сложной биографии: в молодости близкая Блока, она затем пребывала в теснейших взаимоотношениях не только с Фадеевым и Тихоновым, но и с такой отвратительной личностью, как директор издательства «Советский писатель» Лесючевский. Изустный остроумец Зиновий Паперный не преминул запечатлеть эту эволюцию: «...Блока нет, общаться не с кем, и Женя дружит с Лесючевским».

Новая же белинковская книга, посвященная Олеше, увидела свет только «далеко от Москвы», если воспользоваться названием романа Василия Ажаева, — в одном из сибирских журналов и все равно вызвала скандал.

Вскоре, отправившись с женой в туристическую поездку, Аркадий сумел перебраться из Югославии в Италию и стал невозвращенцем. Умер после автомобильной катастрофы — случайной ли, Бог весть...

Вспоминая студенческие годы, думаю: не спас ли нас с Борисом Куняевым уход в армию от участи вышеупомянутых однокашников?

И памятные гудзенковские строки кажутся говорящими уже не только о фронтовых событиях:

Снег минами изрыт вокруг

И почернел от гари минной.

Разрыв! — И умирает друг.

И значит, — смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черед...

«Разрывы» раздавались и в кругу других моих знакомых. Еще в начале 1942-го был арестован работавший в Радиокомитете Владимир Адамович Федорак, муж гимназической подруги моей матери— Нины Анатольевны Герман, актрисы и режиссера детского радиовещания. Несколько месяцев все мы томились неизвестностью, ходили сначала в тюрьму на улице Матросская тишина, потом в Бутырки, пока однажды, сделав очередную передачу, не получили не сразу нами понятый, но потом вселивший некоторую надежду ответ: «Все получил в порядке». И действительно, вскорости Владимира Адамовича выпустили. По тем временам он вроде бы отделался легким испугом, но кто знает, насколько происшедшее сократило его жизнь!

Те месяцы, которые я успел провести в институте, были полны чувствительных ударов по моему «авторскому» самолюбию. И на семинаре Сельвинского, и у Асеева вирши мои были жесточайшим образом раскритикованы. И справедливо!

Свет не без добрых людей: во время этого страшного разгрома тихо сидевший среди семинаристов военный вдруг сказал: «А мне понравились вот эти строки: «... Стояли леса, воды набравшие в рот»! Это был недавний наш студент Федор Траубе-Курбатов, «гостивший» в институте и вскоре погибший на фронте. Видимо, он привнес в мои немудреные строки свою собственную память разведчика — о настороженной лесной тишине и пронизывающей сырости... Наверное, я не мог скрыть своей растерянности, если среди новогодних шуток были и переадресованные мне Набоковым известные есенинские строки:

Мне грустно на тебя смотреть.

Какая боль, какая жалость...

В эти же трудные для меня месяцы сложились добрые отношения с преподававшим у нас известным лингвистом Александром Александровичем Реформатским, покорявшим живостью, юмором, способностью откликнуться на все, чем мы жили, скажем, на только что появившийся пастернаковский цикл стихов «На ранних поездах».

Когда я ушел в армию, мы с А.А. даже переписывались, и в моих длинных посланиях он — быть может, из педагогических соображений? — находил какие-то литературные достоинства (так, несколько строк о Петре І и России, как он уверял, понравились ему чуть ли не больше, нежели знаменитый роман Алексея Толстого!).

Нелегко мне было расставаться с домом на Тверском бульваре, с однокашниками, с тишиной библиотечных залов Ленинки и читальни ВЦСПС, находившейся в Доме Союзов, где было потеплее. Характерна наивная жалоба в одном стихотворном письме:

Я не могу писать тебе

О том, что душу лихорадит:

Все эти месяцы — пробел

В моих студенческих тетрадях...

Я не могу писать о том,

Что голод книжный ненавистен,

Что шорохи иных листов

Я часто слышу в шуме листьев...

Начались другие, солдатские «университеты», куда суровее...

В июле 1945 года я вернулся из госпиталя.

Можно сказать — к разбитому корыту. Мать находилась в заключении; правда, была вскоре амнистирована. И без того небогатое существование вовсе поредело. Пенсия по инвалидности выглядела нищенской — 90 рублей в месяц, а когда я стал получать повышенную (Грибоедовскую) стипендию (400), ее уполовинили. Несколько же лет спустя, в 1951 году, я, как и многие другие, был совсем снят с инвалидности: достаточно, мол, получаемой зарплаты!

До того, как стать Грибоедовским стипендиатом, я вообще... не был восстановлен в своих студенческих правах! В ту пору институт возглавлял один из «классиков» советской литературы — Федор Гладков, прославившийся романом «Цемент». Человек совсем неплохой, но, увы, непомерных амбиций, пытавшийся тягаться с самим Горьким, он завел в институте свои порядки, порой граничившие с самодурством (например, велел убрать портреты Маяковского и Шолохова). В частности, вместо того чтобы просто, как то надлежало, вновь зачислить в студенты вернувшихся с фронта, стал тому препятствовать: дескать, еще надо выяснить, достойны ли они учиться в «его» институте, и не новое ли это «потерянное поколение», наподобие того, о котором много писала западно-европейская литература после первой мировой войны!

Пришлось мне поступать заново, — то есть предъявить свое «творчество», принести несколько стихов, которые урывками сочинялись в армии. Были они невысокого качества. Но не в этом дело: рецензировавший их поэт Сергей Обрадович, соратник Гладкова по «пролетарской» литературе 20-х годов, усмотрел в них упадочные мотивы, пессимизм. Не обошлось даже без прямой подтасовки или, в лучшем случае, небрежности. В одном из стихотворений шла речь об убитой снарядом на ленинградской улице девочке, у которой, лежащей на мостовой, «грудь приподнял ранца черный, плоский горб». Обрадович же писал, что это у меня, автора, в прошлом — «черный плоский горб солдатского ранца», — меж тем таковой амуниции у нас в помине не было, был вещевой мешок, в просторечии «сидор».

Возможно, волей-неволей Обрадович шел навстречу настроениям Гладкова («потерянное поколение»!). Много лет спустя я узнал, что столь же предвзято оценил он даже стихи прекрасного, но преследовавшегося чиновниками от литературы, в частности Владимиром Ставским, поэта Дмитрия Кедрина незадолго до его гибели. Была, кстати, среди отрицательных отзывов о кедринских стихах и рецензия Е.Ф. Книпович.

На выручку мне пришел А.А. Реформатский, написавший записку в Комитет по делам высшей школы профессору Михаилу Степановичу Григорьеву. В 20-х годах одну из его работ Реформатский жестоко раскритиковал, но в его порядочности не сомневался. И не ошибся: Михаил Степанович заступился и «внедрил» меня обратно в институт, воспользовавшись своим «сановным» положением (увы, через несколько лет какая-то семейная драма тяжело повлияла на его «карьеру», и я позже видел его сильно постаревшим и согбенным).

Принял во мне участие и друживший с Реформатским другой знаменитый лингвист Григорий Осипович Винокур, живший по соседству со мной на Арбате. Он устроил мне небольшой приработок в возглавлявшейся им редакции Словаря языка Пушкина.

У старшей дочери Григория Осиповича Тани был роман с моим близким школьным приятелем, правда, ко времени моего возвращения в Москву уже подходивший к концу и чуть было не закончившийся ее самоубийством. После этой злосчастной попытки мне стало трудно бывать у Винокуров, о которых у меня сохранились самые добрые воспоминания.

Милую и смешную нотку в их семейную атмосферу вносила младшая дочь Надя, по домашнему прозвищу Чепчик. Она мечтала стать композитором и уже сочиняла оперу, где к общему веселью фигурировал «хор аспирантов». Оно и понятно: последних что в доме Винокуров, что в доме Реформатских перебывало немало. Ученые отдавали им много сил и времени, да и просто дружили со своими питомцами.

Григорий Осипович был — или, во всяком случае, казался мне —- более сдержанным и «академичным», хотя мог внезапно покинуть свой маленький кабинет и присоединиться к компании Таниных приятелей, подпевая им: «Не тревожь ты меня, не тревожь...» («новорожденная» тогда песня Исаковского).

Реформатский же вообще непрочь был поозоровать и припомнить песенку или стишок довольно фривольного содержания. А когда десятилетия спустя мы хоронили его на Востряковском кладбище (Винокур умер вскоре после войны), то даже у могилы невольно улыбнулись, когда его былая ученица припомнила полученную от «мэтра» в Татьянин день открытку:

Я сегодня встану рано,

Выпью водки, закушу...

— За которую Татьяну? —

Сам себя потом спрошу.

Особенно часто бывал я первым мирным летом в бедной и безалаберной, но родственной и близкой мне семье Стариковых, занимавшей большую, но, тем не менее, тесную для нее комнату в маленьком, да и носившем название Малый Каковинский, переулке близ, увы, уже исчезнувшего Новинского бульвара, от которого одно название осталось.

Здесь тоже бывало многолюдно: Катины подруги и приятели по школе дополнялись, а частично и оттеснялись новыми, университетскими, свои друзья появились у Алеши, вскоре подоспели и Лелькины поклонники. Кто увлеченно предавался танцам под две-три заигранные пластинки («О, Санта Лючия!» — сразу возникает в памяти вместе с шарканьем подошв по полу), кто довольствовался разговорами, смехом, легким флиртом.

Однокурсницей и подругой Кати была и Лида Грибова. До сих пор шестьдесят лет спустя некоторые мотивы Пятой симфонии Чайковского неотделимы для меня от воспоминаний об августовских, уже немного сумеречных сокольнических зеленых улицах, по которым я, еще слегка прихрамывая, стал частенько провожать Лиду, иногда как раз после концертов, где мы по возможности (довольно ограниченной!) бывали. Помню, с каким чудесным букетом, явно превышавшим эти возможности, забежала Лида к нам в Серебряный переулок поздравить меня с первым «мирным» днем рождения.

Лет десять спустя образованнейший умница, великолепный германист, ставший впоследствии и прозаиком, Сергей Львов как-то развивал мне свою теорию, согласно которой многие тогдашние браки заключались по той причине, что пришедшие с войны смешивали, путали свой восторг перед возвратом к обычной, нормальной жизни с отношением к встреченным в это время женщинам. Возможно, что-то от этого «мировосприятия» сказалось и в моей влюбленности в Лиду, через год ставшую моей женой, увы, отнюдь не в благоприятных житейских обстоятельствах.

Она кончала университет, я был еще только первокурсником. Отношения с моей матерью стали напряженными, Лидиной же я совершенно справедливо представлялся не лучшей «кандидатурой». Косо посматривали на случившееся и многие из моих родственников. Полвека с лишним спустя Катя Старикова в своих, в целом очень хороших мемуарах «В наших переулках» сочла возможным написать, что «многое в этом браке» казалось ей тогда для меня оскорбительным(?!).

«Новобрачные» крайне нетвердо стояли на ногах, а между тем уже в следующем, 1947-м году обзавелись ребенком, которого в память погибшего Лидиного брата-летчика назвали Владимиром (дома же всю жизнь именовали Димой). Наши первые годы были очень трудными, о чем, пусть и с некоторым комическим преувеличением, повествует такая «внутрисемейная» частушка:

Есть у нас, есть у нас

Двадцать шесть рублей.

Нам на них надо жить

Двадцать восемь дней.

Что нам есть? Что нам пить?

Как вообще мы будем жить?

Ай-люли, ай-люли,

До чего же мы дошли!

Однако жили дружно. По понятным причинам поневоле стали домоседами. Одним из ближайших наших друзей в эту пору сделался Катин одноклассник Алеша Стеклов, подробно описанный в ее уже упомянутой книге. Тяжело переживавший ее замужество, он перешел в наше «подданство». Был в самых добрых отношениях с горячо сочувствовавшей ему Лидой, возился с маленьким Димкой, и, будучи прекрасным фотографом, сделал много снимков этого простодушного и веселого существа, в котором мы-то просто души не чаяли.

Некоторые Димкины «высказывания» ранних лет сохранились в моих старых блокнотах.

Сидит на горшке, держа в руках игрушечного зайца, и «свирепо» говорит: «Хочет съесть!» (то есть Дима — зайца). Потом обнимает его: «Жалко!»

Лида лежала, согнув ноги в коленях. Он посмотрел: «Дом!» Потом так и просил: «Деяй (делай) дом!»

Упал и важно произнес: «Упал Владимир!»

Случайно ударил Лиду своей круглой головой в ухо. «Мне больно» — сказала она. «Потепи (потерпи)!».

Показал на картинке на «карман» кенгуру: «Квартира!»

Лег на диван и, подражая Лиде, говорит: «Адюсь (Андрюш), иди ки ме (ко мне).

Рассказывая ему сказку, говорю: «Захотелось лисе петуха съесть». Он запротестовал: не съесть!

— А как же?

— Полакомиться мясом...

Смешно переиначивал слова стихов и песен: «Мы везем с собой кота, забияку собаку, обезьяну папу (вместо попугая)»; «Он говорил мне страшные речи» (вместо «страстные»); «Летят пулеметные птицы» (вместо «перелетные»).

— А где Мойдодыр? Не могу вам казять (сказать). Позвоните пять номеров (вместо «по номеру сто двадцать пять»).

— Сивия, Сивия, и любишь! (Сильва, Сильва, ты меня не любишь!), — и радостно прыгал при этом.

— Ты что это примолк?

— Сижу обидный (обиженный).

— Что нос деиит (делает?)

Содрогнулся от кислого яблока и сказал: «Боялся ябака!»

— Маминоги (носороги).

— Где Света? — спрашивает кто-то из нас о Лидиной подруге.

— У кисики Фета живет, — поясняет Дима. (У Светланы Боярской была кошка. Ясно, кто занимал его больше!)

— А домов в трамваи пускают?

— Нет.

— А машины?

— А в Мосторге дома продают?

В метро: «А куда двери уехали? В стенку?»

— Щеклятки (щенята + цыплятки). А у коровы?

— У нее телятки.

— А! Это они говорят «бе»!

Играл в цыплят: положил на пол кубики и ходил с веточкой вокруг, иногда подвигая «цыплят».

— Убью, заязы (заразы)! — это позже, на даче, гоняясь за курами, в подражание хозяйке.

— Собаки играют? Они в игрушечки играют?

— Тетя обидела собаку (ударила).

Подстригли его, при этом волоски упали на стол. «Дай перышки!» — просит.

Мыли в ванне, ревел. Потом — с чувством исполненного долга: «поорал, помылся».

— Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Ой, пустите в Африки!

— Дима! Сколько лет, сколько зим! — шутит Лида. — Где были, где работали?

— Маленький был, — скромно отвечает.

Размышляет о будущем: «Один глаз будет похож на мамин, другой на папин».

— Папа и мама пьют вино, а я — чай, — рассказывает кому-то в магазине. И там же — даме: «Тебе нужно мясо, а мне — рыба».

Первое впечатление от сказки «Гуси-лебеди»: «Я Баба Яга и хочу тебя кусать!»

С диким восторгом: «Вместо Пушкина, вместо Гоголя я в детском саду написал книжку!!!» Что это была за книжка, увы, не помню.

1952 год: «Это не корова — ее скотиной зовут!»

Посмотрел на мясо в магазине: «А быка потом зашивают?»

— Папа, вон машина для сборки яиц. (Речь идет об инкубаторе).

— Хорошо быть продавцом: каждый день деньги получаешь!

Перечисляю как-то его плохие поступки: непослушание и т. п., Лида еще что-то добавляет. «Не подсказывай»! — негодует он.

— А кто это — мамонты?

— Это такие древние слоны были, только побольше.

— А они людей кушали?

— Это давно, когда путешественники с ружьями были?

— Тогда ружей не было, луки были.

— И пистолеты другие были?

— Нет, и пистолетов не было...

— Это когда гусиными перьями писали?

— Ты проснулся?

— Как видишь, я зеваю...

1953 год. По радио говорят: «Город растет...» Димка иронически: «Город, конечно, строят!».

1954 год. Пошел в школу. Помню, — смотрю из окна: стоит маленький перед огромным зданием, и Лида, наклоняясь, что-то ему говорит. Вернулся, полный впечатлений, и пристал к моему сводному брату старшекласснику Алику: «Скажи, тетрадь — твой лучший друг?» (Отголосок наставлений учительницы). Изрядный в ту пору лоботряс, Алик отмалчивается; Димка не отстает.

— Поживешь — узнаешь, — наконец, ответствует «дядюшка».

1956 год. Уже в новом жилище на Большой Ордынке, где Димке до звонка трудно дотянуться: «Я даю (портфелем) два тусклых звонка...».

Возвращаюсь к Стеклову.

Случались у нас с ним и жаркие споры, когда Алеша, уже тогда много ездивший по стране с геологическими партиями и видевший все не замутненными пропагандой глазами, с ироническим соболезнованием слушал наши оптимистические рассуждения, базировавшиеся на «печатных источниках». Потом, при воспоминании об этих спорах, мне было мучительно стыдно.

Однажды Алеша пришел к нам вроде бы совершенно спокойный, с улыбкой выслушал какие-то наши новости и вдруг сказал: «Хлопцы, вчера умер папа...». Мы обомлели, а он уронил голову на стол и заплакал.

Сам он умер так же внезапно, 14 июня 1967 года и теперь лежит рядом с отцом на Даниловском кладбище. Умер всего лишь 44-летним, на самом взлете своей научной карьеры. Его кандидатская диссертация была написана на столь высоком уровне, что вскоре же была «перезащищена» уже как докторская, обозначившая, по всеобщему мнению, новый этап в науке и ставшая настольной книгой для зоологов и палеонтологов.

«Глубоко привлекательной, — говорилось в печатном некрологе, — была сама личность А.А. Стеклова, воплощавшего в себе лучшие черты русской интеллигенции с ее высокой личной и общественной моралью, разнообразием интересов и познаний».

Это не пустые дежурные слова, а чистая правда, проявлявшаяся в самом непосредственном, обыденном общении с ним в течение всех двадцати лет нашей дружбы, так рано и горько оборвавшейся.

Вновь же возвращаясь к нашей жизни на рубеже 40-50-х годов минувшего века, должен сказать, что с благодарностью вспоминаю стойкость и мужество Лиды в пору, когда мне лишь с грехом пополам удавалось играть роль «добытчика» и «кормильца» семьи и крайне медленно «повышать ее благосостояние».

Определенный сдвиг в этом направлении произошел лишь тогда, когда в 1948 году я «по наводке» все того же Реформатского, не раз выручавшего нас в трудные минуты (например, когда у меня однажды украли хлебные карточки), стал внештатным лектором в Библиотеке-музее Маяковского, находившемся тогда в Гендриковом переулке.

Непосредственно же в музей устраивала меня жена Александра Александровича, Надежда Васильевна, ведавшая там научной частью. С ней мы потом оставались в самых дружеских отношениях до конца ее дней.

Нас, молодых сотрудников, было четверо: Валя Гольдштейн (Лидина однокурсница) Савелий Гринберг (которого все почему-то звали Шурой), Наташа Крымова и аз, грешный. Правда, Наташа, блеснув артистической декламацией раннего Маяковского, восхитившей Надежду Васильевну, промелькнула в музейной жизни метеором: ее решительно перетянули ГИТИС и — бурный роман с будущим мужем и знаменитым режиссером Анатолием Эфросом. Впоследствии она не только разделяла его трудную судьбу, гонения, вынужденный уход из одного театра за другим, но стала видным театральным критиком, автором множества статей, книг, телевизионных передач.

Валя Гольдштейн и Шура Гринберг испытали все неприятности, связанные с пресловутым пятым пунктом анкеты («национальность») в пору так называемой борьбы с буржуазным космополитизмом, да и в последующие годы. Явно подававшая надежды как «маяковед», Валя, однако, чувствовала себя неуверенно. Когда я однажды посетовал, что жена из-за ребенка никак не может устроиться на работу, то получил от Вали неожиданно злой и резкий ответ, что она многое бы отдала за то, чтобы иметь такую фамилию, как Лида (то есть русскую, а не еврейскую).

Когда почти через десять лет, работая в журнале «Юность», я пытался привлечь ее как автора, у меня возникло ощущение, что за эти годы она как-то потеряла себя. Много позже говорили, что она подалась в экстрасенсы.

Что касается Шуры, он держался спокойно, но замкнуто, а впоследствии уехал в Израиль, где стал довольно известным поэтом.

В самом музее обстановка тогда была сравнительно мирной, во многом благодаря Реформатской и директору — старой большевичке (и дочери царского генерала!) Агнии Семеновне Езерской, умной и простодушной, искренней и горячей поклоннице Маяковского.

Агния Семеновна относилась ко мне очень хорошо и даже взяла несколько месяцев на работу Лиду. Той в музее понравилось, и она, быть может, там и прижилась бы, если бы вскоре одна из ее однокурсниц и подруга Светлана Боярская, уже работавшая в Детгизе (издательстве детской литературы), не устроила туда и ее, почти одновременно с тем, как я после окончания Литинститута оказался в редакции «Огонька», о чем речь впереди.

Почти по знаменитой сталинской формуле нам «жить стало лучше, жить стало веселее» — в первую очередь в материальном отношении, тем более, что я уже относительно регулярно публиковал рецензии.

Но тут-то и дала трещину наша семейная жизнь (не впору ли тут припомнить «теорию» Сергея Львова?)

Сказались, конечно, напряжение и усталость предыдущих лет, усугубившиеся тем, что на наше иждивение перешел мой сводный брат Алик, находившийся в пресловутом трудном переходном возрасте и отнюдь не жаловавший ни меня, ни Лиду.

Она же после нескольких лет, проведенных дома, очутилась в большом тогда издательстве, в пестрой компании сотрудников и сотрудниц, множества авторов, художников-иллюстраторов, консультантов, рецензентов. Ей было двадцать семь, она была, как однажды выразился об одной своей приятельнице Михаил Светлов, отнюдь не жаба, начитана, умна и — вновь после упомянутого сиденья — оживлена и весела.

Думается, она несколько досадовала и на мой недостаточно быстрый «подъем в гору». Вокруг были совсем иные примеры, мелькали люди, вызывавшие явный интерес, ярко талантливые, а часто уже совершенно сложившиеся, завоевавшие определенное положение, твердо стоявшие на ногах.

Года три спустя «добрые люди» довели до моего сведения, что у Лиды роман с известным художником Евгением Михайловичем Речевым. Я пережил это тяжело, хотя и сам был не без греха.

Давно ощутив нараставший холодок в наших отношениях, я не устоял ни от легкого флирта в стенах собственной «огоньковской» редакции, ни от более серьезного романа с женщиной из литературных кругов. Она была значительно старше меня и не очень счастлива в браке. Думая об этом своем увлечении, я вспоминаю стихи Ярослава Смелякова:

Вам не случалось ли влюбляться, —

Мне просто грустно, если нет, —

Когда вам было чуть не двадцать,

А ей почти что сорок лет?

А если уж такое было,

Ты ни за что не позабыл,

Как, торопясь, она любила

И ты без памяти любил.

Правда, я был уже постарше, да и ей перевалило за сорок, но в остальном все происходило именно так. Весть о Лидином увлечении катастрофически ускорила завершение моей любовной истории, тяжело пережитое «героиней» этого романа, к которой я всю оставшуюся жизнь относился чисто «по-смеляковски», хотя уже «издалека». Напоминаю, что его стихи заканчиваются описанием встречи с былой возлюбленной десятилетия спустя:

Я наклоняюсь благодарно

И ничего не говорю,

Лишь с наслаждением и мукой

Забыв печали и дела,

Целую старческую руку,

Что белой ручкою была.

Некоторое время я как-то надеялся, что у нас с Лидой все не безнадежно. Приведу примечательный в этом смысле отрывок из одной своей статьи лета 1954 года.

В ней оспаривалось мнение критика Бориса Соловьева, вообще одного из моих противников и оппонентов, о «Летаргии» Константна Симонова, как об «одном из наиболее неврастенических стихотворений в современной лирике» и приводились заключительные строфы:

Мы свою любовь сгубили сами,

При смерти она, из ночи в ночь

Просит пересохшими губами

Ей помочь. А чем нам ей помочь?

Завтра отлетит от губ дыханье,

А потом, осенним мокрым днем,

Горсть земли ей бросив на прощанье,

Крест на ней поставим и уйдем.

Ну, а вдруг она, не как другие,

Нас навеки бросить не смогла,

Вдруг ее не смерть, а летаргия

В мертвый мир обманом увела?

Мы уже готовим оправданья,

Суетные, круглые слова,

А она еще в жару страданья

Что-то шепчет нам, полужива.

Слушай же ее, пока не поздно,

Слышишь ты, как хочет она жить,

Как нас молит — трепетно и грозно —

Двадцать дней ее не хоронить!

«Несмотря на очевидные слабости этого стихотворения, растянутость и рационалистичность, — говорилось в моей статье — трудно, не будучи предубежденным, отрицать, что оно правдиво рассказывает об одном из житейских кризисов, которые могут приключиться с каждым. И мне думалось и думается, что в призыве не хоронить любовь, обманувшись ее недомоганием, право же, нет ничего «неврастенического».

Этот «литературоведческий» пассаж больше походил на личное письмо вполне определенному адресату.

К слову сказать, друзья и единомышленники Бориса Соловьева «отреагировали» на мою статью. Ленинградский поэт Бронислав Кежун почтил меня стихотворным фельетоном «Литургия в честь «Летаргии», напечатанным в журнале «Звезда», который заканчивается так:

Чтоб помочь Туркову разобраться,

Я на данном споре ставлю крест.

Критик, критик, прекратите сшибку,

Отпустите лирику грехи:

Десять лет назад он, впав в ошибку,

Написал подобные стихи.

И чтоб это ведали другие

Я прошу Туркова извинить,

А стихотворенье «Летаргия»

С панихидой вместо литургии

Через двадцать дней (?!) похоронить.

Но пока Б. Кежун хлопотал, распоряжаясь похоронами «Литургии», и разве что не втыкал в ее могилу осиновый кол, это стихотворение после моей статьи впервые прочел один человек, и на Земле стало размолвкой меньше. Я узнал об этом из пришедшего письма читателя Н.Б. Покровского и, каюсь, не внял настояниям фельетониста отпустить лирику, сиречь Симонову, грехи, тем более что, по моему простодушному разумению, это так же не входит в обязанности критика, как в обязанности поэта — хоронить стихи собрата, да еще заживо.

А что касается нашей семейной истории... Чему быть, того не миновать: в конце концов мы расстались, сохранив, слава Богу, добрые отношения и (по возможности) не раня чувств маленького сына. Когда несколько лет спустя он спросил у меня, что такое мачеха, а я ответил: «Это как тебе тетя Нина (моя вторая жена)», — он сказал:

— Ну, это не так страшно!

С другой стороны, и «дядю Женю» он искренно любил, как и тот его. Право, не самый плохой итог драматической истории...

Вернусь, однако, к первой послевоенной осени. В аудиториях нашего института стало куда многолюднее. (Особенно же пополнились они на следующий год). Помимо тех, кто, как выразился однажды поэт Юрий Левитанский, учились здесь «с перерывом на войну» и теперь вновь сели за парту, прихлынули и новички, часто жестоко израненные.

Ставший впоследствии известным детским писателем Иосиф Дик божился, что его путь в литературу начался в день, когда в самаркандском госпитале вывесили объявление: «Ранбольные! Кто из вас, ввиду отрыва руки или ноги, хочет стать писателем, приходите сегодня к 3-м часам на сцену. Там будет профессор!» Последним оказался поэт Сергей Малахов, сам человек трагической судьбы. Он и помог напечатать первые стихи Дика, потерявшего обе руки.

Итак, я вновь на первом курсе. Новые лица, новые встречи, новые дружбы. Одни из последних потерпят потом полнейшее крушение, другие же сохранятся на всю жизнь, — Маргарита Агашина, Инна Гофф, Максим Джежора-Калиновский, Расул Гамзатов, Игорь Кобзев, Ольга Кожухова, Владимир Корнилов, Константин Левин, Наум Мандель-Коржавин, а чуть позже — Седа Григорян, Нина Долгополова, Лариса Левчик (позже — Федорова), Владимир Немец-Огнев, Максим Толмачев, Василий Федоров, Григорий Хейфец-Куренев, Владимир Шорор...

Иные из этих имен ныне не нуждаются в пояснениях и рекомендациях. Другие менее известны, подчас несправедливо забыты или, напротив, стали знакомы читателю лишь недавно.

Максим Джежора, белорусский партизан, пришел со стихами, которые привлекли внимание руководителя одного из поэтических семинаров — Владимира Луговского, а позже вместе со Львом Устиновым написал пьесу «Правда об его отце», которая была поставлена в Московском драматическом театре имени Станиславского. Через несколько лет после окончания учебы объявился в «Огоньке» с прозой о Средней Азии, где не раз бывал, начиная еще со студенческих времен, и выпустил сборник рассказов «Конец караванной тропы».

Увы, по причине ли богемных привычек, «любвеобилия» ли, пристрастия к «зеленому змию», но его собственная «тропа» стала как-то петлять и, наконец, безвременно оборвалась. А те ранние строки помнятся:

Может, не было никогда начала?

Свет бежит по комнате, скользя...

Девочка задумчиво сказала:

— Любовь похоронить нельзя!

...Говорила: погибну с песней, —

Но пуля разбила рот.

Глухие леса на Полесье.

Зима. Сорок третий год...

И нельзя застонать от боли,

Упала в сугроб ничком...

За лесом широкое поле,

Зарево над городком.

Потом в плащ-палатку

Завернули ефрейтора Натку

И бережно так, руками,

Чтоб не сделать больно невзначай,

Обложили мерзлыми кусками,

И — прощай!

Я ушел. А ветер

Раздувал сугробы в порошок.

Никогда теперь на свете,

Ни за что не будет хорошо!

Может, не было никогда начала?

Свет бежит по комнате, скользя.

Девочка задумчиво сказала:

— Любовь похоронить нельзя.

Тише, скромнее и горделивее прожил жизнь бывший артиллерийский офицер Константин Левин. Он пришел в институт после тяжелого ранения. Был страстным поклонником Пастернака, Сельвинского и ныне почти забытого Дмитрия Петровского, которых упоенно цитировал наизусть. Впрочем, едва ли не от него я впервые услышал и стихотворение Твардовского «В тот день, когда окончилась война», ставшее Косте очень близким: он и сам писал о тяжести войны и страшных потерях. Впоследствии Константин Ваншенкин вспоминал, как в институтских коридорах «заворожено бормотали» строки левинских стихов «Нас хоронила артиллерия», увидевших свет лишь в начале «перестройки». Когда же он прочел их на одном нашем литературном вечере, то вызывающие строки о столичных «фрайерах» и торопливых кропателях мемуаров о войне вызвали в зале среди гостей неодобрительный шумок. Тем не менее, Костя дочитал стихотворение до конца.

Он вообще умел стоять на своем и, попав под удар в пору печально знаменитой «борьбы с буржуазным космополитизмом», держался мужественно и достойно. Защита его диплома проходила со скрипом, хотя, помнится, и председатель Государственной экзаменационной комиссии Константин Симонов, и рецензировавший рукопись Ярослав Смеляков отнеслись к этим стихам с явным интересом и сочувствием. Но под давлением дирекции дипломанту поставили всего лишь тройку.

Впоследствии он работал, вернее — подрабатывал к пенсии — литературным консультантом, добросовестно читал чужие рукописи, старался помочь авторам. Однажды в «Комсомольской правде» было даже напечатано восторженное письмо некоего юноши о том, как ему повезло встретить такого советчика.

Стихов же Левин не публиковал до самой смерти (в ноябре 1984 от тяжелейшего рака). И лишь потом, благодаря хлопотам однокашников — Ваншенкина, Евгения Винокурова, Расула Гамзатова и Владимира Соколова — вышла книга «Признание».

Не намного дольше «задержался» на Земле приятельствовавший с Левиным Гриша Хейфец, принявший псевдоним Куренев, былой разведчик, весельчак и анекдотист, за которым в институтские годы числилось немало забавных проделок.

Идет, например, экзамен по западной литературе у блестящего лектора Льва Галицкого. В аудитории благоговейная и опасливая тишина. И вдруг — некий загробный глас: «Костя, Костя, какой у тебя билет?» Немая сцена... И снова — «Костя! Костя!...». Это Гриша пробрался в нижний этаж и, припав к водопроводной трубе, осведомляется (по его представлению, шепотом!), не приняв в расчет гулкого резонанса.

Галицкий чуть со смеху не помер... Увы, о другом трагикомическом сюжете узнать уже не смог: год спустя он скончался среди лета, и заместитель Гладкова дал директору телеграмму, в которой экономно уместил все новости: «Галицкий умер. Ремонт идет полным ходом».

После института Гриша, как и его жена Галя, много переводил с белорусского. В восьмидесятых годах пережил тяжелый инсульт и с трудом передвигался по квартире, не утратив, однако, ни юмора, ни всегдашней доброжелательности. Последняя книга Куренева вышла уже после его смерти, иные стихи из нее охотно поют под гитару.

Почти безусым, хорошеньким мальчиком помнится мне Игорь Кобзев. Поначалу мы все к нему хорошо относились, а кое-кто из девиц просто млел. Он был влюбчив и сам. То я встречал его на своем Арбате дежурящим возле парикмахерской в ожидании охорашивающейся там Дины Светловой (несколько лет спустя сам переживу сильное увлечение ею, работавшей, как и я, в редакции журнала «Огонек»), и он тут же читал новые стихи:

В памяти речи твои и ласки,

Их до встречи не донесу.

И вспоминаются страшные сказки

Про заблудившегося в лесу.

То плутал он уже в другом лесу — увивался за новым секретарем учебной части, бойкой, веселой (и это несмотря на долгое пребывание в числе угнанных в Германию!) и, конечно же, тоже хорошенькой Галей Каманиной, по прозвищу Гога.

Смешливые наши однокурсницы Инна и Рита увековечили этот «роман» в одной из своих песенок, где Игорь выступает под кличкой Гарик. И стоило ему, строгому старосте курса и комсомольскому вожаку, подступить к ним с какой-либо нотацией, в ответ раздавалось дуэтом:

Подвальчик, бульварик

И маленький Гарик,

Что колет для Гоги орех...

Давно это было,

А было — так сплыло,

А сплыло — так значит, не грех!

Гарик густо краснел и спешил ретироваться...

Десятилетия спустя он встретит обеих в Доме литераторов и кинется обнимать их, пораженных его видом, шепелявя беззубым ртом: «Девчонки! Девчонки!»

Но до этого сколько всего будет!.. Вероятно, Игорь, любивший Ахматову и многие ее стихи знавший наизусть, мучительно пытался понять и принять ждановскую «анафему» ей. Похожие операции проделывали тогда над собой многие, но все же не торопились облекать это в стихи вроде сочиненных Кобзевым:

Ваш домик с пачками любовных писем,

С гаданьями о собственной судьбе

От планов пятилетки независим.

Живите сами по себе!

Коготок увяз — всей птичке пропасть!.. Первым что-то неладноее почуял проницательный Левин, почти всегда говоривший с Игорем ироническим, поддразнивающим тоном. Он как в воду глядел; Кобзев поплыл по тогдашнему «течению», оказался «на коне» в космополитическую кампанию, пользовался благосклонностью в ЦК комсомола и в скором будущем как вполне благонадежный был послан в заграничную поездку. Доверие оправдал, пополнив массив тогдашних «разоблачительных» о «гнилом» Западе стихов: хожу, дескать, по этому Лондону, и ничего мне тут не мило, а душа — в Москве, где у сына зубки режутся.

«Резались зубки» и у самого поэта: тогда же, в начале 50-х, он приносил мне в «Огонек» проработочную статью о поэзии Александра Межирова под характерным язвительным названием «Цветочки на знаменах».

Большой карьеры Игорю почему-то все же сделать не удалось. В конце 60-х годов он круто повернул руль в крепнущем крикливопатриотическом направлении. В 1971 году вышла книга его «соответствующих» стихов, и я не выдержал, написал рецензию, которую последовательно «забоялись» поместить «Липтазета» и «Литературная Россия». Отважилась лишь «Комсомолка». В рецензии с горечью говорилось о «становящейся уже «модной» у некоторых поэтов фигуре «лирического героя», назойливо пристающего ко всем с вопросом, «уважают ли» они родной пейзаж, и с какими-то туманными и, в сущности, «не гигиеничными» намеками, что у всех, кроме него самого и его друзей, не хватает любви к родине и ее людям».

А все-таки ныне, на склоне лет, больше вспоминается мне не озлобленный и уронивший свой талант человек, а зеленый юнец, читавший мне в арбатских переулках стихи о друге, чья внезапная смерть обострила у поэта восприятие жизни и все стало томительно прекрасным, как будто накануне собственного прощания с миром. Увы, в памяти остались лишь самые-самые осколки:

Ведь и я люблю никак не меньше...

Опрометчивые руки женщин.

Или смерть моя близка?!

Помнится и такая картинка: слегка заспанный, Игорь возникает в дверях нашей аудитории и вдруг с комическим пафосом декламирует на пороге строчки из «свежих», недавно прочитанных стихов однокурсника — Васи Федорова:

А на виске две жилки бьются:

Как поступить? Как поступить?

Переступить или вернуться?

Переступить или вернуться?

И решено — переступить!

И «мужественно» входит в аудиторию.

Право, жаль нашей, в том числе и его, кобзевской, молодости, которая так была полна оптимизма, надежд на будущее, доверия к миру.

Но — «кто-то камень положил в ее протянутую руку»!

Помимо громов и молний, гремевших надо всей отечественной духовной жизнью в виде «исторических», как их велеречиво именовали в печати, постановлений ЦК партии о литературе и искусстве, залетали в наши аудитории и более мелкие «шаровые молнии». Что за монстры по временам угрожающе возникали на кафедре!

Один Михаил Кузьмич Добрынин со своим курсом истории русской критики чего стоил! Вот лишь один из его лекционных перлов: «Ленин пишет Горькому: «Вы хочете показать... но ваше намерение...». И такой человек не только преподавал, но и восседал в печальной памяти Главреперткоме, ведавшем театральным репертуаром! Рассказывали, что, потрясенный добрынинской «логикой» автор какой-то не пропущенной пьесы воскликнул: «Ну так вы и Шекспира запретить можете!», и услышал в ответ: «Надо будет — и запретим!»

Того же поля ягоды были и быстро промелькнувший «специалист» по русской литературе, оставшийся в институтском фольклоре как «подполковник Головенченко», и — в особенности — плеяда преподавателей марксизма-ленинизма, тупо и безграмотно излагавших высочайше утвержденные азы и оживлявшие аудиторию лишь анекдотическими ляпсусами. « ...Пуля Каплан попала вождю мирового пролетариата в становой хребет», — патетически возглашал М. Леонтьев, а Шестаков, делая экскурс в историю французской революции, сообщал, что «целевая установка царя (!) была бежать за границу».

Эти деятели постепенно вытравили с кафедры общественных наук все сколько-нибудь живое — весьма добросовестно преподававшую политэкономию Марию Михайловну Кантор и Славу Владимировну Щирину, о которой я еще расскажу. Взамен же появлялись все более зловещие фигуры. Даже после XX съезда там вередили злобные и ничем не гнушавшиеся Зербабов и Водолагин. Последний «дружески» предложил взбудораженным докладом Хрущева студентам высказываться откровенно, а потом доложил об усланном по начальству.

Солоно же приходилось в этой обстановке подлинному цвету профессуры! Реформатского шпыняли за приверженность к «буржуазному» методу в языкознании и даже заставляли каяться в грехах (Его коллеге и другу Винокуру «повезло»: успел к этому времени умереть). Александру Леонидовичу Слонимскому запретили вести популярный у студентов спецкурс по «опальному» Достоевскому. Уже нам оставалось довольствоваться его лекциями по русской литературе «золотого» XIX века и более «невинным» семинаром — по драматургии Островского.

Хорошо помню, как А.Л. огорчался, когда в наших докладах (в моем тоже) проявлялась излишняя «социологичность», и темпераментно высмеивал ее, взывая к нашей молодости и способности живо чувствовать простую поэзию бытия.

Не скрою: мне приятно, что лет десять спустя, уже незадолго до смерти Слонимского, я сумел хоть в малой мере воздать ему должное в «новомирской» (одной из немногих) рецензии на его книгу о Пушкине. А.Л. трогательно благодарил. Нанести же ему визит я так и не удосужился. Меа сulра...

На подозрении у начальства был преподававший логику философ Валентин Фердинандович Асмус, почитатель и друг Пастернака, в то же время одним из первых оценивший и поддержавший молодого Твардовского. Не особенно жаловали и очаровательного Сергея Михайловича Бонди, замечательнейшего пушкиниста. Характерен форменный анекдот, случившийся, правда, в другом, педагогическом институте, где С.М. тоже преподавал. Звонит он радостно тамошнему декану: «Иван Иванович, извините, я сегодня не приду на лекцию: у меня родилась дочь!» — «Очень жаль», — слышит в ответ «нарушитель трудовой дисциплины».

Вернусь к С.В. Щириной, в пору войны занимавшей в институте совершенно особое место. Руководила она всего-навсего семинаром по марксизму-ленинизму, страстно отдаваясь этому предмету. Но ее роль в нашей жизни определялась не этим.

Тридцать с лишним лет назад, при публикации в журнале писем фронтовиков в институт, я писал: «...Пора сказать о той, кому в большинстве случаев эти послания адресованы. О той, чьими руками снова восстанавливались оборванные войной, разлукой, оккупацией, переездами дружеские связи и даже более нежные привязанности. О той, наконец, которая в пору, когда безвозвратно исчезало множество ценнейших документов, бережно, до самой смерти (осенью 1968) сохраняла свой удивительный и трогательный архив.

Для послевоенного студенчества Слава Владимировна или, как ее часто именуют в письмах, Слава была просто строгим, но доброжелательным преподавателем... «Фольклор» этой поры даже по-своему «увековечил» ее в шутливых описаниях традиционных «поединков» студента с экзаменатором: «Пускай у Славы практика — зато у нас своя!»

Для студентов же военных лет и фронтовиков она была душой института — горячей, отзывчивой, энергичной.

«Я уверен, — писал ей Борис Слуцкий, — что когда-нибудь мы все поблагодарим тебя... за все, что ты сделала для института».

Боюсь, впрочем, что мы остались перед ней в долгу. И не только в этом отношении: она-то наши письма сохранила, а мы?.. Конечно, в ту пору вроде не до них было. «Но все же, все же, все же...», — как сказано у Твардовского.

И лежит сейчас передо мной одна только изрядно помятая и потрепанная в пресловутом «вещмешке» (солдатском «сидоре» тож) книжечка, а вернее, как гласит подзаголовок ее, «тетрадь стихов студентов Литературного института Союза Советских писателей» — «Друзьям» (Москва, 1943).

...Каким счастливым событием была для фронтовиков нежданная встреча с однокашниками на причудливых путях войны, как мечтали они собраться вместе после победы!

«В ночь на сорок четвертый мы все выпьем вместе», — пишет Борис Лебский в своем письме, оказавшемся последним.

Не знаю, кому принадлежала мысль выпустить книжку, которая стала как бы «заочной» встречей такого рода, но думаю, что без Славы Владимировны тут не обошлось. В самом конце книжки, в последних ее строках, скромно обозначен состав редколлегии: Г.С. Федосеев, Л.И. Тимофеев, С.В. Щирина. Отнюдь не желая умалять вклад, сделанный тогдашним директором института Гавриилом Сергеевичем Федосеевым или Леонидом Ивановичем Тимофеевым, можно безошибочно угадать, кто собирал для книги стихи и хлопотал об ее издании (легкое ли дело в тогдашней Москве!).

Этот «первомайский подарок фронтовикам», — как сказано на титульной странице, — был разослан весной и доставил адресатам радость почти «свидания» друг с другом, «переклички старой институтской гвардии», как выразился Сергей Наровчатов, — и между собой, и с молоденькими «новобранцами» поэзии».«...Знаем, что после всего пережитого, — писал однажды Славе Владимирвне Александр Яшин, — будем богаты на всю жизнь».

Богаты ощущением живой причастности к народной судьбе в ее трагические и торжественные часы, богаты неисчислимым запасом всевозможных впечатлений и наблюдений, коротких встреч и прочных дружб, на которые были так щедры «сороковые, роковые» годы

Есть у Наровчатова примечательное стихотворение:

Не будет ничего тошнее,

Живи еще хоть сотню лет,

Чем эта мокрая траншея,

Чем этот серенький рассвет.

Стою в намокшей плащ-палатке,

Надвинув каску на глаза,

Ругая всласть и без оглядки

Все то, что можно и нельзя.

Сегодня лопнуло терпенье,

Осточертел проклятый дождь, —

Пока подымут в наступленье,

До ручки, кажется, дойдешь.

Ведь как-никак мы в сорок пятом,

Победа — вот она! Видна!

Выходит срок служить солдатам,

А лишь окончится война,

Тогда — то, главное, случится!

И мне, мальчишке, невдомек,

Что ничего не приключится,

Чего б я лучше делать смог.

Что ни главнее, ни важнее

Я не увижу в сотню лет,

Чем эта мокрая траншея,

Чем этот серенький рассвет.

Расслышит ли в этих стихах нынешний, нового поколения читатель не только законную гордость важностью совершенного в войну, но и явственную горечь, что «то, главное», предвкушаемое, чаемое — не сбылось?

Те недавние солдаты, которые в первые мирные годы шумно и весело обживали институтские аудитории, и думать не думали, что они совсем еще не отвоевались, как им тогда казалось.

Пусть их самих еще не накрыл залп «исторических» постановлений, но официозной критикой уже хорошо была пристреляна та дорога, та проблематика, к которой вчерашние фронтовики, естественно, тяготели.

«В каждом из нас, — скажет лет тридцать спустя Григорий Бакланов, —хранилось то единственное, что мы действительно знали так, как не будут знать последующие поколения... Мы несли его в себе».

Было, было, о чем рассказать!.. Но уже громили повесть Казакевича «Двое в степи», душили песню Исаковского «Враги сожгли родную хату», объявляли «фальшивой прозой» фронтовые записки Твардовского «Родина и чужбина» и пеняли ему за «жестокую память» о множестве погибших...

И уже как-то поперхнулись иные из молодых поэтов, обескураженные упреками в «субъективизме» и настоятельными требованиями переходить на иную, мирную тематику.

Правда, новый студенческий народец, часто еще не успевший снять гимнастерку с сапогами, был тертый, обстрелянный, глядевший смерти в глаза. Вытянуться по команде смирно не спешил. Даже ершился.

Герой обороны Одессы Григорий Поженян, попавший в космополиты (еврей же!), стал возражать против своего исключения из института и, когда разгневанный Гладков возопил, чтоб и ноги его в институте не было, «послушно» встал на руки и так проследовал к дверям директорского кабинета. Поступок, вошедший в неписанную историю нашей альма-матер!

Лева Устинов, известный в будущем детский драматург, похвалил «Двое в степи» на семинаре и продолжал стоять на своем даже тогда, когда казакевичевскую повесть разнесла «сама» «Правда». — И пошла писать губерния! Надвигалось партсобрание с пресловутыми «оргвыводами». И никто иной, как новый директор — В.С. Сидорин, сменивший Гладкова, потихоньку присоветовал «ослушнику» на время исчезнуть из Москвы.

Терпеть вольнодумцев не собирались. Наум, а для всех нас просто Эмка, Мандель, принявший псевдоним Коржавин, «первою любобовью Москвы послевоенной был», как будет впоследствии сказано в стихах Володи Корнилова. В самом деле, его несколько аскетичные по форме стихи захватывали душевной открытостью, энергией мысли, смелостью, с которой поэт шел наперекор господствующему мнению, смея «свое суждение иметь» даже о самом до небес восславляемом вожде: «Суровый, жесткий человек, не понимавший Пастернака». Он открыто читал стихи о «повальном страхе тридцать седьмого года», о «сытеньком бюрократе», который «спрятался за знаменем красным», и о своей зависти к декабристам:

Можем строчки нанизывать

Посложнее, попроще,

Но никто нас не вызовет

На Сенатскую площадь.

...Мы не будем увенчаны,

и в кибитках снегами

настоящие женщины

не поедут за нами.

В Краткой литературной энциклопедии застойных лет коржавинская биография излагается с эпическим спокойствием: «Окончил горный техникум в Караганде, в 1959 — Литературный институт им. М. Горького». Опущены сущие «мелочи»: в наш институт Мандель поступил еще в 1945 году и «сменил» его на техникум после ареста и долгой «перемены мест» в качестве ссыльного.

Вернувшись в столицу лишь в годы оттепели, поэт не унялся и по-прежнему страстно доискивался правды об истории, революции, нашем времени. В брежневскую эпоху вновь пришелся не ко двору, был вынужден эмигрировать и оказался за океаном. «Я уехал из жизни своей, — говорилось в его стихах. — ...Я каждый день встаю в чужой стране».

И только события 80-90-х годов дали ему возможность приезжать на родину, в судьбе которой по-прежнему стремится участвовать и своими стихами, и публицистикой, и замечательной книгой мемуаров «В соблазнах кровавой эпохи».

«Напряженный духовный опыт», — эти слова сказаны автором в стремлении определить, что же составляет содержание и пафос его воспоминаний. Характеристика на редкость точна. Перед нами искреннейшая «исповедь сына века», человека, чрезвычайно рано, в начале 30-х годов, зажившего по-настоящему духовной жизнью и склонного мыслить самостоятельно и смело при всей своей тогдашней наивности и подверженности властительным в ту пору «соблазнам» — утопическим представлениям о близости мировой революции, несущей счастье человечеству.

Процесс формирования личности, вообще бесконечно сложный, приобретал особый драматизм в ту послереволюционную эпоху, когда, как пишет Коржавин, «набегание одна на другую разных культурных традиций и влияний создавало причудливое их сочетание в одном человеке» (не вспоминаются ли вам гершензоновские слова, которыми открывается моя книга?)

«А Россия разворачивалась передо мной дальше...», — говорится о движении эшелона, с которым ехал в эвакуацию юный поэт. Но она «разворачивалась» перед ним и по-иному — множеством встреченных людей, то увиденных совсем мимолетно, то оказавшихся рядом надолго, ставших причастными его судьбе, одни — усугубив ее трудности, другие же — поддержав, выручив, чему-то научив или, пусть жестко, без «сантиментов» заставив взглянуть на жизнь без иллюзий, порожденных пресловутыми «соблазнами».

В том, что людей последней категории в коржавинских воспоминаниях несравненно больше, нежели другой, — притягательнейшая черта книги и самой авторской личности.

Сугубо городское дитя, грубо вышвырнутое войной из любимого, обжитого Киева во взбаламученный народный океан, бесприютное, жившее тогда, подобно миллионам, «вприглядку на чужие крыши» (по выражению забытой ныне поэтессы Генриетты Миловидовой), а если и обретавшее кров, то нередко чувствовавшее себя отнюдь не желанным гостем, да еще из «племени», веками преследовавшегося, а в те годы вновь вызывавшего неприязнь злобных или попросту невежественных людей, — мемуарист полон неиссякаемой любви и благодарности ко всем тем, без кого он (вдобавок ко всему полнейший неумеха, форменный недотепа в быту), возможно, никак не выкарабкался бы из прорвы лишений, трудностей и бед.

Например, не сделав, мягко говоря, карьеры как фрезеровщик, Мандель вынес с уральского Симского завода, где работал и которой именует «родным», самые добрые воспоминания о своих многотрпеливых наставниках («зря ухлопали на меня время») и других рабочих: «При всем различии характеров и представлений, было в целом нечто такое, из-за чего потом любая напраслина о России о русском народе дома и за границей отскакивала от меня, как от стенки горох, — для меня Россией всегда были они».

Так и во всей его последующей тюремно-ссыльной эпопее Россия вновь «разворачивалась» перед ним все дальше, безмерно обогащая всевозможным опытом, начиная с пребывания на косто-душеломной Лубянке. «Эта камера необычайно расширила мое представление о мире», — пресерьезно пишет Коржавин.

Сколь ни долог и драматичен был странный путь освобождения от былых «соблазнов», поэт прошел его куда раньше многих из нас, и его стихи, в которых правдиво отражены этапы этой борьбы, сыграли немалую роль в подобной эволюции современников.

Передо мной фотография нашего выпуска летом 1950 года.

Иных уж нет — и скольких!

В первом ряду стоят — странно, что не рядом! — неразлучные, уже упоминавшиеся Инна Гофф и Рита Агашина.

Обе были тогда на взлете.

У Инны вышла в Детгизе — и даже получила премию — повесть о жизни в эвакуации «Я — Тайга». Впоследствии Гофф станет известным прозаиком, высоко ценимым одним из ее институтских наставников — Константином Паустовским. И было за что! В своей «негромкой» манере она достойно продолжала лучшие гуманистические и демократические традиции отечественной литературы.

«Мы видим друг друга каждый день. Но как редко мы видим друг друга», — эти слова из ее рассказа едва ли не главный нерв всего творчества Инны: стремление по-настоящему разглядеть, понять людей, даже по видимости незначительных, занятых будничными делами, с их вроде ничем не примечательной жизнью.

«Люди... Почему это так интересно?» — спрашивает маленькая героиня рассказа, название которого «Скучные вечера» начисто опровергается повествованием.

При всем лаконизме рассказов Гофф в них открывается множество разнообразных судеб. Порой описанных подробно, во всем изобилии событий, выпавших на их долю в бурный и драматический век. Порой же воскрешаемых «со дна памяти» из пучины кровопролитной войны всего в пяти-шести строках, как, например, былой одноклассник, заботливо ведущий сестренку — как еще недавно в детский сад... к месту их общей казни в захваченном фашистами Харькове (эпизод редкостной силы).

Рита была очень скромна и на первых курсах как-то незметна. «Прорыв» произошел к самому концу нашей учебы и, может быть, связан также с возникшей любовью к одному из тогдашних шумных питомцев Литинститута — Виктору Урину (одно время подписывавшемуся «Уран»). Кажется, сей роман принес Рите недостававщую ей дотоле уверенность в себе. Не этот ли перелом отразился в таком ее стихотворении:

Задохнувшийся пылью цветок

Почему-то забыт на окне.

Никогда не узнает никто,

Что сегодня почудилось мне.

Никому не скажу про беду

Или, может быть, радость мою.

Я любимое платье найду

И любимую песню спою.

Заплету по-другому косу,

Распущу на виске завиток...

И куда-нибудь прочь отнесу

Задохнувшийся пылью цветок.

«Мальчишка мой, братишка мой, поймай мне майского жука!» — говорилось в написанной тогда же агашинской поэме. «Майский жук» собственной интонации был пойман ею самой. Она стала автором многочисленных стихов и популярных песен и навсегда сохранила завидную душевную чистоту.

Трогательное воспоминание: в конце 70-х годов на выездном писательском пленуме в Волгограде после легиона казенных витий выступает Рита, восхищенно говорит о стихотворении Валентина Берестова «Первая любовь» и читает его наизусть:

Маленький, иду по городку.

Пятками босыми пыль толку.

Я великой страстью обуян:

Я люблю трудящихся всех стран.

И хочу, чтоб мир об этом знал,

И пою «Интернационал»...

Давно в помине нет никакой романтики революции. Стоит самодовольная брежневская пора, и собравшиеся слушают взволнованный Ритин голос скучливо и равнодушно, а ленинградский критик Хренков даже отчитывает ее за «пропаганду» якобы чуждых стихов, сам ровным счетом ни хрена (уж простите!) в поэзии не понимая!

Дружба Риты с Инной не иссякала, и когда весной 1991 года Инну доканает тяжелейшая болезнь, Рита скажет, что сама наполовину умерла.

Почти через десять лет не станет и Агашиной; ее именем назовут улицу в Волгограде, где она жила и работала.

Подружки звали «мамой» свою соседку по подвальному институтскому общежитию Олю Кожухову, прошедшую войну и еще на фронте выпустившую книгу стихов. Помню строки:

Прощание сурово брови хмурит.

Ты за войну ко многому привык.

Меня вперед уносит, к новым бурям

Осколками пробитый грузовик.

Потом она перешла на прозу и выпустила много книг. Увы, теперь она уже давно тяжело болеет.

Трагична судьба Лели Берман, стоящей на фотографии рядом с Инной. Дочь известного латышского фабриканта, она чудом избежала гибели в гитлеровском гетто. В студенческом общежитии ее звали «девушкой из печи». Леля вышла замуж за поэта Се Ман Ира, очень доброго и симпатичного человека. Они уехали на его родину — в Северную Корею. Несколько лет спустя Се Ман Ир счел за благо отправить жену с ребенком в СССР. Видимо, он уже попал под подозрение Дальнейшая судьба поэта неизвестна. Леля же после всяческих мытарств уехала в Израиль...

А вот в том же ряду милое армянское личико — Седа Григорян. Ровно полвека спустя Володя Корнилов —- возможно, глядя на тот же снимок, — напишет:

Был пестрый студенческий курс

На привкус любой и на вкус.

Но ныне под старость

Нас горстка осталась.

И вышел у курса ресурс.

Торжественный близится час,

И время без всяких прикрас

Припомнить о Седе,

Прожившей на свете

Поменьше любого из нас.

................................

И жизнь невпродых тяжела,

И спрятаться нету угла,

Везде сыщут беды...

Но жалко мне Седу,

Которая рано ушла.

Самого Володю с его юношеским нервно-застенчивым хмуроватым лицом, забившегося в самый последний ряд, на фотографии почти не видать. Но зато как ясно «виден» он в этом стихотворении, полном сострадания, может быть, даже и не к очень близко знакомому человеку!

Вот уж кто никогда себе не льстил. Словесные «автопортреты» Корнилова больше смахивают на шаржи, будь то воспоминание о себе пятнадцатилетием («тощий, в обноски отцовы одет, нищего быта гримаса») или картинка своего «творческого процесса» в поздние годы:

Мало чего мне уже по плечу,

Но перед самым погостом

Что-то шепчу и чего-то мычу,

Как ошалелый подросток.

Послушать этого поэта, так и стих-то у него похож «на желоб на водосточный, в котором дождь полуночный бормочет одно и то ж...»

Эта его скромность, стеснительность, совестливость памятны мне еще с института. Он оказался там рядом с людьми, вернувшимися с Великой Отечественной, кто в шрамах, а кто и на протезе, как, например, дружески опекавший юнца Левин (его судьбе Володя позже посвятит скорбное стихотворение). И Корнилов чуть ли не с облегчением — «как отпущение грехов» (каких? не успел на войну?) — воспринял повестку из военкомата. Потянуло к «настоящей» жизни, к ноше долга, без которого, как писал некогда Блок, «жизни и страсти... нет»?

И не здесь ли зарождалась вся «музыка» (все того же любимого Корниловым Блока словцо) его будущей поэзии? Ощущение нерасторжимого родства с родиной, претерпевшее, однако, немалые метаморфозы — от весеннего упоения сорок пятого года тем, что вместе «слиты великой судьбой Россия, планета, победа, надежда, апрель и любовь», до «привязанности... странной» (отголосок лермонтовского: «Люблю отчизну я, но странною любовью...»), ставшей «вечной душевною раною и загадкою для ума», ибо слишком многое, что творилось в стране, стало возмущать и отвращать.

Уже на склоне лет, испытав вместе со всеми обманчивые оттепели и новые заморозки («сколько раз то смеркалось, а то — яснело»), поэт подытожит:

Невмоготу быть с тобою в ладу,

...Но столько лирики, столько стихии

Больше нигде на земле не найду.

И потому мне, как песня без слов,

Поле пустое с разбитой дорогой,

Серое небо и мостик убогий

Через протоку меж редких кустов.

«Не в ладу» Корнилов оказался со многим: вместе с Лидией Корнеевной Чуковской сумел опубликовать в печати протест против беззаконной вакханалии, поднятой вокруг Даниэля и Синявского еще до суда и приговора, не скрывал своего возмущения подавлением венгерской революции и «пражской весны», не боялся проводить «вечера на сахаровской кухне» (название его стихотворения).

Володю преследовали, исключили из Союза писателей, пытались взять измором, не давая работы, запрещая перепечатывать даже сделанные им ранее переводы. Но он оставался «обугленным духом тверд», если воспользоваться собственным выражением поэта.

Зато уж здоровьем поплатился сполна. Долго болел, тяжело умирал, мужественно «пошучивая» в стихотворении «Старый топчан»:

Упирался, как мог. С укором

Двери скреб и все стены скреб —

Кабинетом и коридором

Выносили тебя, как гроб.

Тридцать лет и еще три года

Верой-правдою мне служил

И такого не ждал исхода

Для себя и своих пружин.

.............................

К черту — преданность, к бесу — гордость!

Сам закон бытия зловещ:

Послужи и придешь в негодность,

Все равно — человек ты, вещь...

Потому во времени скором,

Не особенно и скорбя,

Кабинетом и коридором

Понесут меня, как тебя.

Нет уже ни Корнилова, ни его соседей на снимке — прозаика Владимира Шорора, Анатолия Злобина, превосходного публициста, ставившего в своих статьях и очерках много «больных» проблем, Сережи Фейнберга-Северцева, выходца из интеллигентнейшей семьи, унаследовавшего ее разностороннюю культуру и редчайшую добросовестность (в своей многолетней работе переводчика). Нет талантливого поэта Василия Федорова и его жены Ларисы Левчик.

«Старый дом, старый друг...» — слова, некогда обращенные Николаем Огаревым к дому на Тверском бульваре, где жил его приятель с детских лет, я давно «присвоил», — полагаю, как и многие другие былые студенты Литературного института, который уже десятки лет обитает в сем историческом здании.

Созданный в 1933 году по идее Горького, первоначально как Вечерний рабочий литературный университет (ВРЛУ), институт переживал разные времена и получал весьма несхожие оценки — от патетического сравнения со знаменитым пушкинским лицеем до иронического уподобления инкубатору, где искусственно выводят писателей.

Вечный скептик Илья Эренбург тем не менее сказал однажды, что если за десять лет из этих стен выйдет хоть один хороший писатель, институт уже оправдает свое существование. А ведь здесь учились Маргарита Алигер и Белла Ахмадулина, Константин Симонов и Александр Яшин, Юрий Трифонов и Владимир Тендряков, Юрий Казаков и Михаил Рощин, Григорий Бакланов и Борис Бедный, Василий Белов и Николай Рубцов, Юрий Бондарев и Николай Евдокимов, Сергей Наровчатов и Виктор Розов, Расул Гамзатов и Паруйр Севак, Наталья Ильина и Юнна Мориц, Константин Ваншенкин и Евгений Винокуров, Владимир Соколов и Владимир Солоухин, Евгений Евтушенко и Роберт Рождественский, — да и не перечислить всех, того достойных!

Коридоры Дома Герцена, как часто называют наш институт, всегда гудели от стихов, по выражению одного из студентов первых поколений — Михаила Луконина. Взахлеб читались «свежие», свои — и давние чужие, которыми восторгались, даже если их авторы в ту пору находились в опале и забвении, будь то Гумилев, Мандельштам, Цветаева, Корнилов.

«Петербург, я еще не хочу умирать», — рубил рукой воздух Эмка Мандель. «На земле нас не так качало!», — гремел Солоухин.

Да ведь и «Сан Саныч» (Реформатский) преспокойно цитировал как пример особого, «питерского» произношения, гумилевские:

И умру я не на постели

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще.

В этих коридорах вывешивалась очередная стенгазета, и помню, как весной сорок третьего года на одном из ее листов была наклеена телеграмма: МОСКВА ТВЕРСКОЙ БУЛЬВАР 25 ЛИТЕРАТУРНЫЙ ИНСТИТУТ МОЙ МАЛЬЧИК ЕВГЕНИЙ ПОЛЯКОВ УБИТ МАМА. И тут же навсегда запомнившиеся, пусть и не вполне умелые, строки его стихов:

Если я останусь в живых

И сохраню все, что намечал,

То я от капель дождевых

Спать не буду по ночам.

Это потом Петр Хорьков напишет «домой», в институт, из Берлина: «Я чувствую себя, как Чрезвычайный и Полномочный Посол Дома Герцена на величайшем и неповторимом мировом торжестве».

А ведь Литинститут и впрямь, пожалуй, имел право «представительства» там! Его питомцы воевали и под Москвой, и в блокадном Ленинграде, и в пылавшем Сталинграде, и в партизанах у легендарного Ковпака. Ходили в разведку и в штыки, рыли окопы и взрывали мосты, да и «по специальности» трудились: повстречавшись в Карелии во фронтовой редакции аж с несколькими однокашниками, кто-то радостно воскликнул: «Ну, кажется, полный филиал Литинститута».

С тех пор минули годы и годы... Были времена, когда не то, что «диссидент» Корнилов или «эмигрант» Коржавин, но даже скромный автор этих строк был для институтской администрации «персоной нон грата», выражаясь языком дипломатов. Теперь уже чуть не двадцать лет я прихожу в Дом Герцена, извините за выражение, как «важное рыло» (так рекомендовался дед Блока, Андрей Николаевич Бекетов, в качестве ректора Петербургского университета) — председатель Государственной экзаменационной комиссии.

А для меня в этих аудиториях и коридорах по-прежнему живут отголоски давних разговоров и споров, смешиваясь с гомоном нового поколения. И бывает, так хочется, чтобы и ему было внятно это «эхо», что того гляди, пристанешь к снующим вокруг юношам и девушкам с простодушной просьбой, высказанной в поздних корниловских стихах:

Племя незнакомое,

Посиди со мной.

Впрочем, у него немало собственных забот и проблем...

МАЛЕНЬКАЯ «ИНТЕРМЕДИЯ»

Как уже было упомянуто, жилось мне в студенческие годы трудно. И прямо-таки счастьем выглядели две полученные в институте путевки в так называемые дома творчества (название, над которым всегда иронизировал Твардовский, считая его нескромным и даже «бесстыжим»).

Первый раз это случилось летом сорок девятого года после очень трудной для нас с Лидой зимы, когда мы уже совсем выдохлись. Еле наскребли на плацкартный билет до Симферополя, а уж поездка оттуда автобусом в Ялту полностью меня «обанкротила».

Пришлось взывать о помощи к Колюше (Н.А. Краевскому), который и перевел мне пятьсот рублей. Позже я узнал, что этот заем вызвал недовольство Марии Николаевны Краевской, которая не скрыла его даже от своей домработницы, Марии Андреевны, а та понесла доверенное ей дальше. Я очень оскорбился и при первой возможности, когда стал получать скромные гонорары, отдал не только названную сумму, но и прежде взятые «по мелочам» (приходилось, приходилось порой просить!)

Ялтинский дом творчества тогда еще не оправился от войны и выглядел довольно жалко. Но кормили — особенно по сравнению с нашим домашним рационом! — прекрасно; сосед по комнате Юра Цейтлин, сын известного литературоведа, оказался милейшим юношей. (Мы и потом какое-то время поддерживали добрые отношения с ним и его женой Таней). По Юриной рекомендации ко мне, когда я стал работать в редакции журнала «Огонек», пришел едва ли не с первой своей рецензией Всеволод Келдыш, впоследствии известный литературовед. (Увы, от него-то я в начале следующего века узнал о Юриной смерти; он был хорошим педагогом, директором школы). Очень симпатична была и сестра-хозяйка ялтинского дома Любовь Алексеевна Волкова.

Однако я там не только «наслаждался жизнью», но и работал! Вышеупомянутая Агния Семеновна Езерская дала мне бланки путевок для выступлений о Маяковском, которые оплачивались Библиотекой-Музеем поэта. Теперь уж и не вспомнить, где я только не выступал!

Осталась в памяти лишь забавная картинка, связанная с поездкой в Ливадию, в воинскую часть, охранявшую правительственные дачи: после «лекции» повели меня в сад полакомиться фруктами, и я увидел там лошадь, которая как-то странно паслась, довольно быстро переходя с места на место; оказалось, не траву она ела, а паданцы слив и груш!

Вторая путевка, на сей раз в Дубулты на Рижском взморье, досталась мне по окончании института. Помню, как мы с Володей Огневым, сдав последний из государственных экзаменов, вознамерились, было, по традиции отметить это в баре на Пушкинской площади, запечатленном во многих литературных мемуарах. Но, уже направляясь туда, признались друг другу, что как-то нет настроения для этой затеи: слишком устали... Путевка была как нельзя ко времени!

Дом в Дубултах был переполнен, и сначала мне вместе с Адрианом Рудомино, сыном известной библиотечной деятельницы, пришлось ночевать... в помещении канцелярии, потом нас переместили в какую-то освободившуюся крохотную темную комнатушку, и только самые последние дни я провел один и с полным комфортом.

Но мне и без того было хорошо! Мы купались, загорали, взахлеб играли в волейбол вместе с оказавшимся в Дубултах старым знакомым Семеном Гудзенко, — веселым и доброжелательным человеком, и совсем юным, тогда еще, кажется, школьником Мишей Козаковым, сыном ленинградского прозаика.

Откуда-то приходил другой Миша и обыгрывал меня в шахматы. Десять лет спустя в пору феерического взлета к чемпионскому званию Таля я узнаю в нем своего былого «противника»!

Были в нашей молодой компании и две девушки — дочь известного писателя Юрия Германа Марина и Ира Вермонт, отец которой, журналист, погиб на фронте (года через два не выживет после автомобильной аварии ее отчим, забытый ныне драматург В. Кедров). Особенно прелестна была Ира, в честь которой я даже «тряхнул стариной» и написал стихи:

Ночная тень укроет дюны,

Тебя умчит велосипед...

Усну — и мне приснится юность,

Придет напомнить о себе.

Я нынче грустно взбудоражен

Пышноволосой и босой

Девчонкой на приморском пляже,

Смеясь, играющей в серсо.

А мне бы и смотреть не надо

Сквозь строгие свои очки

Внимательным и долгим взглядом

На легкие ее прыжки!

А то и так уже запальчив

И зол, час от часу грозней,

Смешной черноволосый мальчик:

Зачем сажусь я рядом с ней?!

Мальчик этот — Миша Козаков, у которого все еще было впереди — дебют совсем еще молодым в охлопковском «Гамлете», немалая известность как актера и режиссера, эмиграция, метания, «возвращение блудного сына» на «прежнюю» родину...

«Приснится юность»... Характерная строчка! Юность моего поколения пришлась как раз на войну и трудные послевоенные годы. И правда что — приснилась!

УЛИЦА «ПРАВДЫ», 24

Как ярко светит «Огонек»!

Как в нем ошибок много!

Как на обложке цвет поблек!

Что за офсет убогой!

Как очерк наш и сер и тускл!

Как «искренен» отдел искусств!

Как — в довершение всего

Я Редактор говорит на «о»!

(Из шуточной поэмы 50-х годов)

Осенью 1949 года я написал рецензию на роман Валентина Катаева «За власть Советов» — резко отрицательную. Теперь уже не помню, почему понес ее работавшему в редакции «Правды» Юрию Борисовичу Лукину. Может, потому что его хорошо отрекомендовала учившаяся вместе с ним моя родственница.

Рецензию там не взяли, но разговор, помнится, был хороший, доброжелательный. Участвовал в нем и другой сотрудник отдела литературы Михаил Матвеевич Кузнецов, с которым мы сильно заспорили, поскольку он к этому роману относился хорошо и вскоре напечатал в «Правде» же чрезвычайно хвалебный отзыв.

Эти несогласия и множество критических замечаний, которые Михмат (как все его дружески звали здесь, как позже — в «Литературной газете») обрушил на мой следующий опус — рецензию на повесть Веры Пановой «Ясный берег», заставили меня подумать, что, увы: от ворот поворот, как говорится.

Однако в конце разговора к полному моему изумлению Кузнецов деловито осведомился, когда он получит исправленный вариант! Не остановилось дело ни на втором, ни, если не ошибаюсь, на третьем. Бывало, я делал какие-то дополнения и поправки уже прямо в редакции, и однажды, сидя в комнате в одиночестве, услышал, как хозяин соседнего кабинета, театральный критик Н.А. Абалкин то ли раздраженно, то ли брезгливо бросил Михмату:

— И что это ты с ним возишься?!

А тот все возился, и мало того — начал мне протежировать. Как- то вместе с ним в комнату вошел незнакомый мне грузный и вяловатый человек и, поздоровавшись, предложил зайти к нему в редакцию журнала «Знамя».

Он не представился, и я спросил: к кому же? «Кожевников» наконец отрекомендовался он.

Редакция журнала помещалась тогда возле улицы Горького, в Ле- онтьевском переулке (тогда — улица Станиславского). Там Кожевников свел меня с заведующим отделом критики В.С. Уваровым И свою первую рецензию в столице я напечатал в «Знамени». Хвастать ею нечего: это был отзыв на сборник сатирических стихов Александра Безыменского, который я, по справедливому замечанию моего «крестного» — Кузнецова, изрядно перехвалил.

Вторая же моя рецензия была здесь в последний момент снята из номера. Я, конечно, очень расстроился, хотя теперь ничуть о случившемся не жалею. Речь в ней шла о стихотворном очерке С. Михалкова «В музее В.И. Ленина» и тоже в похвальном тоне, хотя, сколько помню, я отмечал и холодность ряда строк, вроде нижеследующих:

Как дорог нам любой предмет,

Хранимый под стеклом,

Предмет, который был согрет

Его руки теплом!

В тот же день, когда произошла эта осечка, вечером раздался телефонный звонок, и секретарь правдинского отдела Надежда Алексеевна Кравцова, с которой я за время своих хождений к Кузнецову уже познакомился, сказала, что рецензия на повесть Пановой стоит в номере и за мной послана машина.

Весь остаток вечера и значительную часть ночи я провел в редакции, где снова наскоро правил свой текст, поскольку только что состоялось очередное присуждение Сталинских премий и «Ясный берег», хотя и оказался в числе награжденных произведений, но отмеченных только премией третьей, «низшей» степени. Возглавлявший отдел В.Р Щербина потребовал от нас с Кузнецовым, чтобы мы отнеслись к повести более критично. Я что-то вписывал, менял, латал... Шли часы, сходили с круга усталые сотрудники, и в конце концов со мной остался один дежуривший по отделу Юрбор (очередное редакторское прозвище) — Лукин.

Наконец нам принесли уже набранный, переверстанный и прошедший «высокую» визу тогдашнего редактора газеты — небезызвестного М.А. Суслова — текст. Я стал читать и ахнул: сусловско перо почему-то вымарало целый абзац, цена коему, может быть, была и невелика, но с ним не только исчезла последовательность изложения, но возник совершенно комический стык: «Коростылев (один из персонажей повести — А. Т.) — инициативный хозяин. Он самовольно продает совхозную телку».

Я показал это место Лукину, он бегом кинулся в типографию и в последний момент успел разделить эти фразы наивно-глуповатым, но все же спасительным «Но».

Я вернулся домой лишь под утро, с пачкой номеров свежей газеты от 23 марта 1950 года... и угодил прямо к постели тяжело заболевшего двухлетнего сына, так что было не до «наслаждения триумфом».

Но, во всяком случае, публикация в «Правде» заметно укрепила мое положение в институте и открыла мне дверь в другие издания.

«Крестный» мой, видимо, тоже был доволен своим «выдвиженцем» и старался привлекать меня к сотрудничеству и в дальнейшем — однако с переменным успехом.

Если бы не его чувство юмора, мне никогда бы не удалось опубликовать в сухом и деловитом «центральном органе» партии насмешливую заметку «О неосторожном зайце и глубокомысленном критике» — о весьма надуманных умозаключениях ленинградского критика Б. Платонова по поводу очередного романа Семена Бабаевского. Любопытно, что если А.А. Реформатский очень смеялся по случаю появления в «Правде» столь неожиданной реплики, то новый директор Литинститута, прозаик Василий Александрович Смирнов, пришел от нее в крайнее раздражение. Впрочем, это были только цветочки по сравнению с теми «ягодками», которые созрели и проявились несколько лет спустя, когда он стал одним из руководителей Союза писателей.

Примерно в эту пору Михмат задумал напечатать коллективную статью двух авторов — профессора Анатолия Андреевича Волкова и недоучившегося студента, сиречь меня, о так называемой «литературщине». Статья была даже набрана, стояла в номере, но почему-то была снята, а затем и вовсе погребена в редакционном архиве.

И слава Богу! Ни я, ни даже Кузнецов не знали, что мой «соавтор», по слухам, подвизался на службе пресловутым «органам». Его долго побаивались. Даже десятилетия спустя, узнав, что я написал фельетон о его книге, редкостной по своему стилистическому убожеству и по неоднократным следам то ли крайне небрежной работы, то ли деятельности бригады литературных негров (не сумевшихсвести концы с концами, убрать целиком совпадающие пассажи из разных глав и т. п.), весьма расположенная ко мне критик Сара Матвеевна Штут сочла нужным предупредить меня, какого опаснейшего врага я себе наживу.

Я, было, внял доброму совету, поколебался... и все-таки не удержался, разве что опубликовал свой опус «Раскрыв... показал» не в «Литературной газете», как сперва намеревался, а в журнале «Вопросы литературы» — к великой радости Корнея Чуковского, почерпнувшего оттуда несколько красноречивых примеров «канцелярита», как он окрестил подобный метод выражаться.

В 1950 году я заканчивал институт, и Кузнецов попытался даже устроить меня на работу в «Правду», но (увы, или, скорее, слава Богу?) подвели «анкетные данные». Тогда, думаю, опять-таки не без его участия, меня пригласили в журнал «Огонек» заведовать отделом критики и библиографии (отдел состоял из одного человека — меня же).

Переговоры со мной вел заместитель главного редактора Евгений Михайлович Склезнев, несколько месяцев спустя умерший.

Тогда возглавлял журнал Алексей Александрович Сурков.

И тут я надолго отвлекусь от собственной персоны.

Случилось слышать об одной брюзгливой даме, у которой в записной книжке многие знакомые с адресами и телефонами «столпились» на страницах под грифом «С». Вместо объяснения владелица столь оригинального алфавита только отмахивалась:

— А! Все они — сволочи...

Схожее впечатление возникает порой при чтении некоторых трудов и мемуаров о минувшей советской эпохе.

Читаю автобиографическую прозу поэта, в прошлом хлебнувшего лиха, но сейчас вполне благополучного и даже «модного». Рассказывая о встрече после долгой разлуки со своим знаменитым собратом, он пишет, что в Бродском его особенно тронула «верность классовому чувству»: те, кого тогда (в доперестроечную пору —А.Т.) «печатали», так и остались... «теми, кого тогда печатали».

И впрямь, в ту пору написанное обоими (да и не только ими) не публиковалось; в издательской рекламной аннотации к цитируемой книге сказано, что минувшая «эпоха всеми силами пыталась очернить, ославить их».

Теперь мы живем в другое время, да вот беда: иные из прежде гонимых порой, похоже, перенимают некоторые приемы своих былых преследователей — хотя бы пресловутое навешивание ярлыков вроде только приведенного: «те, кого тогда печатали», и огульно-пренебрежительное отношение к тому, что ими сделано.

В воспроизведенных в той же книге разговорах обоих друзей встречаются весьма высокомерные отзывы обо всех советских писателях, которые, дескать, «вообще занялись домостроительством по типовому проекту» (сиречь по правилам «социалистического реализма» и по указке свыше), и о читателях — «публике, воспитанной на «Левом марше», на плясовой «Теркина» и на жестоком романсе «Жди меня, и я вернусь».

Вот уж поистине — смешались в кучу кони, люди. Борцы с «типовым проектом» преспокойно при этом заимствуют оценки его изготовителей — разве что с обратным знаком. Это ведь ортодоксальные «партийные» критики призывали видеть в знаменитой книге Твардовского лишь безоблачный оптимизм (что в переводе наших друзей и есть «плясовая»), упорно замалчивая созданные в ней трагические картины войны — от гибели «наших стриженых ребят» до скорбной фигуры солдата на пепелище родной деревни:

У дощечки на развилке,

Сняв пилотку, наш солдат

Постоял, как на могилке,

И пора ему назад.

И, подворье покидая,

За войной спеша скорей,

Что он думал, не гадаю,

Что он нес в душе своей...

Но, бездомный и безродный,

Воротившись в батальон,

Ел солдат свой суп холодный

После всех, и плакал он.

На краю сухой канавы,

С горькой, детской дрожью рта,

Плакал, сидя с ложкой в правой,

С хлебом в левой, — сирота.

Плакал, может быть, о сыне,

О жене, о чем ином,

О себе, что знал: отныне

Плакать некому о нем.

Плясовая?! Да побойтесь Бога, или уж прямо сознайтесь, что судите понаслышке, ослепленные предубежденностью по отношению к «тем, кто тогда печатались». Ее, увы, не избежала даже былая наставница друзей-поэтов Анна Ахматова, которая, как горестно засвидетельствовала ее искренняя и страстная почитательница Л.К. Чуковская, неоднократно отзывалась о Твардовском «с неприятной... презрительностью»: «Теркин?! Ну, да, во время войны всегда нужны легкие солдатские стишки». А что касается «Дома у дороги», то этой не менее великой поэмы, по мнению Лидии Корнеевны, Ахматова вовсе не читала.

Слово сказано! Так и более молодые судьи литературы советских лет, устраивающие шумные издевательские «поминки» по ней, подобно Виктору Ерофееву в его печально известной статье, ухитряются, «не читая», даже Твардовского «не приметить», не говоря уж о писателях меньшего «калибра», но все же внесших некий вклад в нашу словесность и культуру, а то и посильно противостоявших как раз тем «типовым проектам», в покорном следовании которым их теперь облыжно обвиняют.

Эта явная несправедливость отравила иным нашим старшим современникам последние годы жизни. «Меня не только нет, но, оказывается, и не было», — говорила незадолго до смерти Маргарита Алигер, сыгравшая в пятидесятых годах немалую роль в попытках «стронуть» барку и за это испытавшая жестокие, оскорбительные нападки науськанного на нее Хрущева. Ноты понятной горечи слышались и в ее последних стихах:

Они стоят на новом рубеже

У них иные памятные даты.

Им не до нас, и мы для них уже

Отвоевавшей армии солдаты.

......................................

И о нас уже не спросят

Поспешающие вслед,

Что и судят и поносят

Тех, кого на свете нет.

Кто ответить им не сможет,

Кто уже навек умолк.

А уж чего бы ни наслушался и ни начитался о себе Сурков, доживи он до нашего времени!

Лет пятьдесят тому назад привелось мне в отзыве на рукопись книги о нем, тогда одном из руководителей Союза писателей, решительно возражать против непомерного возвеличивания ее героя. Если верить автору этого панегирика, в конце концов увидевшего свет и даже переиздававшегося, творчество Суркова становилось, если припомнить слова популярной тогда песни, «все выше, и выше, и выше...».

Пришли иные времена, взошли другие имена. Алексея же Александровича теперь если и поминают, то по большей части недобрым словом — как «солдата партии» (сам он себя называл так не без гордости) и автора многочисленных виршей «о Сталине мудром, родном и любимом».

Что ж, и впрямь всякое было в жизни этого поэта — и «натаскивание» в так называемом Институте красной профессуры на непримиримую «классовую борьбу», и рьяное следование этому курсу в печальной памяти РАППе (Российской ассоциации пролетарских писателей), и тесное сотрудничество с Горьким в журнале «Литературная учеба», когда Алексей Максимович сам отдал дань проповеди ненависти («Если враг не сдается — его уничтожают»), и нападки на Бухарина на писательском съезде за «недооценку» Демьяна Бедного и Маяковского и «превознесение» Пастернака, и — годы спустя — разносная статья о том же Пастернаке...

И все же было бы в высшей степени несправедливо, если бы его фамилия угодила бы на «С» — в перечень одиозных фигур ушедшей эпохи, «по соседству» с именами отъявленных погромщиков, беспринципных приспособленцев, а то и просто мошенников, вроде Грибачева, Первенцева, Софронова, Сурова и им подобных.

Мне памятен и дорог Сурков военных лет, опаленный всем увиденным, горько, покаянно и едко говоривший (например, в своем выступлении у нас, в Литинституте) о вине «шапкозакидательских» книг конца 30-х, не готовивших людей к жестоким испытаниям. Его стихи «Бьется в тесной печурке огонь...» стали поистине народной песней.

В этот свой «звездный» час он был непримирим к «дребезжанию фальши» и насмешливо предсказывал, как в недалеком будущем может возникнуть слащавая «легенда-сказка о герое»:

Как шел он, не жалея сил,

Против жестокого теченья

И в смертный час произносил

Высокопарные реченья.

Как предавался он мечте

В ночи, перед кровавой сшибкой...

Мы будем слушать сказки те

С лукавой старческой улыбкой.

Ведь мы к героям тех годин

В землянки запросто входили

И ели с ними хлеб один

И из одной баклажки пили.

Без нимба светлого на лбу,

Глотая пыль, топча порошу,

Они несли свою судьбу,

Как кирпичей тяжелых ношу.

Таскали сумки на горбах,

Со смертью в прятки не играли

И с грубым словом на губах,

Когда случалось, умирали.

Их явь и их ночные сны

Цвели цитатами едва ли.

А вот судьбу своей страны

Они в обиду не давали.

К сожалению, потом, очиновленный, «прозаседавшийся», заласканный, он уже не сумел, не решился противостоять этим сказкам, противопоставить им подлинную правду о войне.

Но было же, было!

И другое было: да, он участвовал в некоторых «проработочных» кампаниях (вспомним ту же статью о Пастернаке!), но был рубеж, которого он все же не переступал, сторонясь тех, кто с азартом — и немалой для себя выгодой — разжигал охоту на ведьм, и даже пытаясь кого-то выхватить из гудящего костра.

«...То, о чем не забыть никогда, — вспоминал венгерский поэт Антал Гидаш о пережитом в 30-е годы, — те пять слов Суркова: «Ручаюсь головой и партийным билетом!», которые он написал обо мне в ту пору, когда за эти пять слов с легкостью мог бы расстаться и с головой и с партийным билетом...»

В первые же недели моей работы в редакции «Огонька» туда пришла рукопись Б.М. Эйхенбаума о «зеленой папочке» Толстого. Мне она очень понравилась, как и моему старшему коллеге — заведующему литературным отделом Александру Максимовичу Ступникеру. Мы показали ее Суркову, и он тут же дал добро на публикацию, хотя в журнале «Звезда» только что появился очередной разнос Бориса Михайловича и других «буржуазных недобитков», написанный человеком с весьма пришедшейся к случаю фамилией Докусов.

Несколько лет спустя Эйхенбаум говорил мне, что после выступления «Звезды» к нему стали относиться опасливо, чуть ли не на другую сторону улицы при встрече переходили, чтобы не здороваться, как вдруг — появляется его двухполосная статья в «Огоньке». Решили, что Сурков сделал это не «просто так», и во всяком случае Борису Михайловичу стало легче дышать.

Алексей Александрович и потом нередко просил меня заказать какую-нибудь рецензию тому или иному «космополиту». Опубликовал он и небольшой цикл опальной Ахматовой, к которой вообще относился с большим уважением и употребил весьма грубые слова в разговоре с главой писательской поликлиники, который вознамерился, было, отказать исключенной из Союза писателей Анне Андреевне в медицинской помощи.

Когда уже начался некоторый «отлив» грязной антикосмополит- ской кампании, разыгрался комический эпизод. Еще во время «прилива» некто П. Березов напечатал в журнале «Октябрь» откровенно злобную, изобиловавшую всевозможными подтасовками статью о стихах Агнии Барто, чьи герои, по уверению критика, это сплошные моральные уроды. Даже в ту пору этот опус был назван в печати заушательским. Березов разобиделся и выступил на пленуме с возражениями.

Свое выступление он построил так: зачитывает абзац или фразу из своего сочинения и патетически вопрошает: «Есть ли здесь заушательство?!» Неожиданно для оратора зал не безмолвствовал, а в каждом таком случае многоголосо отвечал: «Есть!»

Когда так повторилось несколько раз, Березов обратился к прези диуму с жалобой: «Они мне мешают говорить!»

Председательствовал Сурков, Он встал, с вежливейшим полупоклоном развел руками и самым невинным тоном произнес:

— Вы спрашиваете, — они отвечают!

Он явно сделал это с удовольствием. (К слову сказать, эта история достойна войти в учебники по ораторскому искусству как пример своеобразной ловушки, в которую может попасть оратор, прибегнувший к риторическим вопросам).

И уже совершенно незабываемое впечатление произвел на меня один разговор с Сурковым в феврале 1953 года, в самый разгар пресловутого дела врачей. Зачем-то я зашел к нему в кабинет, и Алексей Александрович в крайнем возбуждении сказал, что накануне вечером Константин Симонов, тогда главный редактор «Литературной газеты», показал ему статью, которую принес Анатолий Суров («драматург», за которого писали другие, ярый антисемит, один из главных организаторов космополитической кампании).

— Вы знаете, Андрей Михайлович, — сказал Сурков, — кажется, все начинается сначала: раскрытие псевдонимов и тому подобное... У меня иногда создается впечатление, что я живу на территории, оккупированной Геббельсом!

Вошел Борис Полевой, член редколлегии, Алексей Александрович и ему повторил все ранее сказанное, не исключая последней фразы.

Немногие тогда решились бы произнести что-либо подобное!

В этом верном солдате партии были вместе с тем какая-то независимость, широта, свобода, легкость, чтобы не сказать — легкомыслие, порой дорого ему обходившиеся.

Илья Сельвинский рассказывал такую историю. В последние годы войны он выдвинул теорию некоего социалистического символизма — вроде бы в противовес каноническому социалистическому реализму. Началась очередная проработка. И вот идет заседание, все громят еретика, в том числе и Сурков, вообще его недолюбливавший (тем более, что Илье Львовичу принадлежала эпиграмма: всем, дескать, Сурков хорош, да только вот стихи не умеет писать, а это для поэта — недостаток).

Но только вдруг Алексей Александрович при всем честном народе возьми да скажи, что вообще-то ведь «никто из нас не знает, что такое этот социалистический реализм». Тут, по словам Сельвинского, сам он как-то отошел на второй план, и все громы и молнии стали обрушиваться на «проговорившегося» Суркова.

Да я и сам бывал свидетелем подобной его оплошной откровенности. Уже в 1962 году приехали мы большой делегацией в Болгарию, явились, как было положено, к послу Денисову, и тот битый час «знакомил» нас со страной, в основном подчеркивая уважение болгар к «старшему брату»: и программу-то партийную они у нас целиком переняли, и даже на всяких собраниях сначала приветствия ЦК КПСС шлют, и лишь потом — своему. И вот позже, в разговоре с советником посольства по культуре, Суркова прорвало: сколько, говорит, ни езжу, всегда наши послы о культуре страны — ни словечка!

Денисов, надо сказать, редкостный был тупица, впрочем, как и некоторые его коллеги. Приезжает, например, в Венгрию новый американский посол, встречается с нашим, и тот ему — сочувственно: «Наверное, у вас теперь работы невпроворот...». «Да нет, — отвечает американец, — я пока все больше читаю» (дескать, надо же знакомиться с новой страной!). «Нет, — молвил наш с явным неодобрением, — нам читать некогда». Ну и разошлось, конечно, по всему Будапешту.

Как редактор Сурков определенно был в ту пору белой вороной.

Правоверный сталинист, но не лизоблюд, отнюдь не державшийся за свое руководящее кресло (благо к его услугам их было много — и в руководстве Союза писателей, и всюду, куда бы он захотел воссесть), не важничавший, не чванный, демократичный, словоохотливый. Он, что называется, за словом в карман не лез — то за беззаботно шутливым, то не без изящества и ехидства попадающим оппоненту не в бровь, а в глаз.

Уже поэтому в редакции его любили и ценили, хотя нередко сетовали на вечную занятость «на стороне» и постоянные отлучки по делам Союза писателей и на всевозможные съезды и конгрессы уже зарубежного свойства. На одном из редакционных капустников, вольный дух которых образовался тоже не без участия Суркова, он и сам хохотал у «рекламного» плаката: «Покупайте телевизор, —- и вы всегда будете видеть своего главного редактора!» (он и на ТВ, действительно, стал желанным гостем!).

Вся повседневная «нагрузка» по журналу ложилась на плечи заместителя главного редактора, которым после смерти Е.М. Склезнева стал опытный журналист Борис Сергеевич Бурков. И все же даже совсем не регулярные появления Суркова на редколлегиях и летучках во многом задавали тон в журнале, кое-кого заставляли вбирать отточенные за десятилетня острые коготки или, что еще более важно, решительно умерять главенствовавший тогда в печати ура-патриотический ажиотаж и безудержное хвастовство «достижениями социализма». Так, после чьего-то пылкого дифирамба в честь очередного «сталинского» снижения цен Сурков сердито порекомендовал автору не столь уж восторженно и визгливо совать нос в тарелку рабочего человека, исчисляя, чем его на сей раз осчастливили.

Однажды мы заспорили с сотрудником отдела литературы Анатолием Алексеевичем Кудрейко. Он, знавший «Алешу» давным-давно, считал, что он реализовал свой талант полностью. Мне же до сих пор кажется, что это не так. Втянутый в беличье колесо заседаний и всяких мероприятий, Сурков все реже всерьез усаживался за письменный стол.

Помню горечь, с которой он в начале 1953 года обронил на обсуждении своих стихов, что у него «вся война внутри перегорела». Позже все грозился приняться за воспоминания и в разговоре со мной божился, что обязательно напишет о Михаиле Исаковском, с которым много лет дружил, да так и не собрался.

Не дошли руки за всякой суетой? Или тоже «перегорело»? Или трудно, боязно было пристально вглядеться во все пережитое, задуматься о пройденном пути, о грехах и ошибках? Кто знает...

Настороженно и как-то растерянно отнесся он к хрущевской «оттепели». В брежневскую же эпоху и вовсе не пришелся ко двору, постепенно оттесняемый жадной толпой куда более покладистых и юрких литературных функционеров.

Подкапывались уже и под «Краткую литературную энциклопедию», выходившую под его редакцией, усматривая в ней солидарность с «линией» журнала «Новый мир». Дошло до того, что на обсуждении очередного тома Алексей Александрович, в прошлом сам приложивший руку к критике этого журнала и порой бывший с его редактором, как говорится, на ножах, вспыхнул и с присущей ему язвительностью одернул «судей»:

— Что за новомирские тенденции, хотел бы я знать? Вот смотрю на редколлегию «Нового мира»: Гамзатов, Айтматов, первый секретарь правления Федин. Главный редактор — Твардовский, за которого я отдал бы трех редакторов московских журналов.

Невесел был конец его жизни. Поредел круг друзей. Отхлынули, кинулись по «новым адресам» те, кто еще недавно лебезил перед ним и превозносил до небес. Слабел и слабел контакт с читателем... Горькие ноты прорываются в стихотворении «В печи пылают весело дрова...» (какой-то непроизвольный отголосок знаменитого, давнего: «Бьется в тесной печурке огонь...»):

Еще листок в календаре моем

Лег на душу, как новая нагрузка

Кто объяснит мне — почему подъем

Бывает легче медленного спуска?

Встретившись со мной на похоронах поэта Сергея Орлова, которому было чуть больше пятидесяти, Алексей Александрович с неожиданной горячностью посетовал на то, что смерть забирает совсем не тех, кому давно бы пора.

Ему оставалось прожить еще семь лет...

Не думаю, чтобы Сурков с особой тщательностью формировал состав редколлегии журнала. Кого-то ему явно навязывали свыше, был и просто элемент случайности.

Так, отделом очерка, а заодно и информации ведала наредкость бесцветная особа, то ли жена, то ли уже вдова какого-то генерала Ма́рина, что особенно дико выглядело, потому что под ее началом был энергичный и умный Яков Моисеевич Гик (в действительности и ведший отдел информации), он же был редактором нашей довольно зубастой стенгазеты «Калыбок», самим своим названием напоминавшей о вечно сопровождавших журнал ляпсусах.

Другая «сиятельная» дама была еще похлеще. Наиболее яркой деталью биографии Екатерины Николаевной Логиновой, возглавлявшей отдел искусств, было участие делегаткой на III съезде комсомола, где с известной речью выступил Ленин. Увы, Екатерина Николаевна не вняла его призыву «учиться, учиться и учиться!» и была столь же малограмотна, сколь агрессивна и претенциозна. Помню, как, отстаивая статью, которой никак не удавалось пробиться в номер, она кокетливо воскликнула:

— Над этим материалом навис какой-то злой рок, какой-то анфан терибль!

Знавшие, что в действительности означает сие французское выражение, перемигнулись.

Изворачиваясь в случае допущенной ошибки, Екатерина Николаевна беззастенчиво лгала, сваливала вину на других. В случае же чужих промахов первая ополчалась на проштрафившегося (так, несколько лет спустя она рьяно изобличала меня за публикацию положительной рецензии Сергея Львова на роман Василия Гроссмана «За правое дело», попавший под ураганный огонь официозной критики). Раз, слушая ее оправдания, что она не нашла в энциклопедии фамилии композитора Гулак-Артемовского, который в «огоньковской» статье был окрещен Булаком, член редколлегии по разделу литературы Б.Н. Полевой философически «подумал вслух»: «Ну, если на «Б» искать, то и не найдешь...».

Сам же Борис Николаевич после «Повести о настоящем человеке» был в апогее славы, входил, как и Сурков, в руководящие органы Союза писателей и столь же редко бывал в редакции, полагаясь на опыт заведующего отделом Ступникера и его сотрудника, занимавшегося поэзией, уже упомянутого выше Кудрейко, которого Сурков знал еще с довоенных лет.

Кудрейко был тот самый, чью фамилию издевательски «прославил» Маяковский в своей последней поэме («...кудреватые Митрейки, мудреватые Кудрейки»). Строки эти изрядно напортили скромному и добродушному Алексею Алексеевичу. Даже в «мои» времена кто-нибудь из отвергнутых им графоманов мог злобно «пульнуть» напоследок, уже из дверей их со Ступникером кабинета: не зря, мол, Маяковский вас...

Сурков же не только ценил его за крайнюю добросовестность, но и в какой-то степени сочувствовал пострадавшему от лихого наскока и надолго замолчавшему поэту.

Только в самом конце жизни Кудрейко вновь стал писать и печататься — может быть, и потому, что после какой-то нескладной и долгой семейной жизни (он ютился в перенаселенной квартире в Малом Каковинском переулке, попрекаемый домашними) пережил увлечение новой сотрудницей редакции и рискнул начать все заново.

Александр Максимович Ступникер в 20-30-е годы работал в более крупных, нежели «Огонек», журналах, например в «Красной Нови», и у него сохранились многие прочные связи с писателями — не только деловые, но и дружеские. Славин был для него Левушкой, Яшин, стихи которого он в войну отметил одобрительной рецензией, — Сашей, и т. д., и т. п.

Это был умный, начитанный, едко-скептический человек, имевший большой авторитет в редакции, но никогда не использовавший это кому-нибудь во вред, хотя и способный весьма зло «огрызнуться» когда задевали интересы его отдела. Жизнь, видимо, крепко потрепала его и научила не лезть на рожон, не ввязываться в борьбу, ежели она прямо тебя не касается.

Забегая вперед, скажу, что когда в 1955 году новый главный редактор журнала А.В. Софронов устроил на редколлегии «проработку» и моего отдела, и меня лично как критика (включая статьи, опубликованные совсем в других органах печати), Ступникера как-то «не оказалось» на заседании (как он мне потом объяснял, он ушел сразу же после рассмотрения другого вопроса, а про этот не знал). Вполне возможно, что он был в щекотливом положении: вступаться за меня ему, еврею сугубо пенсионного возраста, было небезопасно. «Заслуженный отдых» мог бы весьма угрожающе приблизиться.

Несколько лет спустя Александр Максимович все же оказался на пенсии и доживал век в новом отдаленном районе и в весьма стесненных обстоятельствах. Вдова Кудрейко Л.И. Шестакова жаловалась мне на полную непрактичность его милой, красивой и больной жены и говорила, что Ступникер вынужден распродавать свою хорошую библиотеку.

Увы, я очень редко навещал его, хотя мы до конца оставались в самых лучших отношениях, и на мои присылаемые ему книги он неизменно отвечал подробным письмом.

В описываемую же пору я был для него «племя младое», и узнав, что мне «уже» двадцать шесть, он с веселым ужасом обратился к соседу Кудрейке: какие, мол, они-то оба старики!

Прекрасно я «сосуществовал» с этими «стариками»!

С фронтовых лет знал Сурков и постоянно печатавшегося в «Огоньке» художника Ореста Георгиевича Верейского, и некоторых фотокорреспондентов (о том, что первым, кто запел «Землянку» под гитару, был один из них — Михаил Иванович Савин, широко известно).

Самым оживленным местом в редакции, пожалуй, были комната фотоотдела и кабинет его заведующего, полного сурковского тезки — Алексея Александровича Вольгемута. Тут целыми днями была толчея, что очень досаждало вольгемутовскому соседу — заведующему отделом апорта, грузному, тяжело нависавшему на костылях Мартыну Ивановичу Мержанову. И вот прихожу к нему однажды и столбенею: такая тишина, и ни души, кроме Мартына Ивановича, который тут же и откомментировал ситуацию:

— Он, дурак, думает, что он в отпуске! Это я в отпуске!!!

Да уж — совсем не то что обычно: «Куда задевались эти фото? Савин, где ваш репортаж? Где пропадает Санько? А подписи, подписи где?!»

Ироничный технический редактор Лева Шуман, изо дня в день все это наблюдавший, рассказывал: идет фотография знатной доярки со своей рекордисткой-коровой; а ну-ка, думает — и в простецкой подписи: «Доярка Петрова со своей любимицей» дописывает после фамилии доярки: «(справа)». Все смотрят, все... утверждают (справа? справа!), несут по начальству, сдают в номер. «Я уж сам испугался, — говорил Шуман, — и где-то в сверке потихонечку вычеркнул это «(справа)».

Не обходилось, не обходилось ни без ошибок, ни без всяких «ляпов». В конце сороковых в журнал на практику пришла из института Галина Стефановская. Дело в субботу. Куда ее деть? Чем занять? Слава Богу, вспомнили: есть такая тошная для всех сотрудников обязанность: когда идут чистые листы, полагается их прочесть «на свежую голову»: нет ли чего экстраординарного? Тоска смертная, а тут было кого сосватать. Сажают Галю, терпеливо объясняют: читай, но особо не придирайся — по части стиля, только если что-то совсем из ряда вон, ошибка ужасная. Поняла? С Богом, и с плеч долой!

Не тут-то было: через полчала приходит, красная, к ответственному секретарю: «Что-то тут как-то неловко сказано...». Вот, думает, нашелся Флобер на мою шею! Брезгливо тянется за дрожащим в руках дебютантки листом, со вздохом разыскивает строку и... Хвать за телефонную трубку: остановить печать! Немедленно!!!

Гале трясут благодарно руку, обещают после института в штат взять (и взяли, десятки лет потом проработала!).

А в чем дело-то было? В крохотной заметке — финальная фраза: «В заключение праздника участники состязались в качестве колхозных жеребцов». Вся Москва смеялась бы!

Борис Сергеевич Бурков пришел в «Огонек» после работы в теоретическом партийном журнале «Большевик» (до того он редактировал «Комсомольскому правду»), и ему, видимо, наш шеф поначалу показался вольнодумцем, а сам коллектив — требующим более жесткой руки. В этом «новичка» укреплял и первоначально избранныйим в советчики Алексей Степанович Абраменков. Человек бездарный и малообразованный, он был пустым местом в отделе очерка, откуда его сплавили в подручные к ответственному секретарю Константину Васильевичу Смирнову, который себя работой не утруждал. Абраменков же стал ретиво читать все поступавшие из отделов материалы, делать самые дурацкие замечания, бегать по начальству с выловленными ошибками — или тем, что ему таковыми показались. Все глухо роптали на эту активность, но Буркову на первых порах она пришлась по душе, пока он не разобрался, что к чему, и не сплавил Абраменкова в «Большевик» к общему и своему собственному облегчению.

И остался тот в памяти строчками из «огоньковского» фольклора. В 1952 году в журнале была напечатана стихотворная азбука С. Маршака «Веселое путешествие от А до Я». И на очередном капустнике фигурировала поэма «Веселое путешествие от Абраменкова до Ярцева», которая начиналась эпизодом путешествия с Алексеем Степановичем в редакционной машине:

Абраменков который день

Сердит на дерзкий бюллетень (т. е. стенгазету — А.Т)

Он с нами ехал молча,

До края полный желчью.

Нам стало так не по себе,

Что мы сошли у буквы «Б».

Ко мне Бурков отнесся настороженно, — думаю, опять-таки не без «подсказок» Алексея Степановича, с которым мы одно время сидели в одном кабинете и явно не нравились друг другу. В его глазах уже то было серьезным криминалом, что я никак не задумывался о «процентной норме» авторов «не с теми фамилиями». На это мне пенял, правда, осторожно и мягко сам Бурков (как-никак одна кампания только что отшумела, вторая — с делом врачей — стремительно приближалась).

Первое «признание», которое я получил у Бориса Сергеевича, выглядело довольно своеобразно. Все сотрудники журнала по очереди исполняли обязанность дежурного редактора, то есть читали уже сверстанный номер и делали свои замечания и поправки. На первых порах, когда дело доходило до меня, Бурков выслушивал мои предложения с явной неохотой, тем более, что я задевал его за живое, «посягая» (конечно, весьма умеренно) на помпезность, с которой писалось об успехах страны и мудрости партии, или сомневаясьв справедливости приписывания большинства открытий и изобретений именно русской смекалке.

Хмуро выслушав мои доводы, Борис Сергеевич не раз говорил: «Нет, оставим так!», и мы переходили к следующей статье. Однако потом он все чаще некоторое время спустя обращался к ведшей номер заведующей бюро проверки:

— Варвара Викторовна!

Варвара Викторовна Кошкарева, дочь известного большевика Ногина, чьим именем долго называлась московская площадь, — человек умный, независимый, резкий; к чести Буркова надо сказать, что он быстро оценил ее деловые качества.

— Давайте-ка вернемся к той полосе... Знаете, пожалуй, исправим тут так (далее следовала или моя «редакция» или, во всяком случае, нечто подобное).

И, наконец, на каком-то совещании, говоря о всяких своих несогласиях со мной, Бурков счел нужным рыцарственно заметить, что вот когда я читаю номер в верстке, то он знает, что все будет прочитано очень внимательно. Что ж, как говорится, и на том спасибо!

Вообще Борис Сергеевич вскоре понял, что ничего зловредного в редакции не было, и вскоре стал «своим» в коллективе.

Мне лично в «Огоньке» жилось совсем неплохо, но становилось как-то скучновато. Отдел критики и библиографии был издавна ориентирован лишь на рекомендательные отзывы, и даже о слабостях в целом хорошей книги по большей части упоминалось весьма бегло. А тут порой появлялись такие «перлы», что просто руки чесались.

Так, в 1951 году издательство «Молодая гвардия» презентовало нам для рецензирования целую кипу своих новинок, и в том числе сборник стихов Василия Захарченко, главного редактора журнала «Техника — молодежи» и одного из рьяных пропагандистов исключительных, порой совершенно мифических, заслуг отечественных ученых и изобретателей буквально во всех областях знания.

Составленный захарченковскими единомышленниками, среди которых особым цинизмом отличался Владимир Орлов, сборник очерков «Рассказы о русском первенстве» побил, кажется, все рекорды в этом отношении. К тому же эта группа перестаралась и в области саморекламы, организовав чуть ли не двадцать шесть самых восторженных рецензий. Как пел Вертинский, «даже в нашем добром небе были все удивлены».

Псевдопатриотический пафос Захарченко отчетливо проявился и в сборнике его стихов, временами приобретая уже какой-то пародийный характер. Так, среди обличений западных капиталистов можно было прочесть, что они — страшно подумать! — «нагим девицам за спиной народа (?!) дипломы раздавали за породу!». Ну, никаких сил промолчать не было! Написал я небольшую рецензию и поначалу думал напечатать ее «у себя», в «Огоньке». Однако Сурков, прочитав сие сочинение, вернул его мне со смешливым вопросом: «Что вы хотите этим сказать?» То ли связываться с этой шайкой не хотел, то ли вправду нарушала эта рецензия привычные «огоньковские» рамки, — Бог весть! Отнес я отвергнутую в «Новый мир». Там вроде к ней отнеслись потеплее, в особенности так называемый внутренний рецензент Владимир Борисович Келлер-Александров, близкий Твардовскому человек, но почему-то и здесь дело не сладилось. И только в «Литературной газете» Симонов, посоветовавшись со своим тогдашним заместителем Б.С. Рюриковым, отважился.

Другой, тоже характерный эпизод из числа моих «несогласий» с Сурковым произошел, когда умер Бунин. Я пошел к редактору и предложил все-таки попросить кого-нибудь вроде Федина написать небольшой некролог. «Все-таки» — потому что Иван Алексеевич числился «белоэмигрантом». Увы: Сурков не покинул «партийных позиций», — да не знаю, хватило бы ли духа и у Федина «прокукарекать» такое в пору, когда и слабенькой-то «оттепелью» едва повеяло. А ведь буквально через год-полтора тот же «Огонек» принялся издавать сочинения Бунина в качестве приложения!

Но, завершая рассказ об «Огоньке» и его главном редакторе этих лет, хочу повторить, что, как бы я ни «построжел» к Суркову (о чем легко судить, сравнивая мои статьи о нем разных лет), с какой-то грустью вижу я, как снующие на углу Пушкинской площади и Тверской люди и посетители местного «Макдоналдса» равнодушно и безучастно скользят глазами по памятной доске на доме, где жил поэт.

На последней страничке «Огонька» рядом с неизменным кроссвордом печатались всякие мелкие заметки, а внизу помещался список членов редколлегии во главе с главным, чья фамилия была выделена особой строкой.

И вот однажды приходит в редакцию якобы перепуганное и соболезнующее читательское письмо: что такое, дескать, случилось с Сурковым, почему он так ужасно изменился, судя по тридцать второй странице? Смотрим: ба-атюшки мои, а там в заметке про зоопарк большая фотография бегемота поставлена так, что прямо под ней стоят — и выглядят подписью к снимку — слова: «Главный редактор — А. Сурков».

Забавный ляп, как тогда выражались? Ан вышло прямо-таки предзнаменование: объявился-таки вскоре у нас страшенный бегемот в роли главного редактора! И был это, как долго и почтительно значилось во всяких печатных изданиях, вплоть до выпусков «Истории советской литературы», — «известный поэт и драматург» Анатолий Владимирович Софронов.

Земляк его и тоже писатель, добрейший Владимир Дмитриевич Фоменко уверял, что во времена их общей ростовской юности «Толя» был хорошим парнем и даже кинулся спасать кого-то, тонувшего в Дону. Однако за несколько лет до того, как объявиться в «Огоньке», он уже был известен тем, что не только никого не спасал, а, напротив, безжалостно топил «безродных космополитов», особенно если кто из них имел неосторожность неодобрительно отозваться о его произведениях.

Написал, например, критик Данин острую статью о софроновских стихах, да еще озаглавил ее «Нищета поэзии», и надолго превратился в мишень для самых разнузданных обвинений в антипатриотических взглядах и поведении (даром, что честно воевал, а будучи в окружении, вынес на себе раненого товарища). Но уж ежели тебе по нраву не Софронов, а такой же, как ты сам, космополит Пастернак, — то, как сказано у Маршака, получи и распишись!

На том «карьера» критика и кончилась. Слава Богу, что человек он был талантливый и нашел себе спасительную нишу в научно-популярной литературе, став автором целого ряда замечательных книг, в том числе биографий Резерфорда и Нильса Бора. Но до этого еще дожить надо было. А пока что пришлось литературу оставить.

Софронов же рос, как на дрожжах, забирая силу в руководстве Союза писателей и нахраписто пробивая на сцену свои пьесы. Не всегда это получалось гладко: за некоторые автора критиковали, но так легонько и снисходительно, что это отнюдь не мешало его дальнейшему «творческому», а скорее — административно-хозяйственному росту. И можно только догадываться, каким кровавым и зловонным волдырем вздулся бы он, не оборвись со смертью Сталина охотничий гон на «убийц в белых халатах» и всяких там Гроссманов и Казакевичей. Теперь же в руководстве Союза писателей пришлось произвести кое-какие замены (косметический ремонт своего рода). И хотя, как гласят преданья, Анатолий Владимирович говорил главному литературному вождю Александру Фадееву, торопившемуся брезгливо отстраниться от своего недавнего активиста: «Саша, я тебе еще пригожусь!», пришлось одному из дотоле главных действующих лиц в красивом особняке на улице Воровского (прежде и теперь — Поварской) перебраться на улицу «Правды», 24 в «Огонек».

Для Суркова здешний редакторский пост не представлял особой ценности. Десятилетия спустя Алексей Александрович говорил мне, что умная и властная супруга Софья Антоновна во всю костерила его за то, что отдает «свой» журнал, но сам Сурков, по-моему, не очень об этом жалел — лишняя ноша с плеч! — и даже не понял, что получилось, как в басне: щуку бросили в реку!

«Огонек» не только был популярен, не только платил высокие гонорары, не только издавал в приложении собрания сочинений классиков, но еще и выпускал маленькие книжечки — «Библиотека «Огонька», вмещавшие то сборник стихов или рассказов, то даже целую повесть уже современных авторов.

Сурков мало этим интересовался, по большей части соглашаясь с кандидатурами, предлагаемыми Ступникером и Кудрейко, в чьей честности и неподкупности не сомневался, а потом Георгием Алексеевичем Ярцевым, дотоле работавшим в крупном издательстве и, возможно, не таким наивным идеалистом, как только что названные.

И надо отдать должное Софронову: только он понял, какую на всем этом можно делать политику — свою политику, старую политику — пусть и в изменившихся условиях.

Умилительно читать в некоторых нынешних статьях пламенные дифирамбы этому «многогранно талантливому человеку, оставившему яркий след в отечественной литературе» (что ж, по своему «ярок» и кровавый след!), чей журнал «вел гигантскую просветительскую работу» и «был могучим центром культуры».

Что правда, то правда: Софронов превратил журнал в «могучий центр» слегка потесненных в Союзе писателей «борцов с буржуазным космополитизмом», сохранивших, однако, прочные связи во влиятельных партийных структурах. Сам он пользовался покровительством целого ряда важных сановников — от недавно «взорлившего» и быстро обнаглевшего Полянского до несменяемого Суслова. И это только шутки шутил Анатолий Владимирович, когда при одном из поворотов партийной политики, принесшем деятелям его толка очередные преимущества, ернически изрек на каком-то собрании:

Долго в цепях нас держали,

Долго нас голод томил...

Нет, «черных дней», о которых говорится в песне далее, у них, собственно, и не бывало. Ну, малость заврутся, не уймут руки загребущие (аж родной партии огромные суммы по членским взносам не уплатят!), ну их слегка пожурят да и только, скажем, за то, что сам главный получит очень уж... выдающийся гонорар у себя в журнале. Свои же, понятные люди!

«Сие и монаси приемлют», — писалось на старинных винных чарках. Вот и какой-нибудь... да что я! — не какой-нибудь, а всемогущий помощник Суслова весьма небезвыгодно участвует в скандальном издании в приложении к «Огоньку» собрания сочинений Маяковского, «бесстрашно» составленном и откомментированном все в том же «боевом» духе 1949-1953 годов. «Броня крепка», как пелось в давней песне.

Решительно «поправил» своего предшественника Софронов и в части «рекомендательной» библиографии и вообще искусства.

С полной откровенностью его «политика» проявлялась в освещении журналом театральной жизни: не перечислить разносов, которым подвергались театры, игнорировавшие бесконечные и «безразмерные» софроновские «Стряпухи».

Нет, никто из тех хитрецов и умников, которые придумали «сослать» Анатолия Владимировича в «глухой», «не делающий погоды в литературе» «Огонек», и представить себе не мог, «какие из этого могут быть чреватые последствия», если воспользоваться одним из незабвенных словесных перлов «известного поэта и драматурга»!

Я же ушел из журнала, когда «главный», можно сказать, еще только рукава засучивал, с аппетитом предчувствуя свою будущую «гигантскую просветительскую работу», которую вел целых тридцать три года. («Какое сказочное свинство!» — как говорила одна из героинь Евгения Шварца).

«ЗА ГРАНИЦЕЙ». 1

Случилось так, что в советскую эпоху эти слова слились и породили третье. Впрочем, в знаменитом словаре Даля оно уже было, но совсем в ином, забавном значении — как «пара» к исчезнувшему ныне «заграничнику», вкупе с ним обозначая тех, «кто, скучая дома, шатается за границею, праздных посетителей чужих краев». Правда, судя по произведениям такого чуткого к языку писателя, как Лесков, позже оно стало приобретать новый смысл: «Нам, сударыня, заграница не указ», — говорит один из его персонажей.

В XX же веке, в СССР это существительное употреблялось исключительно в значении «чужие края, зарубежье» (последнего слова у Даля нет). И крайне выразительны примеры употребления этого слова, приводимые в первом советском толковом словаре русского языка под редакцией профессора Д.Н. Ушакова, вышедшем в 1934 году: «Связи с заграницей. Я остался недоволен заграницей. Всю жизнь прокатался по заграницам».

Первый из них как будто прямо почерпнут из обвинительного заключения на процессах тех лет, где эти слова служили тягчайшей уликой. Да и два других «негативно» окрашены.

Рука не подымается «винить» за это самого Дмитрия Николаевича, ибо, как сказано во вступительной статье, «организационное руководство» принадлежало Н.Л. Мещерякову, а «политическая редактура» ·— Ф.Я. Кону с несколькими другими лицами. О последних что-либо сказать затрудняюсь, но Мещеряков и Кон — старые большевики. Первый в те годы был главным редактором Малой Советской Энциклопедии, осуществлял надзор и над ушаковским детищем.

Минули десятки лет, а «связи с заграницей» продолжали фигурировать и в академическом словаре русского языка, изданном в 1981 году! В едкой автобиографии, которую по требованию начальства пишет герой поэмы «Теркин на том свете», Твардовский не преминул использовать сие живучее выражение:

Дед мой сеял рожь, пшеницу,

Обрабатывал надел.

Он не ездил за границу,

Связей также не имел.

Я уже не мог претендовать на такую кристальную безупречность, поскольку солдатом короткое время провел в Восточной Пруссии и Польше. А опричь того — и в переставших быть «заграницей» совсем недавно Эстонии с Литвой и на Карельском перешейке, до 1940 года принадлежавшем Финляндии.

Что касается Пруссии и перешейка, они были тогда безлюдны: население ушло вслед за своими войсками. Первое мое впечатление на бывшей финской территории — дом на берегу озера, окруженный двойным рядом колючей проволоки, где содержались пленные, сделавшие на стенах многочисленные надписи:

«Было остаток стариков три человека: Николай А., Вася».

«Нас под строгим конвоем увезли вглубь. Отомстите за наши страдания».

«Эвакуация пленных произошла быстро. Желаем хороших успехов».

А вот двумя годами ранее: «20.6.1942. Закован в цепи Е.К.»

Я написал об увиденном в армейскую газету. Первое мое напечатанное «произведение»...

Тогда же попал в руки новогодний номер какого-то финского журнала. С обложки смотрел солдат с поразившим меня трагически усталым лицом, заставившим подумать, что и «противнику» приходится солоно, а заодно — что подобное изображение наших солдат, не меньших мучеников войны, мне не встречалось.

После взятия Выборга и заключения перемирия нашу армию перебросили на другой берег Финского залива, явно нацеливая ее на Таллинн. Но «опоздали»: его взяли без нас. Тогдашнее короткое пребывание в Эстонии памятно мне двумя впечатлениями — мрачным шумом водопада в разрушенной Нарве и услышанным на одном хуторе: «Зачем вы пришли? Мы вас не звали!»

Везло нашей 21-й армии на «опоздания», хотя и разного рода. В Восточную Пруссию ее ввели, когда наступление в районе Голь- дап-Шталуппенен, увы, уже выдохлось, захлебнулось, и новых усилий на этом направлении, видимо, было решено не предпринимать. Нашу часть отвели поблизости в одно литовское селение. Там все сильнее и сильнее слышалась артиллерийская канонада: немцы пытались контратаковать. В небольшой деревне ощущалась нараставшая тревога.

Я с несколькими товарищами жил в доме неподалеку от костела и однажды услышал за стеной что-то необычное: длинный «монолог» мужского голоса, временами сопровождавшийся вторившими ему женскими, — это ксендз читал молитву, а паства подхватывала... И у меня впервые возникло явственное ощущение иной жизни, другой, неизведанной культуры.

Первые «польские» впечатления остались у меня уже от Волковысска, принадлежавшего этой стране до трагического для нее 1939 года, а конкретно — от очень милой девушки Янки, которая напропалую кокетничала и с нашими офицерами, и с «жолнежем» — мною, солдатом. Эта совершенно мимолетная встреча «вдохновила» меня на стихи, в которых все преувеличено, выдумано — кроме, действительно, промелькнувшей мечты о любви и счастье. Стихи не Бог весть какие, хотя Эмке Манделю (Коржавину) нравились горестные строки: «Ты уйди из памяти, город Волковысск», которые он повторял с присущим ему бурным темпераментом.

В «настоящей» же Польше было очень напряженно: жители сдержанны, замкнуты, контактов с нами по возможности избегают. Дни, проведенные в городе Жешуве, запомнились как тревожные и какие- то сумрачные.

Первые мои послевоенные дальние поездки были «внутрисоюзными» и лишь теперь выглядят как «заграничные».

Летом 1955 года меня попросили «дней на десять» поехать в Туркмению — помочь в подготовке очередной из широко практиковавшихся при Сталине и еще по инерции продолжавшихся декад национальных литературы и искусства в Москве. В те времена сам перелет в Ашхабад длился чуть не целый день, с двумя промежуточными посадками; а уж мое пребывание там растянулось почти на полтора месяца.

Никак я на это не рассчитывал, поскольку переживал тогда мельком упомянутое увлечение Диной Светловой, по мужу — Филатовой.

Еще сразу после войны нас познакомила учившаяся в той же, что и она, школе Таня Винокур, но до «романа» я «дозрел» лишь десять лет спустя, в последние огоньковские месяцы.

Далеко не обойденная, если уже не избалованная мужским вниманием, Дина не отказалась и от нового поклонника, с удовольствием водила меня на просмотры новых кинокартин, которые (просмотры) входили в ее редакционные обязанности в журнале.

На одном французском фильме, когда героиня смешливо вспоминала, как будущий муж долго не решался сказать ей о своей любви и сделал это, лишь взобравшись на Эйфелеву башню, моя соседка в темноте зрительного зала лукаво посетовала, что в Москве-то этой башни нет...

Мне, действительно, понадобилась...Туркмения, откуда я то ли послал, то ли привез (уже не помню) комическое описание своего первого путешествия самолетом и вообще «азиатских» впечатлений, перемежавшееся откровенными признаниями:

Ни южных звезд великолепье,

Ни древних гор немая спесь

Твой задыхающийся лепет

Не могут заменить мне здесь.

И т. д., и т. п.! «Задыхающийся лепет» — вовсе не «эротическая» деталь (как можно было бы подумал»), — тем более, что далее следовала смешная, но сугубо правдивая строка: «Я вкуса губ твоих не знаю...».

Уже бывшая женой и матерью, Дина благоразумно предпочла «не понять» прочитанного. Мы остались только добрыми друзьями — до самой ее смерти на рубеже XX — XXI веков.

А мне — как ни смешно в этом признаться, да еще профессиональному зоилу — критику и человеку, очень скоро обретшему счастье в своей новой семье (хоть и не избежав очередных увлечений!)— чем-то дороги те отчаянные «туркменские» вирши, вроде «Телефонного разговора»:

Это я. Извини, что тебя разбудил.

Я соскучился — сладу нету.

Я хочу тебя видеть...

— Постой, не гляди!

Я вскочила совсем не одетой...

— Нет, я буду глядеть, как ты брови не хмурь.

Он сто раз мне приснился, твой рот.

— Перестань! Вот пришла тебе в голову дурь...

— Да, пришла и никак не уйдет.

Попытайся, попробуй меня оттолкни,

Как той ночью, — нельзя, поняла?

Эти милые, глупые руки, они

Запахнули напрасно халат, —

Все равно — вижу родинки все до одной,

Да, да, да — даже ту, на груди!

Ничего ты не можешь поделать со мной

И не можешь сказать: уходи!

Через тысячи верст я тебя разгляжу,

Среди ночи звонком подыму, —

Ты надеешься, видно, что я постыжусь

По ночам подымать кутерьму,

Что ты можешь не встать на тревожный звонок —

Пусть себе телефон голосит...

Но тогда лунный свет, распластавшись у ног,

Моим голосом заговорит.

У меня еще много надежных послов, —

Я тебе их не выдам пока.

Только знай, что поток нежных слов, страстных слов

Путь найдет к тебе издалека!

Но вернемся к туркменским будням. В Ашхабаде стояла сильнейшая жара, и меня с другими приезжими поместили в горном местечке Фирюза. Работы было невпроворот: я не только что-то отбирал, но и редактировал, и даже сам переводил чьи-то стихи. Нас было четверо: знакомые мне еще по Литинституту поэты Виктор Гончаров и Юрий Гордиенко, а также более ранний выпускник, прозаик Анатолий Ференчук. Поэты вели жизнь разгульную, особенно крайне любвеобильный Гордиенко, мы с Ференчуком были более усидчивы. Я был зеленым новичком, Анатолий Николаевич же изрядно поднаторел в такого рода мероприятиях и поездках и посвящал меня в их «подноготную». Очень многое в них носило помпезный, показной характер, а то и смахивало на откровенную халтуру: произведения подбирались наспех и так же переводились, а некоторые, в сущности, при этом чуть ли не заново писались... переводчиками, что я и увидел на примере Ференчука. То чертыхаясь, то ернически похохатывая, он фактически писал лишь, так сказать, по мотивам повести симпатичнейшего, но, увы, не больно талантливого Беки Сейтакова. Я поражался этому «донорству», но Анатолий Николаевич считал, что — раз взялся за гуж — что поделаешь.

ПРОШЕДШИЕ РЯДОМ. 1

Нет-нет, да и вспомнятся последние предвоенные июньские недели, вечерние воскресные электрички, переполненные возвращающимися в Москву с дач оживленными мужчинами и уже слегка загоревшими и, признаться, соблазнительными женщинами с букетами. И больно теперь думать, скольких из них вскоре не станет, у скольких будут безнадежно переломаны судьбы, сколькие вообще канули в неизвестность, и самая память о них с годами стерлась!

Нечто подобное испытываешь, вспоминая литературную жизнь первых послевоенных десятилетий. Все чаще убеждаешься, что многие жившие и работавшие тогда писатели если не напрочь забыты, то поминаются мимоходом, небрежно, «свысока»: что, дескать, с этих «совков» (ненавистное мне слово) взять!

И помня реальные живые лица, беспримерно трудные условия, в которых люди оказывались в конце сороковых — начале пятидесятых годов, все испытанные ими злоключения, никак не хочется мириться с этим торопливым забвением и «скидыванием со счетов».

Пусть даже, как с грустным юмором писал о себе-мемуаристе Николай Павлович Анциферов, о котором речь впереди, и я покажусь кому-то «похожим на Пиковую Даму, сидящую в ночной час в глубоком кресле и бормочущую себе под нос имена, некогда ласкавшие ее слух».

Собственно, я уже затрагивал эту тему, говоря о Суркове. Продолжу.

В недавно вышедшей в Саратове «Истории русской литературной критики» А.К. Тарасенков упомянут лишь вскользь, хотя и в числе тех, чьи выступления в печати в 30—40-х годах «наиболее заметны», — но, к сожалению, рядом, через запятую, с таким специфическим деятелем той эпохи, как Николай Лесючевский, сыгравший своими доносительскими отзывами самую роковую роль в судьбе ряда писателей.

Между тем уравнивать их просто невозможно, глубоко оскорбительно для памяти бедного Анатолия Кузьмича, хотя и был он отнюдь не безгрешен и, по горестно сочувственным словам Пастернака, «сдал мое в чем под натиском времени».

Да, дрогнул и стал в зловещие 30-40-е годы «каяться» в своей любви к стихам последнего, отказываться и от других своих прежних оценок, что язвительно показал в одном выступлении Сельвинский, сопоставив между собой некоторые его статьи разных лет.

Но тот же Тарасенков буквально кидался на защиту молодого Твардовского, объявленного в Смоленске классовым врагом. В 2006 году в смоленском издательстве «Маджента» вышла книжечка «Несгоревшие письма. А.Т. Твардовский и М.И. Твардовская пишут А.К. Тарасенкову в 1930-1935 гг.». В них, чуть не обреченных огню при поспешной эвакуации из Москвы осенью 1941 года, чудом уцелевших, но надолго пропавших, запечатлелся один из самых трагических периодов жизни поэта, когда он ходил в «кулацких подголосках».

«В самые трудные годы жизни в Смоленске, — пишет его дочь В.А. Твардовская в послесловии к книге, — А.Т. обрел в Москве — в лице Тарасенкова — ту опору, которая помогла выстоять в неравной борьбе». Она прибавляет, что «сам А.К. ... никогда не упоминал об этой своей роли». Между тем письма Твардовских дают ясное представление о том, как он хлопотал о смоленском знакомце, как радел о нем, защищал (жена критика запомнила, как он схватился с Лилей Брик, назвавшей «Страну Муравию» «кулацкой поэмой») и буквально «агитировал» за него как в собственных статьях, так и организуя в его поддержку коллективные письма известных литераторов.

Не будет слишком смелым предположение, что несколькими весьма благожелательными отзывами Пастернака о ранних поэмах Твардовского мы опять-таки в немалой степени обязаны Тарасенкову, который тогда часто общался с Борисом Леонидовичем и, бесспорно, не преминул познакомить его со стихами своего «подшефного».

В самые мрачные времена Анатолий Кузьмич собирал, хранил и даже исподволь готовил к изданию стихи «белоэмигрантки» Цветаевой, а в последний тягостный год ее жизни дружил с ней, бесприютной, и ее сыном.

Когда в стране чуть «потеплело», Тарасенков с радостью принялся составлять сборник другого эмигранта — Бунина и писать предисловие к этой книге.

Так случилось, что едва ли не последние слова, написанные его рукою, это горькие строки бунинского стихотворения «Петух на церковном кресте»:

Поет о том, что мы живем,

Что мы умрем, что день за днем

Идут года, текут века

Вот как река, как облака.

Поет о том, что все обман

Что лишь на миг судьбою дан

И отчий дом, и милый друг,

И круг детей, и внуков круг.

Какой уж там «внуков круг»! Этому «литературному старику», как А.К. не без некоторого кокетства аттестовал себя в дарственной надписи на своей последней книге, всего неполных сорок семь лет. Но позади была война, трагический поход с Балтийским флотом из Таллинна в Ленинград, долгие часы, проведенные в воде, пока не подобрали на другой корабль (тонущих было так много, что, как вспоминал Анатолий Кузьмич, «море кричало»), голод в блокаду (одна знакомая потом говорила, что только из его рассказов поняла весь ужас происходящего), тяжелейший послевоенный туберкулез, служебные неприятности...

Сначала главный редактор «Знамени» Всеволод Вишневский сваливал на Тарасенкова вину за все «идейные ошибки» журнала, писал ему угрожающие, «обличительные» письма: «Будешь защищать Пастернака — буду против тебя драться...», — да еще посылал их копии в ЦК! (К чести Анатолия Кузьмича: в ответном письме он категорически отверг инсинуации шефа насчет «каких-то пронемецких разговоров» поэта летом сорок первого года). Потом в издательстве «Советский писатель» ему объявили партийный выговор за издание... знаменитых книг Ильфа и Петрова. А уйти из редакции «Нового мира» потребовал — ах, простите! — рекомендовал сам Фадеев, сделав из Тарасенкова козла отпущения: «не снимать же нам Твардовского!».

Знаток поэзии, заражавший своей любовью к ней каждого собеседника, Анатолий Кузьмич лишь однажды был приглашен прочесть спецкурс о русской поэзии XX века в Литературный институт. Но тут грянуло постановление ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград», и, видимо, продолжать курс стало невозможно. Мало того, что была предана посрамлению Ахматова, но даже, когда в очередную блоковскую годовщину, в том же августе 1946 года, Павел Антокольский в своей статье назвал великого поэта совестью русской поэзии, это вызвало «высочайшее» неудовольствие.

Вдова Тарасенкова М.О. Белкина рассказывала, что в последние годы жизни он тоскливо жаловался ей, что некому передать все, что знает, помнит, любит. Характерно: узнав, что я не читал бунинский «Солнечный удар», он тут же усадил меня читать этот рассказ, а сам сел неподалеку, подобно хозяйке, потчующей гостя вкусным блюдом и, кажется, наслаждающейся даже больше него самого.

Подлинным подвигом Тарасенкова стал библиографический труд «Русские поэты XX века. 1900-1955», завершенный и изданный стараниями его вдовы и сына Дмитрия. И вот новый поворот выше затронутой горестной темы: когда недавно вышло новое, дополненное издание этой книги, на ее презентации куда больше говорилось о заслугах (конечно, бесспорных) существенно дополнившего ее и устранившего ряд прежних ошибок и неточностей Льва Михайловича Турчинского, нежели о давно покойном Анатолии Кузьмиче!

Если Тарасенков в «Истории русской литературной критики» хотя был упомянут, то иным и вовсе не повезло.

Начну издалека: Литературный институт, первые послевоенные годы, семинар Слонимского, где недавний офицер читает реферат об Островском. И когда речь заходит о том, как Кнуров и Вожеватов бросают жребий, кому из них «достанется» бесприданница Лариса, звучит навсегда запомнившаяся фраза: «Дрожащими руками разыгрывает Островский судьбу своей героини...».

Может быть, тогда я в первый раз ясно ощутил то трепетное отношение Владимира Огнева к жизни и искусству, которое вскоре привело его в критику и определило весь дальнейший путь моего однокурсника.

Его критический «дебют» в самом начале 50-х годов был заметным и ярким. Тогда не было недохватки в критиках, которые относятся к литературе с какой-то регистраторской холодностью и почти бюрократическим величием. Так и кажется, что, как важно заявил в начале своей карьеры один из таких авторов, они смотрят на нее «с высоты, данной им аспирантурой», а позже — учеными степенями, и разве что не спрашивают оказавшуюся перед их очами книгу: «Вы — ко мне?»

Поэтому особенно дороги были подлинная, неподдельная взволнованность молодого критика при встрече с тем или иным литературным явлением, стремление — и умение — понять секрет писательской удачи, или, наоборот, причину неуспеха и поделиться с читателями всеми мыслями и чувствами, которые возбудила или всколыхнула книга в душе автора статьи или рецензии.

Так увлеченно и страстно писал Огнев о трагедии «От Полтавы до Гангута», автор которой — Илья Сельвинский — был тогда у критики отнюдь не в фаворе. Одним из первых приветствовал «малый, но дорогой золотник» — небольшой сборник Леонида Мартынова, вышедший после долгого вынужденного молчания поэта, дебюты Сергея Залыгина и Гавриила Троепольского, поэму «Строгая любовь» Ярослава Смелякова, только что вернувшегося из заключения.

В то же время Огнев не боялся задеть «маститых», язвительно отозвался об очерке Валентина Катаева «Поездка на юг», где проявилась какая-то «глухота» писателя к трудностям послевоенной жизни, и о панферовской пьесе «Когда мы красивы».

Некоторые подобные выступления дорого обошлись критику. Он едко высмеял подхалимскую, угодливую рецензию Евгения Суркова на книгу об Алексее Николаевиче Толстом, принадлежавшую перу В.Р. Щербины, возглавлявшего отдел литературы и искусства газеты «Правды». И трудно было не увидеть связи между этой заметкой и несколькими «окриками», вскоре раздавшимися с ее страниц по адресу «дерзкого».

Первый сборник огневских статей был в 1957 году пущен под нож в самом буквальном смысле слова: за редчайшим исключением все экземпляры книги были уничтожены. Автор же и в дальнейшем долго оставался как бы на подозрении. Даже в вышедшем в 1968 году томе Краткой литературной энциклопедии читаешь: «Некоторые статьи О. вызвали дискуссии в печати». Как хочешь, так и понимай: то ли яркий, возбуждающий плодотворные споры талант, то ли — будьте бдительны: не еретик ли?!

Как недавно напомнил в своей книге о Пастернаке Дмитрий Быков, именно Огнев был инициатором первой после многолетней «паузы» публикации поэта в 1954 году:

«...Он попросил у Пастернака новые стихи для «Литературной газеты» (в редакции которой тогда работал —А.Т.)... получил у Пастернака большую подборку, но в «Литгазете», — возглавлявшейся... Симоновым, — публиковать эти стихи... не решились! ...Молодой критик чувствовал себя опозоренным перед Пастернаком, не знал, как сообщить ему об отказе, — и рассказал о происшедшем Вере Инбер. Та немедленно вызвалась помочь: «В «Знамени» теперь главным — Кожевников, я с ним в дружбе и вообще состою в редколлегии, я отнесу». И... побежала в «Знамя», где стихи в самом деле тут же поставили в номер».

(К слову сказать, потом, когда разразилась гроза над «Доктором Живаго», пуганная еще с 20—30-х годов — еще бы: родственница Троцкого! — Вера Михайловна включилась в негодовавший на автора хор. Ныне это покойнице только и поминают, как и рецензию панического сорок шестого года на стихи Леонида Мартынова, — зато про «Знаменский» эпизод запамятовали).

Начисто забыт другой питомец Литературного института — Владимир Саппак, талантливейший театральный критик, написавший первую серьезную книгу о новорожденном искусстве — «Телевидение и мы».

Ну, ладно, скажут: Саппак умер чуть не полвека назад, прожив очень мало.

Но вот Александр Петрович Мацкин одолел почти девяносто лет!

Мальчиком его привели к Владимиру Галактионовичу Короленко, и тот, слегка проэкзаменовав гостя, сказал, что рад таким читателям.

Мацкин стал не только чутким читателем, но и наблюдательным, памятливым зрителем. Он был одним из последних могикан, которые не только не раз видели легендарные спектакли Станиславского и Мейерхольда, но и часами просиживали на репетициях, знали, как рождались эти постановки, оказывались свидетелями и участниками закипавших вокруг них споров, порой перераставших в форменные бури. Замечательны его книги «На темы Гоголя», «Театр моих друзей», жизнеописание великого трагика Павла Орленева.

Патриарх театральной критики, он при этом нисколько не походил на патриарха. Ни внешностью — сам шутливо соглашался, что мог бы сыграть одну из ведьм в «Макбете». Ни поведением — ему глубоко претил даже малейший намек на позу вершителя судеб и репутаций.

Одному, похожему на Мацкина скромностью, литератору простодушный редактор выговаривал: почему вы такой незначительной походкой ходите? Вокруг выступали важно, с апломбом вещали пошлости и банальности, как должное принимая почетные звания, регалии и высокие должности. «... Удручающее незнание прикидывается мудростью всеведения», — восхищался Александр Петрович тем, как один из его любимых актеров сыграл самовлюбленного генерала Горлова в корнейчуковском «Фронте». А однажды кратко, но исчерпывающе охарактеризовал «коллегу», успевшего побывать и крупным чиновником, и главным редактором журнала «Театр», и ректором Литературного института: «Да он же вместо подписи крест ставит!»

Судьба Мацкина — это одна из разновидностей того явления, которое Немирович-Данченко определял как конфликт торжественного рабства и натуральной свободы.

Своей натуральной, естественной походкой Александр Петрович прошел сквозь труднейшие годы. Время повального страха, искалечившего множество судеб, и всяческих проявлений человеческой низости, корысти, услужливой готовности в очередной «проработочной» кампании примкнуть к гончей стае (поразителен запечатленный в мацкинских мемуарах эпизод писательского собрания 30-х годов: «Когда Киршон, уставший от оправданий, налил себе стакан воды, послышался возбужденный голос: «Не давайте ему пить, он обдумывает свой ответ!»).

Сам в свое время зачисленный в «безродные космополиты», тяжело больной, переживший смерть любимой жены, Александр Петрович трудился до последнего, — уже потеряв зрение, диктовал воспоминания «По следам уходящего века», сожалел, что не сможет написать книгу о зрителях Художественного театра (оригинальнейший замысел!).

А теперь скажите, кто его по достоинству оценил и многие ли его нынче знают?

И еще об одной жизни — прекрасной, но краткой. (Последние слова — из книги Сергея Львова о Дюрере: «Он так выбрал три цветка — бутон, распустившийся и опадающий, — что они стали рассказом о жизни. О жизни прекрасной, но краткой».).

Полвека назад Сергей Львов написал статью «Род занятий — литературная критика» с подзаголовком «Горестные и радостные размышления о своей профессии». Действительно, тогда он уже был известным критиком с более чем десятилетним стажем. И вместе с тем как-то не умещался Сережа в рамках своей профессии.

Это проглядывало даже в самой статье, где — пусть мельком — говорилось о частых экскурсах автора в публицистику (однажды в результате и на основе их была даже написана пьеса, но критик был придирчив прежде всего к самому себе, быстро разочаровался в своем драматургическом опусе, а много лет спустя, припомнив его, подверг собственное детище форменному разносу).

Вскоре Львов попробовал себя в прозе — и не без успеха.

Он был на диво любознательным человеком, в котором огромная эрудиция и основательность подлинного ученого (столь редкостный специалист по немецкой литературе сделал бы честь любому заведению самого высшего ранга!) трогательно сочеталась со способностью безоглядно увлечься новыми для себя проблемами, жизненным материалом, людьми и со всем жаром отдаться этому.

Вспоминается, как некоторые искусствоведы были поначалу «шокированы» тем, что некто «посторонний» отваживается писать о Питере Брейгеле и Дюрере, а затем не могли не отдать должного тому, как он это делает.

Перечитываю ту давнюю львовскую статью и нахожу там, где речь идет о необходимости изучать жизнь, следующие слова:

«Итак, дорога. Дорога даже не столько в прямом, сколько в переносном смысле этого слова, то есть постоянное и деятельное изучение жизни не из вторых рук, а непосредственно».

И думаю: вот настоящее обозначение «жанра», в котором Сережа трудился, что бы ни писал — критику, пьесу, фельетон, прозу, — письма с дороги, дороги познания мира, дороги жизни (ибо одна от другой, в сущности, не отделимы!).

Человек более старшего поколения, Маргарита Алигер страстно возражала на упреки в недостаточном изучении жизни:

...Никогда я жизнь не изучала,

просто я дышала и жила.

...Разве обошла меня сторонкой

хоть одна народная беда?

Разве той штабною похоронкой

Нас не породнило навсегда?

Не так же ли «просто» складывались отношения с жизнью и у того, о ком речь?

«Я не знаю, где похоронены папа и Юра, — говорится в его «Книге о книге», — Знаю только — они погибли под Вязьмой. Перед боями командир хотел отправить Юру в Москву — ведь он был еще совсем мальчишкой. Приказания Юра не выполнил... остался с отцом».

Скорбные страницы летописи московского ополчения — это часть жизни самого автора. И к победной главе истории Великой Отечественной он тоже причастен: сдававшиеся в Берлине в плен гитлеровские генералы свои первые интервью давали военному переводчику старшему лейтенанту Львову (в его «репертуаре» был устный комический рассказ об этих «собеседованиях»).

Кроме общенародных счетов с врагом, кроме памяти об отце и старшем брате, были у молодого офицера и другие непримиримые несогласия с фашизмом. Обратите внимание на черту, которую будет сочувственно отмечать потом писатель в самых разных своих героях:

«На картинках, рисунках и гравюрах Дюрера любовно запечатлены книги: толстые фолианты и тонкие томики, книги в прекрасных переплетах, книги, которые лежат на полках, столах и пюпитрах, книги, раскрытые для работы.... Он рисовал руки, которые бережно снимают, крепко держат, осторожно перелистывают книги».

А вот — из повести «Гражданин Города Солнца» (о Кампанелле):

«Библиотека его ошеломила и осчастливила. Здесь было несколько сот томов! Может быть, тысяча! Богатство невиданное...

Сам вид книг, шероховатость или гладкость бумаги, узор букв, то, как ощущался переплет, если медленно провести по нему рукой, запах бумаги — все волновало Томазо».

Быть может, — рискну предположить, — автор отдал герою свою собственную нежность.

Он полюбил книги с детства — и почти тогда же узнал, что в Германии на городских площадях запылали костры из неугодных фашистам сочинений.

Последнее, что вышло из-под пера Сергея Львова, похоже на признание неостывающей любви:

«Мне хочется думать, что, читая «Книгу о книге», вы ощутите хоть на мгновение близость к океанскому простору, широте и глубине, которые живут в понятии «книга».

И сама глава, откуда взяты эти слова, называется «Почему не может быть конца у «Книги о книге».

Горько, что уже больше четверти века нет с нами этого умного, ироничного и вместе с тем влюбчивого — в жизнь, в книги, в друзей, в женщин, наконец, — человека.

Как прекрасно, что он — был. И как бесконечно несправедливо и печально, что его сейчас редко вспоминают...

На фоне этой все возрастающей тотальной забывчивости чувствуешь себя прямо-таки осчастливленным «литературным стариком» (в отличие от Тарасенкова на восьмом десятке можно применить эти слова к себе уже без всякого кокетства), когда написанное тобой о литературном сановнике Тимуре Пулатове, возглавлявшем в 90-е годы Союз писателей, немедленно получает печатный отклик в газете (которую он сам и редактирует) и без обиняков аттестуется как «последний рык мастодонта», и ты предстаешь в устрашающем образе этакого дряхлого, но по-прежнему злобного критика-чекиста былых времен, у которого, дескать, руки в крови убиенных или по меньшей мере изгнанных с работы после его статей.

Видно, старческий склероз тому виной, но никак не могу припомнить хотя бы одну из таких моих «жертв».

Подсказали бы, что ли!..

Но все равно ходишь гоголем.

«Я НЕ РАНЕН, Я — УБИТ...»

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОБ А. ТВАРДОВСКОМ

Пожалуй, первое яркое впечатление от личности Александра Трифоновича связано у меня с его выступлением на обсуждении (вернее сказать — осуждении!) одной статьи о романе Василия Ажаева «Далеко от Москвы», опубликованной в «Новом мире» в 1951 году.

Талантливый критик А. Гурвич старательно искал в очень средней книге, отмеченной Сталинской премией аж первой степени, высокие достоинства, но то ли начальство посчитало, что он недохвалил лауреата, то ли просто возмутилось самим фактом публикации в известном журнале обширной статьи литератора, числившегося тогда в пресловутых «космополитах», — во всяком случае, вскоре в «Правде» появилась разносная статья небезызвестного Лесючевского, возглавлявшего и тогда, и еще много лет потом издательство «Советский писатель».

Лесючевский, хоть и считался критиком, выступал в печати редко и в совершенно определенные периоды — в конце 30-х годов и на рубеже 40-50-х, в самый разгар «проработочных» кампаний. Знавшие его еще по Ленинграду весьма основательно подозревали, что не брезговал он и прямыми доносами или, если уж быть скрупулезно точным, отзывами для пресловутых «органов» о тех или иных писателях, например, о Николае Заболоцком и Борисе Корнилове, которых Лесючевский аттестовал именно так, как желали «заказчики».

Ему же поручили вступительное слово на собрании, созванном после «правдинской» публикации. Там все шло заведенным порядком, и если что особенно поразило и запомнилось, так это выступление Валентина Катаева, который, с одной стороны, усердно каялся в том, что он, «молодой коммунист», как член редколлегии «Нового мира» недостаточно вник в «порочную» статью, а с другой, откровенно намекал, что главный виновник ее появления — Твардовский.

Пришлось держать ответ и Александру Трифоновичу. Он тоже начал с канонических формул признания допущенной «идейной ошибки», но почти тут же резко, даже заносчиво, вскинул голову и добавил нечто в том духе, что не собирается по поводу содеянного посыпать голову пеплом. Контраст с предыдущими ораторами был разителен!

В ту пору я уже около года печатался в отделе критики журнала, и вся атмосфера, царившая там, была очень мне по душе. Насколько главный редактор был внимателен даже к второстепенным материалам, появлявшимся в журнале, свидетельствует такой эпизод: в моей рецензии на выходивший в Саратове альманах оспаривалась правомерность таких употреблявшихся в нем терминов, как «тема газовой промышленности в литературе», и, как мне рассказывали, Твардовский ссылался на это в одном своем выступлении.

Летом 1952 года в «Новом мире» были напечатаны мои заметки о басне «Старое, но грозное оружие», где, пусть и несколько робко, отстаивалось право сатиры на существование. Ей же в ту пору приходилось туго.

Правда, несколько месяцев спустя в докладе Маленкова на XIX съезде партии неожиданно было громогласно объявлено, что нам нужны Гоголи и Щедрины. Однако литературная практика и впоследствии явно расходилась с этим утверждением.

«Вождям» не впервой было лгать с ясными глазами. Жена писателя М. Козакова Зоя Александровна Никитина, присутствовавшая на печально знаменитом ждановском докладе о журналах «Звезда» и «Ленинград» утверждала, что собственными ушами слышала следующее обращение оратора к писателям: «Мы просим вас, мы умоляем вас: пишите правду!»

В печатном тексте этих слов нет. Постыдились, что ли? Ведь слишком уж вопиюще противоречили они совершавшемуся разгрому горестно правдивой прозы Михаила Зощенко и искреннейшей поэзии Анны Ахматовой.

Фальшь же маленковской «жажды» подлинной сатиры была едко высмеяна поэтом Юрием Благовым в получившем самую широкую известность четверостишии:

Мы — за смех! Но нам нужны

Подобрее Щедрины

И такие Гоголи,

Чтобы нас не трогали.

В любопытную передрягу угодил мой новый обзор — на сей раз альманаха «Литературный Воронеж». Когда он уже был набран и сверстан для последнего в том же году двенадцатого номера «Нового мира», мне внезапно позвонил Тарасенков, бывший тогда первым заместителем главного редактора. Анатолий Кузьмич только что вернулся с совещания в ЦК, где один из главных партийных идеологов Д.Т. Шепилов посоветовал редакторам брать пример со старых русских журналов, внимательно следивших за провинциальной прессой.

Так что статья моя, которую тут же несколько дополнили, пришлась «ко времени», о чем свидетельствовало и краткое одобрительное упоминание о ней в журнальном обзоре, вскоре появившемся в «Правде» за подписью Ю. Лукина.

Однако несколько месяцев спустя дело приняло другой оборот: «Комсомольская правда» напечатала статью Н. Громова «Больше внимания молодым критикам», где объектам этого «внимания» крепко доставалось. Помимо Сергея Львова, Владимира Огнева и других, попало и мне — как раз за обзор «Литературного Воронежа». Н. Громов был тогда консультантом в Союзе писателей, сотрудником председателя комиссии по критике — Виталия Михайловича Озерова. Тот на каком-то совещании решительно поддержал громовский опус, да не сам ли его и инспирировал?!

Но тем не кончилось! «Первая дама» советской прессы, «Правда», не привыкла, чтобы ее «поправляли» даже в таких мелочах. И вскоре на ее страницах сам же Озеров распекал своего подчиненного за то, что он бездоказательно осудил «полезную в целом статью А. Туркова»!

Однако эта не лишенная комизма история происходила на самом мрачном фоне.

В последние месяцы 1952 года в «Новом мире» были напечатаны «Районные будни» Валентина Овечкина и «За правое дело» Василия Гроссмана. И если первый очерк при всей своей остроте не возбудил прямых нареканий (хотя известный и весьма осведомленный журналист Алексей Аджубей, зять Хрущева, впоследствии утверждал в своей книге «Крушение иллюзии», что не умри Сталин, журналу бы не сдобровать), то над гроссмановским романом очень быстро стали сгущаться тучи, тем более, что в январе наступившего года подоспело и пресловутое дело врачей, «убийц в белых халатах», как их немедленно стали именовать в заулюлюкавшей во всю ивановскую прессе.

Сообщение «Правды» об аресте виднейших медиков застало меня в подмосковной Малеевке, в писательском Доме творчества. Помню напряженную, нервическую атмосферу, воцарившуюся там.

Я жил в одной комнаге с прозаиком Василием Ардаматским, а к нему покровительственно захаживал один из главных заводил «борьбы с буржуазными космополитами» (попросту же — евреями) «драматург» (за которого писали другие!) Анатолий Суров. Вел он себя нахально и развязно. Разлегся, помню, на постели Ардаматского в своих белых бурках, а тот скромно и, видать, опасливо пристроился рядом на стуле.

Когда грянуло дело врачей, Суров предположил, что и его, лечившегося в какой-то больнице для «вышепоставленных», тоже могли справить, и тут же уехал в Москву. Всерьез ли испугался или просто заторопился примкнуть к своре преследователей «убийц» и внести свою лепту в набиравшую обороты антисемитскую кампанию? Принял же в ней вскоре участие мой сосед по комнате, напечатав в «Крокодиле» зловонный фельетон «Пиня из Жмеринки»!

С отъездом Сурова многие вздохнули с облегчением. И без того было тяжко. А тут еще электричесгво подкачало. Сидим при свечах и в соответственном настроении. Спасибо, чуточку разрядил атмосферу прозаик Владимир Александрович Рудный, только что выпустивший книгу «Гангутцы» — о героической обороне гарнизона на мысе Ханко, где был и сам.

Он вдруг встал, принял какую-то нелепую кокетливо-игривую позу и запел, виляя полноватым туловищем:

Классовый враг

Мстит так и сяк.

Будь наготове, малютка!

Ласки даря,

В страсти горя,

Будь политически чуткой!

Мы так и покатились! «Что это, кто это», — спрашиваем. А он, крайне довольный произведенным эффектом, говорит, что это его давняя-предавняя, чуть ли не 20-х годов пародия на какую-то пошлую пьеску весьма посредственного, но плодовитого и пронырливого драматурга Цезаря Солодаря, всегда петушком-петушком спешившего «откликнуться» на очередную кампанию, какой бы грязной, а то и кровавой, она ни была (помнится, веселый и бесшабашный поэт-песенник Алексей Фатьянов окрестил его Золотарем).

«Огонек» был из тех немногих изданий (другим был малотиражный и мало читаемый журнал «Молодой коммунист»), которые быстро отозвались на роман Гроссмана, высоко оценив его. «Рождение эпопеи» — быть может, излишне громко называлась рецензия Сергея Львова, публикацией которой я, как заведующий отделом критики, гордился.

Тем временем уже обсуждение книги 16 января 1953 года на редакционном совете издательства «Советский писатель», возглавлявшегося уже известным читателю Лесючевским, было первой репетицией грядущего погрома.

Две недели спустя меня пригласили на обсуждение романа в редакцию «Нового мира», пытавшуюся как-то отреагировать на множащиеся недобрые слухи. Происшедшее там 2 февраля очень подробно описано в мемуарах покойной Анны Самойловны Берзер «Прощание», посвященных судьбе Василия Семеновича. Упущено разве что иезуитское по тону выступление прозаика И.Г. Падерина, старавшегося уличить автора романа в неточностях «с точки зрения прямого свидетеля и участника Сталинградской битвы» (этот «свидетель», к слову сказать, впоследствии был уличен... в присвоении чужого ордена).

Признаюсь, приятно было перечесть изложение своего собственного выступления и приведенные А.С. Берзер обильные выдержки из него. По ее определению, оратор «встал на защиту романа и фактически вступил в спор со всеми, кто говорил до него» (три полковника, трое генерал-майоров, писатель Иван Арамилев).

Грешным делом, думаю теперь, представить себе тогда всей опасности складывающейся ситуации я не мог. Казалось диким слушать всевозможные наветы — и не возразить. Я видел зловеще-загадочное выражение лица Михаила Бубеннова, члена редколлегии журнала и будущего автора разносной статьи о романе в «самой» «Правде», и его явное благоволение к одному из злейших обвинителей Гроссмана — Арамилеву, но никаких серьезных умозаключений по сему поводу не сделал. Бог помог не испугаться!

В день появления бубенновской статьи я по дороге в редакцию встретил Б.С. Буркова, шедшего туда же пешком, для моциона, и он укоризненно, но сдержанно выговаривал мне за то, что мы поторопились «выскочить» с рецензией. Вскоре в «Огоньке» срочно собрали редколлегию, на которой я получил свое — строгий выговор с занесением в личное дело.

В тот же день мне позвонил Сережа Львов, беспокоясь о моей участи. Сам он был уже понижен в должности в «Литературной газете», где тогда работал, и переведен в другой отдел. Одновременно «вылетел» из «Правды» ее старый сотрудник Борис Ефимович Галанов за свою вышеупомянутую статью в «Молодом коммунисте».

Кстати, быть может, Н. Громов так смело ругал нас с Сережей, потому что был уверен, что за «штрафников» никто заступаться не будет.

Возможно, не без влияния «гроссмановского эпизода» мне вскоре предложили возглавить отдел критики «Нового мира». Первым это сделал Тарасенков. Но вскоре после нашей встречи он подал заявление об уходе из журнала по собственному желанию — в надежде ослабить возраставшее давление на редакцию.

Когда уже сам Твардовский пригласил меня для беседы, присутствовавший при ней другой его зам, Сергей Сергеевич Смирнов, в будущем прославившийся книгами об обороне Брестской крепости, вдруг спросил, почему я не в партии. И тут Александр Трифонович, дотоле мирно расхаживавший по кабинету, резко повернулся со словами:

— Сергей Сергеевич, а какое это имеет значение?!

Тот стушевался...

Но, увы, не имел значения и весь этот разговор! Уже полным ходом шел разгром журнала. Он, возможно, и был бы доведен до логического конца, кабы не смерть Сталина и не прекращение «дела врачей». Но уж отдел критики заставили «укрепить», порекомендовав взять в штат опытного и даже талантливого, но абсолютно беспринципного Евгения Суркова. Однако, впервые появившись на работе, он так безобразно грубо повел себя с сотрудницей отдела Е.А. Кацевой, что той стало дурно, а Твардовский тут же велел передать незваному пришельцу, чтобы ноги его больше в редакции не было. Я же продолжал работать в «Огоньке», где с приходом Софронова членом редколлегии по литературе стал прозаик Т.З. Семушкин, лауреат Сталинской премии за довольно традиционный для тех лет роман «Алитет уходит в горы». Будучи знаком с Твардовским, Тихон Захарович при встрече сказал, что хочет заказать статью о его поэзии Тарасенкову, и потом с некоторым удивлением передавал мне, что Александр Трифонович обращаться к Анатолию Кузьмичу отсоветовал, прибавив, что вот, дескать, у вас же там Турков есть...

Не скрою, мне было приятно. Совету же Семушкин не внял — возможно, после обмена мнениями с «шефом».

Несмотря на наступавшую «оттепель», Александр Трифонович недолго оставался главой журнала. Слишком искренне и горячо, не опасаясь, как иные собратья, новых «заморозков», стремился он внести свою долю в освобождение общества от наследия многолетней «зимы». Одна за другой появлялись на страницах «Нового мира» статьи, которые вскоре будут инкриминированы редакции как «противоречащие партийной линии» — «Об искренности в литературе» В. Померанцева, «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» Ф. Абрамова (в будущем — известного писателя), разборы М. Лифшицем «Дневника писателя» М. Шагинян и М. Щегловым — «Русского леса» Л. Леонова. Твардовский попытался напечатать и свою поэму «Теркин на том свете», которую сам характеризовал как «суд народа над бюрократией и аппаратчиной».

Рассказывали, что поэт так непримиримо стоял на своем, что один из тогдашних крупнейших партийных идеологов П.Н. Поспелов сказал: «Ну, товарищ Твардовский (как смешливо вспоминал последний, все его «высокие» собеседники враз позабыли его имя и отчество и перешли на сугубо официальное обращение. —А.Т-в.), с такими взглядами вы вряд ли будете главным редактором», на что получил в ответ: «А вы с вашими вряд ли будете иметь настоящую литературу!»

Твардовского сняли специальным постановлением ЦК, хотя, по слухам, Хрущев, явно ему симпатизировавший, долго не хотел этого делать.

Запрещенная тогда же поэма «Теркин на том свете» ходила в списках, о ней жарко спорили. Однажды Сурков, тоже, к сожалению, внесший свою лету в проработку «Нового мира» и самого Твардовского, зачем-то приехал в редакцию «Огонька», и мы с ним в коридоре, в окружении слушателей, заспорили о «новом» «Теркине», в очень благожелательном обсуждении которого (еще до разразившейся грозы) в редакции «Нового мира» я принимал участие (помнится, один Николай Асеев выразил тогда опасение за судьбу поэмы). Слово — за слово, и в конце концов Алексей Александрович почти по-поспеловски горестно воскликнул:

— Ну, уж я и не понимаю, Андрей Михайлович, как вы с такими взглядами можете работать в советской литературе!

(К чести его надо сказать, что ровно никаких последствий эта стычка с одним из главных функционеров Союза писателей для меня не имела.)

Долгое время я почти не встречал Александра Трифоновича, разве что изредка звонил ему — например, когда осенью 1955 года в «Огоньке» был опубликован замечательный лирический цикл, открывавшийся стихотворением «Нет, жизнь меня не обделила...» (впоследствии включенным автором в одну из глав книги «За далью — даль» и, на мой взгляд, как-то потерявшимся в ней). В финале стихотворения мне до сих пор слышится горделивый ответ всем «Поспеловым»:

Еще и впредь мне будет трудно,

Но чтобы страшно — никогда.

14 февраля 1956 года скончался Тарасенков. Уже шел памятный XX съезд партии. Москва полнилась слухами, надеждами, опасениями. Всем было не до покойного, и конференц-зал Союза писателей, где стоял гроб, пустовал. Мы стояли с И.Л. Андрониковым, когда по лестнице поднялся Твардовский, поздоровался и, обратясь к Ираклию Луарсабовичу, сказал:

— А это уже по нашему квадрату бьют!

Он был годом моложе Анатолия Кузьмича.

Позже, когда мы готовили сборник избранных статей покойного, вспомнилось, как незадолго до смерти он рассказывал, что Твардовский, прочитав его статью о себе, сделал несколько замечаний («И мне было стыдно», — признавался Анатолий Кузьмич.) Я нашел в его библиотеке книгу, о которой шла речь, и обнаружил на полях несколько пометок, явно сделанных после этого разговора. Смысл их был неясен, и я обратился к самому поэту. Одно из его объяснений было примечательным. В тарасенковской статье мимоходом упоминалось о том, что Твардовский «вместе с бойцами... проводил дни и ночи в блиндажах Западного фронта», и Александр Трифонович объяснил, что упрекнул критика за эти слова, потому что, как и другие журналисты, все-таки бывал на передовой наездами и не хочет, чтобы ему приписывали ничего лишнего. Характернейшая для него совестливость! А ведь существует немало воспоминаний (например, В. Мурадяна) об отнюдь не столь «скоротечном» пребывании поэта как раз «в блиндажах Западного фронта».

Осенью 1956 года умер талантливейший критик Марк Щеглов, некогда дебютировавший в «Новом мире». Назначенный (а скорее — вызвавшийся быть) председателем комиссии по его литературному наследству, Твардовский вскоре собрал ее членов у себя дома на набережной Тараса Шевченко. Деловой разговор завершился застольем, во время которого поэт много говорил о деревне, о том, что создание колхозов было нужно не крестьянству, а государству.

Вспоминается, что той же осенью видел я Александра Трифоновича на бурном обсуждении в Доме литераторов нашумевшего романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», тепло разговаривавшим с автором.

Но при каких же обстоятельствах началось мое относительно более близкое общение с Твардовским? «Опорным пунктом» для памяти тут служит, пожалуй, дарственная надпись 2 июля 1957 года на его двухтомнике, сделанная не на первом томе, как следовало бы, а на втором, поскольку дело было второпях, при случайной встрече в вестибюле Гослитиздата, куда поэт приехал за авторскими экземплярами (да еще, наверное, и прикупил немало).

Я уже подступался тогда к своей будущей книге о нем, и какие-то разговоры об этом, о ее первых набросках, главах, видимо, с Александром Трифоновичем случались. Я ли просил его ознакомиться с написанным, он ли проявил какой-то интерес — уже не помню.

Кажется, именно тогда он доверительно показал мне неопубликованную статью Ильи Сельвинского о «Василии Теркине», написанную еще в сталинские времена. Об отношении автора к Твардовскому можно было судить уже по его увидевшей свет в «Литературной газете» (19 октября 1954 г.) статье «Наболевший вопрос». Там было сказано немало весьма справедливого о тогдашней поэзии вообще, но с особенным сарказмом говорилось о монопольном положении в ней «трио гармонистов» — Суркова, Исаковского и Твардовского. Сельвинский писал, что в героях последнего «не развиты черты нового» и они выражают лишь «крестьянское начало».

В статье же, которую мне показал Александр Трифонович, он был уже единственной мишенью. Сельвинский не только утверждал, что Теркин вовсе не советский, а «просто» русский солдат, но и негодовал на то, что в этой пространной поэме не упомянуты ни Ленин, ни Сталин, и это «критическое замечание» уже смахивало на донос.

Не тогда ли рассказывал Твардовский и о том, как в эти же 40- 50-е годы на каком-то банкете подошел к нему подвыпивший критик Александр Макаров (человек очень талантливый, но на всю жизнь чем-то насмерть напуганный) и воскликнул:

— Ах, Александр Трифонович, если бы мне разрешили вас похвалить, как бы я о вас написал!

Но тут же с пьяной хитрецой добавил:

— Но если б надо было поругать, я бы тоже кое-что нашел...

Остался в памяти и такой эпизод этого же лета: зачем-то я заехал на все ту же, еще старую, в так называемом «известинском» доме, квартиру поэта, но вскоре появился один из его ближайших друзей Эммануил Казакевич, и я, почувствовав, что им срочно надо поговорить, распрощался... А дело было в пору двух бесед Твардовского с Хрущевым (в конце июля и начале августа 1957 г.), о которых ему и не терпелось рассказать Казакевичу. Ведь беседы эти состоялись вскоре после разгрома второго выпуска сборника «Литературная Москва», душой которого был Эммануил Генрихович, и после нескольких выступлений Никиты Сергеевича, продолжавших ту же «разносную» линию и вызвавших радостное оживление самых отъявленных реакционеров. Хрущев активно поддержал рьяных «проработчиков» и даже патетически окрестил их «автоматчиками», воюющими за партийное дело. (Бывший на фронте, но достаточно далекий от солдат, Никита Сергеевич знать не знал, что они-то «автоматчиками» нередко называли... вшей!)

Твардовский же в разговорах, о которых идет речь, охарактеризовал обстановку в литературе словами, почерпнутыми у Щедрина, о том, что есть птицы певчие и птицы ловчие. Теперь же, по выражению поэта, последние заклевали первых.

К чести Хрущева следует сказать, что он не только выслушал сказанное поэтом и явно противоречившее его собственным недавним речам, но и утвердился в своей симпатии к автору «Теркина» (иначе вряд ли состоялось бы его последующее возвращение в «Новый мир»!).

В самом конце 1957 года Твардовский прочел мою статью о нем «Мне дорог мир большой и трудный» и пригласил меня к себе. Любопытно, что в моей, к сожалению, довольно беглой записи об этом долгом разговоре 10 декабря поначалу речь идет совсем не о статье,Александр Трифонович нашел в своей библиотеке то ли том собрания сочинений Салтыкова-Щедрина, то ли отдельное издание его книги «За рубежом» и увлеченно читал мне отрывок о беседе рассказчика со случайным попутчиком, который «укрепил свой ум чтением передовых статей» и с этой высоты поучал собеседники и упрекал в «отсутствии патриотизма». В финале эпизода горько говорится: «...гляди на картонное лицо не помнящего родства прохожего и слушай его азбучное поучение! И не моргни». Все это уж не то что в Твардовском, выслушавшем и прочитавшем за первый же свой редакторский срок множество подобных рацей, но и в таком новичке, каким тогда был я, вызывало самые современные ассоциации.

И все же от озона щедринской сатиры легче дышалось, Твардовский развеселился. Сначала он, несмотря на увещевания жены, Марин Илларионовны, заглянувшей в комнату «по хозяйственным надобностям» (чай, варенье...), комически жаловался на старого друга — С.Я. Маршака. У того близилась некая годовщина. Позже мы прочтем в дневнике поэта, что «маршацкий юбилей дает себя чувствовать»: «Этот крохобор собственной славы не дает пощады ни себе, ни ближним». Со «скрипом» согласившийся произнести на юбилее речь, Твардовский явно досадовал и смешливо отводил душу, рассказывая о присущих Самуилу Яковлевичу слабостях. Жаловался, что тот, пригласив послушать свои новые стихи, чуть ли не после каждой строфы взглядывает на тебя — «и надо мимикой восторг выражать!»

Затем последовала история о том, как скуповатый классик, приехав в гости на дачу, сказал, что не успел дома накормить своего шофера, и, конечно же, получил заверения, что тот голодным не останется.

— Голубчик, — сказал Маршак далее, озабоченно посмотрев на небо, — у меня машина только что покрашена, а тут дождь собирается!

— Ну, говорю, — со смехом рассказывал Твардовский, — сейчас попрошу мою из гаража выкатить, а вашу закатить.

— Нет, —- отвечает, — зачем? Пусть уж они обе... мокнут!

Поминался и комический сюжет, связанный уже совсем с другим персонажем. В 1950 году Твардовский получил среди прочего доставшегося от прежнего редактора «Нового мира» наследства и рукопись начинающего поэта Алексея Маркова. Поэма была слабая, но Александр Трифонович пожалел автора и напечатал ее. Автор потом всячески козырял этим и даже в стихах оповестил: «Александр Трифонович Твардовский пожелал мне доброго пути». И вот летом 1956 года, встретив «крестного», Марков сказал, что у него где-то (кажется, на Кубани) выходит однотомник и там, дескать, хотят, чтобы Твардовский написал к нему предисловие.

— Я, — рассказывал Александр Трифонович, — стал отнекиваться, говорить, зачем, мол, это сложившемуся поэту, и так далее. Он, видимо, обиделся и говорит: «Читал вашу новую главу в «Правде» («На Ангаре» из книги «За далью — даль». — А.Т-в.). Но ведь это непереваренный очерк!»

— Тут, — с улыбкой заключил поэт, — я взял его за пуговицу и сказал: «Что ж вы не начали с этого? Тогда бы я, может бьпъ, и написал вам предисловие!»

Говорилось тогда и о более серьезных вещах — об экономике, о недавно запущенном спутнике, который, по словам Твардовского «нам дорого обойдется».

Что же касается моей статьи, то в давней дневниковой записи воспроизведена (конечно, не без гордости) фраза Александра Трифоновича: «Ну, вы, знаете, меня просто растрогали: так не только обо мне не писали, так вообще о тогдашнем не писали» (то есть о коллективизации). Порадовало его и то, что фигурировали в статье редко упоминавшиеся в критике стихи — «Братья» с трагической концовкой: «Что ж ты, брат? Как ты, брат? Где ты, брат? На каком Беломорском канале?» и «Мне памятно, как умирал мой дед...».

Запомнилось меткое критическое замечание. У меня росший в деревне мальчик, впитывавший все впечатления окружающей жизни, уподоблялся елочке, растущей возле большой дороги. Но Твардовский сказал, что она будет «обкусанной»: задеваемой проезжающими возами, со смятыми и поломанными ветками. Он вообще неодобрительно относился ко всякого рода «красивостям»: «Не надо так художественно», — пометил иронически и в другом месте рукописи. («А художественность — она строга, проста, целомудренна и не всегда красавица», — сказано в одном его позднейшем письме).

Важным «коррективом» для меня, которому в пору коллективизации было лет пять, да и вообще человека сугубо городского, было сказанное в письме, присланном Александром Трифоновичем несколько дней спустя, перед его отъездом в Ялту:

«М/осква/.12.ХІІ. 57

Дорогой Андрей Михайлович!

Прочел статью с удовольствием, в ней очень много хорошего, лестного для меня и верного по существу. Думаю только, что мотив «трудности» — вещь непереваримая для нынешних редакторов, тем более что этот мотив выявлен, выделен и вынесен в заголовок.

Я сделал там одно замечание насчет «нетипичности» моргунковского отъезда и прощания: ведь эти годы характерны массовым бегством из деревни в города, на новостройки и т. п., по вербовке и так, с настоящими и фальшивыми справками, с семьями и без них, словом, это как раз время отъездов и прощаний с дедовскими местами — «переселение народов» — в этом-то, по-моему, и типичность фантастического отъезда Моргунка из родных мест. Но это так - м/ежду/ прочим.

Без «Далей» заметки все же как-то много оставляют после себя белого места, — как будто статья написана 6-7 лет назад. По-моему, «Дали» не только продолжают все, но и вбирают в себя многое, охватывают, проясняют. Но это опять же — только мое мнение.

Всего Вам доброго. Ваш А. Твардовский»

(Действительно, хотя я и писал, что история героя «Страны Му- равии» «глубоко типична для лет коллективизации», но тут же было сказано, будто «относительно редко снимался мужик со своего насиженного места в поисках не тронутых коллективизацией краев».)

Любопытна и другая, никак не прокомментированная в письме пометка, сделанная к следующей фразе статьи: «Рождение Твардовского как поэта неотделимо связано с тем огромным и, надо сказать правду, нелегким переломом в жизни десятков миллионов людей, который принесла коллективизация» (курсив мой. —А.Т-в.). Выделенные здесь курсивом слова были заключены Твардовским в скобки, а «надо сказать правду» подчеркнуты. Было ли это просто стилистической правкой или некоей деликатной подсказкой: тот ли эпитет — «нелегким»? И это после обязывающих слов о необходимости правды? А быть может, Александр Трофимович и сам еще не был уверен в возможности в ту пору правдивого повествования обо всем происшедшем? Сделал же он еще и такое замечание на полях напротив абзаца о раскулачивании отца: «этого в печати не было», как бы предлагая мне задуматься: надо ли сейчас упоминать?

Но вернусь к декабрьскому разговору. В нем заходила речь о главе о Сталине (в книге «За далью — даль»), которая «будет теперь печататься» (так сказано в моей записи). Как известно, ее первоначальный вариант был опубликован в марте 1954 года и еще далеко отстоял от будущего окончательного текста, получившего в 1960 году название «Так это было».

Я записал произнесенную Твардовским фразу: «Я — культовик», прозвучавшую не без вызова и как бы в пику быстро «перестроившимся» коллегам.

Между тем, опубликованные впоследствии дневники его свидетельствуют, что этот «культовик» к тому времени уже несколько лет мучительно доискивался правды о «всеобщем отце», как будет им сказано много позже, и его жертвах. «Тема страшная, — записывает он 13 сентября 1955 года, — взявшись, бросить нельзя — все равно, что жить в комнате, где под полом труп члена семьи зарыт, а мы решили не говорить об этом...»

Далее в моей записи идет: «Ненапечатанные стихи о Иос/ифе/ Вис/сарионовиче/ (неотъемлемо от истории — смерть — один, как при жизни)».

Уж не след ли это, — думается теперь, — каких-то прочитанных тогда поэтом набросков к главе «Так это было?» Уж больно близко это к окончательному варианту ее строф о том, как «старушка»-Смерть прошла к вождю «без пропусков» — «и он один остался с нею...»

14 января 1958 года Твардовский написал из Ялты:

Дорогой Андрей Михайлович!

Если хотите, возьмите у Марии Илларионовны экземпляр «Стихов читателей «Теркина», — м/ожет/ б/ыть/, это будет Вам интересно с точки зрения Вашей работы, с которой я отчасти ознакомлен Вами.

Там есть и стихи не совсем «читательские», с некоторой претензией на большее, но таких мало, — в основном же это, т/ак/ ск/азать/ соврем/енный/ «письменный фольклор».

Если не поленитесь написать мне о своем впечатлении от этой рукописи, а также о Вашей работе, буду очень рад.

Желаю всякого добра.

А. Твардовский»

Когда я прочитал эту рукопись, мне показалось, что публиковать ее вряд ли стоит, потому что множество вошедших туда простодушных сочинений в своем истолковании Теркина примыкали к той трафаретной и умаляющей, примитивизирующей его трактовке, которая преобладала и в тогдашней критике и с которой я начал тогда «воевать» (например, в опубликованной несколькими месяцами позже в журнале «Вопросы литературы» статье «Поэт и его критики»). В этом духе я и написал Твардовскому.

«Спешу Вам как-нибудь отписать, — отвечает он из Ялты (23 января 1958 г.), — чтобы не дать прижиться Вашим опасениям и огорчениям насчет возможного опубликования «Стихов читателей» (только читателей, — там не только Ганабин, есть и др., есть и такие, где — претензия на нечто большее, чем читательское высказывание и т. п.) и связанных с этим неприятностей.

Во-первых, я — как бы ни был дорог для меня этот материал, в ряду других писем, свидетельствующий об особого рода контакте автора с читателем и многих других сторонах дела, — я не решил еще вообще, буду ли я это предавать гласности. Во-вторых, если буду, если решусь на это, то только в особом виде и с моим особым предуведомлением, которое будет написано, и на такой случай есть уже у меня в голове всякие соображения, исключающие иное, чем надо, истолкование этой негоции кем бы то ни было. Я имею в виду, прежде всего, сказать, что это не литература, что вся ценность этого материала в его отраженном (от принятого читателем произведения) характере; что это — плоды простосердечного позыва поговорить с автором на его языке — в рифму — в духе и тоне книги, пришедшейся ко двору. Потом — нет, конечно, нужды печатать все — со всеми длиннотами и повторениями и, вообще, литературной немощью, — можно сделать разумные сокращения либо даже только извлечения (только не подправлять!). А то, что там на каждом шагу перефразировки и цитаты и полуцитаты из текста «Теркина» — это пусть так и будет — в этом большая доля интереса, если признавать за материалом какой-либо интерес. Еще мне кажется, что Вы не правы или не очень правы, когда говорите о превращении «Василия» в «Васю», хотя это само по себе метко сказано. Нет, это — «откуда пришел, туда и уходит» («Ответ»), оставаясь в то же время тем, чем успел стать в литературе, в читательском обиходе, т. е. «Василием Теркиным».

И, наконец, я хочу сказать, что я весьма и весьма мало озабочен задачей опубликования этого материала: захотят, пусть публикуют, а нет — не надо. Мне этот материал дорог как таковой, думаю, что он по своему характеру беспрецедентен в литературе. Словом, у меня есть отличная возможность переплести эту лирику в сафьян или еще там во что — и на старости лет упиваться отзвуками народного признания, испытанного в сравнительно молодые годы. Но еще я забыл сказать, что материал этот великолепно может быть подан в форме обзора, какие приняты в нашей лит/ературной/ практике. Такой обзор может написать и не обязательно адресат этих посланий, а, напр/имер/, Выходцев (автор выходящей наконец в «Сов. писе» книги), который, будучи человеком с фольклористским уклоном (фольклористов вообще я не люблю) и ознакомившись с рукописью в недавнее время, готов поработать в любом таком направлении. Вот, кажется, все.

Статью прочел, она стала, конечно, еще лучше, чем была, но, поймите меня хорошенько, я не могу быть вполне уверенным судьей в данном деле. Я только позволил себе в двух-трех местах сделать мелкие замечания или предложения, смысл кот/орых/ Вам будет и так ясен, — это гл/авным/ обр/азом/ насчет «художественности», которая все же у Вас прорывается так-сяк, хотя она иногда даже хороша, как, напр., насчет речной глубины на последней странице.

Если напишете мне чего-нибудь, буду очень рад. Спасибо за Ваше хорошее письмо.

Жму руку.

А. Твардовский»

Признаться, тогда мне все-таки почудилась в этом пространном послании нотка обиды. Что-то в этом роде я и написал в ответ.

Вскоре пришло новое письмо, хотя поначалу и связанное с этой «темой», но куда более интересное в другой своей части:

«Ялта. 5.11.58

Дорогой Андрей Михайлович!

Вот уж не ожидал, что Ваше ознакомление с рукописью «Стихов читателей» повлечет за собой такие сложные объяснения, где уже я кажусь Вам обиженным, что ли, Вашим отзывом о ней, а мне показалось было, что я что-то не так написал и т. д., и т. п. — Оставим это. Не на чем здесь родиться таким сложностям. Я с готовностью прислушался к Вашим опасениям насчет характера подачи этого материала — потому просто, что готовностью признать несовершенство своих замыслов и свершений обладаю по натуре. И все. И тема эта меня сейчас не занимает, т/ак/ к/ак/ занят я одной новой главой «Далей», а еще замыслом и активной подготовкой некоей прозы полупублицистического характера (вроде «Родины и чужбины», но лучше), обнимающей порядочный период развития моей колхозной темы. Кстати, случилось же так, что на днях здесь, в моем литфондовском творческом (ужасное это слово, и как любят у нас такие бесстыдные слова писать даже на указателях с пальцем: «Дом творчества литфонда») далеке, меня вдруг навестило мое многострадальное Загорье, в образе пред/седателя/ колхоза «Новая жизнь» (это мой колхоз), тихохого (так! — А.Т-в.), умного и больного человека, единственного из уцелевших там на месте моих сверстников. После всего, что он добавил ко всему, что я знал о нынешних днях Загорья, он спросил меня: «Какой же, все-таки, будет конец нашей местности?» Вот это-то меня больше всего и занимает нынче, как, впрочем, уже не менее четверти века, — где бы я ни был, чем бы ни занимался, самым хотя бы далеким, по видимости, от этого Загорья. По возвращении в Москву и устройству неотложных дел — немедленно уеду на порядочный срок в Смоленск и область, где буду заниматься изысканиями насчет этого самого вопроса: какой конец. Понять не штука — что к чему, в обширном смысле, но произвести личный расчет с «этой местностью» — дело иное. А откладывать нельзя. Все равно я за всякой иной «далью» вижу тетку Дарью на приусадебном участке, на прополке кукурузы и т. д.

В этот промежуток времени, между Ялтой, где пробуду числа до 20-го, и Смоленском, буду рад встретиться с Вами, — там уж лучше я на словах поясню Вам и те небольшие замечания, что сделал на Вашей рукописи.

Желаю Вам всего доброго. Не наволакивайте ни на себя, ни на меня бабьих сложностей, — все же в порядке!

Ваш А. Твардовский»

Теперь, когда частично опубликованы дневники поэта, особенно ясно, как «жила, кипела, ныла» в его душе эта «колхозная тема».

Он покидал Москву 1957 года, с облегчением вырываясь из ее тяжелой атмосферы, где только что с целой серией погромных статей под названием «Во сне и наяву» выступил один из «автоматчиков» — Анатолий Софронов. «Уже в вагоне нет-нет и охватывало такое чувство естественной свободы от всех этих «снов» и «яви», которые в Москве обступали грозным кошмаром», — записал Твардовский сразу по приезде в Ялту, 15 декабря 1957 года, а на следующий день подробнейшим образом зафиксировал план пьесы, замысел которой сложился еще «в вагоне... как будто уже много лет просился на бумагу».

«1930. Осень. Семья накануне раскулачивания...» — так начинается изложение задуманной пьесы щемяще автобиографического характера, так и не написанной, но по своим мотивам близкой последней поэме Твардовского «По праву памяти» (особенно в фигуре отца).

Трагична не только судьба высланной семьи, но и «отколовшегося» от нее крестьянского сына. Мало того, что юноше теперь «нечего сказать своим родным, которых он страстно, изо дня в день агитировал вступить в к/олхо/з, рисуя волновавшие его и занимавшие его воображение картины социалистической жизни», — «он должен порвать с семьей, отказаться от нее... тогда, может быть, он еще останется “на этом берегу”».

Твардовский «отдает» одному из персонажей, сельскому активисту, страшные слова, услышанные им самим в ту пору от секретаря Смоленского обкома: «Бывают такие времена, когда нужно выбирать между папой-мамой и революцией».

Среди соседей поэта в ялтинском «доме творчества» была писательница В.М. Мухина-Петринская. Недавняя заключенная, она много рассказывала Твардовскому, но писать о пережитом «там» не намеревалась. «...Если б она понимала, — говорится в его дневнике, — что, не разделавшись с этим, ничего другого она не сможет сделать по серьезному. И сколько я видел уже таких людей, к/оторы/е уходят от необходимости обмыслить, выразить это, хотят обойтись без этого, забыть, отказаться».

Конечно, речь здесь в первую голову о сталинском терроре, но не преследует ли Александра Трифоновича и опасение самому уподобиться «таким людям» в отношении происшедшего в деревне и с деревней? Он перечитывает в Ялте свои старые очерки 30-х годов, обдумывая то об их включении в намечаемое издание своей «опальной» с 1947 года прозы «Родина и чужбина», то о специальной «колхозно-смоленской» главе книги «За далью — даль».

А тут еще встреча с земляком, Виктором Васильевичем Петровым. куда подробнее, чем в письме, записанная в дневнике, и его вопрос...

В принесшей Твардовскому первую известность поэме «Страна Муравия» Никита Моргунок в разгар событий 1930 года мечтает спросить у Сталина: «Конец предвидится аль нет всей этой су- етории?» И вот больше четверти века спустя автор поэмы слышит подобный же вопрос, сопровождаемый горестными словами: «Ведь мы 25 лет обманывали людей. Никто ничему не верит».

«Мне нужно со всем этим развязаться, — записывает Твардовский 1 февраля 1958 года, назавтра после этого разговора. — Иначе прав будет один мой корреспондент-земляк... что писал: нечего, мол, искать «далеких далей» — свои под рукой (на Смоленщине)».

Страдальчески-смятенно звучит и продолжение этой записи: «Можно все понимать — что к чему и чем оправдывается в конечном счете, но когда твоя бедная живая память наполнена картинами обезлюдения, одичалости и уныния в том краю, с к/оторы/м связано, м/ожет/ б/ыть/, все самое лучшее, золотое и чистое в сердце, — это ужасно, — чтобы только не искать других слов. Единственное, что мне было и остается, — выразить, выписать, выговорить все это для себя и для всех — в прозе и стихах, — и оно все перестанет быть ужасным хотя бы для памяти сердца».

Самым прямым образом боль этих дней вылилась в строфы книги «За далью — даль» про «наш смоленский, забытый им (Сталиным — А.Т-в.) и богом женский, послевоенный вдовий край» и тетку Дарью «с ее терпеньем безнадежным» и «трудоднем пустопорожним».

Более же капитальным планам не было суждено осуществиться. По возвращении в Москву, судя по дневникам поэта, на него навалились самые разные дела и обязанности, а главное — было сделано предложение вернуться в «Новый мир». В моей записи об апрельской встрече с Александром Трифоновичем упоминается «разговор о судьбе, быть может, недолгой, нового состава «Н.М.» и о том, что это надо все-таки делать (т. е. возглавить журнал — А.Т-в.) ввиду ответственности перед потомками». В это же время, 24 апреля Твардовский и Владимиру Фоменко писал: «...Мне будет тяжело до крайности... Но... ответить отказом я не могу, совесть покоя не даст. Одно дело, когда ты вольный казак по объективным, не зависящим от тебя обстоятельствам, другое — когда ты, м/ожет/ б/ыть/, мог что-то сделать, но не стал делать по лености».

Прежде в перечне ближайших дел значилось: «Пьеса (после Смоленска)». Теперь поездку на родину, так много значившую в его планах, пришлось отложить. «...Не влезаю в серьезную работу (Смоленск)», — досадливо записывает поэт, томясь в ожидании решения по журналу. И почти месяцем позже: «Бог весть с кем и как я буду хлебать эту кашу, и кто за меня будет писать «Дали» и пр.».

«Далям» повезло больше: хотя с июня 1958 года Твардовский, по собственному выражению, «неотрывно, каждодневно» трудился в редакции, работа над ними все же в течение ближайших лет была завершена. С «пр.» — прочим же — все вообще застопорилось, хотя мысли о нем не оставляли поэта.

Подготавливая в эту пору собрание сочинений, он сначала намеревался значительно расширить открывавшую первый том автобиографию. Однажды я спросил его, зачем он сделал в одной из ранних поэм кулаком кузнеца, да еще с отчеством Гордеевич (как у отца). Александр Трифонович хмуро ответил, что сам недавно ночью об этом думал. И в его октябрьских записях 1958 года говорится: «Еще не пришло время открыто написать в автобиографии о том, какой напряженной фальшью было стремление (из самых добрых побуждений) «показать кузнеца-кулака» — да еще под именем «Гордеича». А может, отчасти и можно...» Но — двумя днями позже: «Стал было раздвигать Автобиографию, но теперь вижу, что не стоит это делать».

Время, и правда, было неблагоприятное. Еще в августе, ознако- мясь с нашумевшим романом В. Кочетова «Братья Ершовы», Твардовский признавался, что «потрясен этой штукой, вернее возможностью такого «явления в литературе», и горестно-брезгливо заключал: «Если это л/итерату/ра, то мне там делать нечего, как и всем добрым людям». А занимаясь подготовкой собрания сочинений, занес в дневник: «...Может быть, хорошо, что такая работа выпала на такое время, когда весьма трудно двигаться дальше, не кривя душой».

«Кривя душой», писать о самом больном смысла не было. Может быть, еще и потому поэт с такой страстью влез в редакторский хомут, что он требовал такого напряжения сил, так до крови «натирал холку», что это служило каким-то оправданием откладывания в долгий ящик трудно реализуемых замыслов — и пьесы, и «главной книги», которой, как он часто думал и говорил, должен был стать роман «Пан» — о судьбе отца и всей родни, а значит, и о так и не зажившем «великом переломе» в истории народа.

После того, как Твардовский «ухнул» в редакторство, я встречался с ним все реже и как-то «эпизодически», хотя печатался в журнале и с удовольствием бывал в редакции и — совсем уже редко — дома у Александра Трифоновича (в один из таких приходов он показал мне удивительную скорбную фотографию матери, Марии Митрофановны).

Сохранилась его записочка ко мне по поводу статьи про новые книги о Маяковском, которую он весьма одобрил, но при этом писал: «Прошу очень снять имя Бунина. Об этом писателе у нас так мало знают, что нехорошо будет повесить на нем этот опознав/ ательный/ знак — злобного хулителя Маяковского». Я согласился снять упоминание о чрезвычайно резкой оценке Буниным Маяковского (однако вскоре сам Твардовский, прочитав бунинские воспоминания, писал, что там «много брюзжания, озлобленности»).

Увы, статья эта вызвала один из первых «выстрелов» по новой редакции «Нового мира»: поскольку в ней не было апологетики Маяковского и к тому же был «задет», вкупе с некоторыми другими авторами, некий Воронцов, бывший тогда помощником всемогущего секретаря ЦК и ведущего идеолога Суслова, то в газете «Литература и жизнь» (впоследствии переименованной в «Литературную Россию») появилась громовая редакционная заметка, где возвещалось, что автор новомирской статьи мало того, что «карабкается по древку боевого знамени поэзии Маяковского», так еще и «оставляет мушиные следы на лике великого поэта» (и как это ловко у меня получилось — ума не приложу!).

Однажды Твардовский поделился (да и не только со мной, наверное) радостью, что купил тачку для садовых работ на даче, и смешливо рассказывал, что прежде, нагрузив носилки, должен был «приставать» к домашним, чтобы помогли донести их. А мне вспомнилось, как сетовали Лев Ошанин с женой, что, вместо того, чтобы восхититься яблонями, посаженными у них на даче специально приглашенным садовником, Александр Трифонович сказал, что их хорошо бы самим посадить (за что и был аттестован «единоличником» — разумеется, заочно).

Когда поэту исполнилось пятьдесят лет, он наотрез отказался от помпезных официальных чествований и пригласил всех сотрудников «Нового мира» и нескольких авторов в ресторан «Прага». Было очень хорошо и весело, пока очередной тост не стал произносить член редколлегии журнала старый прозаик С.Н. Голубов и не растекся в самых пышных похвалах виновнику торжества. Говорит, говорит, все выше и выше забирает. Твардовский явно томится. И когда Голубов наконец громко возгласил: «Позвольте же мне предложить тост за нашего дорогого...», я возьми и скажи: «...Алексея Ивановича Кондратовича!» (Алеша был ответственным секретарем, а позже и заместителем главного редактора). Все рассмеялись, а Твардовский благодарно сказал: «Спасибо, выручил!»

В следующем, 1961-м году разыгралась история с арестом рукописей романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», и я помню, с какой болью, даже яростью сетовал Твардовский на то, что Василий Семенович предложил свою книгу в «Знамя» В. Кожевникову, который сообщил о ней «по начальству». Александр Трифонович многое в романе не принимал, но оценивал его очень высоко: «самое сильное литературное впечатление за, может быть, многие годы», — сказано в дневнике поэта. Теперь из воспоминаний верного гроссмановского друга С. Липкина известно, что Твардовский «после ареста романа... чуть не в полночь» приехал к автору и, назвав книгу гениальной, горько упрекал его: «Напрасно ты отдал бездарному Кожевникову. Ему до рубля девяти с половиной гривен не хватает. Я бы тоже не напечатал роман, разве что батальные сцены. Но не сделал бы такой подлости, ты меня знаешь».

Вряд ли гроссмановская история могла подтолкнуть к работе над пьесой и «Паном», а как все это болело, я мог ощутить примерно год спустя, когда Александр Трифонович позвонил мне и неожиданно обрушился на представленный мною в редакцию «Библиотеки поэта» сборник стихов и поэм Николая Заболоцкого. Как члену редколлегии, Твардовскому прислали то ли рукопись, то ли верстку книги, и он пришел в негодование, прочитав поэму «Торжество земледелия». Фантастическая и довольно умозрительно нарисованная в ней картина «преобразования природы» внешне сопрягалась с коллективизацией и потому представлялась Александру Трифоновичу прямо-таки кощунственной. Тяжелый вышел у нас с ним тогда разговор...

Если во время своего драматического приезда к Гроссману Твардовский жаловался, по свидетельству Липкина, что «нельзя у нас писать правду, нет свободы», из этого отнюдь не следовало, что он согласен с этим примириться. Лучшее тому доказательство — история с повестью А. Солженицына.

По словам поэта, он начал было читать рукопись уже раздетым, в постели, но вскоре встал и снова оделся. Характерный штрих! Физически не мог он иначе продолжать читать о тяжелой судьбе лагерников! Он вообще потом резко делил людей по их отношению к этой повести. Мне он рассказывал, как дал ее, по-прежнему еще в рукописи, читать соседям по Барвихе, где отдыхал, — Чуковскому и Суркову. Корней Иванович наутро принес Александру Трифоновичу уже написанную восторженную рецензию; Сурков же стал вспоминать о том, как сам был в гражданскую войну в эстонском лагере для военнопленных, а от разговора о прочитанном уклонился...

Написанное Солженицыным отвечало страстному желанию поэта доискаться правды (вспомним дневниковую запись о невозможности «жить в комнате, где под полом труп члена семьи зарыт, а мы решили не говорить об этом!»). Отсюда те героические усилия и упорство, которые он выказал, добиваясь публикации «Одного дня Ивана Денисовича». Это незабываемая его заслуга.

В 1964 году в канун Дня Победы мне предложили прочесть по телевидению знаменитое стихотворение Твардовского «В тот день, когда окончилась война». Понятное дело, я согласился, но поинтересовался, на какое же время назначена передача, и к ужасу своему узнал, что ее планируют показать между актами... оперетты «Сильва»! Я бурно запротестовал против такого соседства, но все только разводили руками и ссылались на утвержденный график. Стал я звонить «по начальству», но меня уверяли, что ничего сделать нельзя, и только уже «самый главный» (насколько помню — Чернышев) внял моим доводам и переставил передачу на более позднее время.

Началась она в обычной — во всяком случае для тогдашнего ТВ — обстановке: в большой неуютной студии, где позади нацеленных на выступающего телекамер готовятся уже к следующей передаче: ходят, что-то переставляют, энергично жестикулируют. И вот, читая это большое стихотворение памяти павших на войне, я в какой-то момент почувствовал: что-то вокруг изменилось, а чуть покосившись, увидел: никто уже не двигается, все стоят и слушают... И пусть меня сочтут сентиментальным, но это одно из самых дорогих для меня воспоминаний.

А тут еще вскоре после одной моей радиопередачи письмо приходит:

«Посылаю Вам копийку письма одной из, по-видимому, слушательниц Вашей передачи. Письмо и само по себе интересное и трогательное, хотя «В. Теркина» она путает со стих/отворением/ «В тот день, когда окончилась война».

Спасибо Вам за эту передачу, хотя, правда, я ее не слушал — пропустил в суете и всегдашнем моем отрыве от радио и телео.

Ваш А. Твардовский

18.VI. 64 М/осква/»

И вот что было в «копийке»:

«Дорогой товарищ!

Мой сын пропал без вести.

И вот долгие 23 года тоски, горя, ожидания и слез я старалась найти в людях хотя бы маленькую нотку, хотя бы один отзвук сочувствия к моему материнскому горю, но нет; я, мол, не имею права горевать, ведь у войны один закон: одни гибнут, а другие остаются живыми, так зачем же плакать, ведь он же погиб на войне. А одна мать так мне сказала: вот моя дочка двадцати трех лет умерла от туберкулеза, так вот где действительно надо плакать, а ваш — что, ведь он же погиб на войне.

И вот сегодня, слушая по радио (критика не расслышала фамилии) разбор Ваших произведений, в том числе «Василия Теркина», где Вы говорите про день победы и про салют, который разъединил живых с мертвыми, и что этот салют — это было прощание и что каждый год этот салют Вам напоминает о погибших, о которых Вы не забываете никогда. Слушая Вас, я была потрясена, я плакала и сейчас плачу, пиша это письмо, плачу безумно, горькими, но счастливыми слезами: за долгие годы моего горя и при том одинокого потому, что у меня на всем СССР нет никого из родных — все поумирали, Вы только один поняли мое горе и что у меня сейчас на душе. Вы только один разделили со мной мое горе. Я очень бедна, но горда и людей люблю, но им низко не кланяюсь: а Вам я кланяюсь до самой земли, низкий, низкий мой поклон Вам и большое спасибо от нас, матерей, и от погибших наших сыновей.

Моему сыну, когда он погиб, не было и 20 лет, он погиб под Керчью под деревней Султановка в ночь с 13 на 14 мая сорок второго года. (Он был высок ростом и широкоплечий, шел в 1 -й роте в первом ряду). Ну, вот и все. Один только Вы поняли мое горе, а горе разделенное, как будто уже не так тяжело.

Большое, большое спасибо Вам. И скажу прямо — меня тов. Малиновский (министр обороны —А.Т-в.) не раз обижал, что забывал о погибших.

Разве виноват мой Боря, что учили летать, а заставили ползать по земле простым солдатом.

Уважающая Вас Трощанская».

Не впечатлением ли от этого письма в какой-то степени навеяны заключительные строки в поздних стихах поэта:

С тропы своей ни в чем не соступая,

Не отступая — быть самим собой.

Так со своей управиться судьбой,

Чтоб в ней себя нашла судьба любая

И чью-то душу отпустила боль.

И еще одно письмо переслал мне Твардовский несколько лет спустя:

«Уважаемый Александр Трифонович!

Вы, несомненно, выделяетесь из числа современных наших поэтов, прозаиков, редакторов тем, что у Вас есть что-то свое, которым Вы дорожите и за которое ведете борьбу. Этим своим качеством Вы напоминаете такого человека прошлого, как М.Е. Салтыков-Щедрин. Именно поэтому я и решился обратиться к Вам с просьбой дать свой отзыв о личности и творчестве Салтыкова-Щедрина. Дело в том, что я заинтересовался им, а отовсюду приходится слышать, что это безнадежно устаревший писатель и т. д. Мне хотелось бы услышать мнение выдающегося ума, чтобы окончательно решить этот вопрос. Если это окажется возможным, то я буду Вам крайне благодарен. С искренним уважением А. Хлебников, 6.XII. 67».

На обороте была приписка:

«Дорогой Андрей Михайлович!

Не найдется ли у Вас экземпляра «Салтыкова-Щедрина», чтобы дать возможность ознакомиться моему корреспонденту с «мнением выдающегося ума» по вопросу о значении названного сатирика? Был бы Вам очень признателен.

Ваш А. Твардовский».

В этой, слегка лукавой приписке, «передаривающей» мне звание «выдающегося ума», речь шла о моей книге, вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей».

А. Хлебников был не одинок: Евгений Евтушенко, прочитав книгу, позвонил мне:

— Знаешь, на кого похож твой герой?

— На кого? — спросил я, честно сказать, предугадывая ответ, потому что эта параллель и у меня давно возникла.

— На Твардовского!

И впрямь, обоих роднит и мужественная борьба за «расширение арены правды» в литературе, говоря словами сатирика, и страстная привязанность к своему журнальному детищу, и даже некоторые черты характера (резкость и в то же время отзывчивость, доброта, щедрость). Твардовский мог бы с гордостью повторить о «Новом мире» то, что сказал Щедрин о своих «Отечественных записках», — что журнал этот «представлял дезинфектирующее начало в русской литературе и очищал ее от микробов и бацилл».

Признаться, горестной неожиданностью было для меня, когда после выхода книги Твардовский как-то при встрече сказал, что не дочитал ее: «как-то не захотелось».

Однако это был еще не конец «щедринского сюжета».

Летом 1969 года я какое-то время жил в том же писательском поселке Пахра, где и Твардовский.

Решаюсь рассказать об одном тогдашнем эпизоде, относящемся к общеизвестной «слабости» Александра Трифоновича, которую недоброжелатели злорадно смаковали. Одно время мы с женой жили на даче прозаика Николая Гавриловича Жданова и его жены Ираиды Михайловны. Нина прихворнула, и однажды утром я вышел на веранду, где мы все обычно завтракали, один и вижу, что за столом сидит и «поправляется» Твардовский.

Он явно растерялся, что я застал его за этим занятием, и даже стал со мной обниматься, чего прежде и в заводе не было.

Но самое неожиданное и очень трогательное было потом. Узнав, что больная Нина находится здесь же, Александр Трифонович, собравшись домой, подошел к окну комнаты, где она лежала, и, приподнявшись на цыпочки, чтобы быть лучше расслышанным, сказал буквально следующее:

— Нина Сергеевна, пожалуйста, не думайте плохо о Марии Илларионовне!

Его явно ранили ехидные пересуды насчет таких его вынужденных хождений к знакомым и какие-то, то ли и правда достигавшие его слуха, то ли просто мерещившиеся ему, «шпильки» по адресу жены.

Это было тяжелейшее для него время: журнал подвергался все усиливавшимся нападкам, поэта откровенно побуждали к уходу. Однажды после разговора с ним на даче, где мы с женой обитали, я пошел проводить Александра Трифоновича. Идем, разговариваем, сворачиваем на улочку, где стоит его дача, и вдруг он резко останавливается: смотрю по направлению его взгляда и вижу возле его дачи черную машину. Видно, опять незваные гости со всякими уговорами!

И вот чуть ли не в тот же день Твардовский и говорит:

— А вы, Андрей Михайлович, мало написали о конце «Отечественных записок»!

— Да вы ж сказали, что не дочитали?!

— Нет, дочитал, дочитал...

Драма щедринского журнала, закрытого властями, явно была в эту пору остро близка ему. Свора «гончих» росла с каждым днем: письмо одиннадцати писателей в софроновском «Огоньке» об идейно-порочной линии «Нового мира», «открытое письмо» Твардовскому от некоего рабочего, Героя Социалистического Труда с аналогичными обвинениями и т. д., и т. п.

В январе 1970 года исполнилось семьдесят лет Исаковскому.

И хотя к той поре Александр Трифонович стал более критически относиться к творчеству своего старого, со смоленских лет друга, но продолжал всячески подбадривать МихВаса, как издавна его именовал, во время его все усиливающихся болезней, убедил написать книгу воспоминаний «На ельнинской земле» (и опубликовал ее в журнале), а уж в самом юбилее принял живейшее участие (при его-то общеизвестной нелюбви к подобным торжествам!).

Главное чествование происходило в концертном зале имени Чайковского. Встреченный особенно шумными аплодисментами, Твардовский прочел свое «открытое письмо» юбиляру, напечатанное в первом номере «Нового мира». Сидя в многолюдном президиуме неподалеку от высокопоставленного работника ЦК КПСС, я заметил, с каким напряжением слушал тот выступление «крамольного» поэта: бессознательно даже принял такую позу, словно надлежало вот-вот «реагировать», «вмешаться» (хотя — как же именно?! Прервать оратора? Кинуться выключать микрофон?! Но «боевая готовность» была!)

После речи друзья обнялись. Кто-то сделал снимок: Александр Трифонович как-то устало положил голову на плечо Исаковскому и замер с закрытыми глазами.

Когда Твардовского уже не стало, писатель Михаил Алексеев оповестил мир со страниц «Литературной газеты», будто на этом юбилее, где-то в кулуарах, Александр Трифонович расхваливал его прозу и сожалел, что она не раз «несправедливо» критиковалась в отделе критики «Нового мира». Особую пикантность и «правдоподобие» этому сочинению придавало то, что Алексеев, сделавший карьеру на участии в разгроме «Литературной Москвы», только что, летом 1969 года, был среди авторов уже упомянутого «антиновомировского» письма в «Огоньке». (Покойный поэт грубовато говаривал, что рядом с подобными людьми он не стал бы даже... скажем: справлять естественные надобности.)

Возмущенная Мария Илларионовна хотела опубликовать протест, но начальство «своего» в обиду не дало.

В те же январские дни произошел еще один примечательный эпизод.

В Центральном Доме литераторов устроили в честь Исаковского банкет, на который пришел и поэт Семен Кирсанов, хотя прежде не раз весьма пренебрежительно отзывался о стихах будущего юбиляра.

Так произошло, например, на литературном вечере в столичном Доме Ученых в октябре 1952 года.

«Сразу же вслед за мной, — писал Исаковский Твардовскому два дня спустя, — выступил Кирсанов... Я, конечно, не помню всего стихотворения Кирсанова, но в нем говорится, примерно, следующее:

Есть, мол, простота такая, как каменный истукан, есть, мол, простота такая, как желтый стог сена, такая, как телега и конь, такая, как домик у дороги, такая и т. д. (после «домика у дороги» я понял, что Кирсанов ополчился не только против меня, но и против тебя).

Далее в стихотворении говорилось, что, мол, нам (т. е. Кирсанову и иже с ним) такая простота не нужна. Нам, мол, нужна простота такая, как экскаватор, вынимающий сразу несколько кубометров грунта, как двадцатиламповый телевизор, на котором все ясно, если он исправен, как... и т. д., и т. п.».

Михаил Васильевич довольно болезненно отнесся к кирсановским наскокам, так что Александр Трифонович даже пенял ему за то, что он «серьезно огорчен выходкой выкондрючника».

И вот теперь, когда во время банкета кто-то из композиторов стал наигрывать мотив одной из популярнейших песен на слова юбиляра, Семен Исаакович неожиданно поднялся с места, подошел к роялю и начал подпевать.

Банкет кончился, Твардовский, сидевший за главным столом, уже направился к дверям, и тут Кирсанов увязался за ним, что-то настойчиво говоря. Тот не оборачивался и, явно недовольный, отделывался короткими репликами.

Со стороны все это выглядело как запоздалое заискивание былого «оппонента» перед победителями.

Но, кроме того, само появление Кирсанова на этом юбилее объяснялось и переменой в его взаимоотношениях с Исаковским: случилось так, что оба одновременно оказались в одной и той же больнице, волей-неволей общались, и прежнее противостояние сгладилось.

Две недели спустя, в самом начале февраля на обсуждении журнальной прозы слово взял критик А.И. Овчаренко, отъявленный демагог и лжец (директор Института мировой литературы, где он подвизался, И.И. Анисимов однажды даже, выйдя из себя, сказал, что он вовсе не Александр Иванович, а Иван Александрович — имея в виду гоголевского Хлестакова). Овчаренко, как говорится, с пеной у рта накинулся на поэму «По праву памяти», без ведома Твардовского опубликованную в зарубежной печати. Оратор объявлял ее «кулацкой» и клеймил автора «Теркина» за «грехопадение» якобы от имени фронтовиков, «мерзших в подмосковных снегах» (хотя сам участником Великой Отечественной войны не был).

Выступив после него, я сказал, что хотя и не читал поэмы, но могу головой ручаться, что в ней не может быть ничего, не достойного имени автора.

Недели две спустя я получил письмо. На одном листке стояло:

«Дорогой Андрей Михайлович!

Несколько дней назад написал Вам письмецо, думал — отослано вкупе с другими — ан нет. Не стал распаковывать и переписывать, отсылаю так, простите — очень устал.

А. Твардовский.

17.II. Пахра»

И вот «письмецо»:

«Пахра 7.II.70

Дорогой Андрей Михайлович!

Я наслышан о том, что Вы на днях публично дали отпор некоему Овчаренко, который пытался опорочить мое имя в связи с провокационными публикациями моей поэмы «По праву памяти» за рубежом.

Я очень признателен Вам за этот благородный поступок, тем более что у нас не редкость, когда и благородные, казалось бы, люди предпочитают в подобных случаях поступать по принципу «не высовывайся».

Можете быть уверены, Андрей Михайлович, что не ошиблись, посчитав невозможным, чтобы из-под моего пера явилось нечто недостойное.

Буду рад пригласить Вас на чтение и обсуждение поэмы, которое, надеюсь, состоится в недалеком будущем.

Еще раз — спасибо!

Ваш А. Твардовский»

Сейчас обстоятельства тех дней хорошо известны. Никакого обсуждения поэмы «в недалеком будущем» не состоялось. Она была опубликована только семнадцать лет спустя. Вместо привычных и дорогих поэту сотрудников в редколлегию журнала ввели решением Секретариата Союза писателей совершенно незнакомых, а то и просто чуждых Твардовскому людей, в том числе и «некоего Овчаренко» (этот «Иван Александрович» позже, после смерти автора «кулацкой» поэмы, лицемерно сокрушался, что им не удалось «вместе поработать»!).

Стерпеть такое было невозможно, и Твардовский незадолго до своего шестидесятилетия распрощался с журналом.

В эту драматическую пору вышла моя книга о Блоке, и я послал ее Александру Трифоновичу с дарственной надписью, где привел блоковские слова о герое пьесы «Роза и Крест»: «Он неумолимо честен, трудно честен, а с такой честностью жить на свете почти невозможно... От этой любви к родине и любви к будущему — двух Любовей, неразрывно связанных, всегда предполагающих ту или другую долю священной ненависти к настоящему своей родины, — никогда и никто не получал никаких выгод. Ничего, кроме горя и труда, такая любовь не приносит и Бертрану».

Щедрин писал, что с закрытием «Отечественных записок» у него как будто опечатали душу. И вряд ли Твардовскому было легче.

Однако он не смирился: навестил посаженного в психбольницу диссидента Жореса Медведева и этим навлек на себя «высочайший» гнев. Когда подошла юбилейная дата, поэта наградили сравнительно скромным орденом.

Рассказывали, что тогдашний министр культуры Демичев в пояснение сказал: «Мы, конечно, должны были дать вам звание Героя Социалистического Труда, но вы так себя ведете...»

— А я не знал, что Героя дают за трусость! — ответил «наказанный».

Мою статью о Твардовском в газете «Неделя» безобразно сократили и почти издевательски подверстали к ней заметку о каких-то третьестепенных зарубежных опереточных гастролерах. И, поздравляя Александра Трифоновича, я высказал все свое огорчение по сему случаю.

«Дорогой Андрей Михайлович! — ответил он мне из Пахры 5 июля 1970 г. — Не следует сетовать по поводу «волшебных изменений», постигших Вашу статью в «Неделе», — снявши голову, по волосам не плачут.

Спасибо сердечное Вам за все, что в статье уцелело, и за то все, чего в ней и быть не могло по не зависящим от Вас причинам. И заодно за то, что Вы еще 10 лет назад бабахнули обо мне в «Известиях». Буду рад, если и к 70-летию моему — буду ли я или не буду жив к той поре — Вам не придется пожалеть об этих и иных Ваших добрых словах о Вашем покорном слуге (какие были прекрасные обороты письменной речи в старину!)

А. Твардовском»

(Поясню, что же это я «бабахнул». Накануне предыдущего юбилея в редакции «Известий» спохватились, что забыли о нем, и попросили меня срочно написать краткую заметку. В ней Твардовский был назван «в числе величайших русских поэтов»).

Это было последнее письмо, полученное мной от Александра Трифоновича. Вскоре навалилась на него болезнь, оказавшаяся смертельной.

Осенью 1971 года его запоздало и блудливо «удостоили» Государственной премии за книгу «Из лирики этих лет», вышедшую еще четыре года назад. Помню, как при встрече в редакции «Литературной газеты» поэт Анатолий Жигулин мрачно и негодующе обронил, что «они» не смоют «черной кровью поэта праведную кровь...»

В начале ноября мы с М.О. Белкиной поехали навестить больного в Пахру. Никогда не забуду его, исхудалого, в ковбойке, в комнате с большим окном, откуда глядела поздняя осень. Он почти не мог говорить. но, когда еще пришли его дачный сосед Григорий Бакланов и долголетний зам по журналу Александр Григорьевич Дементьев и разговор зашел о чем-то, всех тогда волновавшем, Александр Трифонович вдруг страстно воскликнул: «Да! Да!! Да!!!»

И было в этом что-то, напоминавшее один «теркинский» эпизод, когда смертельно раненный в разгаре боя командир крикнул замешкавшимся было бойцам:

— Вперед, ребята!

Я не ранен. Я — убит...

Больше я его уже не видел...

На нынешнем этапе нашей жизни нет недостатка в критике литературы минувших десятилетий. Не щадят и Твардовского, в который раз пренебрежительно отзываясь о «плясовой» «Теркина», и о его журнале, который, дескать, был недостаточно смел и последователен в анализе и критике прошлого режима. А мне вспоминается сказанное некогда Герценом об отношении современного ему молодого поколения к предшественникам, «выбивавшимся из сил, усиливаясь стащить с мели глубоко врезавшуюся в песок барку нашу»: «Оно их не знает, забыло, не любит, отрекается от них, как от людей менее практических, дельных, менее знавших, куда идут; оно на них сердится и огулом отбрасывает их, как отсталых... Мне ужасно хотелось бы спасти молодое поколение от исторической неблагодарности и даже от исторической ошибки».

Какие верные и злободневные слова!

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ «ТРОЙКИ УДАЛОЙ»

(ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ)

Стоял еще 1951 год. Однажды, зайдя в «огоньковский» кабинет Суркова, я услышал от него, что «вчера опять исчез Смеляков». Так я узнал об очередном аресте тридцативосьмилетнего поэта...

Самое начало пути Ярослава Васильевича выглядело многообещающе. Очутившись под «гостеприимной кровлей» (как благодарно выразится он позже) литературного объединения при журнале «Огонек», юноша встретил дружескую поддержку писателя Ефима Зозули, горячо вступавшегося за «Смеляковчика». Его первое стихотворение появилось в печати с легкой руки Светлова. И Багрицкий явно выделял молодого поэта из числа тогдашних дебютантов, опасно расплодившихся после громогласно возвещенного «призыва ударников в литературу», искалечившего многие судьбы.

Название первой книги Смелякова, вышедшей, когда ему еще и двадцати не сравнялось, — «Работа и любовь» — было не только в духе времени, но и порождено неподдельной приверженностью автора к теме труда и занятых им людей, которую он сохранил на протяжении всей жизни.

Дебют Смелякова не прошел незамеченным. Известный тогда критик А. Селивановский писал, что он «входит в поэзию задиристо, решительными шагами, расталкивая недругов». Сказано эффектно, но вряд ли точно. Агрессивности в юном Смелякове не было. Когда они с Евгением Долматовским затевали свой первый литературный вечер и, в подражание общему кумиру — Маяковскому, сочиняли тезисы для афиши, то выставили и такой: «С кем мы боремся?», однако... так и не смогли определить — с кем же?!

А вот с самим Смеляковым и впрямь боролись спекулянты и бездари, завистливо почуявшие, что темы, для них просто модные и доходные, для него — действительно кровные, выношенные, дорогие.

К тому времени у Ярослава завязалась тесная дружба с Павлом Васильевым и Борисом Корниловым.

Они были очень разными. Младший, Смеляков, рано покинул деревню и уездный Луцк, где родился, И хотя по нынешним меркам арбатские переулки, Молчановка, где он жил, тоже были еще недостаточно столичными, но поэт рос уже истинным горожанином, рано вставшим к станку и с упоением окунувшимся в бурную московскую жизнь, а на то, что происходило в деревне, доверчиво глядел сквозь черно-белую призму готовых, ежедневно и ежечасно тиражировавшихся пропагандой представлений о, как сказано в его стихах тех лет, «рыжих от счастья землеробах» — колхозниках и противостоящих им кулаках, у которых «под полою... откопанный обрез, набитый смертью».

В стихах же Васильева остро отразился трагический разрыв между этими плакатными представлениями и памятью о той реальной недавней жизни родной казачьей станицы, которая теперь шла на слом. И многие его «есенинские» выходки, «хулиганство», вызвавшее злой печатный отклик Горького, что, в частности, вскоре «аукнулось» поэту, — все это было следствием очевидного насилия над собой, мучительного отталкивания от любви и привязанности к «косному» сельскому быту:

...С лугов приречных

Льется ветр, звеня,

И в сердце вновь

Чувств песенная замять...

А, это теплой

Мордою коня

Меня опять в плечо толкает память!

Так для нее я приготовил кнут —

Хлещи ее по морде домоседской,

По отроческой, юношеской, детской, —

Бей, бей ее, как непокорных бьют!

Что же объединило и сдружило этих «хороших и разных» поэтов?

Дружба Смелякова с Корниловым, который, по свидетельству современника, «уж если... вваливался в Москву, то — прямо на Молчановку», легко объяснима: патетика героической гибели молодых героев поэмы «Триполье», романтический интернационализм «Моей Африки» навсегда останутся близки и дороги младшему. Васильев же, видимо, притягивал искренностью, образной мощью, темпераментом, тревожил драматизмом переживаний, порожденных «великим переломом» деревни.

Пьянили и сплачивали и ранняя известность, и вхождение в столичную художественную элиту (так, Корнилов познакомил Смелякова с Мейерхольдом), и — что поделаешь! — соблазны богемного быта, которых отнюдь не чурались «три мальчика, три козыря бубновых, три витязя бильярда и пивной», как с грустной усмешкой отрекомендует «троицу» поздний Смеляков, чтобы тут же оспорить и «перекрыть» эту, пусть во многом верную характеристику иной, главной, итоговой: «три витязя российского стиха».

Увы, всех их вскоре, если вспомнить пушкинские строки, «измял с налету вихорь шумный» страшных событий 30-х годов. И один лишь Смеляков уцелел из «тройки удалой».

Он был из немногих вернувшихся «оттуда» в 1938 году. Жить было трудно. Писать — тоже. Хотя в тогдашних стихах Смелякова и сказано, что «правдою, трудной и черствой, у нас полагается жить», она была не в чести. С трудом обретал поэт «второе дыхание», вновь радуя читателей живой и естественной интонацией и смелой образностью таких стихотворений, как «Если я заболею...» и «Хорошая девочка Лида».

Но весной сорок первого года его призвали в армию, да не на равных с другими, а вместе с такими же бедолагами, недавними «зеками», укомплектовав ими строительный батальон. В начале войны Смеляков попал в плен к финнам и впоследствии испытал пресловутые «проверки», побывав в лагере возле Сталиногорска (ныне — Новомосковск), и лишь потом смог устроиться на работу в редакцию местной газеты.

Он всегда любил индустриальные пейзажи (даже если земля разворочена стройкой), но в первых после безрадостного возвращения на родину стихах подобные картины явно овеяны неунимающсйся душевной болью:

Над терриконом шахты темно-серым

дождь моросит который день подряд.

Как на вулкане, изверженья серы

вьющимися струйками дымят.

Нет синевы, и нет ветвей зеленых,

сурово блещет небо надо мной...

И отнюдь не только о переходе всей страны к мирному труду, но и о долгожданной перемене в собственной судьбе говорят строки:

Первый день свободного труда,

никогда мы не забудем это...

И когда в стихотворении упоминается, как «из обгоревших кирпичей заново отстраивали зданья», то, кажется, и здесь есть отзвук пережитого.

О стихах Смелякова первых послевоенных лет критики отзывались неодобрительно. «...Внешние приметы времени в них, — писал, например, А. Макаров, — заслонили человека, поэзию вытеснила риторика». Но тут не было ничего удивительного: ведь этот «человек» только еще выкарабкивался из-под «обгоревших кирпичей», трудно выдыхая строки, где рядом с действительной, натужной риторикой пронзительно прорывались воспоминания об испытанном, обида, горечь, упорная вера в свой талант:

Меня — понимаете сами —

Чернильным пером не убить,

Двумя не прикончить штыками

И в три топора не свалить.

Но тем временем он попал в несметное число так называемых повторников, получавших новые «сроки» безо всякой новой вины (да и старые-то в подавляющем числе случаев были чистой выдумкой!).

Отныне напрасно было бы искать его имя, или упоминание о его книгах в библиографических справочниках, выпущенных вскоре после исчезновения автора. А когда на одном нашем «огоньковском» празднестве известный в ту пору артист Хохряков читал стихи, то была среди них и прелестная «Хорошая девочка Лида», однако автором стихов чтец назвал... Сергея Смирнова (уж очень, видно, хотелось прочесть их, вот и решился схитрить).

В 1955 году был какой-то литературный вечер, на котором Борис Слуцкий в числе прочих читал стихи, а я произносил вступительную речь.

К слову сказать, в этой моей деятельности первый блин, а скорее даже блины, были комом. Годом ранее, выступая перед студентами Сельскохозяйственной Академии, я что-то чересчур много говорил о Горьком и Маяковском и ухитрился ровным счетом ничего не сказать... о приехавших вместе со мной писателях.

Ух, и отчитал меня тут же взявший слово Александр Яшин: «А мы — что же? — тут попки сидим?!», и сам сделал то, что надлежало бы мне, — довольно подробно представил сотоварищей.

Я хотя и чувствовал собственную вину, все же обиделся на яшинскую резкость. Однако вскоре, выслушав на писательском съезде его прекрасную речь, во многом исповедальную и покаянную (в «лакировке» деревенской жизни в поэме «Алена Фомина», за которую получил Сталинскую премию), сердечно поздравил Александра Яковлевича и больше, как говорится, зла на него не держал.

Так вот, в 1955 году после окончания вечера Слуцкий сказал мне, что реабилитированный Смеляков только что вернулся и предложил поехать к нему.

На квартире поэта в Трубниковском переулке мы застали большое сборище его коллег и, естественно, застолье в полном разгаре. И тут то ли сам хозяин, то ли кто-то из гостей припомнил, что незадолго до смеляковского ареста я писал рецензию на его стихи, в которой были и критические замечания. Напечатана она не была, но тем не менее вокруг меня в этой компании возникла некая «полоса отчуждения», за что Ярослав Васильевич несколько дней спустя при встрече хмуро извинился.

Вскоре была опубликована его поэма «Строгая любовь», на которую я тут же отозвался в высшей степени хвалебной статьей. Откликался и на другие его новые стихи, а Смеляков в свою очередь, видимо, не без интереса прочел мою книгу о Щедрине (о его своеобразной реакции на нее сказано в другом месте сих мемуаров).

Увы, в последние годы его жизни случился досадный конфликт, в котором, бесспорно, была немалая моя вина.

К тому времени Смелякова ценили уже не только коллеги и читатели, но и начальство, в какой-то мере стремившееся воздать ему должное за все, что было, премиями и прочими знаками уважения и к тому же видевшее в нем едва ли не самого стойкого и искреннего певца советской власти, число которых уже заметно поредело. Были в «верхах» и те, кому пришлись по душе, к счастью, немногочисленные выпады Смелякова по «инонациональному» адресу, например, против «этих лилей и этих осей», то есть близких Маяковскому Бриков (хотя в других стихах он с грубоватой нежностью писал о «древнерусском еврее» Антокольском).

Страшно изранив и надорвав поэта, из него теперь сотворяли фигуру неприкосновенную, спуская ему и пьяные выходки, и другие срывы. По собственному точному определению, он «с добротою раздраженной» тянулся к молодым поэтам, но бывало, что доля раздражения была и непомерной, и несправедливой.

А чего стоит запоздалая нотация, которую он прочел в своих стихах ...Наталии Николаевне Пушкиной, в чем потом неловко, сбиваясь на новые колкости, оправдывался («Извинение перед Натали»)! Бывали случаи и похлеще. Недаром в стихах, речь о которых впереди, Владимир Корнилов не посчитал возможным умолчать о «похабстве» иных смеляковских интервью.

В эту-то пору несмолкающих похвал в «Новом мире» в 1967 году была напечатана моя рецензия на сборник Смелякова «День России», в которой при общей бесспорно положительной оценке были высказаны некоторые замечания. Большинство из них поныне кажутся мне справедливыми. Однако за одним существеннейшим исключением.

Как известно, своих, крайне немногочисленных стихов о былых мытарствах («Земляки», «Шинель», «Письмо Павловскому») Смеляков не печатал, да и вряд ли бы смог это сделать: к концу 60-х годов критика Сталина и упоминания о его преступлениях все более «свертывались».

В этой связи меня как-то задела и огорчила вступительная строфа в стихотворении «Воробей»:

До Двадцатого до съезда

Жили мы по простоте

Безо всякого отъезда

В дальнем городе Инте.

Строки эти показались тогда и небрежными, и легковесными до кощунства, и лишь много позже мне стала слышаться в них горькая и хмурая ухмылка, невеселое ерничество над судьбой. Запоздало каюсь в своей глухоте. Такое вот «извинение перед Смеляковым»...

Ярослав Васильевич очень обиделся на всю рецензию в целом и при встрече, как говорится, в присущей ему манере, обматерил меня. Что ж — поделом, если тебе невзначай медведь на ухо наступил!

Поразительна фотография этих лет, запечатлевшая Смелякова с Твардовским: последний на снимке еще пышет здоровьем, силой, задором — этакий «буй-тур» то ли после какой-то горячей схватки с противниками, скажем, на заседании секретариата Союза писателей, то ли в ожидании ее, а рядом — тщедушный, исхудалый Смеляков. И подумать только, что «буй-тур» уйдет из жизни годом раньше изможденного собеседника, в котором, кажется, уже чувствуется смертельный недуг!

...Как же я рад, что успел еще раз тогда написать о нем, на сей раз исключительно о сильных сторонах его поэзии и литературной деятельности!

«Есть в этом человеке, — говорилось в моей небольшой «известинской» заметке, — нечто от гоголевского Тараса Бульбы. Его споры с поэтической молодежью временами походят на знаменитое подтрунивание старого «лыцаря» над сыновьями. Он готов даже схватиться с ними «на кулачки» и потом восхититься «противником»: «Да он славно бьется! ...Добрый будет казак!» И немало наших молодых Остапов выросло под это ворчливое пестование...».

«Так писал я два года назад (это уже из некрологической статьи, вышедшей в день прощания с поэтом — А.Т.), но не досказал тогда, быть может, самого главного в этой аналогии. Смеляков был уже тяжело болен. И, читая его новые стихи, трудно было не вспомнить, как Бульба даже в предсмертный час зорко глядел туда, где бились его товарищи, и, собрав всю силу голоса, слал им последний наказ.

«А уже огонь подымался над костром, захватывал его ноги и разостлался пламенем по дереву...».

Много лет спустя мы с вдовой поэта Татьяной Валерьевной Стрешневой принялись готовить собрание его сочинений. Я уже написал предисловие, когда выяснилось, что издание не состоится: шел последний год горбачевской «перестройки», на горизонте уже клубились «реформы».

Вслед за этим ударом Татьяну Валерьевну настиг другой: скоропостижно умер сын... Она ненадолго пережила его: по своим переводческим делам поехала в Среднюю Азию, там не стало и ее.

С грустью вспоминаю недолгое знакомство с этой милой и скромной женщиной, наши совместные труды на бывшей фадеевской даче, которую предоставили Смелякову, где висели портреты предков Стрешневой, небезызвестных в отечественной истории бояр, и другие старинные картины. Тягостно думать, куда все это подевалось: невестка Татьяны Валерьевны была совсем чужой ей человек, а сверх того пила...

Ныне Смеляков разделил судьбу многих поэтов ушедшей эпохи — забвенье, а то и бессовестное поношенье.

Уж его-то большую, угловатую фигуру теперь так легко «поймать на мушку», так просто переадресовать самому поэту давние строчки из его «Кладбища паровозов»:

Стали чугунным прахом

ваши колосники.

Мамонты пятилеток

сбили свои клыки.

Или насмешливо процитировать разные его высказывания: «Настоящий поэт не может не быть коммунистом», и т. п.

Но неужели и впрямь написанное Смеляковым отныне уподобится для читателя ржавеющему где-то на боковых путях железнодорожному составу?

В ваших вагонах длинных

двери не застучат.

Женщина не засмеется,

не запоет солдат.

А ведь случается и того пуще! В середине 90-х годов в «Литературной газете» было опубликовано интервью с известной поэтессой Новеллой Матвеевой, где она следующим образом отозвалась о старшем коллеге, которого уже четверть века не было в живых: «Был он какой-то злобный и непотопляемый — из тех, кто во все времена прав. Считался пролетарским поэтом, радетелем за бедных и угнетенных. Ерунда все это».

О том, что характер у Смелякова был не из легких, уже говорилось. Но не удивительно ли читать о «непотопляемости» человека, трижды побывавшего в трясине Гулага, да еще в финском плену, где «злобный» Смеляков, по свидетельству очевидцев, постоянно вступался за товарищей по несчастью. И совсем горько, когда иронически прохаживаются насчет его якобы мнимого демократизма и приязни к «бедным и угнетенным».

Не Смелякову ли принадлежит «Камерная полемика» — едкая и горестная реплика по адресу умильной картинки непомерно тяжелого женского труда:

...А я бочком и виновато,

и спотыкаясь на ходу,

сквозь эти женские лопаты,

как сквозь шпицрутены иду.

Или «Голубой Дунай» — тоже о беспросветных женских буднях, перемежаемых лишь невеселой гульбой, о судьбе, никак не сопрягающейся с трескучими лозунгами и официальной пропагандой:

И того не знает дура,

полоскаючи белье,

что в России диктатура

не чужая, а ее.

В изустной передаче этого стихотворения о «Машке из рабочей слободы» заключительная строка звучала едва ли не хлеще: «и не чья-нибудь — ее!».

Давным-давно написано стихотворение «Земляника» — о девочках, торгующих ягодами на сибирском полустанке:

Два маленькие ангела базара,

Не тронутые лапами его

И не ложится ли на эти добрые, улыбчивые строки тревожная тень нынешних «лап»?

Через много лет после смерти Смелякова Наум Коржавин, уже напрочь отказавшийся от убеждений прежних, советских времен, тем не менее, отзывался о поколении, к которому принадлежал Ярослав Васильевич, с величайшим уважением:

«У него было много обаяния, связанного с бескорыстием, со способностью к жертве, и многие другие качества, в которых человечество нуждается и всегда будет нуждаться».

И, быть может, самая проникновенная поэтическая эпитафия Смелякову, где неподдельная любовь парадоксально соседствует с решительным неприятием многого в характере и поступках покойного, написана беспощадно бескомпромиссным при всей своей величайшей доброте Владимиром Корниловым:

Не был я на твоем новоселье,

И мне чудится: сгорблен и зол,

Ты не в землю, а вовсе на север

По четвертому разу ушел.

Возвращенья и новые сроки,

И своя, и чужая вина

Все, чего не прочтешь в некрологе,

Было явлено в жизни сполна.

За бессмертие плата — не плата:

Светлы строки, хоть годы темны...

Потому уклоняться не надо

От сумы и еще от тюрьмы.

Но минувшее непоправимо.

Не вернешься с поэмою ты

То ль из плена, а может, с Нарыма

Или более близкой Инты.

...Отстрадал и отмаялся — баста!

Возвышаешься в красном гробу.

Словно не было хамства и пьянства,

И похабства твоих интервью.

И юродство в расчет не берется,

И все протори — наперечет...

И не тратил свое первородство

На довольно убогий почет.

До предела — до Новодевички

Наконец-то растрата дошла,

Где торчат, как над лагерем вышки,

Маршала, маршала, маршала.

...В полверсте от литфондовской дачки

Ты нашел бы надежнее кров,

Отошел бы от белой горячки

И из памяти черной соскреб,

Как ровняли овчарки этапы,

Доходяг торопя,теребя,

Как рыдали проклятые бабы

И, любя, предавали тебя...

И совсем не как родственник нищий,

Не приближенный вдруг приживал,

А собратом на тихом кладбище

С Пастернаком бы рядом лежал.

ПРОШЕДШИЕ РЯДОМ. 2.

НЕПОТУСКНЕВШИЕ СЛОВА МАРКА ЩЕГЛОВА

Еще и года не прошло со времени его ранней (на 31 году!) кончины, как довольно крупный партийный функционер выговорил Александру Твардовскому, чье имя первым стояло под некрологом покойному критику, за «тенденциозность» и «неуместность» этого поминального слова о человеке, всего-то, дескать, и написавшем «две статейки», одна из которых к тому же (о романе Леонида Леонова «Русский лес») осуждена в постановлении ЦК КПСС о журнале «Новый мир», и потому доброе слово о ней в некрологе являет собой чуть ли не политический грех: «ревизия» партийного решения!

А теперь, полвека почти спустя, довелось прочесть в статье одного из нынешних молодых коллег кисловатое замечание, что щегловские статьи трудно дочитать до конца.

И тут пришел мне на память эпизод из «веселой цепочки рассказов» (выражение Марка) Виталия Бианки, который приметил и пересказал критик в своей рецензии:

«Когда-то землю покрывало море, говорится в этой сказке, и звери жили очень неудобно, так как суши совсем не было. И тогда собрались звери и стали просить кита достать со дна моря немного земли. Кит не смог. Птичка Люля-нырец вызвалась помочь общей беде. Три раза ныряла Люля; пузырьки, выскакивавшие на поверхность, становились розовыми, а потом красными от Люлиной крови, но в последний раз, когда Люля вынырнула вверх лапками, чуть живая, с капелькой крови на кончике клюва, она все-таки принесла с собой щепоть земли. Сделали звери из нее остров, зажили вовсю, а про Люлю забыли».

Несмотря на свою молодость и трагическую кратковременность своей литературной деятельности, Марк Щеглов вошел в число тех, кто в пору подлинного погона спекулятивных, лакировочных и попросту бездарных «произведений» тоже с крайним напряжением сил, щепоть за щепотью создавал почву для настоящего, правдивого искусства или, если воспользоваться словами Щедрина, способствовал расширению арены реализма.

В некрологе было сказано, что Щеглов «принес на журнальные страницы запас молодой очистительной злости». Однако, перечитывая его статьи и дневниковые записи, ощущаешь и них и нечто иное, что сам он определял как «романтически-приподнятое ошушение жизни».

Это только внешне могло показаться чем-то близким пресловутому «социалистическому реализму». На самом деле для человека, обитавшего в комнатенке, в сущности непригодной для жилья, тем белес такого тяжелобольного, каким был Марк с детства, и годами донимаемого бедностью и всеми бытовыми неурядицами, это был высочайший, ни при каких обстоятельствах не сдаваемый духовный бастион, покоившийся на лучших человеческих идеалах.

В дневниках, не предназначенных для постороннего глаза, двадцатидвухлетний Щеглов писал про «свою душу, исхотевшуюся жизни», про «всю тоску по людям, по смеху, по задору, по дружному шагу, по ласке, по изяществу, по теплу, по здоровью».

Как многие его сверстники, да и люди других поколений, он мечтал обрести все что в реальности настоящего, в том манившем их в идеале социализме, который, чем дальше, тем чаще и грубее обманывал и оскорблял эти надежды.

В первых дневниковых тетрадках еще немало излишков трогательной юношеской доверчивости (впрочем, пишущий уже тогда был способен неделю-другую спустя зорче вглядеться в то или в тех, чем или кем ранее увлекся, и стряхнуть с себя морок очарованности, к примеру, каким-нибудь красноречивым и знаменитым режиссером Д.). Однако уже печально памятное постановление о музыке повергает юношу в растерянность: ему и непривычно и как-то неловко сбиться с общего «дружного шага» и в то же время невозможно отступиться от полюбившихся композиторов: «Я рукоплещу вмешательству партии в вопросы искусства... но я не согласен с «закрытием» Шостаковича и Прокофьева, с категорическим обвинением их в формализме. Никто из «традиционалистов» не написал ничего больше Первой, Пятой, Седьмой (симфоний Шостаковича — А.Т.), «Золушки», «Здравицы» (Прокофьева — А. Т.) и др. Или не оплодотворяли они себя народной полифонией?»

И позже, размышляя о XIX съезде партии, Щеглов, начав «за здравие» («говорилось мною верного и о литературе»), кончает «заупокойными» нотами: «До какого же нелепого положения вещей дошло наше художество, если азы искусства, начатки теории приходится вдалбливать с высокой политической трибуны... «Искусство имеет право на преувеличение». Господи, Твоя воля!»

Так и ощущаешь, как нарастают в человеке оскорбленность за исповедуемые им, а в жизни попираемые идеалы, и «очистительная злость»!

В последней напечатанной Щегловым статье он так характеризовал писателя, чью прозу анализировал: «наблюдает и описывает жизнь, прежде всего, по отношению к судьбе человека». Критик увидел в этой книге «раздумье над тем, как жить, каким быть, жадную тягу к хорошему в человеке и гадливость ко злу... Все это внутреннее, порою неосознанное напряжение мы чувствуем в рассказах И. Лаврова и именуем это напряжение, это томление, зовущее писать, талантом».

Все здесь сказанное не в меньшей, если не в большей, степени относилось к самому автору этих слов, который, если можно так шутливо выразиться, многое просто щедро подарил писателю «со своего плеча».

В жизни тяжело, мучительно для себя передвигавшийся на спасительных и вместе с тем осточертевших костылях, Марк Щеглов ракетой ворвался в литературу, когда вслед за своим «дебютом» в «Новом мире» — работой «Особенности сатиры Льва Толстого» — опубликовал там же большую и страстную статью о «Русском лесе». Леоновский роман дал ему возможность выйти, выражаясь военной терминологией, на оперативный простор, — обратиться к рассмотрению серьезнейших и трагичнейших жизненных конфликтов, не в пример тем, которыми изобиловала литература предшествующих лет и которые сам Щеглов мимоходом убийственно припечатал как «воробьиные стычки “хорошего” с “лучшим”».

В лучших традициях демократической отечественной критики автор статьи не только талантливо раскрывал смысл романа, но и развивал, «заострял», а то и убедительно оспаривал писательскую мысль, когда она, случалось, пасовала перед необходимостью говорить правду и «дипломатничала». Так, М. Щеглов «непочтительно» отмахнулся от предложенной Л. Леоновым версии происхождения Грацианского, а вернее, как выразился критик, углубляя смысл образа, «грацианщины», — версии, шедшей «в ногу» с господствовавшим тогда мнением, будто в корне любых отрицательных явлений в советском обществе обнаруживаются исключительно всякие передки «проклятого прошлого», «родимые пятна капитализма». «Не жандармы сделали Грацианского таким, какой он есть, — подытоживает критик свой анализ «несомненно поверхностной», «необязательной полудетективной интриги», наличествующей в книге, — а ряд общественных условий, создавших пореволюционную поросль старого мещанства...»

Как ни — по необходимости — сдержанно выражался критик, сама мысль о том, что и общество «победившего социализма» способно порождать опасные и отвратительные явления, вызвала недовольство «вышестоящих инстанций» и послужила поводом, чтобы приобщить щегловскую статью к перечню отъявленных «проступков» «Нового мира».

Подобное «напутствие» молодому критику, конечно, не обрадовало его, дав ощутить всю силу сопротивления официозного лагеря, но нимало не «отрезвило», не побудило усомниться в своих принципах, приязнях и антипатиях. В статьях тех двух лет, которые были ему еще отпущены судьбой, он по-прежнему придерживается убеждения: «Нет, ни во имя «оперативности», ни во имя чего-нибудь другого искусство не должно уступать ни шагу».

Слова эти могли бы быть поставлены эпиграфом к статье «Реализм современной драмы», которую сам Щеглов уже не успел увидел» напечатанной в сборнике «Литературная Москва» (одновременно с вышеупомянутым некрологом), где она снова оказалась в ряду самых острых, злободневных и... самых ненавистных официозной критике произведений.

Говоря о пьесах весьма известных, находившихся в фаворе у власти драматургов, Марк Щеглов ясно доказывал, что их герои «тяжело больны патетикой»: «чувствуя и думая на грош, они безумно расточительны в громких и важных словесах».

Давно уже «облетели цветы» многих тогдашних ловко «срежиссированных» триумфов, неотряхаемой пылью покрылись в библиотеках корнейчуковские «Крылья», а вот сказанное о них критиком живет и поныне, не в бровь, а в глаз попадает уже совсем иным и, увы, не только сценическим «действующим лицам»:

«Когда в кабинете Ромодана появляется его старая учительница Александра Алексеевна Горицвет, то не знаешь, чему больше удивляться: восторженно-трепетному лепету старушки или снисходительной растроганности Ромодана. К герою — вершителю судеб, к большому человеку — пришла старая нянюшка. Следившая, как еще на школьной парте зрели его орлиные замыслы...

«Г о р и ц в е т... Как я рада, Петя, что ты стал теперь у нас партийным руководителем!.. В нашем доме все рады. Я пришла сказать тебе это.

Р о м о д а н. Спасибо. Постараюсь оправдать ваше доверие...

Г о р и ц в е т. Я все рассказывала, как ты учился, какая у тебя была исключительная память. Как ты любил историю».

Господи, Твоя воля! — не удержусь и я вслед за Марком. — До чего же живуч этот мертвящий, отравляющий елей, извергавшийся и на обкомовских крылатых орлов, и — бери выше! — на генсеков, не минующий и ныне здравствующих разноязыких президентов!

А какой страсти исполнены строки последней щегловской статьи «На полдороге» о тех, кто «брезгует коркой хлеба и коммунальной квартирой», презрительно отзываясь «о бескрылой», «неудачливой в жизни мелкоте», которая «полезла на страницы книг...», о так называемых «мелких дрязгах быта...». («И со всем тем, — замечает критик, — какая внутренняя вульгарность слышится в этом накоплении брюзгливых словечек — «мелкий», «неудачливый», «мелкота...»).

«Тут есть что-то особенно дорогое, — признается Марк в сопроводительном письме в редакцию, — не Лавров, а общие слова, которые касаются, как кажется, самого важного сейчас и в литературе, и в жизни».

И добро бы, — добавлю, — если бы только в тогдашний, давно минувший «час», но ведь и в куда более поздние времена: вспомним хотя бы яростные баталии вокруг «московских повестей» Юрия Трифонова, тоже обвинявшегося в пристрастии к презренному быту, якобы в ущерб бесконечно превознесенному над ним бытию.

Прочти Марк обличавшие автора «Обмена» и «Долгого прощания» статьи с их «убийственными» названиями, вроде «Фламандской школы пестрый сор...» (слова, не имевшие в первоисточнике, у Пушкина, ни тени осуждения!) — вот бы вскипел, вот бы ринулся в бой... или просто мог сослаться на давно им сказанное!

В заключение нельзя не вспомнить и о той прекрасной, грустной, хватающей за сердце «музыке», которая то явно, то приглушенно звучит во всем написанном Щегловым, — нежной, трепетной любви к той самой жизни, которая столь многим его обделила, обнесла, столького лишила. Это не просто попытка утешить страдавшую за него мать — слова из письма к ней: «... как на духу, скажу раз навсегда: ведь давно уже почти нисколько я не завидую никаким атлетам и конькобежцам-фигуристам, никаким здоровякам — ей-ей, у меня подчас бывает столько счастья и веселья в жизни, что хоть с другим делись, — я и делюсь, как только умею и где только могу».

Но это и не вся правда о собственном ощущении жизни. Явственней всего оно, пожалуй, выражено на одной из страниц не самой известной статьи Марка, где речь идет о выздоровлении героини после тяжелого недуга, состоянии, слишком хорошо известном самому критику. «Целый месяц длилась ее ночь, — цитирует он леоновский текст, — выздоровление началось однажды утром: вся розовая, яблоня-сибирка гляделась в распахнутое настежь окно, с горстку опавшего цвета нанесло ветерком на одеяло. Необыкновенная новизна сквозила во всем... Голова легонько кружилась от пьяноватого запаха тлеющих опилок, нагретых полуденным припеком, но, пожалуй, еще больше кружилась — от вольной обширности неба, где проносились облака, такие громадные и бесшумные».

И продолжает: «Почти чудесная передача невыразимого состояния — внезапно возвращенной жизни весной. Особенно радостны эта горстка опавшего цвета на одеяле и громадные, бесшумные облака... В них — ощущение прелести и слабости, становящейся на ноги, готовой вновь расцвести жизни... и великодушная, беспредельная сила природы, ощущаемая всем существом человека».

Просить ли прощения за столь пространную цитату?! «Как много в этом звуке... как много в нем отозвалось», быть может, даже, помимо прямой авторской воли, — вся «душа, исхотевшаяся жизни» и восторженно и грустно любующаяся ею, благодарно ею озаренная, как описанная в одной дневниковой записи Марка, весенняя хрупкая, «тающая золотая сосулька».

«САБИНА» ИЛИ НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ГЛАВА

Пятидесятые годы были просто набиты событиями! И огромными, касавшимися миллионов людей, и сугубо личными.

Смерть Сталина случилась в зловеще напряженной атмосфере истерического антисемитизма и новой волны арестов. Взяли, например, очеркиста Рудольфа Бершадского, работавшего в «Литературной газете» и пытавшегося как-то противиться публикации очередного «антисионистского» фельетона, и поэта Александра Коваленкова.

А вот и «бытовой» эпизод тех дней. После смерти вождя «Огонек» срочно выпускал специальный номер. Работать пришлось в воскресенье, а буфеты и столовые комбината «Правда», где помещалась и наша редакция, были закрыты. Проголодавшись, я пошел пообедать к родственникам, жившим поблизости на Новослободской. Иду обратно по какой-то мрачноватой, «барачной» улице, а на другой ее стороне парни заигрывают с девицами (попросту — «лапают» их). И вдруг одна, кокетливо уворачиваясь от «кавалера», визжит, кивая в мою сторону: «Отстань! Пойди лучше тому еврею очки выбей!». Этакое простодушное эхо всесоюзного пропагандистского «Ату их!»

Но вот схоронили, наплакались (плакали, плакали по «любимому»!), попричитали... Кажется, все идет по-прежнему. Еще 24 марта на заседании президиума правления Союза писателей вовсю грызут журнал Твардовского; звучат слова об «идеологической диверсии», угрозы: «...Василий Гроссман должен осознать свои идейные ошибки и только тогда (!!!) сможет продолжать работать!»

И вдруг в начале апреля вынимаю из почтового ящика «Правду» и вижу там краткое сообщение: дело врачей фальсифицировано, и все обвиняемые уже на свободе! Помню, что я со своей хромой ногой прямо-таки поскакал по ступенькам, чтобы чуть не со слезами радости прочесть это Лиде.

Стало легче дышать! А в начале лета прибегает ко мне школьный приятель, живший по соседству: Берия арестован!

Теперь, десятилетия спустя, это событие расценивают всего лишь как проявление борьбы за власть в «верхах». Но тогда это воспринималось как еще один шаг в освобождении от недавнего прошлого: ведь с этим именем, как раньше с Ежовым, были связаны целые годы террора, арестов и смертей.

Постепенно потянуло чем-то новым и в литературе. Стали развязываться языки... И вот после каких-то предварительных разговоров с заведующим отделом литературы и искусства «Комсомольской правды» Юрием Иващенко, отнюдь не таким уж смельчаком, но нечто уже почуявшим, я отнес ему свои «Заметки о лирике», где — по тем временам чуть ли не «отважно» — отстаивал право на существование любовной лирики и даже грустных мотивов (теперь это смешно вспоминать, но ведь утверждали тогда некоторые критики, что человеческая грусть порождалась исключительно положением «свободолюбивого человека в несвободном обществе», а стихи Твардовского о павших на войне упрекались за «чрезвычайное сосредоточение на мотивах печали, скорби», с чем я спорил в той же статье).

Заметки быстро напечатали, и, когда на редакционной летучке послышались опасливые возражения, главный редактор Дмитрий Петрович Горюнов решительно встал на мою защиту. Статья получила немалый резонанс. Позвонил Корней Иванович Чуковский и, поздравив, невинным тоном спросил по поводу приведенных мной в подкрепление своих мыслей цитат: «Скажите, а эта эрудиция — вся ваша?!» Я даже чуть обиделся!

Одним из первых поздравил меня один коллега, более старший и опытный, чью статью в «Огоньке» только что отвергли. Это дорогого стоило!

...И тут я круто сверну в «личную» сторону.

Мы были с этим человеком знакомы уже несколько лет, он напечатал несколько моих работ. Однажды пригласил к себе домой, и во время нашего разговора в кабинет пришла познакомиться со мной его жена, красивая и, на мой тогдашний взгляд, светская, ухоженная дама. Несколько раз я побывал у них и потом.

Через три года глава дома умер. Я был тогда некоторое время ответственным секретарем секции критики новообразованного Московского отделения Союза писателей и занимался делами, связанными с этими похоронами (отнюдь не только по долгу службы!).

Вдова, М.И., как я буду далее ее называть, держалась удивительно, а по поводу написанного мной некролога сказала: «Спасибо вам от...» — и назвала фамилию мужа.

Вскоре была создана комиссия по его литературному наследству, куда ввели и меня.

Во время просмотра груды материалов мы с М.И. стали совсем часто встречаться. У меня уже был некоторый опыт составления посмертных изданий, когда кое-кто из вдов, не во гнев им будет сказано, чрезвычайно ревниво относились к каким-либо критическим замечаниям о произведениях супругов и порой из вполне понятных житейских соображений желали, чтобы эти сборники были как можно объемнее.

М.И. же просто поразила меня совершенной объективностью по отношению к мужниному наследию. Потом выяснилось, что она и раньше часто была не согласна с ним, особенно, когда он, поддаваясь духу времени и давлению «свыше», отступался от своих давних симпатий и даже от ранее сказанного.

Мы все чаще и все доверительней разговаривали. Вероятно, ей было со мной легче, чем со многими давними знакомыми, одни из которых не одобряли его вынужденного лавирования в оценках, другие же просто не видели особой необходимости поддерживать отношения с вдовой еще недавно заметного и отчасти влиятельного литературного деятеля.

Да и тень этой недавней кончины отпугивала. Кто-то пригласит М.И. в театр, и, увидев ее там, писатель Георгий Гулиа прямо-таки отпрянул, будто, по ее выражению, увидел перед собой смерть.

Она знала о моих семейных неурядицах: покойный однажды сказал ей о нас с моим институтским приятелем Володей Огневым, который тоже разводился: «Мальчики пошли на второй круг!». (Сам он их прошел немало, и, поскольку был неистовым библиофилом, насмешники изображали очередной его уход так, будто сам-то он выходит налегке, с чемоданчиком, а за ним грузчики чуть ли не шкафы с книгами несут).

Однажды у себя дома, где М.И. бывала, хотя куда реже, чем я у нее, я признался ей, что мое нынешнее состояние напоминает стихотворение бурно тогда возвращавшегося к читателю после многолетнего замалчивания Бунина, которого и она очень ценила:

...синие подснежники цветут,

и под ногами лист шуршит дубовый.

И ходят дождевые облака.

И свежим ветром в сером поле дует,

И сердце в тайной радости тоскует,

Что жизнь, как степь, пуста и велика!

Думается, что это ощущение объяснялось отнюдь не только насупившей «личной» свободой, но и «дуновением» оттепели.

Мы виделись уже по самым разным поводам. Как-то М.И. вдруг отправилась со мной на просмотр отнюдь не какого-либо сенсационного, а вполне рядового документального фильма (об известном плане ГОЭЛРО), рецензию на который мне заказали. А, уехав в командировку на Дальний Восток, прислала оттуда довольно пространное письмо о своих впечатлениях (забегая вперед, скажу, что впоследствии неоднократно откликался в печати на ее превосходные очерки и другие книги, ею написанные).

М.И. была очень по-женски обаятельна, умна, остра на язык (временами даже несколько кокетничая «фривольными» оборотами). Но меня, конечно, сдерживала память о ее недавней потере (лишь потом я постепенно узнал, что к мужу она в их последние годы заметно охладела). Быть может, теперь она втайне слегка досадовала на «корректность» и ровность наших отношений? Во всяком случае, когда мы по какому-то случаю вдвоем распили бутылочку легкого вина, М.И. потом «пеняла» мне, что ее подпоил, а сам ушел. Шутила?..

Я вообще влюбчив, но при этом застенчив. И хотя в ту пору пережил скоропалительные и вполне «плотские» романы, но они были порождены скорее ощущением все той же пресловутой свободы. М.И. же была для меня не чета тем, другим женщинам.

Уже потом, когда на смену этому «кружению сердца» пришло нараставшее увлечение будущей женой (с которой одной из первых я познакомил М.И.), в каком-то разговоре я полушутя, полувсерьез сказал, что происходившее между нами летом 1956 года напоминает мне несостоявшийся роман Жана Кристофа с Сабиной — прелестнейшие страницы роллановской книги, где тянущиеся друг к другу терон, однако, никак не могут отважиться на решительный шаг, смущаемые даже самым нечаянным прикосновением.

Впрочем. М.И. нисколько не походила на очаровательную в своей робости Сабину, да и не возникало у нас таких ситуаций, как в знаменитом романе, где влюбленным случилось заночевать в соседних комнатах.

Помните?

«Кристоф лежал с открытыми глазами. Он думал, что она рядом, под одной с ним крышей, только стена разделяет их. Из комнаты Сабины не доносилось ни звука. Но ему казалось, что он видит ее... А по ту сторону двери стояла босыми ногами на каменных плитах дрожащая от холода Сабина.

И так они ждали, они не решались».

Стена же, разделявшая нас, была фигуральной, но, может быть, даже труднее преодолимой. С М.И. жили мать и сын-подросток, только что потерявший любимого отца.

Слава Богу, что у нашей истории хотя бы не было столь печального, как у Роллана, конца (простудившаяся в ту ночь Сабина умерла). Напротив, моя героиня еще долго находилась в самой прекрасной «форме» и, подозреваю, продолжала пользоваться успехом у нашего брата, И отношения у нас с женой были с ней самыми дружескими, ничем не омрачаемыми.

Очень нескоро годы стали брать свое, и тогда М.И. повела затворническую жизнь, самолюбиво не желая представать перед знакомыми стареющей, слепнущей женщиной.

Но и теперь, когда ей звонишь, в трубке раздается все тот же энергичный и по-прежнему слегка кокетливый голос: «Здравствуйте, дружочек! Очень рада вас слышать...»

Как знать, остались ли бы мы друзьями, кабы все обернулось по-другому, если бы мы в то давнее лето воспользовались обоюдной свободой?

А все же признаюсь, что покривил бы душой, сказав, будто бы никогда не посожалел о нашей тогдашней «стойкости».

Но будем благодарны судьбе за все. В «золотом списке золотых людей» (выражение А.Я. Бруштейн), которых я повстречал за жизнь, есть и драгоценное имя «Сабины».

ВСТРЕЧА В БУРНОМ «МОРЕ»

Всегда был Плюшкиным: жалел выбросить какую-нибудь, вроде бы уж не нужную вещь, копию давней статьи, старую записную книжку. Даже сам над собой посмеивался.

И как же я был благодарен этому скопидомству, когда недавно, после смерти жены, разбирая свои бумажные завалы, обнаружил членский билет Центрального дома литераторов с календарем на 1956 год, а там среди всего прочего пометки: «19 марта, 3 часа — редколлегия, 1 апреля — Филиппова».

Память человеческая нередко отказывает, и не встреть я этих заметок, то вряд ли бы вспомнил, когда именно состоялось первое заседание редколлегии возобновленного журнала «Молодая гвардия», куда вошел и я по приглашению назначенного главным редактором Александра Николаевича Макарова.

У журнала было два «хозяина» — Союз писателей и ЦК комсомола. Последний делегировал в качестве заместителя Макарова Нину Сергеевну Филиппову, бывшую дотоле заместителем главного реактора издательства «Молодая гвардия».

19 марта я впервые и увидел ее.

Не берусь рисовать подробный портрет этой стройной, тогда еще худой женщины (ей шел тридцать седьмой год) с живым взглядом серых глаз и с неожиданной седой прядью в гладко причесанных волосах.

Позднее писательница Людмила Уварова как-то сказала, что наш «зам» — настоящая русская красавица. Нина Сергеевна относилась к подобным отзывам сугубо иронически и весело ссылалась на то, ее мать сердито отказывалась считать дочь красивой и признавала только «интересной», Сама же смешливо добавляла, что женщине-редактору вообще следует быть осмотрительней, не развешивать уши от сомнительных писательских комплиментов и не возомнить себя Венерой Милосской.

Однако не обратить на нее внимания было невозможно...

Редакция новорожденного журнала еще не имела своего помещения,мы ютились то в одной, то в другой комнате Литературного института, где состоялось и вышеупомянутое заседание. Чтобы поговорить спокойно и обстоятельно, Нина Сергеевна несколько дней спустя предложила Макарову прийти к ней домой, а он захватил с собой меня. Отсюда возникла и первоапрельская запись.

Мать и дочь Филипповы жили в двух небольших и темноватых из-за соседних строений комнатах коммунальной квартиры на Тверской (тогда улице Горького).

Вскоре после начала этого «заседания» оно было «нарушено» появлением матери нашего «зама» со всякой снедью, на изготовление которой Нина Яковлевна была великая мастерица. Завидев еще и бутылочку коньяка, Александр Николаевич комически потер руки, разулыбался, отпустил какую-то шутку, и встреча приобрела почти домашний характер.

Первое апреля, как известно, день веселых обманов. Однако хлебосольство хозяек было из подлинных подлинное, как я потом многократно убеждался.

Обмануло разве что будущее журнала, которое, как мы надеялись, обещало быть светлым, если не радужным: только что отшумел XX съезд партии, посеявший множество надежд, иные из которых, однако, быстро начали увядать.

Возобновленная «Молодая гвардия» должна была, по замыслу учредителей, стать не просто обычным литературным журналом, но как бы «новым изданием» созданной еще Горьким, но с началом войны прекращенной «Литературной учебы», адресованной начинающим авторам.

Соответственный раздел и критика и библиография находились в моем ведении. Прозой же и поэзией занимались такие же, как я, сравнительно недавние выпускники Литинститута — Борис Бедный и Евгений Винокуров.

Успешнее всего шли дела у последнего. До этого Женя работая в таком же отделе журнала «Октябрь» и при поддержке маститого и крайне доброжелательного к молодым Степана Щипачева наладил отношения с поэтами самых разных поколений и направлений, которых теперь успешно «переманивал» в свою обитель, печатая еще почти не оперившихся Беллу Ахмадулину и Юнну Мориц, а в самом первом номере — большой цикл Евгения Евтушенко, уже получившего определенную известность, а здесь выступившего особенно принципиально и остро (например, в стихотворении «...и другие»).

Зато явно неудачно дебютировал журнал в области прозы. Менее всего можно в этом винить Бориса Бедного, честного, работящего, приложившего много стараний, чтобы найти «козырную» вещь, которой новорожденное издание могло бы сразу заявить о себе и обозначить свою позицию.

Будучи в состоянии некоторой «эйфории» от духа XX съезда, мы все поначалу увлеклись намерением напечатать роман Овидия Горчакова о партизанах, впервые обнажавший многие страшные и неприглядные стороны их деятельности: самоуправство командиров, жестокие расправы с «неугодными» членами отрядов и т. п. Но если вспомнить трудную судьбу многих более поздних книг на эту тему (хотя бы повести Василя Быкова «Круглянский мост»), становится ясно, что в 1956 году мы явно «забегали» вперед.

Зато другая, настойчиво предлагавшаяся Борисом рукопись — повесть Любови Кабо «В трудном походе» — вполне могла бы стать для нас заглавной, потому что была посвящена школе и ее серьезнейшим проблемам. Конечно, она была весьма остра и вскорости, попав, увы, не на наши страницы, а в журнал «Новый мир», вызвала самую бурную читательскую реакцию и сильные нападки официозной критики и руководителей органов народного образования.

Макаров же, будучи умным и тонким критиком, особой смелостью не отличался и, как выражаются дети, попросту забоялся публиковать эту повесть (впоследствии Александр Николаевич сам однажды горестно-юмористически уподоблял себя чеховскому Беликову, озабоченному, «как бы чего не вышло»). Его окончательный выбор пал на не вызывавшую ровно никаких опасений, но зато и особого восторга, книгу татарского писателя Анвера Бикчентаева, одну из огромного и унылого массива так называемых производственных романов: «Лебеди остаются на Урале» — «о жизни и самоотверженном труде разведчиков Бакинской нефти», как впоследствии была она охарактеризована в Краткой литературной энциклопедии.

Но если к этой явно провальной книге, которую было просто скучно читать, критика отнеслась весьма снисходительно, зато почти все, что журнал в дальнейшем напечатал действительно интересного, подверглось самым жестоким нападкам, будь то первые рассказы Юрия Казакова, «Сенька» Виктора Некрасова, повести Михаила Пархомова «Мы расстреляны в сорок втором», молодой писательницы Ричи Достян «Два человека» и в особенности — «Батальоны просят огня» Юрия Бондарева, — его настоящая удача, одна из первых ласточек так называемой «лейтенантской прозы» (почти одновременно в «Новом мире» была напечатана «Пядь земли» Григория Бакланова).

Нет, «Лебеди...» нас не спасли!

Первый же номер журнала подвергся резкой критике на страницах «Комсомольской правды» (29 сентября 1956 г.) в статье с характерным названием «Больше молодости в «Молодой гвардии». Ее автором был писатель Илья Котенко, близкий Анатолию Софронову и вскоре сменивший Макарова на посту главного редактора нашего журнала.

Правда, на обсуждении «новорожденного» в Союзе писателей атмосфера была очень доброжелательная, статью Котенко резко критиковали. Писатель Николай Атаров воскликнул даже, что не любит, когда бьют «детей». Впрочем, несколько месяцев спустя ему самому, возглавлявшему новый журнал «Москва», довелось отведать не менее несправедливых наветов и вскоре уступить свое место очередному «софроновцу» — Евгению Поповкину.

Вообще после осенних событий 1956 года — волнений в Польше и венгерской революции (разумеется, названной в нашей печати «контрреволюцией!) — обстановка стала стремительно ухудшаться.

Столетием раньше, когда Венгрия тоже восставала, историк Сергей Михайлович Соловьев сетовал, что это тяжело «аукнется» в России, и не ошибся: наступила жестокая реакция.

История повторилась. Активное же участие в происшедших событиях польских и венгерских писателей, а также заметное оживление в нашей собственной литературной среде побудило начальство к сугубой бдительности и «профилактическим мерам».

5 марта 1957 года, как раз в четвертую годовщину смерти Сталина, в «Литературной газете» появились «Заметки о сборнике «Литературная Москва». Их автор, прозаик Дмитрий Еремин — лауреат Сталинской премии за роман «Гроза над Римом» «о социальных противоречиях капиталистической Италии» (как говорится в Краткой литературной энциклопедии), одного из типичных для той эпохи «разоблачительных» произведений о «буржуазном Западе», — возвестил, что во втором сборнике «Литературной Москвы» возобладали «недуг мелкотемья» и «уныние», «тенденция нигилизма, одностороннего критицизма в оценках и в отношении ко многим коренным явлениям и закономерностям нашей жизни». Главный удар обрушился на рассказ Яшина «Рычаги», с горестным сарказмом рисовавший картину воцарившегося в обществе «двоемыслия». «Все земное, естественное исчезло...», — говорилось там о колхозном партийном собрании, участники которого вместо своих же недавних неофициальных оценок положения деревни стали произносить мертвые, казенные речи: «В обстановке высокого трудового подъема по всему колхозу развертывается...» и т. д., и т. п.

Как ревизионистские по отношению к политике партии в литературе были охарактеризованы острые и страстные статьи Александра Крона и Марка Щеглова о театре и драматургии. Ожесточенно критиковались рассказы Юрия Нагибина и Николая Жданова, стихи Николая Заболоцкого, Марины Цветаевой и молодого поэта Якова Акима, осмелившегося написать про свой родной город Галич:

Здесь возвеличивались, меркли

Районной важности царьки,

Поспешно разбирались церкви

И долго строились ларьки.

Выход статьи был приурочен к начавшемуся в тот же день пленуму Правления Московского отделения Союза писателей, посвященному прозе минувшего года.

Незадолго до этого состоялся съезд художников. Прошедший оживленно и даже бурно, изобиловавший горячими выступлениями против недавних руководителей Союза художников во главе с печально знаменитым Александром Герасимовым, создателем помпезных полотен о Сталине и прочих вождях и яростным гонителем целого ряда талантливых живописцев настоящего и даже прошлого, начиная с французских импрессионистов. Присутствовавший на съезде секретарь ЦК КПСС Д.Т. Шепилов произнес речь, понятую слушателями как проявление новых, более либеральных веяний.

Во всяком случае, открывавший писательский «форум» Николай Атаров с подъемом говорил о «необычайно ясном выражении» в этой речи «линии партии в вопросах искусства». Статья же Еремина показалась обнадеженной интеллигенции всего лишь мнением ортодоксов и ретроградов, в том числе — напечатавшего ее главного редактора «Литературной газеты» Всеволода Кочетова.

Всего лишь пять лет назад, в 1952 году кочетовский роман «Журбины» оценен критикой весьма высоко (была среди этих откликов и моя статья). Интересной показалась мне и глава его новой книги, напечатанная в «Огоньке», и я даже поспорил с Василием Гроссманом, пренебрежительно отозвавшимся о новом, еще не прочитанном мною фрагменте романа; к стыду своему, я заподозрил Василия Семеновича в снобизме.

Однако, когда роман «Молодость с нами» был опубликован полностью, я убедился в правоте «сноба» и на одном писательском собрании резко критиковал Кочетова.

Своего рода столкновение произошло у нас и по поводу романа Веры Пановой «Времена года».

По заказу «Правды» я написал вполне доброжелательную, хотя и содержавшую некоторые критические замечания рецензию. Она была набрана, и я уже предвкушал ее скорое появление. Однако шли дни, недели, а «Правда» молчала. Наконец, я позвонил тогдашнему члену ее редколлегии по литературе и искусству Григорию Ивановичу Владыкину, который, немного помявшись, вдруг с раздражением, возможно, скрывавшим неловкость, отрезал, что эту рецензию печатать не будут. А вскоре в «Правде» появилась разносная статья Кочетова под грозным названием-окриком «Какие это времена?».

Рассказывали, что когда автору укоризненно сказали, что Панова болеет и такая статья для нее — тяжелый удар, бестрепетный Всеволод Анисимович заявил: мы, дескать, и впредь будем критиковать своих противников, не наводя справок об их здоровье.

В таком стиле он руководил и ленинградским отделением Союза писателей. Недаром его назначение в «Литгазету» вызвало чью- то эпиграмму:

Живет средь нас литературный дядя.

Я имени его не назову, —

Скажу одно: был праздник в Ленинграде,

Когда его перевели в Москву.

Добавлю, что когда некоторое время спустя на подмогу Кочетову был переселен в Москву и «Литгазету» еще и критик Друзин, впоследствии написавший о своем начальнике раболепную монографию, родилась новая эпиграмма, приписывавшаяся Казакевичу и заключавшаяся горестным вопросом:

Ужель бедна дерьмом столица,

Что должен Питер с ней делиться?

Однако, дело было, разумеется, не только в личной кочетовской агрессивности. Критика «Литературной Москвы» набирала обороты. В журнале «Крокодил» появился совершенно разнузданный по тону фельетон публициста Ивана Рябова о цикле стихов Цветаевой. И на самом пленуме отнюдь не малочисленны оказались те, кто, пусть иногда с оговорками, поддержал и крепнувшую критику романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», и основные тезисы Еремина (так, критик Зоя Кедрина, впоследствии «прославившаяся» как «общественный обвинитель» на процессе Ю. Даниэля и А. Синявского, сожалела, что, дескать, существует тенденция, дабы главным в литературе стал критический пафос), и его конкретные оценки «Рычагов» и других произведений.

Иные деланно недоумевали, почему так «набросились некоторые товарищи на статьи И. Рябова и Д. Еремина, в которых они высказали свое мнение». Так своеобразно взывал к «свободе печати» начинающий прозаик Михаил Алексеев, незамедлительно приглашенный Кочетовым в редколлегию «Литгазеты».

В защиту же «Литературной Москвы» выступали не только одни из ее «родителей» — Маргарита Алигер и Вениамин Каверин, что вполне естественно, но и Лидия Чуковская, Любовь Кабо, Семен Кирсанов, Фрида Вигдорова, Геннадий Фиш, Евгений Евтушенко и, как говорится, ваш покорный слуга.

Вскорости кочетовская газета, критикуя наш журнал и в частности меня, припомнила это выступление и не поскупилась на весьма пространную характеристику его:

«...А. Турков не только решительно взял под защиту те произведения в сборнике «Литературная Москва», которые были справедливо раскритикованы нашей общественностью (! — А.Т.) как нигилистические, но и постарался подвести «теоретическую» базу под подобного рода ложные тенденции.

Завершая выступление... А. Турков поучал свою аудиторию: «Не надо, чтобы писатели подчас попадали в положение Василия Теркина, который, вырвавшись вперед в наступлении, угодил под огонь собственных батарей».

Фраза эта — после всего сказанного оратором — обретала особый смысл. В ней обнаруживалось стремление вывести из-под критики тех писателей, которые забыли об основных задачах советской литературы, увлеклись односторонним «разоблачительным» изображением жизни.

Сама критика подобных произведений расценивалась А. Турковым как ошибочная и неуместная, ибо именно их авторы, с его точки зрения, и оказывались людьми, «вырвавшимися вперед», то есть такими, на которых надо равнять всю нашу литературу! Что это, как не полная утрата критериев, необходимых при оценке явлений литературы?!»

Эту «популяризацию» моей речи остается дополнить пояснением насчет таинственной «теоретической» базы. Считая ереминскую статью «показательной для появившихся в нашей критике мерок» и предупреждая против злоупотребления упреками в нигилизме, я процитировал язвительные слова Салтыкова-Щедрина, вновь, на мой взгляд, приобретшие острую злободневность:

«Нигилизм» был своего рода откровением. Во-первых, эта кличка привлекла все сердца своей краткостью, а, во-вторых, она дала возможность людям толпы сваливать в одну кучу все лично для них неприятное, тревожащее, не соответствующее их личному темпераменту и т. д. Видя попытки критически отнестись к действительности, эти люди пугались, сомнительно покачивали головами и не знали, примкнуть ли им, или попробовать отразить. И вот, в эти минуты сомнения, когда уже чуть было они не решились «примкнуть», явился на выручку «нигилизм»... С тех пор эти господа успокоились и на всякий более или менее тревожного свойства вопрос отвечали заранее намеченным решением: «Э, батюшка, это все нигилизм!».

Добавлю, что с тем, что я говорил о попавших под огонь собственных батарей, солидаризировался выступавший после меня Евгений Евтушенко, очень выразительно прочитав стихи Александра Межирова:

Мы под Колпином скопом стоим,

Артиллерия бьет по своим.

Снова наша разведка, наверно,

Ориентир указала неверно.

.....................................

Надо, все-таки, бить по чужим,

А она по своим, по родным.

Но «артиллерия» не унималась. Вступали в дело новые силы. Константин Федин, руководивший тогда столичной писательской организацией, сначала было защищал «Литературную Москву», но вскоре отступился от коллег и примкнул к их судьям. Осудил роман Дудинцева Симонов, прежде его напечатавший в «Новом мире», и поторопился опубликовать — и не где-нибудь, а в улюлюкавшем во всю софроновском «Огоньке» — дурно пахнущий рассказ «Лель», расписывавший предательское поведение одного русского интеллигента (именно интеллигента!) на оккупированной фашистами территории. Больно и горько было слушать, как на очередном «проработочном» собрании стареющий Павел Антокольский вдруг заявил, что ему впервые стало стыдно своей причастности к интеллигенции. Вспоминался Некрасов;

Завидев облачко над фактом,

Как стушеваться мы спешим!

Как ненавидим, как клевещем,

Как ретроградам рукоплещем,

Как предаем своих друзей!

Какие слышатся аккорды

В зловещей оргии тогда!

Какие выдвинутся морды

На первый план! Гроза, беда!

Облава — в полном смысле слова!

Смешались в кучу — и готово:

Холопской дури торжество.

Мычанье, хрюканье, блеянье

И жеребячье гоготанье:

- Ату его! Ату его!

Не обошли вниманием и наш новорожденный журнал. На него обрушился град статей с весьма красноречивыми заголовками: «Не на главном направлении» Виктора Панова в «Прааде», «Так ли надо воспитывать молодежь?» Бориса Соловьева в «Литтазеге», «Никудыки» — в «Известиях», где автор, поэт Василий Журавлев, воспользовался этим словечком из иронического стихотворения начинающего поэта Валерия Тура и переадресовал его чуть ли не всем юным дебютантам журнала.

К чести нашей редколлегии, ее молодые члены спокойно относились ко всему происходящему и вообще держались стойко, сочиняя эпиграммы на своих зоилов («Нас Котенко — как котенка за ножонку да об стенку!» и пр.).

Как ни печально, исключение составлял лишь наш главный. Дошло до того, что, встретившись с автором, пожалуй, самой доносительской статьи — Борисом Соловьевым, Александр Николаевич заявил, что полностью с ним согласен. Узнав об этом, я в самой резкой форме высказал Макарову свое мнение на сей счет.

Явно испортились его отношения и с Ниной Сергеевной, и однажды это проявилось весьма неожиданно. Она должна была зачем-то приехать к нему домой и, как это, увы, с ней случалось, заметно опаздывала. По-видимому, Александр Николаевич с женой столь раздраженно обсуждали друг с другом и эту задержку, и ее вообще, что, когда она, наконец, вошла в прихожую, огромная овчарка, уловив неприязнь хозяев, кинулась к горлу гостьи!

В конце 1957 года наш журнал намеревались обсуждать на секретариате Союза писателей. Ничего хорошего мы не ожидали. Только что приказала долго жить, как выражались встарь, «Литературная Москва», сняли Атарова. Произошли первые выступления Хрущева на встречах с художественной интеллигенцией, когда он в крайне грубой форме говорил о Маргарите Алигер, и эти кое-как отредактированные высказывания не только были опубликованы, но и выдавались за глубокие и мудрые руководящие указания, очередное «историческое» событие. (Один лишь писатель Василий Александрович Смирнов, сам рьяный проработчик, сгоряча и спроста заявил, что Хрущев не сказал ничего нового. И, представьте, пострадал за правду, лишившись секретарского поста).

Вновь распоясались такие заядлые погромщики, «герои» борьбы с космополитизмом, как Николай Грибачев и Анатолий Софронов, который именно тогда ернически заявил с одной из трибун: «Долго в цепях нас держали».

Мои «огоньковские» знакомцы обеспокоено рассказывали, что на столе у последнего уже лежит комплект «Молодой гвардии», и, вспоминая его разнузданные статьи этих месяцев, можно было представить, как он будет слоноподобно танцевать на наших «идеологических ошибках».

Мы подозревали, что бедный Макаров не просто все их признает, но, хуже того, выдаст с головой «сообщников» и «подельников», в первую очередь своего «зама» да и меня, грешного, которого вышеупомянутый Борис Соловьев, с кем я нередко полемизировал как устно, так и в печати, называл главным виновником «неверного» воспитания молодежи.

Существовало и еще одно, весьма коварное обтстоятельство, из-за которого грядущее обсуждение могло принять кое для кого в редакции совсем уж «опасный поворот», как называлась известная пьеса Д.Б. Пристли. За месяцы совместной работы мы с Ниной Сергеевной все больше сближались.

Проведя юность в Ленинграде, она очень любила Театр Комедии, которым руководил Николай Павлович Акимов (кстати, в моем редакционном портфеле был его прелестный едкий фельетон о мнимом формализме... в животном мире, увы, входивший в самое решительное противоречие со всеми партийными директивами).

И уже знав об этом, я во время гастролей театра в Москве пригласил свое начальство, сиречь Нину Сергеевну, как раз на «Опасный поворот».

По своему обыкновению она сильно опоздала, так что я уже засомневался, не раздумала ли она идти вместе с «подчиненным». Но тут Нина Сергеевна, наконец, появилась, еще более тщательно и изящно одетая, чем обычно, с прелестными сережками (точнее, клипсами), придававшими ее оживленному лицу особое очарование.

С той поры мы если и не зачастили в театры (работы все-таки было много), то и не раз вместе бывали там. Как-то приехали и в Центральную студию документальных фильмов на просмотр картины о Ростове Великом, по приглашению автора сценария — Ефима Яковлевича Дороша, впоследствии нашего близкого друга, и там ко мне кинулся с шумными комплиментами по поводу одной моей статьи вечно бурно-пламенный Ираклий Андроников (не скрою, к немалому моему удовольствию, особенно поскольку сие случилось в присутствии милой спутницы!).

Мы стали бывать друг у друга дома, и Нина Яковлевна очень рассмешила меня, когда, узнав про мой возраст, вдруг с крайней непосредственностью воскликнула: «Нинка, он же на пять лет моложе тебя!»

У «Нинки» всегда хватало юмора, а секрета из своего возраста она не делала. Позже мы развлекались, читая биографические справки в маленьких книжечках «Библиотеки «Огонька»: большинство дам скромно сообщали только, где родились, и лишь немногие, как например Алигер, честно признавались, что еще и в некотором году!

Встречая Новый 1957 год в Доме творчества в подмосковной Малеевке, я в полночь не без труда дозвонился в Москву поздравить Нину Сергеевну, и она потом говорила, что это было для нее значительно и важно.

Весной же все окончательно решилось, и летом мы уже вместе с Ниной Яковлевной жили на даче на Пестовском водохранилище в деревне Румянцеве у двух поразительно работящих хозяев — Марии Ивановны и Ильи Дмитриевича Федосеевых.

Постепенно я узнавал все больше про Нинину семью, в чьей «летописи» отразились многие события отечественной истории ныне минувшего века.

Отец Нины, Сергей Степанович Филиппов родился в 1884 году в смоленской деревне Буйково Ельнинского уезда. Его родитель работал по сплаву леса. К мелкому лесопромышленнику был отдан в кучера и сын по окончании земской школы. Потом отец определил его «мальчиком» к мелкому торговцу, а позже чернорабочим на фосфоритную фабрику.

При помощи дяди, токаря на Брянском заводе, находившемся на станции Бежица, Сергей Степанович был взят туда учеником. Здесь он не только освоил токарное дело, но и начал «политическую» жизнь: участвовал в нескольких забастовках, за что увольнялся, пока после одной из них, вызванной знаменитым Ленским расстрелом 1912 года, не получил окончательный расчет без права обратного поступления.

Тридцатилетним он перебрался в столицу, сначала на Путиловский завод, откуда был уволен как «неблагонадежный». Бежицкая история повторилась и в Петрограде, где Филиппов то работал, то увольнялся с известных заводов «Старый Парвиайнен» и «Новый Парвиайнен».

После всеобщей октябрьской забастовки 1916 года вынужден был перейти на нелегальное положение и уехал в Таганрог на Русско-Балтийский завод. Новый короткий приезд в столицу был связан с выступлением на митинге в «Старом Парвиайнене» в годовщину 9 января с протестом против войны и царизма. Во избежание ареста оратор тут же вернулся в Таганрог.

После Февральской революции Сергей Степанович летом отправился на родину, где, примкнув сначала к «интернационалистам», затем к большевикам, возглавил Ельнинский уездный совет. В это время он, между прочим, назначил редактором местной газеты восемнадцатилетнего начинающего поэта, в будущем знаменитого Михаила Исаковского, о чем тот вспоминал многие годы спустя. «О Филиппове рассказывали, — писал Михаил Васильевич в книге «На ельнинской земле», — что человек он умный, понимающий, очень справедливый и вообще хороший, но отнюдь не мягкий. Лицо его было всегда сурово и озабочено».

В конце 1918 года Сергея Степановича переводят в Смоленск председателем губернской Чрезвычайной комиссии. Начинается самый драматический период его жизни. Он командует войсками, подавляющими несколько вспыхнувших в губернии мятежей, успешно разоружает одну из банд, смело явившись туда на переговоры безоружным, а во время столкновения с левыми эсерами получает пулевое ранение в руку.

Но особенно тяжело переживал Сергей Степанович, судя по воспоминаниям жены, так называемые «чистки» тюрем, сопровождавшиеся расстрелами. С этих пор стал сильно пить (только несколько спустя, обладая большой силой воли, решительно, «враз», покончил с этим).

Переведенный в конце 1919 года в Москву на высокую должность командующего войсками так называемой внутренней охраны (ВОХР), Сергей Степанович — вероятно, на свое счастье, — вступил в какой-то конфликт с самим Дзержинским и с конца 1921 года стал стремительно понижаться в «чинах», а вскоре вообще ушел из этой «системы» на чисто хозяйственную работу. В 1923-1929 годах служил в Ленинграде, в 1929-1931 — в Карелии, потом снова вернулся в Ленинград.

В 1935 году, вскоре после убийства Кирова, его исключают из партии (возможно, «отрыгнулось» пребывание в «интернационалистах», фактически приравненных к меньшевикам?). Однако на обсуждении этого вопроса в райкоме случилось неожиданное: нашелся человек, знавший Сергея Степановича в годы революции и гражданской войны и не побоявшийся заявить, что тот никак не может быть «врагом» (надо ли говорить, что годом-двумя позже он бы на такое не осмелился, с полным основанием опасаясь «загреметь» вслед за исключенным).

«Нисхождение», однако, шло своим чередом: к началу войны былой «командующий» возглавляет всего лишь мастерскую «Севзападэлектромонтажа», а с августа 1941 года — Жилищное управление Фрунзенского района Ленинграда.

Эвакуировав жену (в моем «плюшкинском» архиве обнаружился даже посадочный талон на поезд 17 августа 1941 года), Сергей Степанович остался в осажденном городе с дочерью, по ее подозрениям, всячески урезывая свой все тощающий паек в ее пользу. Запомнилось ей навсегда и то, как отец помогал женщинам наполнять ведра, бидоны и т. п. из перебитых снарядом подземных водных магистралей на Невском, ложась возле воронки наземь и дотягиваясь до бьющей в глубине струи.

Крупный, рослый мужчина, он так исхудал, что на висках образовались впадины, чуть не с кулак величиной. В марте 1942 года Нина вывезла его, уже находившегося в состоянии тяжелейшей дистрофии, в Алма-Ату, причем в дороге у них украли чемодан со всеми документами.

Вернуться в Ленинград Сергей Степанович смог только в конце 1944 года и лишь после многомесячной тяжбы получил назад свою небольшую квартиру, занятую преуспевшей на продовольственном «фронте» (будучи сотрудницей мясокомбината) дамой, которая напоследок не только изрядно обобрала оставшееся там имущество, но даже, чего Нина никогда не могла ей простить, уничтожила единственную хорошую фотографию отца — то ли со злости, то ли польстившись на раму.

Проработав на небольших хозяйственных должностях, Сергей Степанович умер 27 ноября 1948 года. Быть может, его кончину ускорило то, что, когда он начал хлопотать о пенсии, столичные органы НКВД в ответ на запрос ответствовали, будто у них нет никаких сведений о его службе в ВЧК, и это, естественно, сказалось при исчислении трудового стажа.

Несколько лет спустя документы нашлись. Только «просителя»- то в живых уже не было.

«Школа» всего пережитого, участь многих сослуживцев, да и собственный характер не побуждали Сергея Степановича к словоохотливости. Нине запомнились лишь отдельные, внезапно вырывавшиеся реплики по адресу «грузинского осла» или (это по поводу колхозной жизни), что «барин мужика хотя бы кормил». Можно только догадываться, сколько он унес с собой всякого разного! В послевоенные годы к нему неоднократно обращались с просьбой написать воспоминания, но он только отмалчивался.

Его жена, Нина (по паспорту — Антонина) Яковлевна, в девичестве Щукина, была одной из дочерей дьякона, что впоследствии отягощало ее анкету. Муж даже сжег ее метрику. Побоялась она и поехать на похороны отца, дабы не скомпрометировать супруга — коммуниста.

В юности в кругу ее друзей был будущий известный писатель- фантаст Александр Беляев. Окончив курсы, Нина Яковлевна стала сельской учительницей все на той же Смоленщине, навсегда запомнив окружающую бедность, когда на всю деревню был чуть ли не единственный самовар. Однако быт и жалование самой учительницы были довольно неплохие.

Ее старшая сестра Екатерина пошла «в политику», стала эсеркой, даже была замешана в каком-то террористическом акте. Помимо же этого тоже учительствовала на Смоленщине, в Осельской волости. Известный земский деятель и просветитель Михаил Иванович Погодин (внук известного историка), однажды поручил ее заботам своего юного подопечного, уже упоминавшегося М.В. Исаковского, отправленного в Москву для медицинского освидетельствования (у него была прогрессирующая болезнь глаз). «Один, без нее, — вспоминал Исаковский свое посещение знаменитой Алексеевской больницы, — я просто заблудился бы среди множества людей, в лабиринте комнат и коридоров».

«Неутомимая и всегда доброжелательная», по словам Исаковского, она водила мальчика и в Кремль, и в театры, и в Третьяковскую галерею, и в Музей изобразительных искусств.

После революции Екатерина Яковлевна эмигрировала, жила и умерла в Австралии. Мечтала заполучить в гости племянницу Нину, которой по тем временам такая «экскурсия» могла бы выйти боком.

Младшая же из сестер, Марика, стала актрисой, работала во многих провинциальных театрах. Очень любила «деверя» Сергея Степановича и, будучи маленького роста, при встрече весело повисала у него иа шее.

Ее артистизм и вкусы оказали определенное влияние иа Нину. Девочкой она иногда ездила на каникулы к Марике с мужем, например, в Архангельск, где те одно время играли.

Зимой 1943 года в Улан-Удэ маленькая «инженю» простудилась и умерла.

Единственный брат Нины Яковлевны стал церковным старостой и был вынужден покинуть родные места, как и раскулаченное семейство родичей Сергея Степановича — Вольские, которых приютила моя сердобольная будущая теща (увы, во многом на свою голову, потому что нравы и поведение этой семейки доставили Филипповым много неприятностей и огорчений).

У Нины было счастливое детство, несмотря на неровные отношения с матерью (обе были крайне вспыльчивы). Суровый и строгий отец бесконечно ее любил, так что одного этого тепла, по ее словам, хватило на всю жизнь.

Она окончила Коммунистический институт журналистики (КИЖ), где скоропалительно вышла замуж за красавца Бориса Абрамовича Черткова, несмотря на предупреждения знакомых и подруг насчет его «любвеобилия». Они, увы, оказались правы, и Нина почти сразу же начала с ним разводиться, чем остро затрагивала его самолюбие. Только война и его уход в армию затянули этот «процесс», и окончательная «судебная» точка была поставлена лишь в 1948 году.

После института Нина начала сотрудничать в молодежной газете «Смена», а в первые же дни войны была зачислена там в штат.

(Из скупых ее рассказов о том времени: Среди первой страшной блокадной зимы созвали в Смольный комсомольцев на какое-то совещание. Ни дома, ни в редакции электричества давно не было. И когда в смольнинском зале зажегся свет, Нина увидела, как выглядят окружающие (а следовательно, и она сама). Ведший же заседание секретарь ленинградской организации Иванов (впоследствии расстрелянный по «ленинградскому делу», сам ухоженный и вылощенный... отчитал собравшихся за небритость, небрежность в одежде и т.п.

В известной мере «по-ивановски» существовал и главный редактор газеты: ему привозили из Смольного обед, распространявший по комнатам дразнящие запахи.)

Поскольку по «словоохотливости» она была в отца, придется воспользоваться написанным главным редактором «Смены» А. Блатиным в его позднейшей книге «Вечный огонь Ленинграда».

Приведя цитату из одного газетного материала, появившегося в ноябре 1941 года, автор книги пишет: «Эта корреспонденция ... принадлежала перу Нины Филипповой, одной из самых молодых журналисток «Смены». Она недавно окончила Ленинградский институт журналистики и пришла в газету в первые дни войны. Но сумела войти в коллектив, что удается далеко не всем, уверенно взялась за дело и быстро стала вровень с более опытными сотрудниками... Высокая, стройная, она к ноябрю, когда все мы успели изрядно похудеть, стала тоненькой, как былинка. Но оставалась жизнерадостной, энергичной. Часто можно было услышать, как она восторженно рассказывает товарищам в редакции, что видела на заводе, о мужестве и стойкости юношей и девушек. Когда позднее Нина вынуждена была покинуть нас, чтобы спасти больного отца, мы остро почувствовали ее отсутствие и жалели, что потеряли способную журналистку».

Вывезя отца-дистрофика в Алма-Ату, где в семействе родственников уже находилась мать, Нина стала проситься через ЦК ВЛКСМ, курировавший «Смену», обратно в Ленинград. Ее вызвали в Москву и... оставили там — литсотрудником прессгруппы отдела агитации и пропаганды.

В конце 30-х годов она была довольно критически настроена и однажды озадачила мужа и родителей, предсказав, что властолюбивый Сталин вскоре заменит Молотова на посту председателя Совнаркома самим собой. Так оно и произошло. Однако в войну Нина, как и многие, была охвачена патриотическим чувством и просилась на фронт или в партизанский отряд. В начале 1943 года ее зачислили в формировавшуюся под Москвой Первую отдельную добровольческую женскую стрелковую бригаду сотрудником газеты.

Идея создать эту бригаду принадлежала какой-то авантюристке и носила совершенно вздорный характер, однако получила «высочайшее» одобрение. И около года эту бригаду обучали (между прочим... штыковому бою!), пока не нашлись все-таки трезвые головы, доказавшие бесперспективность этой затеи.

Новорожденную бригаду без особого шума расформировали, а Нину снова вернули в ЦК ВЖСМ, где она и проработала то в различных отделах, то в редакции журнала «Комсомольский работник» до конца 1951 года.

В это время комсомол возглавил небезызвестный А.Н. Шеле- пин, позже вознесшийся куда выше и уже намеревавшийся вообще править государством. Вскоре после его воцарения в ЦК комсомола было создано «дело» одного из редакторов молодежных журналов, талантливого поэта Олега Бедарева. Он был арестован и осужден на большой срок.

У Нины, «дослужившейся» к тому времени до должности заместителя заведующего отделом агитации и пропаганды, были дружеские отношения с «преступником», и Шелепин домогался, чтобы она дала «нужные» показания.

Это была вторая взошедшая над ней туча: несколькими годами ранее был арестован ее добрый знакомый, претендовавший и на более близкую роль, талантливый ученый, философ Дмитрий Федорович Козлов, тоже надолго исчезнувший из ее жизни. Тогда как-то пронесло.

Но на сей раз Шелепин, ничего от Нины не добившись, быстро убрал ее с глаз долой. По счастью, ее «приютил» один из руководителей издательства «Молодая гвардия» Александр Липатов, сам изрядно настрадавшийся от Шелепина (он и умер вскоре, оставив большую семью, с которой Нина навсегда сохранила самые добрые отношения).

Пять лет Нина проработала заместителем главного редактора издательства, после чего и перешла в наш журнал, где ее ожидали новые треволнения.

Как я уже упоминал ранее, атаки «автоматчиков», как покровительственно окрестил Хрущев усердствовавших подручных, все усиливались, и мы с Ниной побаивались (думаю, что не без основания), что ко всему в придачу нас с ней на предстоящем судилище еще и грязью обольют за «аморальное поведение» (хотя она была давно свободна, да и я только что окончательно развелся).

В этой обстановке долгий, почти трехчасовой путь на теплоходе от Северного речного вокзала до Румянцева несколько успокаивал и умиротворял. Приезжали мы поздно вечером, изрядно усталые, а наскучавшаяся за неделю Нина Яковлевна жаждала поделиться услышанными по радио новостями. И тут случались забавные эпизоды.

4 октября 1957 года под дождем трюхаем от причала по грязи и на пороге избы слышим восторженное:

— Нина! Спутник запустили!!!

— Я бы поесть хотела... — отвечает оголодавшая дочь.

— Нинка, ты просто мещанка! — убито констатирует мать.

На наше счастье, приближавшееся обсуждение (осуждение?) не состоялось. Едучи с рыбалки, страстным любителем которой был, Макаров угодил в аварию. Шофер погиб, сам Александр Николаевич отделался сравнительно легко, но из сочувствия к происшедшему мероприятие отменили, а Макарова тихо переместили в редколлегию журнала «Знамя», где ему за широкой спиной главного редактора Вадима Кожевникова и не менее осмотрительной, чем шеф, Людмилы Скорино было совершенно безопасно.

Прежние, «молодогвардейские» грехи ему охотно простили. Он много и хорошо писал, был чуток к талантливым людям, например, едва ли не первым высоко оценил Виктора Астафьева и Виталия Семина.

Я от греха из редакции быстро ушел, никем особенно не задерживаемый. Начальственное удовлетворение по этому поводу «озвучил», как стали много позже выражаться, критик Виктор Тельпугов, чью статью я отказался печатать: в разговоре с Ниной, которую знал по работе в ЦК ВЛКСМ, он выразил великое удовольствие от моего ухода, разумеется, не подозревая о наших отношениях.

Она же проработала в редакции журнала еше полтора года, с трудом уживаясь с новым «главным» — Ильей Котенко и даже порой идя ему явно наперекор. Так, она ввела в редколлегию молодых критиков Игоря Виноградова и Александра Лебедева, придерживавшихся, условно говоря, «новомирской» ориентации (Игорь вскоре туда и перешел, а Саша стал одним из самых активных авторов знаменитого журнала).

Однако, в конце концов, летом 1959 года Нина не выдержала и подала заявление об уходе, даже не подготовив себе какого-то «запасного аэродрома» (так же, как и я), за что ее потом упрекал и даже отечески поругивал за «опрометчивость» видный работник ЦК КПСС Д. Поликарпов.

С большим понижением в должности и «ранге» (выпав из так называемой номенклатуры), Нина пошла работать заведующей отделом науки по приглашению нового редактора «Литературной газеты» Сергея Сергеевича Смирнова, сменившего на этом посту Всеволода Кочетова.

Я же, после полутора лет жизни «кустаря-надомннка», печатавшегося в различных изданиях и одновременно писавшего свою первую книгу о Твардовском, принял приглашение стать заведующим отделом критики журнала «Юность», разумеется, знать не тая, в какую неожиданную связь это будет поставлено в некоторых любопытных документах, ставших достоянием гласности лишь десатки лет спустя.

«16 мая с.г. (1959 — А.Т) в Отделе наук», школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР, — говорилось в записке возглавлявшего сей отдел И. Казьмина, — главный редактор газеты «Литература и жизнь» тов. Полторацкий заявил, что он считает необходимым информировать ЦК КПСС о настроениях среди писателей, группировавшихся ранее вокруг альманаха «Литературная Москва».

В связи с предстоящим III Всесоюзным съездом писателей СССР, как рассказал В. Полторацкий, писатели, сотрудничавшие в свое время в альманахе «Литературная Москва», неоднократно собирались и обсуждали наиболее актуальные вопросы современной советской литературы. Многие из писателей дважды встречались в Ялте. Последняя встреча в Ялте особенно вызывает большую тревогу в смысле активизации данной группы, ее попытки развернуть проповедь прежних политически вредных взглядов.

...К. Паустовский выдвинул идею о занятии командных высот в периодических печатных органах людьми, близкими к писателям, группировавшимся ранее вокруг альманаха «Литературная Москва». Он поставил также вопрос о необходимости завладения умами талантливой творческой молодежи. Это уже начинает себя давать знать. Ю. Бондарев введен в члены редколлегии «Литературной газеты». В. Огнев введен в какую-то редакцию журнала, кажется, заведующим отделом литературы и искусства журнала «Культура и жизнь», куда-то вводится А. Турков. В журнал «Дружба народов» предполагается ввести в качестве члена редколлегии В. Тендрякова.

Как видно, в результате этих совещаний появились статьи Паустовского «Бесспорные и спорные мысли» и «Кому передавать оружие?». Последняя статья является, по существу, перепевом известного выступления Паустовского в 1956 году».

Сразу замечу, что эта «последняя статья», кстати, написанная по просьбе редакции той самой газеты, откуда поступил в ЦК тревожный «сигнал», дошла до печати только почти четверть века спустя — в 1982 году.

Смешно сказать, но испугало, видимо, уже само название, к чисто метафорическому характеру которого — о литературной смене — и партийный функционер, поторопившийся «информировать» свое начальство об очередном — мнимом! — писательском заговоре, и сам «источник» этой информации, попросту говоря — доносчик, Полторацкий, отнеслись с опасливым недоверием. Шутка сказать — речь-то о передаче оружия!

Поразителен контраст между процитированным документом и самой статьей. В ней была высказана забота стареющего писателя и о будущем отечественной словесности, и о конкретных людях, тогдашних дебютантах, зачастую входивших в литературу буквально с благословения Константина Георгиевича — Ю. Казакове, В. Тендрякове, Б. Балтере, Б. Бедном, М. Бременере, А. Злобине, М. Коршунове, И. Гофф. Здесь нет ни одного лишнего имени, неоправданной рекомендации. Что поделать, если одни, как, например, Лев Кривенко, так и не смогли преодолеть редакционно-издательские рогатки (да и ранняя смерть тому помешала), а кое-кто из названных в статье, увы, после нескольких бесспорных удач позарился на чины и награды — «и пропал казак» ... Жизнь штука жестокая.

В чиновной же записке — замечательное в своем роде сочетание полнейшего равнодушия к судьбам литературы с неусыпной подозрительностью, то бишь, пардон, пресловутой бдительностью, охотно принимающей на веру мрачные — и глупейшие — фантазии и откровенную ложь.

И вот уже совпадение сроков пребывания в излюбленном писателями ялтинском Доме творчества и будничное общение давно и хорошо знакомых друг с другом людей превращается в некие «совещания», в результате коих Паустовский пишет статью... где днем с огнем не сыскать никаких «подрывных» идей.

Впрочем, что это я?! Да разве высказанное там сомнение в необходимости «мелочной опеки над творческой мыслью» и осуществляющего это громоздкого «административного механизма» — не криминал? Особенно с точки зрения одного из винтиков последнего, сиречь самого И. Казьмина?

А если еще оживить в памяти начальства досадные воспоминания о нашумевшем выступлении Паустовского в 1956 году в защиту романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым» да объявить новую статью Константина Георгиевича «перепевом» сказанного им тогда, при этом нимало не затрудняя себя доказательствами, — то «состав преступления», как говорится, налицо!

Но какой же заговор без «занятия командных высот» и «внедрения» туда своих людей? И вот даже то, что новый главный редактор «Литературной газеты», лояльнейншй к режиму Сергей Сергеевич Смирнов, никакого отношения к «Литературной Москве» не имевший и совсем недавно, увы, послушно руководивший собранием, на котором из Союза писателей исключили Пастернака, пригласил в редколлегию Юрия Бондарева, чья военная проза ему понравилась, — оказывается в связи с ялтинскими «совещаниями»!

А до чего же грозно выглядит «высота», захваченная критиком Владимиром Огневым, который после нескольких лет работы в «Литгазете» перешел в кочетовские времена на скромную должность в малотиражном издании, адресованном зарубежным читателям!

С точки зрения Казьминых, автор этих строк и впрямь «связан» с «Литмосквой», поскольку публично защищал ее, о чем было сказано выше. Но чтобы Валентин Катаев именно из-за этого пригласил меня в свой журнал или внял «указаниям» Паустовского?! Совершенная напраслина! Да если бы чрезвычайно, мягко выражаясь, законопослушному Валентину Петровичу кто-нибудь во время напомнил про мое «преступление», — да он бы ни в жизнь не совершил такой оплошности!

Такой вот заговор, такие страшные интриги... Пустяшный эпизод, из пальца (чиновничьего!) высосанный сюжет, но до чего выразительный!

Сравнительно близкое, хотя и оказавшееся весьма недолгим, общение с создателем и главным редактором «Юности» дало мне довольно полное представление об этом человеке, с редкой отчетливостью и, можно даже сказать, откровенностью сочетавшем в себе несомненный художественный талант с беспринципностью и цинизмом.

Случалось, сидит в своем кабинете вялый, скучный, ко всему, кажется, равнодушный. Но вручаешь ему интересную статью, и по мере чтения лицо Валюна, как его за глаза ласково именовали в редакции, оживляется, оживляется... Ну, прямо другой человек!

Однако было и совсем иное. Посмотрел прелестную премьеру молодого театра «Современник» — «Голый король» Евгения Шварца и вдруг является ко мне с предложением... раскритиковать спектакль! То ли учуял неблаговоление начальства к непрошенной «самодеятельности», то ли дерзкая постановка чем-то задела его лично: капля брызжущей иронии по адресу придворных нравов и тех, кто в этих играх участвует, обожгла и побуждала зло огрызнуться? Еле-еле удалось его отговорить от этой затеи.

Несколько лет спустя Катаев примет участие в конференции «Образ коммуниста в советской литературе» и сорвет овации (а главное для него самого — умилит руководство), начав свою речь словами:

— Объявляя предыдущего оратора, председательствующий сказал: «Подготовиться Катаеву». А что, если я готовился к эгому всю свою жизнь?!

Чем не персонаж шварцевской пьесы?

И он же в своих последних повестях походит на чеховского дядю Ваню, который досадует, что долгие годы работал на бездарного профессора Серебрякова вместо того, чтобы стать Достоевским, Шекспиром. В повести же «Алмазный мой венец» Валентин Петрович попытался затесаться в трагическую плеяду литературных мучеников, без зазрения совести приравнивая собственные царапины, полученные от официозной критики, к кровавым ранам и «гибели всерьез» Мандельштама, Зощенко и других.

Членом редколлегии меня в «Юности» упорно не утверждали в основном из-за не сложившихся отношений с заместителем Катаева — Сергеем Николаевичем Преображенским, который о моем приходе в редакцию узнал в отпуске и всячески пытался отговорить Валентина Петровича от этого назначения.

Он продолжал свои интриги и потом. Это был типичный аппаратчик, дотоле работавший «на культуре» и в писательском департаменте — сиречь в Союзе писателей. На дух он меня не принимал (и пользовался «взаимностью»), и сделал все, чтобы меня стеснить и выжить. Для начала лишил отдел критики литсотрудника, переведя Ирину Сергеевну Боброву, занимавшую это место, в другой, куда менее интересный для нее отдел, а заодно настроив против меня, якобы ее не защитившего, и саму пострадавшую, и ее близкую подругу еще по ИФЛИ Мэри Лазаревну Озерову, возглавлявшую отдел прозы, а опричь того — супругу одного из секретарей Союза писателей.

Эта комбинация так хорошо сработала, что даже когда лет пятнадцать спустя новый главный редактор «Юности» Борис Полевой вознамерился, было, вернуть меня в журнал, обе дамы сделали все, чтобы ему воспрепятствовать.

Тогда же, в середине 1960 года, я подождал-подождал обещанного Катаевым членства в редколлегии и подал заявление об уходе «по собственному желанию», каковое Преображенский поспешил «удовлетворить».

Опять я зажил вольным казаком, тем более что жена уже работала в «Литгазете» и хотя бы одна зарплата в семье была. Правда, впереди Нину ждала еще не одна напряженная ситуация. Остановлюсь на той, которая позволит отдать дань памяти человеку яркой и неординарной судьбы.

В начале 1961 года в поисках авторов для газеты Нина познакомилась с историком Владимиром Михайловичем Туроком. Впоследствии он и его жена К.А. Антонова, тоже историк, специалист по Индии, стали нашими добрыми друзьями.

Не сразу открылась нам туроковская биография. «Отцепитесь!» — отмахивался Владимир Михайлович от «досужих» расспросов. Но дознались все-таки!

...Революция, гражданская война. Володе Попову, сыну царицынского купца второй гильдии, пятнадцать. Семья эмигрирует — сначала в Константинополь, оттуда перебирается в Вену. Здесь юноша поступает в университет и сближается с коммунистически настроенными «коллегами».

Происходит разрыв с отцом. В кругу новых друзей выходец из России получает кличку... Турок, поскольку в Вену прибыл именно оттуда. Она становится его псевдонимом, а позже — и частью фамилии: Турок-Попов.

Общаясь в университете со студентами из разных «новорожденных» стран, дотоле бывших частью Австро-Венгерской империи, Владимир Михайлович выучил несколько языков и не только читал разноязыкую прессу, но и сам начал в ней сотрудничать (в частности — в знаменитой РОСТа — Российском телеграфном агентстве).

Когда он вернулся на родину, иллюзии, которые были у юного «левака» насчет советского строя, начали рассеиваться. «Дома» настороженно отнеслись к человеку со столь сомнительным «социальным происхождением». Недолго оставался он научным сотрудником Аграрного Института при Коминтерне, после очередной «чистки» был вынужден уйти и долго пребывал безработным.

В 1936 году арестовали мать его жены, старую коммунистку, а саму Коку Александровну выслали из Москвы. Турок поехал вслед за ней в Сибирь, за что был прозван друзьями «женой декабриста».

Вернуться в Москву удалось только в 1943 году. Владимир Михайлович стал аспирантом Института истории. Уже его кандидатская диссертация послужила основой книги «Локарно» (о происшедшей там в 1924 году известной конференции европейских держав). Между тем Турока за самостоятельность суждений и острый язык невзлюбило начальство. Свою новую книгу «Очерки истории Австрии. 1918-1929» он «почтительно» преподнес директору института с надписью: «От самого старшего из младших научных сотрудников» (он оставался таковым ни мало, ни много тринадцать лет).

Своеобразнейший был человек! «Ты вводишь людей в заблуждение, — шутливо попенял ему однажды кто-то из австрийских друзей, — они будут думать, что все советские историки — такие!»

Он был кладезем всевозможных историй, к сожалению, по большей части остававшихся в «устной форме», хотя Владимир Михайлович и собирался написать книгу «Улица Коминтерна». Сколько бы людей в ней воскресло из забвения, какой давней атмосферой дохнуло, можно судить по следующему, конспективному отрывку из его очерка «Перстень», кажется, так нигде и не опубликованного:

«Лет сорок назад мы, студенты Венского университета, не столько слушали лекции... сколько бегали по собраниям и митингам и со дня на день ждали начала мировой революции. И вообще на свете было столько интересного. Мы были молоды, веселы и любопытны, и вся жизнь была впереди.

Прошло много лет. Гуго Гупперт стал лучшим переводчиком Маяковского на немецкий язык и, кроме того, прославился переводом «Витязя в тигровой шкуре». Ганс Глаубауф положил голову на плаху в Париже во время гитлеровской оккупации. Павел Финдер стал первым секретарем ЦК Польской рабочей партии и геройски погиб в гестаповских застенках. Стах Губерман под псевдонимом «Вжох» («Вереск») был секретарем Лодзинского обкома нелегальной Коммунистической партии Польши и в 1936 году нелепо погиб на самолете советско-германской компании «Дерулюфт» по дороге из Ленинграда в Берлин, чем, вероятно, и спасся от гибели, неминуемой год спустя (во время страшных репрессий, которым подверглись в Москве члены польской компартии. —А.Т.)».

Нина предложила Туроку написать в «Литгазету» статью «Историк и читатель», и он со всей страстью обрушился на «однообразные серые работы, навевающие уныние и вызывающие желание бросить книгу». Это выступление не прошло незамеченным. Даже почти двадцать лет спустя известный философ А.В. Гулыга с благодарностью писал, что статья Турока сыграла большую роль в его творческой судьбе.

Однако персонально названные в статье авторы «серых работ» подняли страшный шум. Особенную активность проявили одна ученая дама и ее муж. Он не устыдился аргументировать «вредоносность» выступления газеты тем, что его супруга имела честь быть личной симпатией Брежнева.

Целых полгода Нина объяснялась со всяким начальством, до ЦК включительно! И все же, несмотря на то, что оная дама была уличена в плагиате, покинуть Институт истории пришлось не ей, а... Туроку, благо ему предложили место в реорганизуемом Институте славяноведения.

Вскоре он совершил новый «проступок»: посодействовал изданию нашумевшей книги А. Некрича «1941, 22 июня», вызвавшей яростные нападки сталинистов и официозной критики, что в конце концов побудило автора эмигрировать.

Когда в 1963 году Сергея Сергеевича Смирнова на посту главного редактора «Литгазеты» сменил А.Б. Чаковский, Нина не захотела работать с новым шефом (у него, по ее выражению, была услужливая спина метрдотеля) и не без мытарств перешла в Радиокомитет на ту же должность, что и в ЛГ.

Там был очень напряженный и тяжелый рабочий график, да и атмосфера оставляла желать лучшего — особенно по сравнению с «Литгазетой» смирновских времен. Слава Богу, что в конце 1965 года — во многом благодаря настойчивым хлопотам нашего друга, главного редактора популярнейшего журнала «Наука и жизнь», давно знавшего Нину и работавшего вместе с ней в «ЛГ» в качестве члена редколлегии, Виктора Николаевича Болховитинова — ее утвердили главным редактором журнала «Знание — сила», который почти на четверть века сделался ее главной заботой и любовью, хотя и здесь ждали всякие бури, о чем речь впереди.

«ЗА ГРАНИЦЕЙ». 2. В ВЕНГРИЮ...

НАЩОКИНСКИМ ПЕРЕУЛКОМ.

Еще в «огоньковские» времена я познакомился с венгерским поэтом-эмигрантом Анталом Гидашем и его женой Агнессой, дочерью руководителя венгерской революции 1919 года и главы недолго просуществовавшей там советской республики. В тридцатые годы его постигла судьба многих видных деятелей Коминтерна: Бела Кун был арестован и расстрелян; жена, дочь и зять — репрессированы.

Агнессе удалось довольно быстро выбраться из ссылки, а затем добиться и освобождения мужа, главным образом использовав дружеские связи с товарищами по Союзу писателей Фадеевым и Сурковым, которым Гидаши навсегда остались бесконечно благодарны.

Теплые отношения были у них и с моими «огоньковскимя» сослуживцами — Ступникером и Кудрейко. Последние меня с Гидашами и «свели».

Полвека спустя, когда Гидаша уже не было в живых, я по случаю юбилея Агнессы писал в «Литгазете» о своеобразном «постпредстве», постоянном представительстве венгерской литературы в СССР, угнездившемся после войны в небольшой квартирке в писательском доме (ныне не существующем) на улице Фурманова (так звался тогда один из арбатских переулков — Нащокинский).

Думаю, что деятельность Гидашей заслуживает самой высокой оценки. Они не только нашли себе «экологическую нишу» (выражаясь более поздним термином) в сложной и опасной общественно-литературной ситуации сороковых — начала пятидесятых годов (тень «врага народа» Куна еще настораживала многих), но и, занявшись организацией переводов родной литературы, фактически открыли ее русскому читателю.

Да, стихи знаменитого Шандора Петефи эпизодически переводились и раньше, еще революционером-шестндесятником М. Л. Михайловым: о нем, пусть мимолетно, и Луначарский писал. Но, да простится мне патетический «плагиат», «парадом развернуть ... войска» страниц своей отечественной поэзии в нашей стране сумели именно Гидаши.

Для этого пошли в дело связи, все — немалое! — дипломатическое искусство Агнессы, а в добавок к тому еще и некоторые возможности, порожденные обстоятельствами времени. Мало того, что Гидаши привлекли к переводам, к примеру, популярного Михаила Исаковского (даже песня «Враги сожгли родную хату» сошла ему с рук), но они обратились к бывшим тогда «на мушке» у критики (да только ли у нее?) Пастернаку и Леониду Мартынову, которые почти не печатались и испытывали определенные материальные трудности. (Леонид Николаевич вообще ютился в крохотной комнатке деревянного дома на окраине Москвы).

Гидаш вспоминал, как Мартынов после разносной рецензии на его книгу пришел к ним и, даже медля порог переступать, настороженно и печально сказал, что, наверное, их сотрудничество станет невозможным. Еле они его разубедили. Зато и преданность Леонида Николаевича им не имела границ.

Впрочем, любовь была обоюдной. Не забыть, с каким упоением Антал Францевич (его «русифицированное» отчество) со своим, мягко говоря, не до конца освоенным русским языком читал мне мартыновские стихи из крохотной зеленой книжечки, прорвавшейся к читателю в первые годы оттепели.

«Мобилизованы и призваны» (обкрадывать Маяковского — так обкрадывать!) были Гидашами и молодые Самойлов со Слуцким, которые со своими оригинальными стихами еще долго пробивались в печать.

Сама Агнесса перевела и выпустила в Детгизе под псевдонимом «А. Краснова» сборник чудесных народных сказок, замечательно иллюстрированных Е.М. Рачевым, который я с удовольствием анонсировал в «Огоньке» (знать не зная, какую драматическую роль этот художник сыграет в моей жизни).

Но еще больше понравилась мне вышедшая в конце того же 1952 года объемистая «Антология венгерской поэзии», блиставшая как парадом превосходных «мадьярских» поэтов, так и именами переводчиков. Моя рецензия на нее появилась в февральском номере «Нового мира» за 1953 год — но не без осложнений и потерь.

В главе о Твардовском уже говорилось о происшедшем тогда в редакции журнала обсуждении гроссмановского романа. Посередине этого заседания меня вдруг вызвали к телефону, и некий сотрудник ЦК партии спросил, каково мое мнение о предисловии к книге, написанном Гидашем.

По неопытности я не догадывался, что перед собеседником лежит верстка моей рецензии с самым добрым отзывом об этом предисловии, и простодушно рассказал то же, что и писал.

А дело было вот в чем: в центральной партийной венгерской газете, можно сказать — местной «Правде» — появилась статья писателя сходной с Гидашем судьбы, Белы Иллеша, в общем вполне антологию одобрявшая, но — за исключением предисловия, которое подвергалось (вряд ли по инициативе самого автора!) жестокой критике (тень Куна, тень Куна...). И, несмотря на все мои наивные телефонные резоны, соответствующий фрагмент новомирской рецензии до печати не дошел.

Я чувствовал себя без вины виноватым, однако всепонимающий Антал Францевич (к тому же, кажется, каким-то образом отбившийся от наскоков) меня великодушно утешал.

На следующий год я пришел в гидашевскую квартирку с еще более восторженной статьей о завершившемся к тому времени четырехтомном собрании сочинений Петефи, которая вскоре была опубликована в журнале «Знамя» (и, к моей гордости, перепечатана на родине поэта).

Я даже имел смелость (не нахальство ли?) высказаться о нескольких уже известных мне в переводе венгерских книгах в издававшейся на разных языках газете «Московские новости» (естественно, несравнимой с будущей, «яковлевской», о которой речь впереди). И в частности, похвалил переводы Олега Россиянова, тогда дебютанта, но уже заслужившего признание у Гидашей, а позже — авторитетнейшего знатока и исследователя венгерской литературы.

Ох, не знал, не ведал я, какое осиное гнездо переводческого клана спроста затронул! В редакцию газеты поступил — уж не знаю: устный, письменный ли — донос, меня пригласил главный редактор и остался крайне недоволен тем, что я не «раскаялся». Много лет потом из этой газеты ко мне не обращались...

Несмотря на сей «афронт», я время от времени продолжал откликаться на переводимые с венгерского книги, а в 1964 году все в том же «Новом мире» опубликовал большую рецензию (а может — статью?!) о романах Гидаша.

Перечитывая ее, ясно видишь, что меня в этой трилогии — «Господин Фицек», «Мартон и его друзья» и «Другая музыка нужна», — привлекла отнюдь не зарубежная «экзотика», а близость авторской позиции и всего пафоса переживаниям и мыслям, свойственным многим из нас на излете сталинской эпохи и особенно в пору оттепельного «оттаиванья».

Ни при Сталине, ни позже, до самого конца советского режима не было недостатка в самых громогласных декларациях, что творец истории — это народ, что человек — каждый, дескать, человек — «проходит как хозяин необъятной родины своей», что люди — наш ценнейший капитал, и т. д., и т. п.

«Практика» — жизнь резко противоречила этим лозунгам. Не только несчастные, обращенные, по ходкому выражению, в лагерную пыль, но и другие миллионы людей, формально, согласно «сталинской» конституции (по предположениям, написанной «врагом народа» Бухариным), свободных и равноправных, были безгласными «винтиками» (вот это уже оригинальное словцо самого «великого вождя») бездушного государственного механизма. Соответственно и в искусстве так называемого социалистического реализма они могли претендовать лишь на роль статистов.

Отчетливый отзвук полемических размышлений обо всем этом и стремление, пусть наивное, отстоять свой, иной взгляд на то, какое искусство «к лицу» истинному социализму, ощутимы в рецензии, о которой идет речь, а в названии значится прямо-таки «трюизм»: «Народ — это люди».

«История литературы и искусства знала художников, которые выказывали явное безучастие к будничной, неприкрашенной жизни масс, — писал я, из понятной «скромности» ограничиваясь прошлым да литературой с искусством, — отворачивались от них, если те в данный исторический момент не охвачены порывом к действию, не вставали перед ними во весь свой гигантский рост, как пламенная женщина — Франция на знаменитом полотне Делакруа.

Но если так обходились с народами, то с отдельными людьми и вовсе не церемонились. Пусть даже, дескать, народ — творец истории: он пользуется этой «привилегией» исключительно в виде многомиллионного кворума, а личность как таковая — лишь ничтожное слагаемое, обретающее какое-либо значение только в общей сумме.

Нет, социализм и его искусство не имеют решительно ничего общего с этим взглядом на людей как на своего рода «пушечное мясо» истории.

И так же, как мы мечтаем сделать счастливым каждого трудящегося жителя земли, мы рассматриваем жизнь каждого как полноправный материал искусства, которое не выбирает себе героев с брезгливостью лекаря из старого воинского присутствия».

И в заключительных строках рецензии — вновь протест против взгляда на людей как на «однообразную человеческую гальку».

Побуждало меня писать о «чужой» литературе и то обстоятельство, что трагические судьбы венгерских поэтов при близком к фашизму режиме адмирала Хорти, увы, заметно перекликались с тем, что творилось и у нас.

Так, Миклош Радноти провел конец жизни в так называемом трудовом лагере и «по известным образцам» перед расстрелом должен был сам вырыть себе могилу. Впрочем, по его убеждению, это было «поделом»:

...Подозренья осторожный взор

меня казнит: он правильно заметил:

поэт, я годен только на костер

за то, что правды я свидетель,

за то, что знаю я, что зелен стебелек,

бел снег, и красен мак,

и кровь, красна, струится,

и буду я убит за то, что не жесток,

и потому, что сам я не убийца!

Более чем вероятно, что, переводя эти стихи, Л. Мартынов вспоминал о гибели Мандельштама, который тоже «не волк... по крови своей». Да и я не только Радноти имел в виду, когда писал в рецензии на его сборник: «Настоящий поэт всегда рискует погибнуть первым, смертью пограничника, который зорко берег человеческие права, свободу, истинное значение слов, чтобы, как сказал Радноти, «страх не закоптил слова коричневым горючим газом», чтобы белое оставалось белым, а черное — черным».

Да и Аттила Йожеф покончил с собой в сгущающемся мраке тридцатых годов потому, что не захотел дышать «коричневым газом» и страдал от мысли:

Иль новые, каких еще не знали,

Идеи волчьи мир поработят?

И в нас проникнет новый страшный яд?

«Приветствие Томасу Манну». Перевод В. Левика

А какой болью, каким горестным сарказмом продиктованы строки другого замечательного поэта Дюлы Ийеша, предлагающего (а на самом деле — изничтожающего своим презрением!) «спасительный» рецепт существования в такие эпохи:

Я думаю: тот умнее,

кто спит, как зверь, где темнее.

И словно медведь в берлоге,

проспит позорные сроки.

В пору существования «железного занавеса» крайне злободневно звучали слова, сказанные Ийешем в его книге о Шандоре Петефи — о том, что «родина это не крепостная стена, оберегающая от внешнего мира, напротив, она — ворота в мир, в его широкие просторы».

Увы, десятилетия потребовались, чтобы русский читатель — уже в новом веке и тысячелетии — прочел книгу «Россия. 1934», написанную поэтом после поездки в СССР и поразительную по своей трезвости, объективности, бережной осмотрительности в подходе к стране, увиденной автором в один из сложнейших и противоречивейших периодов ее истории.

До поры до времени поэт, как и многие другие западные интеллигенты, связывал большие надежды с революцией и СССР, где, казалось, воплощаются благороднейшие социалистические идеалы. Позже он освободится от «идей, возившихся с курком»:

Где эти кипы прокламаций, куда умчались, улетели

из молодых моих, горячих, жестикулирующих рук,

когда горячечные строфы выкрикивал я, декламатор,

и сам я трепыхался, как развевающийся флаг?

...Теперь в себе болтаюсь, смятый.

«Сминала» уже та реальность сталинского «социализма», с которой Ийеш столкнулся еще даже до начала позорно знаменитых московским судебных процессов и террора 1937-1938 годов.

Он с самого начала задался целью мерить увиденное, в первую очередь «на каждом шагу взыскуя свидетельств осуществления извечной яечш человечества» о подлинно справедливом устройстве общества.

«Мне приходилось твердо придерживаться своей линии, чтобы докопаться до нутра», — целомудренно сдержанно и скупо повествует Ийеш и впоследствии нимало не акцентирует внимание на тех препятствиях к воздействиях, как говорится, «принимающей стороны», которые запросто могли бы подправить, коли не вовсе «выправить» намеченную писателем «линию», заметно повлиять на авторскую точку зрения или, выражаясь по-военному, сбить прицел.

Лишь мимоходом упомянуто, что пишущий не принадлежал (не захотел принадлежать) к «счастливчикам, прибегнувшим к услугам международного бюро путешествий, которых встречали сотрудники «Интуриста» и усаживали в роскошные «Кадиллаки». — Один, со своими тяжеленными чемоданами, «с большим трудом дознался, где находится камера хранения», а потом вышел на «кишевшую» народом площадь возле «обшарпанного» вокзала. Словом, с самого начала опрометчиво (или — отважно) двинулся навстречу «на редкость жестоким, неприкрыто откровенным» и крайне «неблагоприятным» впечатлениям.

Впрочем, не утаивает Ийеш, что порой и ему приходилось послушно следовать специально оборудованным туристским фарватером, попадать в радушные объятья официального писательского руководства, тем горячее лобызающего гостя, чем... бессловеснее оказывается «общение»; «основная роль была отведена широким улыбкам, взаимным похлопываниям по плечу и ободряющим подмигиваниям». После «поистине завораживающего» зрелища строительства Днепрогэса Ийеш с досадой и разочарованием вынужден выслушивать доклад «со сведениями, известными всей Западной Европе».

Иейша, по его признанию, «интересовал не столько строй, сколько люди». Он добродушно-улыбчиво щедр на нередко бросавшиеся в глаза подробности скудного тогдашнего быта. Так, в столице «все прохожие были обуты сплошь в теннисные тапочки, словно стремились на какое-то соревнование». Как дома, чувствует писатель себя в коммунальной квартире у рабочего с завода «Шарикоподшипник» Николая Павловича и его застенчивой жены, вникая в их скромный семейный бюджет еще «карточных» лет и пересматривая «библиотеку», пока что умещающуюся в чемодане.

Зато куда жестче и непримиримее, хотя внешне не изменяя своей сдержанной манере повествования, оценивает путешественник многое другое из увиденного в «самой свободной стране». Известная советская эмблема претворяется в книге во впечатляющую картину пресловутого «великого перелома»: «Молот отделился от серпа и поднялся для нового удара», — увы, даже не по «буржую», а на сей раз по своему соседу и союзнику! Да при этом еще лицемерно оправдываясь, будто «ни разу не ударил по серпу, за исключением тех случаев, когда серп сам прибегал к оружию»... Былой батрак Ийеш рассуждает иначе: «Ясно, что крестьян подстегивали и превратили в загнанных лошадей». В хмурых, апатичных людях, попадавшихся то в чахлых привокзальных скверах, то даже возле величавого Днепрогэса, он безошибочно узнавал типичных «крестьян всех времен и народов, доведенных до ожесточения».

Об этом «невежа»-гость упрямо говорил «хозяевам» и даже вынуждал наиболее совестливых признавать, что в стране «гораздо больше заботятся о построении будущего общества... чем о людях».

С явным удовольствием вспоминает Ийеш, как однажды «целую неделю бродил... где вздумается, тщательно обходя главную тему (речь явно идет о казенной патетике, этаком современном: «Гром победы, раздавайся, веселися, храбрый росс». — А.Т), которая настойчиво напрашивалась, набивалась у каждого уличного перекрестка» (подобно тому, как при посещении колхоза «в первом же хлеву вас встречает большущий портрет Сталина»).

И во всей книге постоянно ощущается, как тянуло автора с пестрящих плакатами и гремящих радиорупорами «перекрестков» и от разнообразных «хлевов», где бесконечно пережевывают привычную идеологическую жвачку — «знай ссылаются на официальную точку зрения», — на простор, к людям, в так называемую «глубинку», вроде старинного приволжского Городца с его буднично-спокойным «пульсом» жизни, где над улицей «будто простирается другой небосвод и другое солнце».

Но вернусь в Нащокинский переулок.

Для меня, ютившегося тогда с женой и сыном в десятиметровой комнате, гидашевская квартира выглядела уютным теплым гнездышком Но, помимо всего перенесенного ее обитателями и все еще тяготевшего над ними («...Бросили в Дунай убитого отца... на дно, на дно уходит мать моя», — писал Гидаш), был в их жизни и иной трагизм.

Уже сама многолетняя эмиграция, оторванность от родины, ее повседневья переживались Анталом Францевичем как величайшая драма писателя, трагически боящегося, по его выражению, выпасть из гнезда родного языка, который он скромно, но нежно именовал «малой скрипкой» в оркестре людской вселенной. Некогда он написал, что на его родине царит «слово, что убийцу славит, стих, что унижает храбрых, угли звездами считает». Увы, это можно было сказать не только о Венгрии...

После XX съезда семью посмертно реабилитированного Бела Куна пригласили вернуться на родину и поселили в прекрасном особняке. Однако их ждали новые испытания. И отнюдь не только драматические события осени 1956 года.

Для многих земляков они теперь не только воплощали память о революции 1919 года, оценивавшейся в Венгрии весьма неоднозначно, но и были теснейшим образом связаны со страной, чьи войска жестоко подавили недавнюю «смуту».

В России же имя Бела Куна прочно ассоциировалось с событиями, происшедшими в конце гражданской войны в Крыму после разгрома Врангеля: массовыми арестами и расстрелами, в частности — белых офицеров, которым сначала была обещана жизнь. Бела Кун и Розалия Землячка, чье имя нередко сопровождалось эпитетом «кровавая», оставили по себе в тех местах недобрую память. Наш с Ниной добрый знакомый историк, а в прошлом работник Коминтерна В.М. Турок не жалел для Куна самых резких слов. Так эта тень в самые разные времена осложняла жизнь Гидашей.

Агнесса упрямо продолжала безмерно идеализировать отца. Антал Францевич же предпочитал помалкивать, как и о многом другом.

Что он испытывал в эпоху, когда «огнем кругом за годом год пылали день за днем», можно лишь отдаленно представить, если вспомнить хотя бы строки о том, как «убеленный пеплом всех развалин», он однажды совьет свои стихи... в один канат и «задрыгает ногами в рифму (в такт?) с теми поэтами, которых убили или в добровольную смерть сослали» — с земляками Аттилой Йожефом и Миклошем Радноти, а быть может, и с Маяковским, Мандельштамом, Цветаевой.

Вряд ли Гидаш обрел покой в своем уютном будапештском доме откуда однажды, как всегда молчаливый, провожал меня в хмуром ноябре 1969 года (в мой единственный приезд в Венгрию)!

Холодком веяло на него от местных собратьев по перу — в частности и потому,что (о, парадоксы любви!), судя по рассказам, Агнесса в своем ревнивом старании утвердить его известность хватана лишку, аппелируя к «высшим инстанциям», чем только усугубляла отчужденность. Да она и в Москве из разного рода дипломатических соображений водила компанию с разными влиятельными особами и не только, скажем, с горбачевским сотрудником Андреем Грачевым, но допрежь того с таким отъявленным реакционером, как видный сотрудник ЦК, а потом министр культуры РСФСР Юрий Мелентьев.

Мне даже казалось во время встреч с венгерскими писателями, что когда те узнавали о моих добрых отношениях с Гидашами, это не лучшим образом характеризовало в их глазах и меня, к тому же пресловутого «старшего брата» в «семье» Варшавского договора.

Наиболее интересная и сердечная беседа состоялась с прозаиком Шантой Ференцем — возможно, еще и потому, что ему было известно о моем предисловии к его книге «20 часов», о событиях 1956 года в деревне. В предисловии, как и в самой повести, не было огульноотрицательного отношения к тогдашним «контрреволюционерам».

Защищая одного из них от расправы, герой книги, сам едва не пострадавший в те дни, говорит представителю «высшей власти», в дни мятежа отчаянно перетрусившему, а теперь жаждущему мести: «Оружье ему в руки вы дали — такие вот, как вы...» (своим насилием над традиционным сельским укладом, насилием, столь знакомым и нам со времен «великого перелома»).

Шанта был со мной довольно откровенен, говорил о своих тревогах и сомнениях, о революциях — французской 1789-го и русской — 1905-го, о позиции Льва Толстого в то время.

В заключение — маленький эпизод той единственной поездки.

В городе Печ я как-то пошел в собор на центральной площади. Меня обогнала стайка школьников, до самых дверей игравших в «догонялки» или «пятнашки», но тут же присмиревших в нижнем помещении собора, где шла специальная беседа для детей.

Почтенный священнослужитель разговаривал с ними, слегка экзаменуя. Всех, в особенности — пришедших с некоторыми детьми родителей, рассмешил ответ на вопрос, когда же будет рождество.

— Когда дед Мороз принесет подарки, — уверенно крикнула маленькая девочка.

Ближе к выходу стояли исповедальни, похожие иа будки телефонов-автоматов. К ним вились очереди, и казалось, что кто-нибудь вот-вот нетерпеливо постучит в стекло монеткой.

Однако все ждали, а пожилой исповедник сидел, прикрывшись рукой, то ли подремывая, то ли сдерживая улыбку, которую вызывали перечисляемые «грехи».

А вечером в местном театре шел спектакль, в чем-то схожий с исповедью: на сцене, выйдя как бы прямо из гущи зрителей, появлялись молодые актеры и говорили о себе, о своих сверстниках, которые сейчас стоят неподалеку на площади и думают (это я хорошо запомнил!) — «про завтра, всегда про завтра, никогда не про вчера...».

Я много бродил по городу в те дни, поворачивая с одной улицы на другую. Уже в самих их названиях нередко таилась история, то давняя, то отшумевшая совсем недавно. Шел густой снег, по временам, словно занавес, закрывая дома, переулки, скверы. И мерещилось, что если он вдруг внезапно прекратится, — «занавес» исчезнет, как бы подымется, и передо мной по странному волшебству окажется не нынешний Печ, а такой, каким он был, предстанет то трудное, драматическое «вчера», которое нужно знать и хорошенько осмыслить, если всерьез думаешь про «завтра».

С тех пор почти сорок лет прошло. Те малыши, что тогда исповедовались, давно выросли, у них уже свои дети.

Что они думают о «вчерашнем» и кто из вышеупомянутых писателей им дорог, близок или просто удержался в их памяти?

По-прежнему ли светят им поэтические звезды Петефи, Эндре Ади, этого «венгерского Блока», Дюлы Ийеша? Различимо ли «декабрьское сияние» поздних стихов Антала Гидаша?

Бог весть...

«ОТКРЫТИЕ РОССИИ»

Почти десять лет, до 1966 года, мы продолжали проводить лето в Румянцеве. Вскоре, наскучив долгой поездкой туда на теплоходе, стали возвращаться в Москву по Савеловской железной дороге, для чего надо было пройти восемь километров до станции Катуар.

Досадно было, что после двух-трех километров лесом далее приходилось топать по шоссейке. Но вся эта трасса сослужила нам хорошую службу, подготовив к будущим пешим странствиям.

Вообще годы в Румянцеве стали нашим первым серьезным знакомством с тогдашней сельской жизнью. Интересно теперь, спустя полвека, перечитывать не увидевшие тогда света страницы одной моей статьи.

«Третий год до глубокой осени, — говорилось там, — мы живем в небольшой подмосковной деревеньке. Большую просторную избу потихоньку ест себе жучок. Но хозяев это не беспокоит: на их век хватит. Единственный сын погиб совсем молодым. «Своими руками смерть ему купила, — говорит Марья Ивановна о подаренном ему мотоцикле. — Мы с Ильей — как две головешки».

Под иконами стоит большой телевизор. Лица святых от этого кажутся особенно печальными, — то ли они обижены таким соседством, то ли сами непрочь бы сделаться заядлыми телезрителями на старости лет. Впрочем, замечание о старости не совсем справедливо: если приглядеться к иконке, повешенной в этом году, легко заметить, что перед нами фотография.

Две души живут в этом доме. Юмористически потешаясь временами над собственными стараниями и клятвенно заверяя нас, что в будущем году сдаст корову на колхозный скотный двор, Марья Ивановна отдает все остающееся от артельных работ время карусели домашних обязанностей: выгнать корову, подоить, напоить, курам «бросить»... А в воскресенье ранним утром, горбясь под кошелками, отправляется на дальние дачи продавать творог и сметану самого превосходного качества.

Илья Дмитрич в нынешнем году может выходить на пенсию, но как-то не торопится с этим, оттягивая месяц за месяцем, хотя ему, не очень здоровому, перенесшему трудную операцию на желудке, работать на тракторе нелегко. Марья Ивановна то всерьез гневается на «бесхозяйственность» своего мужика, который домашними делами занимается нехотя, то подшучивает: «Илью хлебом не корми — только машину подай!»

Он может, несмотря на строжайшие врачебные предписания, пропадать со своим трактором не евши с утра до ночи или, к ужасу жены, забежав домой в ее отсутствие, ополовинить чугунок, предназначенный... поросенку. Зато, отлучась в холодную погоду, не забудет укрыть радиатор собственной телогрейкой.

Илья Дмитрич неразговорчив. Но, кажется мне, что не хочется ему на пенсию, скучно копаться только на своем участке. Не потому ли от него стало чаще попахивать водочкой... Неохота ему дотлевать головешкой, откатившейся в сторону от костра?

Я подумал, что эта неслышная человеческая драма могла бы обрести благополучный конец, окажись поблизости школа, подобная описанной в одном очерке Михаила Жестева («Звезда», 1959, № 6). Три дня в неделю ребята изучают там на своем участке (150 гектаров!) трактора и другие машины, постигают азы агротехники. О таких же «школьных МТС» говорится и в книге А. Михалевича.

«Я видел перед собой ребят, для которых трактор, комбайн были ничуть не сложнее, чем когда-то для крестьянских детей их возраста были конская упряжь, телега», — пишет Жестев. Представьте себе, какая это будет сила через несколько лет!

Ребята должны учиться не только водить тракгор, но и любить его. А кто их этому научит так, как немногословный Илья Дмитрич?

И даже если впоследствии им придется иметь дело с техническими новшествами, которые бы поставили в тупик их старого ментора, его сноровка и повадки останутся жить в них».

Зная о дальнейшем, все нараставшем развале сельского хозяйства, легко теперь усмехнуться: «Мечты, мечты, где ваша сладость?» Но ведь подобные надежды разделяли и вышеназванные, позабытые ныне авторы, и более вдумчивый и осторожный Ефим Яковлевич Дорош в своем «Деревенском дневнике», получившем большой читательский отклик.

В первые хрущевские годы возникли надежды, что партийное руководство стало больше приглядываться к опыту самих крестьян и чуть ли не готово сесть за парту в «школе народной жизни» (дорошевское выражение). Да и были среди запечатленных писателем областных, районных, колхозных работников такие ее ученики! И колхозников-то еще не полностью отучили от самостоятельности.

Это потом начнут насаждать даже вокруг нашего Румянцева кукурузу и всячески ублажать и удобрять эту пресловутую «королеву полей», а она хирела себе да хирела — не в пример исконному, но впавшему у властей в немилость клеверу, который упрямо рос, как этакий дюжий беспризорник.

Это потом у Марьи Ивановны огрежут часть усадьбы, тут же бурно заросшую сорняком, запретят косить траву для коровы и обрекут хозяйку на унизительное и недешевое паломничество к каким-то лесникам за ставшим дефицитом сеном.

Это потом будет вынужден преждевременно уйти на пенсию любимейший дорошевский герой — замечательный председатель колхоза Иван Федосеевич, которого начальство давно не жаловало за строптивость, читай — самостоятельность (кстати, его прототип носил ту же фамилию Федосеев, что и наши хозяева).

И начнут сходить со сцены люди, на чьих плечах столько держалось. Зимой 1973 года схороню я Марью Ивановну, предчувствуя, что и Илья Дмитрич ненадолго заживется без жены-няньки. И вынужденный выход на «заслуженный отдых» другого Федосеева тоже не затянется...

Послевоенные поездки мои по стране первоначально были связаны с командировками Союза писателей то в Саратов, то в Кишинев, то в тогдашний Горький (ныне Нижний Новгород), то во Владимир, то в Ростов-на-Дону, то аж в Туркмению, то в Кузнецк с Кемеровым, то в Североморск, то в Хакассию и Туву.

И везде я по преимуществу виделся, разговаривал, проводил время с литераторами. Да и это общение было по необходимости кратким, а знакомство — поверхностным. Редко с кем завязывались более или менее близкие отношения, как, например, с ростовским прозаиком Владимиром Дмитриевичем Фоменко, упоенно читавшим мне стихи Твардовского, которому был беззаветно предан. В свою очередь и тот ценил Владимира Дмитриевича, печатал его роман о драматической истории переноса казачьих станиц в пору строительства Волго-Донского канала и почти нежно утешал автора, когда работа над книгой застопорилась. Позже я писал и об этом романе, и по случаю шестидесятилетия его автора и всегда был, как и Нина, рад встрече с ним в известном Доме творчества в Малеевке.

Особую зарубку в памяти оставила поездка весной 1955 года во Владимир и Суздаль, в драматическую для меня пору развода с первой женой и близящегося ухода из софроновского «Огонька».

Мы приехали туда на семинар молодых авторов вместе с пожилым писателем-сибиряком Ефимом Николаевичем Пермитиным. И по дороге, и в гостинице он с волнением и горестным сарказмом рассказывал о своей недавней поездке на Алтай, где, к примеру, в азарте кампании по подъему целины распахивали даже горные склоны, а чтобы потом при уборке комбайны не опрокинулись, их «оборудовали» противовесом: досками, на которые садилось несколько баб!

Владимир и Суздаль жили тогда скудно, производили впечатление мест, откуда давно отхлынула история, оставив лишь памятники былого величия — замечательные, но обветшавшие и заброшенные соборы.

Печальным было и посещение в Суздали старого крестьянско-пролетарского поэта Ивана Абрамовича Назарова, обитавшего в неуютном холодном доме. Вероятно, эта заброшенность ощущалась бы еще сильнее, если бы я знал, что знавал он и лучшие времена, руководил созданным им в том же Суздале небольшим кружком писателей из народа, выпустил несколько сборников их произведений, а впоследствии в течение тридцати пяти лет составлял библиографический словарь подобных авторов, включавший более семисот пятидесяти имен. Его труд был высоко оценен видными специалистами, однако так и остался неизданным.

«Рабочая гроза», которую Назаров страстно призывал в начале века, давно отполыхала (еще, слава Богу, что не сожгла ее певца) и ушла далеко за владимиро-суздальские горизонты.

Первая наша с Ниной совместная поездка была не больно оригинальной. В последние летние дни 1958 года мы по чьему-то совету отправились на Черное море, под Адлер, в местечко Леселидзе, где жили у малоприятной и жадноватой хозяйки.

Нина, в отличие от меня, великолепно плавала и вовсю наслаждалась морем. И все же самое лучшее воспоминание оставила поездка на совершенно разбитом, дребезжащем автобусе куда-то подальше от побережья, где мы вдоволь побродили по полям и взгорьям и ощутили дружелюбие и приветливость жителей. Так, человек, занятый переработкой фруктов, вдруг ни с того, ни с сего одарил нас огромным свертком со своей «продукцией».

Воспользовавшись местной, совсем неплохой библиотекой, мы много читали (я выступал в роли «лектрисы»), в том числе прочли прекрасный сборник воспоминаний о Салтыкове-Щедрине, составленный Сергеем Александровичем Макашиным, которого я знал по «Огоньку». Разохотившись же, добавили к этому еще и щедринские «Мелочи жизни».

Вернувшись в Москву, я не только написал рецензию в «Новый мир» на макашинский сборник, почти не получивший отзывов в печати, но, кажется, впервые стал подумывать и о какой-то более серьезной работе на щедринскую тему. Окончательно же решился на это предприятие во время одного нашего с Ниной разговора в Румянцеве после того, как была написана моя первая книга — о Твардовском.

Хочется упомянуть, что на обратном пути из Леселидзе мы оказались в одном купе с очень приятными людьми — Викторией Николаевной и Виктором Александровичем Лебедевыми. Сколько помню, Лебедев, руководитель одного из крупнейших пермских заводов в Мотовилихе, весьма откровенно говорил не только о положении в промышленности, но и о некоторых коробивших его общественных установлениях, в частности, о «заласкивании» и «задаривании» депутатов Верховного Совета, к которым принадлежал сам, в дни их пребывания на съездах.

В следующем, 1959-м году мы ради того, чтобы побывать в пушкинских местах, приехали в Псков... и совершенно влюбились в этот тихий, вроде бы и не такой уж знаменитый, но очаровательный своими церквями и старинными домами город. Отсюда пошло наше увлечение древнерусской архитектурой, а Нина вообще уверяла, что только тогда окончательно ощутила себя русской.

Конечно, вдоволь налюбовались и Михайловским с Тригорс- ким, Святогорским монастырем, хотя и потешались порой над некоторыми простодушными плакатами-пояснениями (к примеру: «Береза, под которой любил сиживать Пушкин. Восстановлена в 1953 году»).

В общем, с этих мор мы решительно изменили излюбленному курортниками югу и после поездки на Байкал в 1960 году решительно забирались все севернее.

Если на Байкале, и во время первой поездки от Вологды до Петрозаводска, Кижей и окрестных мест мы еще волокли с собой и на себе традиционные и тяжеленные чемоданы, то потом сменили их на рюкзаки и сразу обрели куда большую мобильность. Совсем без гостиниц в этих странствиях обойтись не удавалось, но самая интересная часть путешествий обычно была связана то с ночевками, то с более или менее продолжительным житьем-бытьем в избах, а то и на сеновале.

Маршруты-то наши сначала «по наводке» (через общую знакомую) таких первопроходцев н знатоков, как Андрей Синявский и Мария Розанова, а потом по совету замечательного реставратора Ивана Борисовича Пуришева, вырабатывались чаще всего с «прицелом» на какие-нибудь интересные архитектурные памятники, но попутно открывалась и сегодняшняя жизнь обитателей этих мест, так что порой было затруднительно решить, что больше западало в душу.

Из Вологды мы поплыли в Кириллов, где вечером, освещенные теплоходным прожектором, навстречу выступили из кромешной темноты могучие монастырские стены. Кое-как приютились в Доме колхозника (попросту в гостинице) и вволю набегались по монастырской территории, то и дело вспоминая замечательные страницы, посвященные этим местам Ключевским, которым уже с той поры зачитывались.

А рядом с этими впечатлениями — боль при виде кусочка горестного хлеба военных лег, удивительным образом сохраненного в местном краеведческом музее. Несколько лет спустя Федор Абрамов в романе «Две зимы и три лета» припомнит такой же «серый землистый кусок, и по цвету и по форме напоминающий стиральное мыло».

Из Кириллова мы на тряском автобусе по ухабистой дороге съездили в Ферапонтово, знаменитое и фресками Дионисия в местном монастыре, и тем, что там одно время пребывал опальный патриарх Никон.

Позади монастырской церкви увидели целое поле льна, а в нем — тропинку. И как захотелось пойти по ней!

Похожее порой испытываешь, видя из окна вагона какой-нибудь полустанок, где тоже вдруг потянет остановиться, сойти. Сколько раз мы и потом подвергались такому соблазну — и однажды вечером три года спустя на каргопопьском Лекшм-озере, откуда можно было отправиться иным маршрутом, чем собирались, — в Ошевенское, и не раз позже, прямо-таки слюнки текли, когда в окошечко низко летящего АН-2 любуешься бережком какой-то лесной речушки, а то и шатровой деревянной церковью, затерянной среди болот и постепенно пропадающей из виду.

Не потому ли еще все это так помнится, что и в будничной жизни, в судьбе твоей порой вдруг возникает (или мерещится?) некая развилка или, выражаясь модным нынче словом, альтернатива?

В Ферапонтове последняя, увы, была для нас недоступна: сроки поджимали, не до импровизаций было...

Помню, что несколько ранее, зачем-то заглянув к Твардовскому, еще в его старый кабинет с окнами на Пушкинскую площадь, увидел у него целую пачку фотографий северных церквей, присланную с просьбой заступиться, уберечь их, поскольку и местное, и центральное начальство подчас даже поощряли снос и разрушение этих драгоценных памятников культуры.

Тогда я возмущался происходящим еще довольно умозрительно, потому что не видел сам большинства запечатленных на снимках, и в лучшем случае, встречал их на страницах знаменитой «Истории русского искусства» Игоря Грабаря, которую мы с Ниной в эту пору начали читать не менее увлеченно, нежели свежевышедшие томики Ключевского.

Мы приехали на Вологодчину чуть не через двадцать лет после конца войны, а край еще оставался нищим. Старинные торговые ряды в Белозерске поражали скудостью, как и крохотный базарчик у пристани с жалкими кучками огурцов и яблок. И показавшийся поначалу просто забавным эпизод, когда первым утром плавания нас разбудил взволнованный женский голос, доносившийся с палубы: «Масло-то! Масло-то потекло...», вспоминался уже по-иному: такой, видимо, был расчет на этот добытый в «области» (сиречь в областном центре) редкий продукт, на эту подмогу в ежедневном небогатом рационе, — и вот на тебе, потекло, а еще, может быть, не только плыть, но и потом невесть сколько и куда добираться!

Не побаловала нас в гастрономическом отношении и Вытегра, «красная» отнюдь не пирогами, но замечательными деревянными церквями, одна из которых, очень похожая на знаменитую в Кижах, находилась в угрожающем соседстве с бензоскладом и впоследствии сгорела.

Конечно, все наши продовольственные и «жилищные» незадачи с лихвой вознаграждались лицезрением подобных храмов и в Кижах, и на Волк-острове и Варваринском погосте, что на отдаленном от обычных туристских троп Яндом-озере, куда мы добрались из Усть- Яндомы (где видели прелестную маленькую деревянную часовню) так называемым почтовым трактом, густо заросшим.

Увяз коготок! Теперь нас постоянно тянуло «в провинцию». Порой это были краткие «визиты», в какие-нибудь выходные или праздничные дни — во Владимир с Суздалем или в Юрьев-Польский с его загадочным храмом, изукрашенным странной, непривычной каменной резьбой, тем более озадачивающей, что после давнишнего землетрясения ее фрагменты, похоже, было восстановлены не совсем (или — совсем не...) в том порядке, как это было сделано зодчими.

А вот и горькое воспоминание этой юрьевской поездки: решили осмотреть еще одну церковь, сошли с городского автобуса, идем и все время спотыкаемся о какие-то холмики да в ямки оступаемся, пока, наконец, не понимаем: это ж мы по заброшенному кладбищу, по оплывшим, исчезающим могилам шествуем!

Экая, впрочем, невидаль! Сколько таких кладбищ было вовсе уничтожено, залито асфальтом, как, например, в Рязани, где в Кремле среди обширной асфальтовой пустыни «милостиво» оставлены лишь надгробья знаменитостей — гравера Пожалостина, поэта Якова Полонского, еще чье-то...

Как-то, встретив в одном очерке В.А. Каверина начала 30-х годов о гремевшем тогда совхозе «Гигант» патетическое описание того, как тракторист распахивает местное кладбище, я с изумлением спросил автора: как это... угораздило? И Вениамин Александрович только недоуменно руками развел.

В августе 1966 года выдался у Нины и настоящий, ничем не «урезанный» отпуск, и мы, навьючившись рюкзаками, в сопровождении моего сына отправились в Каргополь. Прекрасен оказался и сам этот город, меньше других пострадавший от вандализма советских времен, но особенное удовольствие мы получили от «каргополыцины» по которой изрядно попутешествовали. Замечательно было целое «ожерелье» церквей в окрестных селах — Лядинах, Саунине и др. Обосновавшись в деревне Лекшм-озеро, мы проделали почти двадцатикилометровый путь в Макарьевский монастырь, встречаемые и сопровождаемые полчищами грибов, стоявших по сторонам дороги, а случалось, что и поперек, словно истомясь от безлюдья и так и напрашиваясь в корзину.

Сначала мы хватали чуть не все подряд, потом становились поразборчивее и, наконец, срезали только лучшие шляпки.

Монастырь стоял на озере, был очень красив, но уже сильно обветшал, да к тому же заметно пострадал от «туристов», исхитрившихся даже отрубить краник у самовара, которым пользовались местные жители, приходившие сюда на покос. «Будьте вы прокляты, туристы!» — было выведено на стене.

Распрощавшись с Лекшм-озером, стали перебираться от одной деревни к другой, порой напутствуемые весьма своеобразными «справками» насчет расстояний («Было десять верст, да три бык на рогах унес», и т. п.). В ближней Масельге переночевали у одного из немногих оставшихся здесь жителей — Арсения Афанасьевича Солодягина. Почувствовав, как нам здесь нравится, он увлеченно рассказывал, что раньше еще лучше было:

Нету, нету веселей Масельгского полюшка!

Посередышке — дорожка,

По краям — озерышки.

А церковь какая стояла на Хиж-горе: «Она белая была, как лебедушка на горе стояла, леса-то не было...

Лесом заросли брошенные поля, которых теперь уже и не видать было, как и озерышек.

— Вся работа ушла! Раньше сеяли рожь, овес, репу. Теперь требуют мясо, масло, лес. А что и сеют — знают, что не убрать. На лен (15 гектаров!) — бригада из девяти старух!

Некогда в Масельге на работу выходило восемьдесят человек, теперь всего двадцать один.

— В сентябре скот выпустят: «спасать урожай!» Он все потопчет. Убрали... Присланные председатели за портфели боятся. А нашего брата, стариков, никогда не позовут посоветоваться. На актив не пропускают.

Широко разрекламированные в печати нововведения в руководстве сельским хозяйством на поверку оказывались формальными. «Планы те мучают, — гласит одна из моих записей, видимо, со снов председателя сельсовета в Лекшм-озере Владимира Аркадьевича Поповского, приютившего нас в своей избе. — На бумаге отменены! «Заказ» — это же своего рода план».

Все зло на жизни деревни сказывалось самым пагубным образом.

— Активный народ был. По два раза в сельсовет на собрание приходили. Теперь даже на бригадное собрание не затащишь.

А тут еще новая тяжелейшая повинность: «Народ выгнали на лесозаготовки. Там он работал на своем хлебе, бесплатно».

И сквозь все разговоры печальным рефреном проходит: «Потом как кто уехал, так и не вернулся».

Дальше на своем пути мы встречали совсем пустые деревни, но уже в Лекшм-озере ощущалась эта «утечка»:

— Тракторист молодой, ему б жениться, а невесту выписывай хоть из Японии, хоть из Кореи. Нет и в окрестных деревнях, и в Лекшм-озере в праздники в клубе ни одной девушки нет. Все женки!

А вот и девушка, Варвара Фролова, голос подает: «Ты, мама, сама свою жизнь порешила, а мы не хотим!» Не согласна она «окиснуть» в родных местах.

Впрочем, это словечко услыхали мы уже в другой деревне, в Порженском, от Анны Григорьевны Курминой, которая «здесь и окисла», по соседству с чудесной церковью за тогда еще уцелевшей оградой, приводившей на память известные билибинские иллюстрации к русским сказкам.

Правда, характер у Анны Григорьевны отнюдь не понурый. Ее шутливые перепалки с мужем, Степаном Васильевичем, куда как живописны!

— Ты, бабка, кудри навей, зубы вставь.

— А ты глаз стеклянный купи! — не остается в долгу супруга.

— Мы станем с бабкой чай пить, самовар и закланяется! — еще одно словцо, вывезенное из Порженского.

Шутки-то шутками, но своим единственным глазом Степан Васильевич не менее зорко, нежели Солодягин с Поповским, различает вокруг большой непорядок: «Эх, такую бы технику, как сейчас, — да хозяину!»

Самый же мрачный собеседник попался нам в опустевшей деревне Красная Ляга, где единственная собачонка кинулась к нам, как к родным: скучно же, ни тебе на кого полаять, ни кому хвостом повилять!

Дома брошены, многие даже не заперты; заходи, бери, что хочешь.

Взять расписную прялку мы все-таки посовестились (купили в других местах, в иную поездку), зато соблазнились... цепом, отполированным руками, видать, не одного поколения владельцев. Он-то уж вряд ли кому-нибудь понадобится. Того гляди, вообще на дрова пойдет, если вообще не сгорит заодно с избой. А ведь это памятник истовому крестьянскому труду и, рискну сказать, скромный фундамент самой высокой культуры.

Так вот, когда мы, полюбовавшись местной шатровой церковью (увы, уже опасно накренившейся), зашли в единственный жилой дом и поделились своим восторгом, хмурый и, видимо, обезноживший хозяин недружелюбно обронил: «Разрушили, а теперь любоваться ходите?!»

И хоть упрек был не совсем по адресу, но сильную неловкость мы ощутили.

Тягостное впечатление оставили и двое пьяных попутчиков в нырявшем из одной ямы в другую автобусе.

— Мы не колхозники какие-нибудь! — разобиделся один на чье- то замечание и даже грозился «взяться за автомат» (память о недавней армейской службе, что ли, взыграла или в отпуску от нее был), а приятель его урезонивал: «Мы как мошки, нас раз сапогом — и нету...».

— Нет, мы люди! — упрямился первый.

Последняя наша встреча — на теплоходе, пересекавшем озеро Лача (то самое, которое Блок, неточно расслышав рассказ поэта Николая Клюева о родных краях, переименовал в своих записях в озеро Плача) и потом плывшем по реке Свидь. Молодой человек по фамилии, сколько помнится, Колосов поведал нам свою невеселую историю.

В недавнем прошлом комсомольский энтузиаст, он лишился доверия начальства из-за своего пристрастия к старине и народному искусству и был заподозрен в «пропаганде религии». Даже широко известные изделия замечательной местной мастерицы Ульяны Ивановны Бабкиной, не уступавшие прославленной дымковской игрушке, вызывали неудовольствие: «В то время как наша промышленность делает прекрасные пластмассовые игрушки, мы будем пропагандировать глину?!»

Колосова вытеснили из созданного им клуба «Лемех», раскритиковали организованную им выставку областного декоративного искусства (кажется, красочные половики чем-то не угодили, как в другом случае фигурка «старичка-годовичка», использованная в праздничном новогоднем оформлении).

И оттолкнули парня! Зато на отверженного сразу же, как говорится, положили глаз именитые московские жохи и, похоже, судя по его неохотным пояснениям, подрядили его для поисков старинных икон, то ли для пополнения собственных коллекций, то ли уже в чисто коммерческих целях.

Во всяком случае, на этом «сюжете» его словоохотливость заметно иссякла, а мы воздержались от дотошных расспросов и только вздохнули про себя:

— Какого радетеля своего, каргопольского края и искусства, потеряли ревнители идейного «благочестия»!

На следующий, 1967-й год мы, к сожалению, уже без сына, который предпочел ехать со своим студенческим стройотрядом, отправились еще севернее. Впервые посетили Архангельск и, проехав пароходом до Летней Золотицы, двинулись побережьем Белого моря, а во время отливов — по так называемой няше, обнажившемуся дну.

В первый же день мы обнаружили следы недавнего сталинского прошлого. На берегу под ноги вдруг стала ложиться совсем еще прочная лежневая дорога. Мы недоумевали, откуда она вдруг так далеко от селений взялась, — пока не добрались до еще вполне крепкого барака, где отдыхали косари. Они-то и рассказали, что во время оно сюда сослали раскулаченных с Украины. Места были глухие, с одной стороны — море, с другой — болота. Не убежишь! Кроме коменданта, охраны не требовалось. Лежневка и была делом рук работящих «новоселов».

На дальнейшем пути мы провели несколько дней в селе Лямца. Оно было сравнительно населенным, но жизнь постепенно отступала и отсюда. Огромный прекрасный луг на высоком морском берегу постепенно затягивался кустами.

— Прежде-то, — говорили нам, — крестьянин выходил в поле или на такой луг с топором за поясом: как увидит где пробившийся древесный побег, так тут же его и искоренит. Теперь же — некому...

Половину пути до села Пурнема мы проделали на моторке. Высадились возле одинокой крохотной избенки, где и заночевали.

Тишина вокруг стояла оглушительная. Но ранним утром раздался стук в окно. Невольно всполошились, выглянули — сначала в окно, потом — не без опаски — за дверь... Никого!

Настороженные, легли снова, но непонятный стук повторился. Тут стало совсем не до сна... И вдруг мы увидели, как к окну подлетела птица и стукнула по стеклу! Оказывается, так она охотилась на каких-то мошек, плясавших по нему, освещенному встающим солнцем.

Мы посмеялись, успокоились, но больше уже не ложились и, пожалуй, были благодарны за эту «побудку», потому что иначе явно проспали бы удивительное по тишине и красоте утро.

Напились из родничка, бившего в ямке, кем-то вырытой и аккуратно прикрытой досочкой, тронулись дальше и через несколько часов, опасаясь близящегося дождя, укрылись уже в другой избушке, побольше и на сей раз явно обитаемой.

Действительно, вскоре с ближнего покоса явился и хозяин, вконец донятый комарьем. Сначала, говорит, спасался тем, что время от времени катался по земле, но потом все-таки не выдержал, сбежал.

Наутро мы были уже в Пурнеме.

Не удовольствовавшись лицезрением здешней прекрасной шатровой церкви, забрались вглубь «материка» — на Нижмозеро с его Никольской церковью, в места, уже в позапрошлом веке прельстившие художников Архипова и Рождественского, подолгу там живавших. А вот вернуться в Пурнему оказалось нелегко, потому что незадолго до нас по этому пути прошла некая воинская часть и своей тяжелой техникой окончательно доканала и без того дышавшую на ладан лежневку. А комарье так донимало, что, несмотря на усталость, мы всё старались прибавить шагу, по каковой причине Нина окрестила кровопийц «крылатыми помощниками».

Из Пурнемы до Онеги, а потом и вверх по одноименной реке летели самолетом, что по тем временам обходилось крайне дешево. Неприхотливые «Аннушки» (Ан-2) садились на любом сколько-нибудь подходящем для этого лужку. Бывало, идешь на такой «аэродром» и встречаешь женщину, вяжущую веники. А это и есть «начальник аэропорта»!

Во многие места только таким образом и можно было попасть. И каково-то живется местным обитателям теперь, когда, как приходилось слышать, немало подобных «авиалиний» перестали существовать из-за нерентабельности.

А какие «аппетитные», манящие уголки — блестящие змейки речек, рощи, а порой затаившаяся в глуши деревянная церковка или часовня — возникали под крылом низко летевшего крохотного «лайнера»! До сих пор нет-нет и встанут перед глазами.

Спускаясь по Онеге, когда пехом, когда на теплоходе, мы порой снова брали в сторону, чтобы увидеть какую-нибудь церковь или даже монастырек, как поблизости от поселка Усть-Кожа, где нас какое-то время сопровождала по придорожному плетню любопытная белка.

В одной из прибрежных церквей с проломанной крышей с болью в сердце увидели на полу огромную груду старых, уже осыпающихся, стоит лишь их коснуться, икон. А остановились мы там у бывшего лагерного охранника, который утешал себя тем, что «никого не стрелил» на этой работе (разве что порой ударит за «провинность»).

Из приглянувшегося нам городка Онега перебрались сначала в одну деревню, где поле доцветавшего клевера как-то плавно переходило в песчаный пляж, тянувшийся в обе стороны на целые километры (и посещаемый, помимо нас, лишь стадом овец, удивленно воззрившихся на незваных «пришельцев»), а потом на Кий-остров. Там, используя сильно разрушенные здания монастыря, основанного еще патриархом Никоном, с грехом пополам функционировал плохонький дом отдыха, где мы на время и нашли приют. С суровым обликом скалистого, заросшего мощными соснами острова забавно контрастировал огибавший его под льющуюся из судового репродуктора веселую музыку из брехговской «Трехгрошовой оперы» маленький белый рейсовый катер, как-то всегда подымавший настроение.

Совсем иное, горькое и трагическое впечатление оставила поездка на печально знаменитые Соловки. Мы прибыли туда не сравнительно ухоженным туристическим пароходом из Архангельска, а каким-то задрипанным суденышком из Онеги. Было раннее утро. На пристани и вокруг безлюдно. Возле причала ржавели какие-то старые корабли, оставшиеся едва ли не с того времени, когда здесь в войну располагался учебный отряд Северного флота.

Подойдя к монастырским стенам, обнаружили незапертую дверь, проникли внутрь и... поняли, что попали в бывшие камеры!

Стоял холодный ветреный день, на крыше глухо погромыхивали кровельные листы, и не хватало только теней некогда томившихся здесь узников. Но, наконец, явилась сторожиха, разоралась и выдворила нас.

Признаться, под этим впечатлением мы и пребывали все немногие последующие дни, и восторги приезжих туристов по адресу красот Соловецкого архипелага и идиллических прогулок по местным каналам нас изрядно коробили. Хотелось, подобно чеховскому Пете Трофимову, спросить: «Неужели вы не слышите голосов?!»

Рассказывают, что были случаи побегов отсюда на материк, но почти всегда неудачных и, увы, нередко благодаря бдительности окрестных жителей, которых за донос вознаграждали, хотя и не слишком щедро (если не ошибаюсь, речь шла всего-то о нескольких килограммах селедки!).

Некая тень прошлого мерещилась и на мрачноватых и бедных кварталах города Кемь, через который мы возвращались в Москву.

«ЗА ГРАНИЦЕЙ». 3

Еще в «огоньковские» времена...

— Уже было, — заворчит читатель (буде он окажется...).

Но что поделать, если именно тогда я познакомился с новой корреспонденткой журнала по Прибалтике Ниной Сергеевной Храбровой.

При первых ее шагах в «Огоньке» мне было поручено «отрецензировать» публикации дебютантки на страницах журнала, что я и выполнил в довольно жесткой манере. И потом она всю жизнь мне это шутливо припоминала.

Всю жизнь — потому что она оказалась ближайшей подругой своей полной тезки — Н.С. Филипповой, бурно радовалась нашему «роману» и откровенно поторапливала меня с женитьбой. До самой смерти (в 1999 году) она оставалась нашим верным другом.

Храброва была годом моложе тезки, росла в крестьянской семье в Причудье, то есть возле знаменитого Чудского озера. Эти земли в 1920 году отошли к Эстонии. Нина рвалась в Россию. Деревенские юноши, по ее рассказам, неоднократно пытались перебраться через границу, но как эстонские, так и советские солдаты стреляли в беглецов.

Храброва обратилась к советскому консулу, который, однако, (добрая душа!) отсоветовал ей ехать в СССР, видимо, отлично зная, чем в то время могло обернуться исполнение ее мечты (ох, уж эти «связи с заграницей»!).

В 1940 году Россия сама «пришла» к ней, к восторгу девушки, полной энтузиазма и сразу же вступившей в комсомол. На следующий год она в качестве пионервожатой повезла группу детей в знаменитый пионерский лагерь «Артек». Там их застала войны. Из Крыма лагерь постепенно, с великими трудами перебрался аж на Алтай, о котором она всегда вспоминала с нежностью и благодарностью. Вся эта эпопея описана в книге Храбровой, на которую мы еле-еле ее подвигли: в свои литературные способности она никак не верила. Эстонские же «артековцы» сохранили привязанность к вожатой на долгие десятилетия.

Вернувшись в Таллинн, Нина приняла самое активное участие в общественной жизни, агитировала за советскую власть, чудом избежав однажды гибели от рук ее противников. Ведала «пионерией» и была избрана секретарем ЦК эстонского комсомола.

Тогда-то она н познакомилась с моей будущей женой.

— Нина Сергеевна, — отрекомендовалась одна.

— Нина Сергеевна, — с улыбкой повторила другая.

Посмеялись — и вскоре подружились.

Между тем в ЦК пошли интриги, и на очередном пленуме (или съезде?) Храбровой совершенно неожиданно не оказалось в списке нового секретариата.

Для нее, величайшей энтузиастки, это было страшным ударом, совпавшим с глубоко личными бедами.

В эту трудную пору ей, как выражались встарь, предложил руку и сердце товарищ по ЦК и такой же бескорыстный энтузиаст Борис Степанович Толбаст. Недавний фронтовик, он вскоре, как и их общий приятель, Герой Советского Союза Арнольд Мэри, угодил под кампанию «борьбы с эстонским буржуазным национализмом» и тоже был снят с поста секретаря. Только после отчаянного письма Нины в столичные «инстанции» ему дали работу. Она же стала журналисткой — сначала в «Комсомольской правде», потом в «Огоньке», где и проработала до самого отделения Эстонии от СССР, чрезвычайно тяжело ею пережитого.

Храброва-то и соблазнила нас в 1959 году поехать отдыхать в Эстонию и купила путевки в дом отдыха в Аэгвийду. Дом был довольно захудалый, а главное, вокруг — и у местного персонала, и у жителей — ощущалась еле скрываемая неприязнь к русским (справедливости ради, надо признать, что поведение некоторых наших соплеменников могло только подогревать ее). Как было не вспомнить: «Зачем вы пришли? Мы вас не звали...».

Не помню уж — была ли это одна из последних «декад литературы и искусств», или еще какое-то мероприятие, в центре которого оказалась эта тогда «советская социалистическая республика», — но на следующий год после нашей поездки мне довелось принять участие в сем событии. Собрали нас, группу писателей и критиков, у Дмитрия Алексеевича Поликарпова, возглавлявшего отдел культуры ЦК КПСС (а прежде одно время работавшего в Союзе писателей). И суть, и подробности этого совещания прочно забылись — кроме пустяка, вместе с тем характерного. До начала разговора Поликарпов шутливо предложил собравшимся сложиться и купить галстук известному литературоведу и тогдашнему заместителю главного редактора «Знамени» Борису Леонтьевичу Сучкову, который легкомысленно явился без оного. За шуткой явственно проглядывал выговор.

Хотя мое участие в «мероприятии» свелось к тому, что я написал для «Литгазеты» коротенькую рецензию на сборник стихов Иоханнеса Семпера, вскоре начался довольно продолжительный «эстонский» период моей литературной биографии. Определенную роль в том сыграло появление в Союзе писателей нового консультанта по эстонской литературе обаятельной Веры Андреевны Рубер. Едва ли не она и книгу Семпера мне порекомендовала, а года через четыре подбила стать председателем Совета по эстонской литературе. С той поры я не только ездил в Таллинн по различным поводам, но и не раз писал о появлявшихся в переводе книгах местных авторов.

В марте 1965 года я был включен в состав оч-ч-чень официальной делегации на празднование столетия писателя Эдуарда Вильде, возглавлявшейся Георгием Александровичем Ивановым, тогда первым секретарем одного из столичных райкомов КПСС, а позже заместителем министра культуры. Третьим в делегации был известный театральный режиссер Андрей Александрович Гончаров.

Иванов, начинавший как актер, если не ошибаюсь, вахтанговского театра, вел себя с подчеркнутым демократизмом, который, впрочем, тут же «сполз» с него, когда однажды за трапезой зашла речь о нашумевшем в ту пору выступлении прозаика Степана Павловича Злобина на московском писательском собрании.

Степан Павлович был из тех, кому обязан своим названием его роман «Пропавшие без вести»; как и его персонажи, «хлебнул лиха» в фашистском плену. Можно сказать, что ему еще повезло (если тут вообще можно говорить о везении!): среди советских солдат, освободивших в 1945 году лагерь, где находился Злобин, оказался знавший его брат писательницы Веры Васильевны Смирновой, и вызволение Степана Павловича произошло быстрее и легче, чем обычно случалось в то время.

Он снова вернулся к литературному труду. Вслед за «Островом Буяном» вышел роман «Степан Разин», принесший автору Сталинскую премию. И можно было бы жить-поживать признанным мастером крупных исторических полотен, на которые был большой спрос, благоразумно минуя сторонкой иные, куда более животрепещущие темы, обнесенные незримой колючей проволокой запретов.

В госпитале вышеупомянутого лагеря истощенные, ослабевшие люди намеренно замедляли шаг перед тяжелой дверью — в надежде, что ее откроет кто-нибудь другой. Нечто похожее бывает и в литературе.

Но Злобин не был бы самим собой — тем, кто создал в лагере подпольный комитет и руководил им, кто и после воины вступался за товарищей по заключению, чьи судьбы были тогда отнюдь не просты, — если бы спасовал перед «закрытой дверью» и не взялся за книгу о пережитом.

Она писалась долго. И без того трудная работа шла параллельно с хлопотами за былых товарищей по несчастью, сопряженными с огромной перепиской и кропотливым сбором необходимых для этого документов.

Ни годы, ни болезнь не укрощали злобинского темперамента. Как один из героев «Пропавших без вести», он «рубит сплеча, коли где неправду заметит». Так, в декабре 1964 года он гневно обратил к тогдашним руководителям Союза писателей лермонтовские слова:

— Вы, жадною толпой стоящие у трона...

Большой вышел скандал! «Правда» назвала злобинскую речь «идейно порочной». Книги смутьяна исчезли из издательских планов. А следующей осенью он умер.

Так вот, Георгий Александрович Иванов выразил «свое» возмущение злобинской речью, я не согласился, и мы схватились при старательном «нейтралитете» Гончарова, который, думаю, в душе-то был на моей стороне, так как сам натерпелся от «жадной толпы», пусть и обретавшейся в «соседнем» ведомстве. После этого Георгий Александрович при встречах был со мной лишь холодно любезен.

1965 год был для меня богат на поездки: в марте, как уже сказано, на юбилей Эдуарда Вильде; летом в Киргизию, где с целой группой писателей я побывал и на знаменитом озере Иссык-Куль, и на куда меньшем, но замечательно красивом, в горах, Сары-Челек, и в городе Ош, позже получившем печальную известность после произошедших там кровавых столкновений на «национальной почве»; в сентябре в Румынию; в ноябре вместе с Ниной на время отпуска в Ташкент, Бухару и Самарканд; и, наконец, в декабре в Грузию, на совещание местных русских авторов.

Многое в этих и последующих поездках проходило по определенным шаблонам и ритуалам.

Шаблон царил и на писательских съездах, где мне вскоре привелось побывать, и на юбилеях грузинских классиков Шота Руставели (1966) и Николоза Бараташвили (1968). Редко когда наступало, выражаясь языком стенограмм, оживление в зале.

Иногда оно выглядело очень забавно: в Таллинне на съезде взял слово поэт остросатирического дарования Уно Лахт, и во время его речи зал беспрерывно хохотал, а у нас, русских гостей, в наушниках звучал смех переводчицы, перемежаемый виноватым: «Он очень смешно говорит... ха-ха!... но я не сумею это перевести!»

Порой же «оживление» приобретало довольно зловещий характер. Во Фрунзе (ныне снова Бишкек) один из местных «аксакалов» злобно обрушился на фильм, снятый А. Кончаловским по повести Чингиза Айтматова «Первый учитель», да и на саму повесть, усматривая там отступление от национальных традиций и чуть ли не клевету на собственный народ.

В зале раздались аплодисменты, а я смотрел на седовласого «мэтра» и вспоминал мудрые тютчевские стихи:

Когда дряхлеющие силы

Нам начинают изменять

И мы должны, как старожилы,

Пришельцам новым место дать, —

Спаси тогда нас, добрый гений,

От малодушных укоризн,

От клеветы, от озлоблений

На изменяющую жизнь;

От чувства затаенной злости

На обновляющийся мир.

Где новые садятся гости

За уготованный им пир...

Похожие нападки на талантливую, но ершистую литературную молодежь слышались и на эстонском съезде из уст сугубо «партийного» критика Энделя Сыгеля. И все же даже это несколько разнообразило монотонное течение прений (тогда бытовала шутка, что надо поднять их уровень хотя бы до уровня кулуарных разговоров).

Случалось мне привозить из очередной поездки и предлагать столичным журналам новые произведения эстонских авторов (так, например, было с интереснейшей исторической повестью Яана Кросса «Имматрикуляция Михельсона» — о фантастической судьбе этого генерала, выходца из крестьян и... усмирителя пугачевского восстания), и защищать писателей от всяких обвинений, порой попахивавших политическим доносом.

Со сложным чувством перелистываю я сейчас изданную в Таллинне в 1987 году книгу своих статей «На тысячу ладов», имеющую подзаголовок «Заметки литературного «болельщика» (дабы подчеркнуть, что отнюдь не претендовал на роль этакого великого знатока или «верховного судьи» здешней литературы).

Вот, к примеру, статья, а скорее — скромная рецензия «Зов Земли», написанная одной из первых после пребывания на уже упомянутом съезде эстонских писателей в феврале 1966 года. В эту пору в советской печати шумно обсуждали вопрос о необходимости вести «идеологическое наступление». Я же в речи на съезде высказал мнение, что реальное положение в нашей культуре скорее вызывает представление о некоем замке былых времен, опасливо отгородившемся от мира крепостными стенами и рвами (фактически это были синонимы пресловутого «железного занавеса»).

Эстонцам, которые со своей стороны старались переводить многие «западные» книги куда раньше, чем это делалось в столице, сказанное мною явно пришлось по душе. Ко мне подошел познакомиться писатель Леннарт Мери, пригласил к себе и подарил только что вышедшую книжку о своем путешествии на Камчатку — «В поисках потерянной улыбки». («Не потеряла ли школьная география улыбку мира?» — тревожился автор).

Между прочим, в скитаниях по Камчатке автор обнаружил в книжной лавке повесть эстонского классика Фридеберта Тугласа.

«Эта встреча, — писал Мери, — кажется мне вполне естественной. Это примета нашего времени, сплавляющего различные культурные руды в благородный металл...».

Я написал на книгу Мери рецензию, и вообще мы если не подружились, то были в самых добрых отношениях.

В девяностых годах он стал президентом независимой Эстонии. У него, отведавшего сибирской ссылки после жестокого присоединения к СССР в 1940 году (Леннарт был сыном «буржуазного» дипломата), было особое удовлетворение от наступившей перемены.

И все же, — думаю я порой, — не чувствовал ли он, что рядом с обретениями есть и потери? Что, освободясь от политической зависимости, его страна рискует «освободиться» и от прежних культурных связей с недавней «метрополией»? Не померкнет ли от этого «улыбка мира»?

«ЗА ГРАНИЦЕЙ». 4.

У «ВОРОТ ОСМАНА»

Так называемые путевые очерки — обманчиво легкий, а на самом деле весьма коварный жанр.

Сотни, а то и тысячи километров туго свернуты в памяти, как отснятая пленка в фотокассете. «Проявлять» все это отнюдь не просто. Порой самое интересное окажется «засвеченным», уйдет из памяти, которая зато с услужливостью курортного фотографа предложит тебе самые банальные сюжетцы.

Жизнь каждого народа сложна, и самоуверенной болтовней выглядели часто встречавшиеся в «путевых записках» недавней советской поры заверения, будто бы автор за какие-нибудь две недели до тонкости разобрался в ней, да и вообще, дескать, ему все было ясно без всякого перевода — по улыбкам, взглядам и рукопожатиям. Как будто страна и народ — этакая простенькая материя, нечто вроде нехитрой музыкальной мелодии, которую любой малость тренькающий на рояле любитель может тут же воспроизвести!

Есть у румынского художника Тоницы картина «Ворота Османа». Если сначала прочесть название, а потом уж взглянуть на полотно, то можно прийти в недоумение: какие же это ворота — просто нечто вроде калитки в небогатой крестьянской ограде! К чему такая торжественность?

Но художник недаром остановился на этом немудреном сюжете, как будто внушая нам мысль о человеке, который чувствует себя независимым и требует уважения к себе: перед кем отопрет ворота, а перед кем и на запоре оставит. Это ворота не просто на его землю, его участок, а в его жизнь, судьбу, душу.

Можно мчаться по автострадам с огромной скоростью и объехать всю страну, а на самом деле — беспомощно буксовать перед «воротами» в нее. Можно даже сидеть в доме разноименного Османа, вкушая плоды традиционного гостеприимства, беседовать с хозяином — и все же чувствовать себя где-то далеко за воротами.

Я впервые приехал в Румынию осенью 1965 года, когда там лишь недавно пришел к власти молодой по нашим тогдашним партийным меркам (всего-то сорок семь лет!) Николаю Чаушеску, чтобы «царить» еще почти четверть века. Далеко впереди была скинувшая его революция 1989 года и расстрел Чаушеску с женой в тюремном дворе. Да и сам его все более зловещий и вконец разоривший страну режим еще только «набирал обороты».

И, быть может, то, что меня настораживало с самого начала поездки, зависело еще не от нового лидера, а было в обыкновении и у его предшественников.

Меня, запоздавшего члена писательской делегации, на следующий день после прилета в Бухарест повезли ей вдогонку в сопровождении милейшего поэта и переводчика Виктора Тульбуре.

В день приезда он поводил меня по румынской столице, еще не подвергшейся тогда разрушительному землетрясению, а вечером мы обедали (или ужинали?) на большой открытой веранде какого-то ресторана в центре города. Говорили о поэзии, и я с упоением читал вслух блоковское стихотворение «На островах», к полному удовольствию Виктора.

Однако он был не единственным моим слушателем и соседом за столиком. И по некоторой, вдруг появившейся у моего «гида» скованности, я заключил, что «примкнувший к нам» человек был не совсем «добрым знакомым» Тульбуре, как это было ранее сказано.

Поехали-то мы далее, слава Богу, без него. Сменяющиеся водители нашей машины № 7777 весьма не походили друг на друга. Старший (думаю, что смело могу добавить: и по званию!) был молчалив, зато молоденький Георгицэ пел и щебетал вовсю. Он весело болтал о том, о сем и, между прочим, о том, что у них в деревне собак к повозкам привязывают, а в России — в ракеты сажают.

Я был в превосходном настроении, появившемся еще при вылете из Москвы, когда до тех пор, пока самолет не поднялся высоко, до нас достигали, слепя, с Земли веселые солнечные зайчики, словно какой-то озорник-мальчишка орудовал зеркальцем.

Теперь мы мчались так, что деревья мимо мелькали, и Георгицэ пел «Лист зеленый..,», что он будет делать всю дорогу.

Лист зеленый — о нем говорится во множестве песен. Он уже не просто деталь пейзажа, но едва ли не символ жизни, ее бессмертия, постоянного воскресения после самых страшных невзгод. Это словно маленький ратник великой непобедимой армии.

В одном из позже прочитанных стихов поэта Николая Лабиша сказано: «И каштаны меня оградят, словно спичку в ладони». А я тогда, когда мы вырвались из города и оставили позади высившиеся нефтяные вышки, подумал о том, что шумно пролетавшая за окнами машины листва обмахивает наши потные лица, словно веером, и что природа вообще заботится о людях, как жена, встречающая усталого после работы мужа с кувшином воды — умыться — и свежайшим полотенцем солнца и ветра.

Тем временем водители поменялись местами, и, сидя за рулем, старший по временам властно и сурово грозил пальцем встречным машинам, которые, видимо, по его мнению, нарушали порядок. Я подивился-подивился да и перестал обращать внимание.

Навстречу и попутно по обочинам идут люди с полными корзинами помидоров, яблок и слив на головах. Некоторым явно тяжело (да и жара!).

— Давайте подвезем, —- прошу «шефа». Но тот молчит, а Георгицэ пошучивает, что эта женщина, мол, для вас старовата: найдем помоложе и покрасивее. Однако так никого, достойного моей особы, и не встретили. Бывает, знаете.

Словом, меня незримо сопровождала тень давешнего вечернего «собутыльника». Когда же я, наконец, догнал товарищей — других делегатов, она обернулась писаной красоткой-переводчицей и уже не оставляла своими заботами до конца, по временам, между прочим, совершая кое-какие небезвыгодные для себя гешефты (например, забрала с виноградника, который нам продемонстрировали, ящик-другой — якобы для нас, гостей!).

И все же «врата Османа» нет-нет да и приоткрывались!

Вот впереди возникает и наклоняется к колодезному срубу знакомый силуэт.

— Журавль! — восклицаю радостно.

— Кумпана! — откликается водитель.

А тополовень — уж не тополь ли?

В Бухаресте же, отделавшись от «мероприятий» и любезнейших хозяев, забредаю в монастырь Антим. Вокруг этого «старика» (ему как раз 250 лет стукнуло) идет жизнь. Детский щебет доносится из соседней школы. В маленьком скверике молодая счастливая мать тетешкает младенца в окружении благожелательных старушек.

— Цыганка нягра! — любуясь, говорит одна, а мать темпераментно подхватывает: — Кармен!

Монастырский храм с прекрасной резьбой реставрируют, и меж строителями вспыхивает смешливая перебранка. Поначалу это слегка шокирует, но ведь, наверное, такие же сценки происходили и во время возведения всех этих священных зданий, и точно так же прибегали покормить мужей женщины, одни — смущаясь от соленых шуточек мужниных приятелей, другие же сами за словом в карман не лезли.

Вот и сейчас на соседней, довольно безлюдной, какой-то ленивой, словно тоже разомлевшей от жары, улице, кто-то, подвыпив, пристает к знакомой, а та добродушно отмахивается.

Не за такой же ли незатейливой трапезой «в обеденный перерыв» сидел некогда тот самый легендарный мастер Маноло, который, по преданию, замуровал в стену собственную жену, чтобы крепче стояла?

И вдруг мне показалось, что это меня звали Маноло, и именно мне жестокий владыка приказал замуровать первого, кто бы ни пришел к стройке поутру.

Я не смел ослушаться и назавтра постарался углубиться в работу, чтобы не видеть бедолагу, которого нелегкая к нам принесет.

И только странная тишина, вдруг воцарившаяся за спиной, заставила, наконец, поднять голову... Улыбаясь всем нам и покачивая серьгами, ко мне с узелком еды подходила возлюбленная!

Я не помню, что отвечал на веселые расспросы, отчего все сегодня такие молчаливые, под каким пустейшим предлогом уговорил встать в нишу, и что было потом, и как я это пережил (или не пережил?).

Страшная легенда! Но ведь рабочий, который с остановившимся взглядом ест принесенный обед, весь в мыслях о работе, и не удостаивает жену ни словечком, в чем-то похож на мастера Маноло, — и, может быть, герой легенды, только фигурально говоря, замуровал в свое создание все земные чувства. (Как это мы легко произносим: «Красота требует жертв»!)

И может быть, именно оттого, что в них столько вложено, кажутся теплыми стены старинных зданий, и бабочки ластятся к ним, садятся на них, как на диковинные каменные цветы, выросшие из глубины человеческой души?

И каким мертвенным хладом веет от иных пышных творений, возводимых ради того, чтобы прославить «великих мира сего»!

В той же Румынии, в Адам-Клиси, посреди пустынной равнины возвышаются остатки грандиозного монумента в честь римского императора Траяна — завоевателя Дакии. Сохранились барельефы, украшавшие его подножие. Все там изображенное восславляет победу над даками, далекими предками нынешних румын. Звучат победные флейты римлян, попирающих тела поверженных врагов, их рассекают мечами, пронзают копьями...

Но вот что удивительно: вглядываешься в лица побежденных, поверженных, мертвых, пленных даков и их собратьев по несчастью, тоже ставших жертвами победоносной империи (есть там человек привязанный к пальме, — видимо, африканец или аравиец), и начинает казаться, что и художнику больно, жаль этого народа, этих прекрасных тел, которые покидает жизнь. А римляне изображены все на одно лицо — с отталкивающе-самоуверенным торжествующим выражением.

Все это похоже не на восславление победы, а на какой-то трагический репортаж из века Траяна. И молча, недружелюбно шумят вокруг под ветром черные будылья уже обезглавленных подсолнухов, словно и до сих пор проклинают непрошенных римских гостей.

Эти поля переживут осеннюю непогоду, весной снова зазеленеют, а потом загорятся тысячами живых солнц. Так и человеческая культура, воскресающая снова и снова.

А остатки монумента в Адам-Клиси пусть высятся, как мертвый ствол, как преступник, обращенный добрым волшебником в безгласный камень, как валун, оставшийся от «ледникового периода» истории человечества — тысячелетий рабства, угнетения, войн, нищеты (периода, который все еще, увы, никак не сходит с исторической сцены!).

Несколько недель спустя мы с Ниной путешествовали по Средней Азии и как-то, стоя перед знаменитой самаркандской мечетью Биби-ханым и любуясь удивительной росписью, обратили внимание на один орнамент.

Повторяющийся рисунок отдаленно напоминал рыбу, которая, жадно разинув рот, подплывала к яркому не то цветку, не то даже солнцу. Вот-вот проглотит! — Но так как рисунок все время повторялся, то цветок-солнце снова как бы воскресал за спиной рыбы, ускользая от погони и гибели.

Не думал ли создатель этой росписи о вечной борьбе жизни — со смертью, творчества — с разрушением? Или это просто моя фантазия? И я все же пытаюсь достучаться в «ворота Османа»?

ГОД НЕДОБРОЙ ПАМЯТИ

Началось все относительно «в личном плане» — с неприятностей у Нины на работе.

Собственно, они то и дело возникали со времени ее прихода в редакцию журнала «Знание — сила» осенью 1965 года. Непросто складывались отношения с ближайшими «подчиненными». Заместитель редактора, Лев Викторович Жигарев, уже давно работал в журнале и, вероятно, считал (да и не без основания), что сам бы мог его возглавлять, кабы не все обострявшийся «национальный вопрос» (Жигарев был евреем). Ответственный секретарь редакции Глеб Анфилов тоже проявлял амбиции.

А тут еще разразилась подлинная по тем временам катастрофа. Звонит летом следующего, 1966-го года Борис Слуцкий. Я было собираюсь «покалякать» с ним о том, о сем, но он перебивает: «Нина дома? Позови!»

Она берет трубку, слушает — и только ахает... Оказалось, Борис был в туристической поездке в Англию вместе с давним работником редакции Леонидом Финкельштейном и тот, исчезнув из группы, попросил там политического убежища!

Чего это стоило Нине, подписавшей ему необходимую тогда для такой поездки характеристику, трудно себе даже представить. («Затмило» эту историю только последовавшее вскоре бегство Светланы Аллилуевой).

И пошла писать губерния! «...К нам, — вспоминал впоследствии Григорий Андреевич Зеленко, работавший с Ниной еще в «Литга- зете», один из самых близких к нашей семье людей, — зачастили комиссии. И все они начинали с проверки гонорарных ведомостей (много ли псевдонимов, много ли евреев?), и ни одна не сочла нужным переговорить с главным редактором — просто присылали вторые или третьи экземпляры результатов своих обследований.

Тогда разъяренная Нина Сергеевна пошла к высокому начальству — Яковлеву, фактическому руководителю отдела пропаганды, и, увидев у него на столе первые экземпляры этих отчетов, спросила (а храбрости ей... участнице обороны Ленинграда, было не занимать):

— Объясните мне, пожалуйста, что происходит? Если было указание не печатать евреев, то почему я, как главный редактор, с ним не ознакомлена? Если же такого указания не было, то почему комиссии интересуются только одним вопросом: сколько среди наших авторов евреев?

Яковлев улыбнулся, засунул все три «наши» папки в шкаф и сказал: «Все. Никаких комиссий не было».

Однако и впоследствии журнал, пользовавшийся явным успехом у самых разных категорий читателей, многим «высшим чинам» не нравился.

По какой-то непонятной логике он с незапамятных времен числился органом Министерства трудовых резервов. А его официальным куратором был заместитель министра Денисов — тот самый, который пятью годами раньше в ранге посла, как я ранее упоминал, так глупо, казенно, самодовольно «инструктировал» нашу писательскую делегацию, что возмутил даже дипломатичнейшего Суркова.

Денисов был недоволен уже тем, что его пожелания полностью приспособить журнал к уровню учащихся ремесленных школ, подведомственных министерству, Нина старалась игнорировать. А тут весной 1968 года случилось так, что он вроде бы получил шанс взять реванш и рассчитаться с неслухом-редактором.

На обложке сигнального номера оказался неприятнейший типографский брак: краска так расплылась, что от изображенной там красной звезды словно бы отделялось нечто вроде капель.

Разразилась гроза! Что за капли?! На что намекаете?!

Но «взорливший» Денисов этим не ограничился и коршуном впился во весь номер, отыскав там все семь смертных грехов, начиная с публикации нового романа братьев Стругацких, которые долгие годы были на подозрении у «верхов».

Насмерть перепуганный Жигарев поспешил от всего откреститься и отмежеваться. Нина же, с трудом оправлявшая после случившегося годом раньше спазма головных сосудов, приняла всю «вину» на себя.

Министр Булгаков внял денисовским обличениям, разросшимся в огромнейшую докладную записку, и принял решение «освободить» (сиречь снять) проштрафившегося главного редактора.

Можно себе представить, что Нина переживала, но держалась очень мужественно и разве что, когда я провожал ее в один из этих черных дней в редакцию, маленький подвальчик во Втором Волконском переулке, грустно проронила: «Хорошая была работа...». У меня прямо сердце сжалось.

Приказ министра предстояло, однако, согласовать с ЦК, о чем Булгаков с Денисовым самонадеянно заранее не позаботились. Между тем один из отделов этого всемогущего учреждения, в котором работали уже упомянутый столь известный впоследствии А.Н. Яковлев и Н.Б. Биккенин, к журналу явно благоволил в отличие от другого отдела, где Нинино увольнение были готовы одобрить. Возникла распря, усугубленная тем, что при внимательном ознакомлении с денисовским сочинением сразу обнаружились и предвзятость, и явные подтасовки, да и просто-напросто глупость автора.

Дело застопорилось на долгие месяцы, пока вдруг не было принято новое и поистине соломоново решение: передать журнал из ведения Министерства трудовых резервов во Всесоюзное общество «Знание», где изданию, и название-то носившему «Знание — сила», впрямь было самое место.

Это произошло уже следующей весной. Нина лежала больная на даче в писательском поселке Пахра, у наших добрых знакомых Ждановых, когда Булгаков стал разыскивать ее, чтобы оповестить о случившемся и о том, что она оставлена в прежней должности. К чести министра надо сказать, что, видимо, он не особенно настаивал на своем старом решении, инициатором которого был не он, а Денисов.

Несмотря на свое «висячее» положение в летние месяцы 1968 года, Нина решила уйти в отпуск, и мы уехали в Карелию, куда нас зазывал молодой тогда писатель Станислав Панкратов.

Я познакомился с ним еще десять лет назад во время командировки на Северный флот, где Панкратов работал в редакции. Его приставили к «гостю». Физиономия у Станислава была лукавая, слегка смахивающая на лисью, и юмором он обделен не был. Впоследствии я написал предисловие к одной из его книг, а с некоторыми его маршрутами по излюбленным северным местам пересекались и наши. Увы, он сравнительно рано умер, будучи уже главным редактором журнала «Север», выходившего в Петрозаводске, где Станислав обосновался.

По приезде в этот город мы у четы Панкратовых не засиживались. Сначала улетели через Онегу на Водл-озеро и поселились на островке, по соседству с которым стояла большая Ильинская церковь, а малость передохнув после столичных передряг, совершили обратный перелет и двинулись осматривать многочисленные часовни по совету и указаниям Вячеслава Петровича Орфинского, автора книги «Деревянное зодчество Карелии».

Надо сказать, что выбраться с островка на Водл-озере оказалось непросто. Разыгралась непогода, по озеру ходили внушительные волны, на которые мы взирали не без грусти и опаски. Но вдруг на ближний островок, с упомянутой церковью и кладбищем, откуда не возьмись, пришла моторка, из которой выбрались пожилая женщина и крепкий парень, водрузивший на плечи какой-то заботливо укутанный большой длинный предмет.

Мы, признаться, подумали, уж не кинооператоры ли приехали снимать храм (он того стоил!), однако спустя довольно продолжительное время приезжие возвратились на берег уже налегке и засобирались в обратный путь. Тут мы стали во всю махать руками, чтобы привлечь внимание, и они переправились к нам через сравнительно небольшую протоку. Узнав, что они едут как раз туда, куда и нам, к самолету, надо, мы стали умильно проситься в «попутчики».

— А потонуть не боитесь? — серьезно спросил парень.

Мы, и правда, побаивались, но заверили, что — нет. Поехали... Было страшновато, но все обошлось благополучно.

Когда же мы поинтересовались, зачем они вообще приезжали в такую непогоду (и на наше счастье!), оказалось, чтобы привезти и поставить на родительскую могилу новый крест: женщина была откуда-то издалека и пережидать непогодь не могла.

И словно бы по контрасту с этим трогательным эпизодом мы через несколько дней лицезрели близ одной деревни ветхую, полуразрушенную часовенку, на стене которой размашисто, огромными буквами было намалевано «Фантомас».

Огорченная этим зрелищем, Нина сердито отвернулась и села поодаль. Я же бродил вокруг и нашел яму с полусгнившими обломками. Начал рыться в этой груде и вдруг увидел столбики, видимо, от входных врат, изукрашенные простодушной резьбой — чашами с виноградом, побегами, листьями.

Немалого труда стоило отчистить грязь, срезать всякую гниль, а потом с грехом пополам уместить находку в рюкзаке. Зато теперь высохшие и даже как будто чуть серебрящиеся столбики эти красуются у нас в передней в компании с уже упоминавшимися северодвинскими прялками, цепом и несколькими лемехами (конечно, не сошниками от плуга, а теми ромбовидными осиновыми дощечками, которымй, подобно черепице, покрывались крыши и главки деревянных церквей и часовен).

Однако вслед за этой удачей жизнь стала пасмурной.

Только мы обосновались в старой олонецкой гостинице, побродили по городу и даже обзавелись кое-какими знакомствами, как я по легкомыслию ухитрился сильно простыть, и пришлось срочно возвращаться домой.

Но это были еще цветочки. Ягодки заалели, когда утром перед отъездом мы спустились позавтракать в буфет и по рычанию репродуктора поняли: что-то произошло с Чехословакией! Ясного представления о случившемся не было, пока проездом в Петрозаводске не позвонили Панкратову.

Понятно, ехали мы домой в похоронном настроении, рассеять которое было нечем. «Личное» (все еще непонятное будущее Нины) и «общественное» дополняли друг друга.

Я же потерял возможность увидеть прежнюю, еще дружески и даже благодарно относившуюся к нам после войны страну и так называемую «пражскую весну». А ведь как раз в ее начале Союз журналистов хотел включить меня в состав отправлявшейся в Прагу делегации. Я, конечно, был очень рад. Однако, когда это стали согласовывать с Союзом писателей, там мне дали от ворот поворот, сославшись на то, что два года назад я был одним из подписавших письмо с предложением взять на поруки (всего только! не оправдать не освободить!) Юлия Даниэля и Андрея Синявского.

Все той же злополучной осенью 1968 года не стало нашей с Ниной доброй знакомой, если не просто друга, — писательницы Александры Яковлевны Бруштейн.

Я много лет жил по соседству с ней, буквально в двух шагах от ее дома в Серебряном переулке, еще не рассеченном тогда пополам новым проспектом, но впервые встретился с ней только осенью 1953 года на обсуждении журнала «Советский Казахстан», происходившем в так называемой областной комиссии Союза писателей.

Комиссия эта имела какое-то более длинное название, которого я уже не помню, и помещалась всего в одной комнате известного «Дома Ростовых», насчитывая лишь несколько штатных работников (в том числе секретаря Анну Яковлевну Годкевич, скромнейшую, несшую множество всяких организационных обязанностей), но, по моему глубокому убеждению, по результативности мало уступала будущему Союзу писателей РСФСР. Он был создан несколько лет спустя стараниями Леонида Соболева, пришедшегося по сердцу Хрущеву своими выступлениями против «Литературной Москвы» и романа Владимира Дудннцева «Не хлебом единым». Соболев и возглавил этот союз, выделившийся из всесоюзной писательской организации, быстро обросший множеством «штатных единиц» и вскоре занявший большой особняк на Комсомольском проспекте. (Сейчас все это представляется неким прообразом будущего отделения от СССР ельцинской России). Но это — к слову.

На упомянутом обсуждении я делал подробный обзор журнала, легший потом в основу статьи «По шаблону», которая была вскоре напечатана в «Новом мире» и на следующий год, в пору яростной критики этого журнала, порой фигурировала в списке его «ошибок».

Ко мне очень близко подсела пожилая, седая женщина со слуховым аппаратом, очень напряженно и внимательно слушала и потом даже сказала нечто одобрительное. Это и была А.Я. Бруштейн, детская писательница и автор многочисленных пьес.

Два года спустя я прочел в «Учительской газете» совершенно возмутительную, зубодробительную рецензию некоего К. Владимирова на прелестную повесть Веры Пановой «Сережа». Видимо, после уже упоминавшейся выше кочетовской статьи в «Правде» о «Временах года», эта писательница казалась легкой добычей для так называемой проработочной критики, и К. Владимиров (или как там его?) разрезвился: озаглавил свою статейку «Бедный Сережа» и обвинил автора повести в том, что у героя «обедненное детство», не показано его «отношение к книгам», «мальчик не замечает красоты окружающей природы», зато «награжден преувеличенной склонностью к самоанализу», тогда как «простые маленькие советские мальчики и девочки мечтают об игрушках, о книжках, о вкусной манной каше...». (Вот уж поистине — свежо предание, а верится с трудом!)

В ответ я напечатал в журнале «Крокодил (1955, № 34) фельетон «Березовая каша», где высмеял подобные критические «методы». Сама моя «подзащитная» на него никак не откликнулась, зато Александра Яковлевна, давно знавшая Панову и ее нелегкую биографию (арест мужа, нищета, драматическое тысячеверстное путешествие с детьми по оккупированной земле), тут же мне позвонила и выразила живейшую признательность.

На следующий год я то ли был приглашен в гости, то ли сам напросился с целью что-нибудь раздобыть для новорожденной «Молодей гвардии», и Александра Яковлевна подарила мне свою недавно дошедшую повесть «Дорога уходит в даль».

Книга настолько мне понравилась, что я опубликовал в «Литературной газете» (17 ноября 1956 г.) рецензию на нее, получившую немалый отклик (выше мельком уже упоминалось о восторженной похвале Андроникова, высказанной как раз по этому случаю).

Сама же Александра Яковлевна на следующий день прислала мне письмо, цитировать которое (равно как и некоторые иные, вызванные другими моими статьями и книгой о ней) представляется мне нескромным.

С этих пор мы время от времени стали встречаться, бывал я у нее и вместе с Ниной, которую она очень привечала. И если я все же не удержусь похвастаться, так это тем, что, слушая замечательные застольные рассказы Александры Яковлевны, настоятельно советовал записать некоторые из них, что она частично и осуществила в мемуарной книге «Вечерние огни».

В надписи, сделанной ею впоследствии на двухтомнике прозы, сказано, что это дар «Андрюше и Ниночке, — от их старенького, — на одной ножке удерживающегося, — цветочка-одуванчика, автора этой книжки».

В каких условиях трудился этот, и правда, облетавший с каждым годом одуванчик, отчетливо видно из письма, выдержанного в обычном для Александры Яковлевны стиле: «Я не подавала до сих пор голоса, п/отому/ ч/то/ мне самой неловко: на 80-м году жизни заболеть крупозным воспалением легких, да еще обладая совершенно халтурным сердцем, держащимся на чьих-то ненадежных соплях, — ей-богу, это стыдно! Месяц тому назад... у меня был кризис, после чего я стала поправляться, хотя и очень медленно. Сейчас я еще «полулежу», но уже две недели, как работаю, хотя за такую работу надо бить даже больного, — и при этом так устаю, что за ночь раза три вовсе засыпаю... Одним словом срам, да и только!

С людьми пока не встречаюсь, потому что еще устаю и от разговоров. Но думаю, что на будущей неделе, примерно после 5-го марта, я буду с обычным восторженным тявканьем «принимать» вас, детки, — я очень о вас соскучилась».

Жизнь вообще была крайне сурова к этой женщине. «Беды и горя я хлебнула выше горла, выше носа, — говорится в одном из ее писем, — сперва оглохла (мне еще двадцати лет не было, — это было после первых родов), потом стала слепнуть. Теряла близких и любимых, трагически потеряла отца и мать, — где их кости, никто не знает. И творческий путь мой, ох, какой серьезный, какой трудный! Очень трудно начинать в литературе в 33—35 лет от роду...».

А вот что она писала мне накануне своего 80-летия: «...Не было у меня такого горького безнадежного, как эти последние полтора года. Вот, — сколько ни припоминаю, — не было и не было. Даже, когда умер мой муж, было не так, хотя бы потому, что за время его долгой болезни я влезла в неоплатные, огромные долги, их надо было оплатить (я это сделала); да и оставались дети с их неустройствами и болезнями, оставался внук одиннадцатилетний, его надо было поднимать, — ну, в общем, некогда было горевать и убиваться. А сейчас гораздо, гораздо хуже».

Но тому, кто не знал этих обстоятельств, наверное, не поверилось бы в них, когда через несколько недель Александру Яковлевну чествовали в Центральном доме литераторов, и она в заключение сказала примерно следующее:

— Я тут все сидела, слушала и думала, кто же такая эта замечательная старушка, о которой тут говорят. И вдруг оказалось, что старушка эта — я...

И, начав свою речь в столь характерном для нее шутливом тоне, тактично «отводящем» черезчур восторженные, по ее убеждению, похвалы, она, проводившая лето у постели умиравшего сына и сама все время находившаяся на весьма рискованной грани, с какой-то трогательной детской беззаветностью обещала собравшимся, что будет работать из последних сил, чтобы оправдать все услышанное в этот вечер.

Между тем никакого особого преувеличения в прозвучавших тогда речах не было. По-прежнему, как это не раз было и до юбилея, между взрослыми и маленькими читателями возникали веселые препирательства: для кого она пишет?!

— Нет, для нас!

— Нет, для нас!

Друзья писательницы острили, что это им напоминает легендарный спор между греческими городами за честь называться родиной Гомера.

И в самом деле, кому «адресованы» лучшие из пьес Бруштейн или, в особенности, ее известная автобиографическая трилогия — «Дорога уходит в даль», «В рассветный час», «Весна»?

«...Я не помню, чтобы, когда я писала пьесу или повесть, я прикидывала в уме: Это будет для детей. Это подойдет для среднего возраста, — нет, пожалуй, и для старшего тоже, — лукаво «оправдывалась» Александра Яковлевна. — Когда я писала, я делала это, прежде всего, для самой себя — для детей моего возраста: от десяти до девяноста лет».

Действительно, секрет ее успеха у этого «возраста» — в том, что каждый читатель чувствовал, что автор обращается к нему как к равноправному собеседнику, уважительно, доверчиво, вместе с ним, как бы на его глазах решая для себя проблемы, вновь и вновь возникающие перед человеком на протяжении всей жизни.

Что же касается детей, то разговор писательницы с ними очень похож на диалог между живописцем и девочкой в одной ее пьесе- сказке:

— Ты художник, я художник... Давай дружить, а?

— А вы почему надо мной смеетесь? Какой я художник?!

— Да, правда, ты еще не настоящий художник. Но ты можешь стать им!

Ты можешь стать, ты уже становишься человеком, гражданином, творцом! — вот что звучало в «голосе» ее книг, и юный читатель хорошо ощущал эту дружескую интонацию.

Замечательная старушка... Эти слова можно было бы повторить безо всякой иронии, если бы в них, по самому их смыслу, не было некоторого «привкуса» дряхлости, который никак не подходил к образу Александры Яковлевны.

Не было в ней и нередко свойственной столь почтенному возрасту благостности, известной отрешенности от окружающего. Она была добра и великодушна и вместе с тем по временам намеренно резка и язвительна, когда сталкивалась с лицами и поступками, ей глубоко антипатичными. Тут она становилась беспощадной, и с губ ее срывались характеристики, часть которых в литературных кругах вошла в веселое предание.

Некоторые высказывания Александры Яковлевны были даже весьма неожиданны для «дамских уст».

В сталинские годы процветал писатель Николай Шпанов, плодивший пухлые и фальшивые романы о «поджигателях войны» и всяческих «заговорщиках». Однажды, когда об этом зашла речь, Александра Яковлевна сказала, что в ее детские годы беспризорники обнаружили где-то обильные запасы дерьма и принялись лепить из него всякие фигуры. Шедший мимо ксендз, видимо, не разглядевший «строительного материала», умилился их продукции и спросил, не вылепят ли они и ксендза, на что получил ответ, что вылепят... если дерьма хватит.

Вот шпановские романы тоже написаны по принципу, насколько хватит дерьма, — заключил «облетающий одуванчик».

Она же, руководя семинаром начинающих драматургов и раскритиковав одну из представленных пьес, неожиданно встретила ожесточенный отпор авторов, особенно упиравших на многотемье своего опуса: тут, дескать, отражены и борьба за мир, и национально-освободительное движение и еще многое другое.

Александра Яковлевна беспощадно ответила анекдотом: в одну из дореволюционных булочных, славившихся своей разнообразной выпечкой, пришел человек за пирожками и, ознакомившись с ассортиментом, недовольно сказал, что вот в прошлый раз купил какие-то куда оригинальнее: там в начинке и капуста, и мясо, и икра, и еще что-то.

— А это, простите, не в прошлый четверг было? — поинтересовался продавец и, услышав подтверждение, пояснил: это повара в тесто вырвало...

Бывали и другие случаи, когда в давно немощном теле А.Я. как будто просыпался герой одной из ее первых инсценировок — Гаврош с его озорным языком. Так она хлестко отчитала известного в свое время поэта-сатирика за его ерническую и бестактную «сатиру» на первые (и, кажется, так и оставшиеся единственными) гастроли в Москве Ива Монтана.

Она и себе самой никогда и ни в чем не давала поблажки и постоянно обрушивала на свою — часто совершенно неповинную голову — всевозможные насмешки и обвинения.

Помню, как саркастически вспоминала она свою первую инсценировку, которую писала, плача от любви к герою, и заключила сентенцией:

— Когда пишешь, заливаясь слезами, — это не гарнир для хорошей пьесы!

И как она обижалась на своего уже покойного к тому времени друга Евгения Шварца, вспоминая, как он на заре их общей драматургической юности пытался увиливать от ее требования говорить друг другу правду по поводу написанного и принимался уверять, что «дети будут очень смеяться».

Если не знать Александру Яковлевну, то, перечитывая ее письма, можно было бы усомниться в искренности столь многочисленных, почти регулярно повторяющихся там сетований на свою неуверенность:

«Очень смешно, вероятно, когда такой престарелый писатель волнуется, как первоклашка перед контрольной работой, но что поделаешь, если я такая старая шляпа и рохля, столько лет не могу поверить сама в себя! У меня шестьдесят пьес, почти все шли в театрах широко по стране, были напечатаны, иные премированы на всесоюзных конкурсах и т. д. и т. п., кажется, можно бы уже привыкнуть к такой простой вещи, как выходить раскланиваться на вызовы зрителей? Так вот нет же! Я всю жизнь выходила так, что мой брат, обычно присутствовавший на всех премьерах, характеризовал это следующим образом: «Перепуганный, как заяц, автор раскланивается с публикой».

Однако это совсем не те привычные ужимки деланной скромности, с которыми, сказать правду, порой встречаешься в кругу литераторов или актеров. Александра Яковлевна, и правда, была к себе как к писательнице подозрительна:

«Я сама всю жизнь с очень большим недоверием относилась к «дамскому творчеству»... Вы думаете, я поначалу писала одни только инсценировки («Гаврош», «Восстание ангелов») только потому, что не могла и не умела писать свое? Нет, могла. Нет, умела. Но я так боялась в себе самой пережитков дамского творчества дореволюционной литературы... что я инсценировала авторов с настоящим мужским, то есть человеческим пафосом, как у Гюго, и с настоящей иронией, как у Анат. Франса. Мои первые пьесы-инсценировки — это от недоверия к себе... вот так, как иные для начала, когда еще только надевают коньки, катаются при помощи стула на полозьях». Такую же целомудренную робость проявляла она потом уже по отношению к прозе, несмотря на сразу определившийся успех первой же автобиографической повести «Дорога уходит в даль».

«Вторая книжка «Дороги» была мною дописана еще в сентябре 1957 года, — сообщает она. — Тогда же Детгиз принял ее очень горячо и собирался пустить в набор. Кажется, хорошо? Так вот нет же! Мне вдруг разонравилось почти все. Я забрала рукопись обратно из Детгиза и еще четыре-пять месяцев работала над ней, пока сдала опять. Вы думаете, я теперь довольна? Ничего подобного! А между тем в этом новом виде рукопись вызывает единодушное одобрение у очень придирчивых критиков (другим критикам, добрым, я не показываю!)».

Помню, как Александру Яковлевну приходилось буквально уламывать взяться за «Вечерние огни», и с каким сомнением на лице подставляла она поближе к говорящему свой слуховой аппарат, будто некий прибор, способный определить меру искренности и истинности его мнения.

Конечно, ее колебания были во многом оправданы теми условиями, в которых ей слишком часто приходилось работать:

«Я сейчас только что выкарабкалась из тяжелого обострения грудной жабы (плюс подпрыгнувшее, как лягушка, кровяное давление!). Врачи велят... ох, чего они только не велят, а главное, чего они только не запрещают! В общем, я их слушаюсь мало, но немножко считаться со своими хворобами все-таки приходится, конечно... Хочу кончить книгу (третью часть «Дороги») и написать еще четыре книги, которые готовенькие лежат на душе, но боюсь, что «ваше время истекает», как кричит телефонная барышня в прелестной «Золушке» Жени Шварца...».

Прибавьте к этим вырвавшимся «жалобам» (если их вообще можно так назвать) то, каково работать, писать человеку, еле слышащему и еле видящему.

Какие неимоверные усилия, какую «мобилизацию» всех скрытых резервов души, памяти, фантазии приходилось писательнице постоянно производить, чтобы восполнить отсутствие множества ежедневно, привычно, незаметно «потребляемых» и «усваиваемых» всеми нами звуковых и зрительных впечатлений!

Вспомнить хотя бы» с какой радостью писала она в очерке «Свет моих очей...», что после сделанной ей в знаменитом Филапговском институте тяжелейшей операции, «видела то, чего не видела уже много лет: цвет человеческих глаз».

Или другое: в заключительной книге трилогии есть беглое упоминание о том, как весной в окно стучат зеленеющие «лапки ореха». Это Александре Яковлевне было трудно увидеть. Невозможно услышать. Можно было только вспомнить, представить себе.

А ведь все это — лишь малая доля тех препятствий, с которыми она сталкивалась каждый свой «рабочий день», а то и «рабочую ночь» (вспомните: «Сейчас я еще «полулежу», но уже две недели, как работаю, хотя за такую работу надо бить даже больного, — и при этом так устаю, что за ночь раза три вовсе засыпаю...»).

Великий это, должно быть, был труд, если она сама при всей своей скромности однажды обмолвилась в письме: «Я вспоминаю свою жизнь с настоящим удовлетворением...».

Донимаемая болезнями и глухотой, тяжело пережившая смерть сына и явно недолюбливаемая своей знаменитой дочерью Надеждиной, создательницей танцевального ансамбля «Березка», она не сдавалась до конца, подобно Гаврошу в знаменитом романе Виктора Гюго:

«Он сидел на земле, струйка крови стекала по его лицу... он обернулся в ту сторону, откуда раздался выстрел, и запел... Он не кончил песни. Вторая пуля того же стрелка оборвала ее навеки. Эта великая и детская душа отлетела».

Как она полушутя, полувсерьез негодовала, если что-то мешало нам навестить ее: «Вот умру — жалеть будете!» И правда...

Как-то не помню нашей последней встречи, но, наверное, как всегда в Серебряном, Александра Яковлевна, стоя в передней, высоко вскинула руку в знак прощанья, другой придерживая слуховой аппарат — своего вечного капризного недруга и незаменимую палочку-выручалочку.

И, быть может, эта поза была бы самой пригодной для памятника многолетнему тихому мужеству.

— Прощай, наш седой Гаврош! — писал я вскоре после смерти Александры Яковлевны. — И вечно здравствуй в своих книгах, спектаклях, в наших сердцах, в вечно сменяющихся волнах читателей — «детей твоего возраста — от десяти до девяноста лет!».

И готов повторить эта слова уже в новом веке и новом тысячелетии.

ПРОШЕДШИЕ РЯДОМ, 3. ЕФИМ ЯКОВЛЕВИЧ

Надо сказать, что чехословацкие события мы переживали вместе с семьей Ефима Яковлевича Дороша, с которым все теснее сближались с конца пятидесятых годов.

Познакомился я с ним еще в том же «Огоньке», где вышли несколько его рассказов, а в 1952 году опубликовал в «Комсомольской правде» рецензию на книгу Дороша «С новым хлебом».

Во втором выпуске уже знакомой читателю «Литературной Москвы», имевшей столь драматическую судьбу, Ефим Яковлевич начал печатать «Деревенский дневник», который хвалили даже рьяные хулители сборника.

Очерк этот начинался словами: «Остановка в лесу, километрах в ста с небольшим от Москвы. От шоссе в сторону уходит мягкий и пыльный, освещенный солнцем проселок».

Двадцать лет спустя без малого, когда Дороша не стало, я писал, что эти строки кажутся почти символическими: «В них словно бы запечатлелся тот знаменательный поворот, который произошел в творчестве самого писателя, уже признанного, уверенно и не без успеха следовавшего по «шоссе» и вдруг, но на самом деле после некоей остановки, раздумья, свернувшего на какой-то неведомый «проселок».

Действительно, после многих лет работы разъездным корреспондентом, чьи маршруты доселе были весьма разнообразны, Ефим Яковлевич, перенеся тяжелую болезнь, стал вести более «оседлое» существование, по нескольку раз в год живя возле Ростова Великого, а нередко и в нем самом, и все более входя в круг местных забот и проблем, становясь «своим» и для хозяев избы, которую облюбовал (в городе же — для владельцев небольшого домишки), и для ростовской, «земской» интеллигенции.

Весной 1958 года, возвращаясь из командировки, я то ли еще в Мурманске, то ли на какой-то другой станции купил свежий номер журнала «Москва» с продолжением «Деревенского дневника» («Литературной Москвы» к тому времени уже не существовало). Оно мне настолько понравилось, что по приезде домой я позвонил Дорошу и побывал у него на Ново-Песчаной улице.

Во время этой и последовавших встреч и разговоров Ефим Яковлевич «заразил» меня своим восторгом перед «Письмами из деревни» А.Н. Энгельгардта, как раз тогда переизданными. Книга эта была написана в конце XIX века ученым-химиком, высланным из столицы в свое смоленское имение Батищево, и поневоле вынужденным заняться хозяйством.

«Должен сознаться, — писал Энгельгардт об одном батищевском знакомце, — я сам чувствую к Савельичу особенное расположение и именно вследствие сходства наших положений... Я — отставной профессор; он — отставной кондитер. Вместо того чтобы читать лекции, возиться с фенолами, крезолами, бензолами, руководить в лаборатории практикантами, я продаю и покупаю быков, дрова, лен, хлеб, вожусь с телятами и поросятами...».

На «писательство» же ученого подбил Салтыков-Щедрин, который и стал печатать его очерки в своих (и некрасовских) «Отечественных записках».

Нимало не идеализируя русского крестьянина, Энгельгардт вместе с тем с уничтожающим сарказмом отзывался о его тогдашних многочисленных и разнообразных «опекунах» (этой орде «благородий», которой отдали под команду мужика), готовых закабалить его бесконечными предписаниями:

«Господи, да что же это такое? Опыт миллионов земледельцев- хозяев, долголетняя практика показали, что рожь нужно сеять в пору... что эта пора для разных мест разная, и вдруг какой-то энтомолог решает, что (ради борьбы с «гессенской мухой» — А. Т.) пора эта должна начинаться не ранее 15 августа, а земство делает обязательное постановление и предписывает миллионам земледельцев сеять озимь в назначенный срок!.. Или уже раз человек делается чиновником, так Господь у него все способности отнимает?»

Помимо безупречной доказательности и обстоятельности энгельгардтовских «писем», они временами достигают подлинного сатирического блеска:

«Я противник всяких чиновничьих мероприятий, касающихся внутренней жизни... Все такие мероприятия никогда ни к чему не приводят, всегда ловко обходятся и только наносят вред народу, затесняют его и, по мнению мужиков, делаются только им в «усмешку». Точно вот — «на тебе, ходи вверх ногами!» И ходим, то есть не ходим, а делаем вид, что ходим. Идешь обыкновенным порядком, встречаешь начальство — «отчего не кверху ногами?» «А вот сейчас, ваше-ство, отдохнуть перевернулся», — и делаешь вид, что хочешь встать кверху ногами. Начальство само знает, что нельзя так ходить, но, довольное послушанием, милостиво улыбается и проследывает далее».

Всякий, кто помнит или хотя бы знает о стиле руководства сельским хозяйством в сталинские и последующие времена, может оценить, насколько злободневно звучали тогда эти «письма» о «делах давно минувших дней».

Ну, не орда «благородий» — так армия партийных чиновников, всяких уполномоченных и проверщиков!

И чем не «ходи кверху ногами» знаменитые кампании по внедрению повсюду кукурузы, искоренению травополья и т. д. и т. п.?!

Пример Энгельгардта (да еще и Глеба Успенского, другого любимого автора «Отечественных записок») во многом вдохновил Дороша на ведение своего «Дневника».

Осенью 1958 года я очень высоко оценил его книгу в статье «Действенная летопись» («Новый мир», № 10), где не был забыт и Энгельгардт.

Теперь нетрудно увидеть в ней иллюзии и надежды, увы, не оправдавшиеся, о которых уже говорилось выше — в рассказе о семье Федосеевых, но главный пафос статьи был в утверждении, что «Деревенский дневник» ценен, если вспомнить давнее выражение Герцена, «подслушиванием народной жизни, скрытной, неясной самому народу, не обличившейся официальным языком». В дальнейшем книга все более расходилась с тем, что вещалось на этом «языке», и, горячо одобренная в речи Твардовского на одном партийном съезде, в то же время вполне закономерно стала вызывать нападки в печати.

Я продолжал внимательно следить за новыми частями «Дневника» и откликаться на них. Упрочивались и отношения автора со мной и Ниной, особенно, когда по его совету мы с 1966 года стали снимать дачу в той же деревне Арханово, где и семья Дорошей (по другую же сторону Ярославской железной дороги, возле станции 55-й километр, летом жили в своем домике давние друзья Ефима Яковлевича — художники Татьяна Алексеевна Маврина и Николай Васильевич Кузьмин, постепенно ставшие и нашими добрыми знакомыми).

Мы встречались с Дорошем почти каждый день, а во время чешского кризиса вечерами слушали по его приемнику все более тревожные вести из-за пресловутого «бугра».

Другим волновавшим всех нас предметом были драматические события, происходившие с «Новым миром», куда по приглашению Твардовского Ефим Яковлевич годом раньше пошел работать членом редколлегии по разделу прозы.

Вспоминают, что некогда, держа в руках сигнальный номер журнала, где были в 1952 году опубликованы «Районные будни» Валентина Овечкина, Александр Трифонович сказал: «Ну, теперь поплыло!..»

И в самом деле, за овечкинским очерком последовали другие, расширявшие и углублявшие совершенный им «прорыв» в изображении реальной сельской жизни.

Среди них был и «Деревенский дневник», ставший главной книгой автора, если употребить ходкое в те годы выражение Ольги Берггольц. Я уже упоминал, что предшествующий сборник его рассказов назывался «С новым хлебом». Однако поистине новым хлебом стал именно «Дневник».

В конце века, после смерти писателя, в ответ на предложение переиздать эту книгу один из так называемых внутренних издательских рецензентов, учуяв начальственное отношение к ней, кинулся рьяно доказывать, будто Дорошевский «хлеб», дескать, уже слишком давно испечен, зачерствел и уже мало съедобен.

Между тем, хотя что-то из сказанного ранее в книге с ходом событий и становилось уже не столь актуальными, или даже заметно переосмысливалось, но чем дальше писался «Дневник», тем круче набирала высоту авторская мысль, тем большей оригинальностью отличался он по сравнению с очерками других авторов, «стартовавшими» одновременно с дорошевским и, в большинстве своем, так и оставшимися в «фарватере», проложенном «Районными буднями».

В сущности, книга постепенно перерастала свое «деревенское» имя, и то, что ее посмертное издание было озаглавлено иначе — «Дождь пополам с солнцем», объясняется не только и даже не столько некоторыми привходящими, редакционными причинами, сколько тем, что круг наблюдений и размышлений автора чрезвычайно расширился: «героиней» очерка стала не только маленькая деревня, где на долгие годы обосновался писатель, но и жизнь ближайшего «рай-центра» или, как он именуется в «Дневнике» Райгорода, на самом же деле — старинного русского города Ростова Великого, вошедшего на дорошевские страницы во всем разнообразии и богатстве своего многовекового бытия. Сельская жизнь все больше изображалась в книге «пополам» с городской, настоящее — в живых связях с прошлым.

В те годы знаменитый ростовский кремль, тяжко пострадавший от урагана, постепенно воскресал, восстанавливаемый архитектором Владимиром Сергеевичем Баниге, ставшим близким другом писателя, — и занимал все большее место в сердце автора книги, любившего подолгу живать в одной из крепостных башен.

Как после десятилетий молчания зазвучали (не без помощи Дороша) кремлевские колокола, «ростовские звоны», так и на страницах «Дневника» в полный голос заговорила сама история России, не оскопленная вычерками и вымарками из нее, например, патриотической и просветительской деятельности многих деятелей православной церкви, монастырей и их зачастую безымянных «Пименов», летописцев. Позже, живя неподалеку от Троице-Сергеевой Лавры, Ефим Яковлевич будет увлеченно писать о Сергии Радонежском.

Заметим, что это произошло задолго до того, когда все, связаное с религией, что называется, вошло в моду. Покамест на страницах того же «Нового мира» можно было прочесть и нечто совсем иное, вполне ортодоксально «советское». Например, в пылу полемики с явственно зазвучавшими в журнале «Молодая гвардия» (разительно изменившимся с тех пор, как мы с Ниной там работали) мотивами национальной исключительности и некоторой идеализации прошлого (еще куда как далекой от той, что набрала силу позже) Александр Григорьевич Дементьев в статье «О традициях и народности» (1969, № 4) явно иронически отзывался о стихах, посвященных «белокаменным красавцам-соборам» или оплакивающих их разрушение.

Не сомневаюсь, что и та ироническая интонация, с которой Дементьев упоминал о «патриархах-пустынножителях» и «патриотах- патриархах», не могла не задеть Дороша, который годом ранее с величайшим пиететом и уважением писал в очерке «Размышления о Загорске» (послереволюционное имя Сергиева Посада) не только о самом Сергии, но и о целой плеяде «выдающихся деятелей и блестящих умов» среди представителей церкви тех и последующих времен. Известно, что Ефим Яковлевич высказывал претензии к дементьевской статье до ее напечатания, а снял их лишь тогда, когда она — а в сущности «Новый мир» вообще — стала мишенью яростных доносов, носивших уже откровенно националистически-шовинистический характер и обвинявших журнал Твардовского в отсутствии патриотизма.

Примечательно, что писавшие и подписывавшие эту инвективу (а в ее составлении участвовали не только те, чьи имена стояли под опубликованным в софроновском «Огоньке» текстом, как об этом свидетельствует в своих мемуарах один из первоначальных авторов этого «письма» Виктор Петелин) якобы «не заметили» статью Дороша «Образы России», напечатанную номером раньше, чем дементьевская. Между тем в ней были не только те же образы, которые критик ставил в вину «молодогвардейцам» (например, «вставший над озером в лиловеющем предвечернем небе белый многобашенный и многоглавый, блистающий чешуйчатым серебром и сияющий золотом Ростов»), но и подлинный дифирамб древнерусской культуре, увиденной не только в ее исконной крестьянской природе, но и в разнообразных связях с европейскими соседями. Эта статья противостояла не только инсинуациям насчет «антипатриотизма» «Нового мира», но и невежественному противопоставлению отечественной культуры западной, да и всей мировой.

Вклад Ефима Яковлевича в «копилку» журнала был немал и к тому же, как вы только что убедились, ярко индивидуально своеобразен.

Думается, что это не всегда по достоинству оценивалось его сотоварищами. Даже первоначальное расположение Твардовского к Дорошу как-то ослабело, увы, не без влияния внутриредакционных «дипломатических» маневров. Недаром при всей своей сдержанности Ефим Яковлевич характеризовал одного из «замов» Твардовского как «византийца».

Особенно же тяжело пришлось Дорошу, когда после ухода Твардовского и увольнения его ближайших сотрудников ему самому и другому члену редколлегии Александру Марьямову воспрепятствовали покинуть журнал, как тогда выражались, в порядке партийной дисциплины. К сожалению, и сам Александр Трифонович и его окружение отнеслись ко всем оставшимся в редакции с необычайной резкостью. Владимир Лакшин в своем ныне опубликованном дневнике честил их предателями, штрейкбрехерами, коллаборантами.

Впоследствии другой заместитель Твардовского, Алексей Кондратович, дополнил свои записи того времени примечательным комментарием: «Но и тогда была у меня простейшая житейская мысль: а что делать Дорошу, Марьямову, остальным? ... легко было негодовать нам и мне, тому же Лакшину, — нас так или иначе трудоустроили. А тех что, на улицу? По собственному желанию? Да кто же их потом трудоустроит, тем более, как нас, с хорошими окладами?»

Между тем Ефим Яковлевич был уже смертельно болен.

Последней радостью его жизни оказалась поездка в Болгарию, история и культура которой его чрезвычайно интересовали. Но, увы, впечатлениям от этого путешествия, размышлениям, которые оно породило, уже не суждено было воплотиться в слове.

Ефим Яковлевич задумывал тогда рассказ «Последняя охота Василия III».

Последняя охота... Последняя поездка...

Кстати, о поездках. Еще до болгарской Дорошу предлагали посетить Польшу, а он, к нашему удивлению, что-то тянул и медлил. Нина уговаривала его поторопиться и несколько раз спрашивала, как идут дела... пока его жена, Надежда Павловна, втихомолку не умолила ее больше этой темы не касаться, объяснив, что Ефим Яковлевич потерял паспорт, а обращаться в милицию по этому поводу не хочет ни в какую!

Тогда мы, признаться, подивились этому «капризу». Однако ведь, по правде говоря, для меня самого необходимость иметь дело не то что с милицией, но даже с домоуправлением всегда была сопряжена с мыслью о возможности каких-то осложнений и неприятностей. А совсем недавно я прочел в книге Дюлы Ийеша, посетившего СССР в 1934 году, о его разговоре с нашим соотечественником, который на вопрос, как ему живется, ответил, что все бы ничего, пока не зайдешь в учреждение. «День прошел, Бычкова (управдома) не встретила, и я уже рада», — говорится и в одном дневнике того времени.

За истекшие с той поры десятилетия это «мироощущение» могло только укрепиться. А у Дорошей к тому же была своя незаживающая рана.

Брат Надежды Павловны, генерал, попал под Сталинградом в плен и потом испытал на родине все, что было «положено» таким, как он. Лишь многие годы спустя его имя появилось в печатавшихся «Вечерней Москве» списках расстрелянных.

Однако и этой кары, оказывается, было недостаточно! И в 1950 году в квартиру, только что полученную Дорошем как сотрудником «Литературной газеты», явились частые по тем временам незваные гости — и отнюдь не за самим писателем, как, было, подумали все домочадцы, а за... старухой-тещей, матерью «изменника родины».

Надежда Павловна разрыдалась, но один из «гостей» посоветовал ей лучше не убиваться, а быстро собрать вещи, да потеплее.

Когда Ефим Яковлевич сообщил о случившемся начальству, симоновскому заместителю Борису Рюрикову, то, услышав про возраст «преступницы», даже этот ортодоксальнейший и выдержанный партиец за голову схватился.

Так что были свои резоны для дорошевских «капризов»!

Бывают странные сближения, как говорил Пушкин. В конце «Деревенского дневника» говорилось о том, как вынужден уйти на пенсию талантливейший председатель колхоза Иван Федосеевич, который своей самостоятельностью и неуступчивостью вконец надоел начальству. Нечто подобное произошло и с Твардовским.

Ефим Яковлевич страдальчески воспринимал все случившееся и недаром лишь ненамного пережил Александра Трифоновича.

Тяжелейшая операция на мозге оказалась неудачной, и последние полтора года Дорош провел в прострации и полной физической беспомощности, лишь изредка с прежней остротой реагируя на услышанное от редких посетителей. Помню, какой сарказм выразился на его лице, когда я пожаловался на какие-то очередные пакости в Союзе писателей: а чего, дескать, вы ожидали?! В другой раз он бурно обрадовался приходу В.С. Баниге, воскликнув с явственной шутливой интонацией: «А мы с вами знакомы!»

Ефим Яковлевич умер 20 августа 1972 года. Довольно долго остатки «коллектива», как с явной язвительностью однажды всердцах назвал Твардовский пресловутых «коллаборантов», собирались в этом осиротевшем доме и в августе, и 25 декабря, в день рождения писателя. Потом кто умер, кто уехал, кто запамятовал про эти даты или даже счел эти «поминки» уже необязательными для себя. Нас остается все меньше, но светлая память об этом человеке жива по- прежнему.

У меня дома висят прекрасные фотографии ростовского кремля, сделанные сыном Ефима Яковлевича, Ильей. И порой при взгляде на них вспоминается жаркий летний день, когда вновь, впервые после десятилетий молчания, зазвучали монастырские колокола (как уже упоминалось, не без дорошевской помощи; даже веревки для них были куплены на его деньги).

Съехалось немало народа — в том числе сотрудники и авторы «Нового мира», Сергей Бондарчук со своей съемочной группой, которым знаменитые «ростовские звоны» могли пригодиться в фильме «Война и мир».

Приехал и старый приятель Дороша — поэт Степан Щипачев, и в какой-то момент я застал его задумчиво созерцающим пасшуюся неподалеку лошадь. Очень хотелось сделать снимок этого бывшего кавалериста с подписью: «Забыл, как называется этот агрегат...».

И вот мощно зазвучали над Кремлем, городом, озером Неро ожившие колокола! Было торжественно и празднично (а уж что творилось в душе самого Ефима Яковлевича!)

Шел 1963 год. Еще вроде бы стояла оттепель, хотя временами уже потягивало холодком. Еще и предсказать нельзя было, какие грядут повороты в судьбах некоторых из приехавших (вот промелькнул, например, еще молодой Владимир Максимов, будущий эмигрант и создатель знаменитого журнала «Континент»...)

Но это все еще впереди, а пока — сияет солнце, звонят колокола, блестит озерная гладь. И улыбка от какой-то немудреной шутки трогает утомленное лицо только что отэкзаменовавшейся старшей дочери Дороша — Наташи, у которой впереди — взрослая жизнь, замужество, рождение Паши, последнего утешения угасавшего деда...

ОТ ЩЕДРИНА ДО КУСТОДИЕВА

(ХВАСТЛИВАЯ ГЛАВА)

То ли мысли разбегаются, то ли попросту не в ладах я с композицией! Вот уже не раз мелькнуло в повествовании упоминание о моей книге о Щедрине. Не пора ли, однако, более связно рассказать об этом этапе моего, с позволения сказать, творческого пути?

Вычитанное у великого сатирика не раз приходило мне на помощь в полемических схватках (например, вокруг той же «Литературной Москвы»). О впечатлении, произведенном на нас с Ниной макашинским сборником воспоминаний о Щедрине, сказано выше.

Но Сергей Александрович Макашин не такой человек, чтобы ограничиться этим беглым упоминанием.

Я познакомился с ним в первые же месяцы работы в «Огоньке», когда этот крупнейший щедринист (или щедриновед?) руководил собранием сочинений писателя, выходившим в приложении к журналу. Помню, как сотрудница отдела приложений развеселила всех нас, зачитав письмо с жалобой на «ошибку»: напечатано «Светские монологи», а надо бы «советские»! Нынче-то я, грешным делом, подозреваю, что это была не тупость или малограмотность, а проказливая проделка, затаенный намек, что диалоги-то слишком злободневны. Впрочем, кто знает!

Красивый, стройный, загорелый (видно, после недавнего летнего отдыха), Сергей Александрович мне сразу очень понравился.

К приложениям я отношения не имел, да и вообще был в редакции, как говорится, без году неделя, но тем не менее вскоре увидел Макашина в работе: близился крупный щедринский юбилей (125 лет со дня рождения), и Сергей Александрович предложил вместо «общей» статьи публикацию новонайденных писем сатирика, полемических по отношению к некоторым толстовским теориям. Макашин был крайне занят: вместе с известным собирагелем Ильей Самойловичем Зильберштейном руководил чрезвычайно трудоемким изданием — сборниками «Литературное наследство» — и в ту пору готовил несколько «герценовских» томов на основе так называемой пражской коллекции, ставшей доступной для наших исследователей только после 1945 года. График сдачи материалов в еженедельном «Огоньке» был очень жестким (ходила даже шутка: хорошо бы, дескать, вот это поместить, но — срок сдачи вчера!), тем не менее, Сергей Александрович не подвел. И эти точность и добросовестность были особенно разительны по сравнению с целым рядом иных авторов.

Когда года через полтора несколько моих статеек обсуждались на приемной комиссии Союза писателей, одним из рецензентов оказался Макашин, отнесшийся к ним весьма доброжелательно и даже, пожалуй, снисходительно.

Узнал я об этом только много лет спустя, когда уже сам участвовал в каком-то приемном деле и, усомнившись в серьезности и достаточности представленных материалов, сразу же оговорился, что и меня-то самого некогда приняли «авансом». Тут-то Сергей Александрович с улыбкой возразил, что в тогдашних моих работах уже «что-то было видно» (за точность слов не поручусь, но смысл был именно таков).

Не помню, когда мне стали известны драматические перипетии макашинской судьбы: арест и тюрьма (по навету... тоже шедриниста, известного «стукача» Эльсберга), сравнительно раннее освобождение, героическое поведение на фронте. Нелегко приходилось ему и в «Литературном наследстве» с желчным, высокомерным, раздражительным Зильберштейном, не упускавшим случая заявить, что это он истинный создатель этого издания. Была тут, думаю, и ревность к Сталинской премии, полученной Макашиным за первый том биографии Щедрина.

29 января 1956 года Сергею Александровичу исполнилось пятьдесят лет. И мне, работавшему (после ухода из «Огонька») несколько месяцев секретарем секции критики новосозданного Московского отделения Союза писателей, позвонил один из руководителей этой «структуры», довольно известный в ту пору писатель, автор нескольких научно-популяризаторских книг Олег Николаевич Писаржевский, и предложил вместо того, чтобы вручать юбиляру торжественный адрес на каком-либо заседании, отправиться с поздравлениями к нему домой. Писаржевский вызывался и сам ехать вкупе со мной и с почтенным ученым, историком-культурологом и краеведом, автором прекрасной книги «Душа Петербурга», стареньким (по моим тогдашним меркам, а было-то ему всего шестьдесят шесть!) Николаем Павловичем Анциферовым.

Когда я в первый раз, в связи с уже упомянутой публикацией в «Огоньке», был у Сергея Александровича, он еще обитал в одном из ветхих домишек на Якиманской набережной с входом из подворотни в арке. Теперь же он жил в новой большой квартире за Соколом, на улице Панфилова.

Юбиляр потчевал нас шампанским, атмосфера была самая дружеская, а главное — наэлектризованная слухами о предстоящем партийном XX съезде и взволнованными ожиданиями, надеждами на общественные перемены.

В собравшейся компании только я был зеленым юнцом, не хлебнувшим того лиха, что прочие собеседники. Про макашинские мытарства уже упоминалось. К тишайшему же Николаю Павловичу судьба была особенно немилосердна. В годы гражданской войны он потерял двух детей, позже умерла жена; ленинградская блокада унесла сына, тогда же угнали в Германию дочь. Сам Анциферов был трижды арестован, побывал и в Соловках, этой тогдашней «столице русской интеллигенции», по выражению его однодельца, и на Дальнем Востоке.

Иные его сослуживцы и соседи по тюрьмам и лагерям считали Николая Павловича незлобивой божьей коровкой: он не переносил грубости и вульгарности, а от матерщины прямо-таки страдал. Казалось, согнуть, сломать его ничего не стоило. Но вот ведь какая история: именно Анциферов мог с чистой совестью сказать о себе и некоторых других участниках задуманного в конце 20-х годов громкого процесса: «Я пережил чувство гордости за своих коллег. Мы, представители «гнилой интеллигенции», в большинстве устояли. Не писали «романов» (то есть не выдумывали в угоду следователям небылиц о злодейских замыслах и поступках и своих собственных, и друзей, и знакомых. — А.Т.)».

И еще одна поразительная деталь: впоследствии Анциферов узнал, что следователь, добивавшийся от него «романа», расстрелян. И что же? «Я пришел в такое волнение, — пишет Николай Павлович в своих мемуарах, — что у меня сжало горло. О, конечно, не от чувства удовлетворенной справедливости. Нет, мне сделалось как-то не по себе. Жалость? Не знаю... Что должен был пережить этот человек перед своим концом!»

Чистая, благородная душа!

Примечательно, что существует легенда, будто причиной его предсмертного инсульта было потрясение, испытанное этим страстным почитателем Герцена, когда в пражской коллекции обнаружилось письмо жены писателя, свидетельствовавшее, что она была в интимной связи со «злым гением» этой семьи — поэтом Гервегом.

Что же касается Писаржевского, то это — особь статья. Человек чрезвычайно сдержанный, с прозрачными, холодноватыми глазами, он тоже в этот день был явно взволнован и непривычно словоохотлив. Именно тогда я узнал, что он долгое время был референтом академика Капицы. Говорили, что тот очень его ценил и любил. А должность-то была непростая, хотя бы уже потому, что великий ученый вступил в конфликт с всесильным Берией и, уж конечно, пользовался его усиленным «вниманием». Можно понять обычные осторожность и сдержанность Олега Николаевича!

Тем не менее, он одним из первых впоследствии выступил против господства в биологической науке шарлатана Лысенко и продолжал бороться с ним до самой смерти (чрезвычайно энергичный Писаржевский и умер прямо на ходу, в одном из московских переулков).

Кажется, я уже говорил о том, что моя рецензия на макашинский сборник воспоминаний о Щедрине была чуть ли не единственной в так называемой «широкой» печати, и он откликнулся благодарным письмом.

Нескольких месяцев не прошло, как, несмотря на «оттепель», над «Литературным наследством» сгустились тучи. Очередной том издания был посвящен Маяковскому и содержал некоторые публикации, входившие в очевидное противоречие с безупречно ортодоксальным обликом «лучшего, талантливейшего поэта нашей советской эпохи» (И. Сталин). И вот в новоявленном печатном органе Союза писателей РСФСР «Литература и жизнь» (не без основания вскоре получившем в писательской среде язвительное прозвище «Лижи») появляется разносная статья, одним из авторов которой был весьма посредственный «маяковед» Колосков, а другим «сам» В. Воронцов, — помощник всемогущего Суслова, виднейшего «идеолога» партии.

Почти одновременно в «Новом мире» была напечатана моя статья, дававшая тому «Литнаследства» в общем положительную оценку и в самый последний момент дополненная полемическими возражениями авторам «Лижи». Как последняя мне ответила, я, кажется, уже писал в главе о Твардовском. «Литнаследству», разумеется, досталось не меньше, а редколлегию, как водится, «укрепили» каким-то ортодоксом, — насколько помню, Храпченко. Макашин же опять меня горячо поблагодарил.

Вскоре, примерно с конца 1960 года, я всерьез принялся за книгу о Щедрине, заручившись устной договоренностью с заведующим редакцией известной серии «Жизнь замечательных людей» в издательстве «Молодая гвардия» Юрием Николаевичем Коротковым, очень самостоятельным и смелым человеком (это ему впоследствии, естественно, даром не прошло!).

Первый вариант рукописи был сдан к лету 1963 года, вчерне одобрен, но еще существенно дополнялся и был сдан в набор в начале следующего года.

Нина стала помогать мне проверять цитаты и только ахала и приговаривала, что вряд ли «такое» издадут. Особенно поразила (и развеселила) ее поездка глуповского градоначальника Фердыщенко из одного края городского выгона в другой, сопровождаемая его мечтаниями, как от этих «путешествий» «утучнятся поля... процветет скотоводство, объявятся (!) пути сообщения». Не так ли в это время разъезжал по стране и обещал все, вплоть до построения коммунизма аккурат к 1980 году, «наш родной Никита Сергеевич» (первоначальное название тогдашнего фильма о нем, по сценарию В. Захарченко)!

Нинины опасения не оправдались: книга вышла и даже под удар не попала, потому, быть может, что «нашего родного» почти сразу же сняли. Ее направленность и злободневность многие оценили.

Стою с кем-то возле Центрального Дома литераторов. Подходит Ярослав Смеляков, здоровается и, обратившись к моему соседу, мрачно говорит:

— Теперь я знаю, что он (кивок в мою сторону!) о нас думает!

Что касается Сергея Александровича, то он вел себя по отношению к моей книге прямо-таки рыцарственно. Сначала по просьбе редакции написал отзыв совершенно положительного свойства, хотя и сделал множество полезных замечаний и поправок, в частности предостерег от соблазнившей меня гипотезы о происхождении одного сюжетного мотива в пьесе «Тени». А позже опубликовал в журнале «Вопросы литературы» и обстоятельную рецензию, вновь — самым корректным образом — оговорив несогласие с некоторыми авторскими суждениями.

Любопытно, что когда через несколько лет в той же серии вышла моя книга о Блоке, Сергей Александрович прочитал ее одним из первых и сказал, что, по его мнению, она, к сожалению (!), будет иметь еще больший успех. Тут он, пожалуй, ошибся, но какая же благожелательность к младшему коллеге и какая трогательная ревность, как бы мой новый герой не «потеснил» старого, общего нашего любимца!

Долг, как известно, платежом красен. Мне удалось в какой-то мере отблагодарить Сергея Александровича за поддержку.

Я с огромным интересом следил за осуществлением замысла всей его жизни — рождением капитальной научной биографии Щедрина. Ей предшествовали десятилетия кропотливейшего труда, изучение разнообразных архивов, где Макашин сделал множество находок, подчас самого ошеломительного свойства. Так, знакомясь с одним судебным делом эпохи крепостного права, Сергей Александрович обнаружил там «вещественное доказательство» — припечатанный сургучом сверток с большой прядью волос, собственноручно вырванных помещицей у восемнадцатилетней дворовой девушки. (И когда недавно по телевидению коллекционерша с придыханием демонстрировала медальон с локонами одной из императриц, мне припомнилась та давняя макашинская находка и, каюсь, показалась куда более красноречивой!)

На второй том макашинской биографии я отозвался статьей, чего, увы, не смог сделать при появлении третьего, так как ранее писал на него внутреннюю рецензию для издательства и считался как бы участником этой книги.

Сергей Александрович боялся, что не успеет завершить свой, по его выражению, «смертельно» затянувшийся труд, поскольку был обременен не только традиционными хлопотами (и неприятностями!) по «Литнаспедству», но и новыми заботами — изданием полного собрания щедринских сочинений, главным редактором которого он стал.

И я счастлив, что мог помочь ему на заключительной стадии работы над биографией своими замечаниями, а по выходе последнего, четвертого тома посвятил этому событию одну из своих «колонок», которые в то время вел в «Известиях», озаглавив ее «Исполнен долг, завешанный...» — долг, который возложил на себя Макашин едва ли не с первых своих шагов в литературе.

«... Завершилась более, чем полувековая, работа, — писал я. — ... Этот четырехтомник — плод поистине подвижнического труда одного из крупнейших наших литературоведов, труда, который не смогли прервать разнообразные испытания и «перегрузки», выпавшие на долю автора. Вот уж поистине, говоря словами Некрасова, «все он изведал» — и войну, и плен, и «родимую» тюрьму, уготованную доносом «коллеги»...

Жаль, что заключительный том макашинского труда не поспел к столетию со дня смерти Щедрина, хотя еще горше, что не дождался выхода этой книги сам ее автор».

Мы всегда перезванивались с Макашиным в День Победы. Потом я поздравлял с этим праздником вдову писателя Таисью Михайловну, о здоровье которой Сергей Александрович вечно тревожился и которую ему, увы, привелось так печально «опередить». Теперь же в этот святой для нас день я «выхожу на связь» с их дочерью Таней и ее мужем Андреем Владимировичем.

Нина вечно подтрунивала надо мной: мол, никогда не могу обойтись без упоминания Твардовского. Грешен! Но припомню и на сей раз:

Ты дура, смерть: грозишься людям

Своей бездонной пустотой,

А мы условились, что будем

И за твоею жить чертой.

Книга о Щедрине встретила хороший прием не только у читателей, но и у критики (что, как известно, далеко не всегда совпадает!). За короткой, но содержательной рецензией в «Комсомольской правде» талантливейшего А. Асаркана (увы, рано умершего) последовали более пространные — Леонида Лиходеева в «Литературе и жизни», Екатерины Стариковой в «Новом мире» и — уже упомянутая — макашинская в «Вопросах литературы». Отозвались также «Московский комсомолец» и даже периферийный журнал «Дон», а на быстро вышедшее переиздание — «Юность» и «Труд».

«Шеф» серии ЖЗЛ Юрий Николаевич Коротков предложил мне подумать о каком-либо новом «герое». Я — не без колебаний — назвал Блока и получил согласие и авансовый договор (в отличие от предыдущей книги, которую писал на собственный «страх и риск»).

«Духу придавало» (выражаясь по-крыловски) то, что после моего выступления по случаю 80-летия со дня рождения Блока в ныне давно не существующей библиотеке, находившейся напротив входа в Политехнический музей, поэт Сергей Митрофанович Городецкий, одно время очень близкий к Александру Александровичу, сказал мне какие-то добрые слова и даже пригласил в гости, поговорить. Увы, я то ли постеснялся (такое со мной бывало не раз), то ли уже «ухнул» в щедринский океан и не собрался, о чем, конечно, потом горько жалел.

В какой-то мере «подстегнуло» меня взяться за эту тему и знакомство с только что вышедшим толстенным сочинением Бориса Соловьева «Подвиг поэта». Этой книге была уготована «дорога славы» — изобильные похвалы в печати и даже Государственная премия. Меня же она не просто разочаровала, а глубоко возмутила. И вовсе не потому, что автором был многолетний недруг (выше уже упоминалось о соловьевской статье, изничтожавшей возглавлявшийся мной критический раздел журнала «Молодая гвардия») и противник, с чьими догматическими высказываниями я не раз спорил и устно, и печатно.

Его книга была написана по существовавшему тогда трафарету, когда Блока стремились чуть ли не китайской стеной отделить от символизма (как Маяковского — от футуризма или как уже совсем комически «главный» пушкинист Д. Благой своего героя — от его добрых знакомых Осиповых и Керн, дабы доказать его близость к «простому» народу!). Соловьев не только «свысока» и весьма недоброжелательно отзывался о друзьях блоковской юности Андрее Белом и Сергее Соловьеве, но и аттестовал возлюбленных поэта как... агентов окружающего «страшного мира».

«Поправлял» он и самого Блока, объявляя, например, его предсмертную пророческую речь о Пушкине порожденной «неизжитыми идеалистическими заблуждениями и аристократическими предрассудками поэта», а его последнее стихотворение «Пушкинскому дому» — написанным «словно бы ослабевшей рукой».

И все это излагалось прямо-таки суконным языком, изобиловавшим штампами и бесконечными повторами одних и тех же речевых оборотов. Как надолго зарядивший дождь, страницу за страницей уснащали одинаковые эпитеты и образы. За «необычайными чертами» любовного чувства поэта следовали «необычайно близкие» ему стихи Владимира Соловьева и «необычайность» его собственных стихов, «необычайная масштабность» мира его чувств, переживаний и страстей, «необычайная» острота его лирики и «самые необычайные» средства художественной выразительности символистов вообще, выглядящие «необычайно экзотично», «необычайно энергичные» стихи Брюсова, в чьем творчестве «необычайно трудно разобраться». И этот перечень можно д-о-олго продолжать, равно как и исчисление «ахиллесовых пят» то «старого мира», то «исторического христианства», то самого поэта, а особенно — «ключевых образов» или просто «ключей» «ко многим любовным стихам Блока» и его замыслам, например, образа отца в поэме «Возмездие», который, разумеется, «необычайно сложен» и в то же время, оказывается, представлен «голым, общипанным (!) во всей неприглядной наготе», «не столько обрисованным, сколько заклейменным».

А чего стоят такие умозаключения «лауреата», как то, что «в творчестве Блока тема пьянства имеет определенные хронологические границы» и что «поэт все глубже осознавал, что не здесь проходит фронт борьбы со страшным миром», или что в стихотворении «Сусальный ангел», видя, как тает «немецкий ангел», поэт понимает, что «туда ему и дорога». Можно ли узнать в подобном истолковании драматически многозначные финальные строки этого стихотворения:

Ломайтесь, тайте и умрите

Созданья хрупкие мечты,

Под ярким пламенем событий,

Под гул житейской суеты!

Так! Погибайте! Что в вас толку?

Пускай лишь раз, былым дыша,

О вас поплачет втихомолку

Шалунья девочка — душа...

Просто руки чесались высечь автора этого «необычайного» сочинения (чего мне в печати сделать так и не удалось) или, уж во всяком случае, очистить и воссоздать подлинный образ Блока.

Когда же я всерьез засел за работу, случилось так, что из издательства «Художественная литература» прислали на отзыв рукопись книги известного исследователя блоковского творчества В.Н. Орлова, посвященной поэме «Двенадцать». Подробно и в целом весьма доброжелательно оценив рукопись, я в то же время высказал несколько принципиальных замечаний, касавшихся мнения автора о любовной истории Катьки и Петрухи, как о чем-то второстепенном, а также аттестации Катьки как «проститутки не из самых затрапезных» (должен сказать, что на сей раз куда ближе к истине был Соловьев, увидевший в ней «Кармен городских низов», — едва ли не единственная «живинка» во всей книге!).

Однако Владимир Николаевич, справедливо считая себя крупнейшим знатоком Блока, довольно пренебрежительно относился к «новичкам» на этом поприще. Когда вернувшийся после восемнадцатилетнего пребывания в «местах, не столь отдаленных», Анатолий Ефимович Горелов сказал ему о намерении попробовать себя в «блоковедении», Орлов реагировал на это словами: «Как! И вы хотите писать о Блоке?» — произнесенными с нескрываемо иронической интонацией.

Неудивительно, что к моим замечаниям и «подсказкам» он остался глух. Добавлю, что, когда моя книга вышла, и я послал ее Орлову, то получил следующий ответ: «Спасибо за книгу, я ее давно поджидаю». И больше никогда ни словечка, хотя я при встрече прямо полюбопытствовал, каково его мнение. (Какая разница с отношением Макашина к младшему коллеге!)

В работе над «Щедриным» мне только раз случилось обратиться в архив в поисках писем близкого знакомого Михаила Евграфовича, доктора Н.А. Белоголового к известному деятелю освободительного движения П.Л. Лаврову. В их переписке сатирик, его личность и творчество занимали большое место. Можно сказать, что Белоголовый, живший в Швейцарии, служил неким передаточным звеном между Щедриным и русской политической эмиграцией.

Между прочим, и сам Николай Андреевич, и его адресат были очень интересны. И, листая ветхие листочки, хранившиеся в ЦГАОРе — Центральном Государственном архиве Октябрьской революции, я испытывал тот же соблазн, о котором уже говорилось выше: некоей «тропинки», по которой тянуло пойти дальше, вникая уже в перипетии других судеб с их драматическими поворотами. Помню почти трагическую интонацию прощального письма доктора Лаврову перед возвращением в Россию, откуда он уже не надеялся поддерживать постоянную связь со знаменитым «крамольником».

Что же касается книги о Блоке, она потребовала куда более продолжительных кропотливых трудов в самых разных хранилищах документов его эпохи. Одно перечисление использованных архивных материалов заняло потом в книге целую страницу. И далеко не ко всему, что было нужно, я получал доступ.

Так, приехав в Ленинград, я был более чем настороженно принят одним из тогдашних руководителей Института Русской литературы (Пушкинского Дома), заместителем директора К.Н. Григоряном. Для начала он вообще выразил недоумение, зачем мне понадобились архивы: ведь о Блоке столько написано и столько документов опубликовано! По простоте я возразил, что еще не опубликованы хотя бы дневниковые записи поэта его последних лет.

Как же Григорян ощетинился! А! Вы ищете сенсаций! И вообще — мы знаем вас как щедриниста, но не как блоковеда!

Хорошо еще, что тут как раз подоспел сам директор — В.Г. Базанов подошел и кое-как урегулировал этот конфликт. Однако, когда я получил опись блоковского фонда, то обнаружил, что на многих страницах против перечисленных там «единиц хранения», сиречь документов, стояло: «не выдавать», «не выдавать», «не выдавать»! Вспомнилось, как сотрудница «огоньковской» библиотеки ворчливо говорила: «У нас книгохранилище, а не книговыдавалище...».

Тем не менее, даже очутившись на этом весьма голодном «пайке», удалось кое-чем «поживиться»!

В описи под одним из номеров лаконично значилось — «Касьян». Название было мне неизвестно. Что это? Рассказ, очерк, воспоминания, каким-то образом ускользнувшие от внимания прежних исследователей? Вряд ли! Но все-таки — что же? И я заполнил «требование» на выдачу...

Вскоре все разъяснилось. Как известно, Касьянов день — 29 февраля, — бывает раз в четыре года. И вот в восьмидесятых годах позапрошлого столетия четыре дочери ректора Петербургского университета А.Н. Бекетова завели тетрадь, куда записывали все важнейшие события каждого четырехлетия и свои «прогнозы» на будущее.

Среди прочих записей я прочел в «Касьяне» и такую:

«В 1880 году приехала Аля из Варшавы... 16 ноября 1880 года родился у нее в ректорской квартире сын Саша...» (Аля — младшая из дочерей Андрея Николаевича Бекетова, Александра, вышедшая замуж за профессора Варшавского университета А.Л. Блока, а Саша — будущий великий поэт).

С той поры записи в «Касьяне» становятся похожи на те зарубки на дверном косяке, которыми тогда, да и позже, отмечали рост детей.

1888 год: «Сашура уже учится, очень способен и красив».

1900 год: «Сашура на втором курсе юридического факультета, очень увлекается театром, думает посвятить себя театру...».

1904 год: «Сашура перешел на филологический факультет, теперь на третьем к/урсе/ занимается литературой, пишет стихи...».

1908 год: «Саша стал известным поэтом...».

Трудно сказать, почему исследователи, ранее работавшие над тем же архивным фондом, как-то «проигнорировали» эту тетрадь. Быть может, им не понравился несколько «дамский» тон, в каком говорилось о детстве будущего поэта: «Саша ангелочек прелестный» и т. п,

Вспоминая название тетради, думаешь, что и у исследователя тоже случается свой Касьянов день — день удачи, счастливой находки, вознаграждающей за долгое время внимательного «промывания» многочисленного материала, который, на поверхностный взгляд, кажется безнадежно «пустой породой», но где может нежданно-негаданно блеснуть драгоценная крупица.Тут никак нельзя бояться «лишнего» труда, нельзя пренебрегать малейшей нитью, которая может обернуться поистине ариадниной в сложном лабиринте давних взаимоотношений, любви и ненависти, творческих побуждений и замыслов.

Уже на заключительной стадии работы над книгой мне посчастливилось познакомиться с величайшим энтузиастом-собирателем всевозможных материалов о Блоке — Николаем Павловичем Ильиным, ныне, увы, давно покойным.

Еще в школьные годы он начал собирать книги русских поэтов, а когда после многих переездов, связанных с профессией инжене- ра-строителя, Николай Павлович в 1960 году обосновался в Москве, в его собрании уже выкристаллизовалось основное ядро — издания Блока и близких ему литераторов.

Шаг за шагом простой любитель превратился в специалиста-библиофила, завсегдатая букинистических магазинов, библиотечных, а потом и архивных залов.

Наконец, он пускается на поиски родных, друзей и знакомых поэта, а если не их самих—то их семей и потомков, расспрашивает, роется в старых письмах и фотографиях. Многие детали его рассказов комичны или грустны.

Вот этот пожилой человек звонит в одну ленинградскую квартиру. Дверь приоткрывается, он объясняет, что хотел бы видеть вдову поэта, бывшего приятеля Блока, потому что собирает материалы о его жизни... Переговоры ведутся сквозь дверную щелку, и после каких-то совещаний из глубины квартиры приходит ответ: «Нет, она вас принять не может...».

Вот Николай Павлович в другой квартире, у найденной им падчерицы одного из первых блоковских биографов — В.Н. Княжнина, но муж хозяйки величаво негодует, сочтя «неуместным» интерес гостя к «каким-то старым бумагам».

А где-то припоминают, что были, были какие-то письма и отыскивают их... в корзинке, где спит кошка. Легко представить, в каком они виде!

Навсегда останусь благодарен Николаю Павловичу не только за позволение воспользоваться некоторыми документами из его собрания и за существенные замечания, сделанные при чтении рукописи моей книги, но и за всю атмосферу, которой дышала его, тогда единственная, комната, где просто глаза разбегались от обилия фотографий, книг, рисунков, да и «всякой всячины»: была там, к примеру, игрушечная пушечка, принадлежавшая ближайшему другу поэта Е.П. Иванову, из которой Блок любил «стрелять» и которую вдова Евгения Павловича подарила Ильину впридачу к ценнейшим дневникам и мемуарным наброскам мужа.

Не забыть и ликующий голос обычно сдержанного Николая Павловича в телефонной трубке: ему стало известно, что моя книга уже продается в магазине на Новом Арбате и за ней стоит очередь!

Очень подробные и благожелательные отзывы о книге прислали не только «новичок» Горелов, с которым нас потом связала многолетняя дружба, но и такие «блоковеды со стажем», как Жирмунский, Николай Сергеевич Ашукин, Дмитрий Евгеньевич Максимов, Павел Петрович Громов и молодой, но уже отлично зарекомендовавший себя Леонид Константинович Долгополов, вошедший затем в круг моих близких знакомых. А Евгений Борисович Тагер впоследствии как-то даже сказал, что «такой книги у нас еще не было».

Иному читателю эти строки покажутся нескромными, и я вынужден сознаться, что «похвастаться» меня, в частности, побудило одно обстоятельство, отдаленное от описываемого времени более чем на треть века.

Вопреки макашинскому предсказанию, судьба этой книги оказалась довольно непохожей на участь предыдущей.

Разошлась-то она моментально. Притягивало уже само имя Блока. Характерно, что знаменитый спортсмен, конькобежец Е. Гришин, сказал в интервью, что раздобывал ее «всеми правдами и неправдами».

Однако с воцарением в издательстве «Молодая гвардия» нового начальства и вынужденным уходом Ю.Н. Короткова, бывшего поистине душой серии ЖЗЛ, отношение ко мне резко изменилось, и ни о каком переиздании даже речи не шло. А книгу о Щедрине... перезаказали другому автору!

«Блока» же — и то по настоянию К. Симонова — переиздали только двенадцать лет спустя, но в сокращенном виде якобы из-за отсутствия бумаги. А еще через десять лет новое, расширенное переиздание успешно затянули, а с началом реформ и вовсе сорвали.

В печати она тоже была встречена с прохладцей. Отзывы можно было пересчитать по пальцам — от крайне лестных для меня пространных рецензий Сергея Львова в «Неделе» и Александра Тишкова в «Вопросах литературы» до маленькой заметки Н.В. Реформатской в «Юности» и вялого пересказа содержания в журнале «Библиотекарь».

И вот совсем уже недавно, в 2004 году, когда снова — причем даже не по моей инициативе — возник вопрос о переиздании книги в значительно расширенном виде, я вдруг узнал из организованного издательством «Прогресс-Плеяда» отзыва, что она не только устарела за минувшие десятилетия (это бы еще куда ни шло!), но и никогда не представляла никакой ценности, что в ней не было ничего нового, «своего» и что автор якобы писал ее... по прямому правительственному заказу, дабы выставить Блока чисто советским поэтом! И вообще автор, я — «Лжедмитрий в блоковедении», попросту — самозванец, и никто из серьезных ученых эту работу не жаловал (впрочем, в доказательство приводится лишь имя Д.Е. Максимова).

Хорошо еще, что об этом «милом» отзыве не узнала Нина, умершая несколькими неделями раньше. Надеюсь, что теперь читатель извинит меня за «хвастовство» и некоторую «чувствительность» к изложенному.

Нет, не везло мне с Блоком!

В том же 1981 году, когда вышло новое издание книги, Миланский университет организовал симпозиум, посвященный исполнившемуся за несколько месяцев до этого столетию со дня рождения поэта. Приглашен был и я. Однако прямо накануне отлета советской делегации в конце августа нескольким ее членам «высшими» инстанциями было отказано в визе.

Узнав, что эта участь постигла и меня, итальянская сторона в лице профессора Эридано Баццаррели выразила совершенное недоумение, поскольку во всей писательской делегации я был единственным «блоковедом». Я написал протестующее письмо тогдашнему главе Союза писателей СССР Г.М. Маркову и просил объяснений. Но даже ответа не удостоился.

Поскольку о причинах случившегося можно только гадать, выскажу одно предположение.

В начале того же лета Союз писателей настоятельно просил меня поехать в Польшу, которая тогда бурлила: активно действовала «Солидарность», острые дискуссии шли и в Польской рабочей партии.

Намеченный главой делегации прозаик Петр Проскурин сказался больным — от греха подальше! И мы поехали вдвоем с поэтессой Людмилой Щипахиной.

Некто, провожавший ее, напутствовал словами: «Ты едешь на войну!» — но почему-то к нашему вагону не подошел, не счел нужным познакомиться с ее спутником в столь беспокоившем его путешествии. Причины этой конспирации остались для меня неясными.

Щипахина была соответственно настроена и с принимающими нас хозяевами, польскими писателями, разговаривала напористо и (скажем так) довольно поучающе. Я же был склонен относиться к происходящему там спокойнее и даже употреблял в разговорах и выступлениях образ весеннего половодья, после которого может появиться новый, плодоносный слой почвы.

По возвращении в Москву милая спутница доверила писать отчет о поездке мне, сама же посетила некоторые начальственные кабинеты — во всяком случае, в Союзе писателей, в частности побывав у В.М. Озерова. Не было ли тогда сказано нечто о «своеобразии» моей позиции и взглядов и не это ли сыграло опреденную роль в дальнейшем?

А быть может, припомнили мне и какие-то прошлые «грехи» — участие в ходатайстве за Даниэля с Синявским, приверженность «Новому миру» Твардовского... Как бы то ни было, в Италию я не поехал.

Несколько лет спустя обнаружилось, что в моем заграничном паспорте, хранившемся в Иностранной комиссии Союза писателей, существует строчка, посвященная предполагавшейся поездке в Венгрию на блоковский юбилей той же осенью 1980 года, о чем я знать не знал. Поездка не состоялась: то ли венгры передумали, то ли...

Для полноты картины остается упомянуть, что когда позже издательство «Прогресс» собралось было выпустить моего «Блока» на английском языке, дело вдруг стало затягиваться, затягиваться, и врезультате напечатана была новая, несколько беллетризированная работа Орлова.

Что ж, утешусь тем, что «отверженная» книга вышла в Словакии и дважды в Китае.

С неменьшей опаской, чем о Блоке, думал я о герое своей новой книги о Чехове. Что поделать! «Трусоват был Ваня бедный». И для начала пошел «в обход» — для серии «Жизнь в искусстве», выходившей в издательстве «Искусство», написал биографию Левитана, поскольку чеховское «присутствие» в судьбе Исаака Ильича общеизвестно.

И только потом прямо подступился к заветной теме, воспользовавшись некоторыми своими более ранними набросками — и в юбилейной (к 100-летию со дня рождения Антона Павловича, в 1960 году), статье, и в более пространном очерке, вошедшем в мой «детгизовский» сборник «Высокое небо. Четыре портрета» (Пушкина, Гоголя, Чехова, Блока).

Книга о Чехове — одна из моих любимых (у покойной Нины Сергеевны — самая), писать ее было и «боязно», и очень интересно. Очень помогала своими замечаниями и советами мой постоянный, еще с книги о Твардовском, редактор издательства «Художественная литература» Софья Петровна Краснова, сама усердно перечитывавшая в это время и Чехова, и обильную литературу о нем.

В отличие от «Щедрина» и «Блока», ряд глав и фрагментов этой книги (о «Лешем» и «Дяде Ване», «Вишневом саде», о полемике в «Скучной истории» с повестью Поля Бурже «Ученик», с Сувориным и др.) были предварительно опубликованы в периодической печати и вызвали небезынтересные читательские письма (например, писателя-историка В.М. Глинки).

По выходе же книги «А.П. Чехов и его время» она была доброжелательно оценена в рецензиях не только моего давнего знакомого Сергея Львова (увы, доживавшего свои последние годы) в «Дружбе народов», но и многолетней исследовательницы чеховской жизни и творчества Э.А. Полоцкой (некогда дебютировавшей в моем отделе в «Молодой гвардии»), В.А. Келдыша и В.Е. Хализева (любопытно, что написанное последним было перепечатано из «Вопросов литературы» в качестве предисловия к китайскому переводу). При новых изданиях в 1985 и 2004 годах книга была существенно дополнена.

Когда я в самом конце 1976 года заканчивал первый вариант «чеховской» книги и уже порядком «выдохся», неожиданно позвонил Юрий Валентинович Трифонов, знакомый мне — пусть и не очень близко — еще со студенческих лет, с просьбой написать предисловие к его двухтомнику в «Художественной литературе». Причиной этого его выбора было, вероятно, то, что в 1966 году я, один из немногих, печатно откликнулся на документальный очерк «Отблеск костра» — первый подступ Трифонова к теме, впоследствии развернутой и в огромной степени углубленной в романе «Старик», а в конце 1973 года принял участие в обсуждении романа «Нетерпение» (мне-то собственное выступление казалось довольно поверхностной импровизацией, но Юра счел его интересным).

С величайшим «аппетитом» стал я перечитывать трифоновскую прозу, которая в чем-то соотносилась и перекликалась с чеховской (о чем и будет вскоре сказано в моей статье), тем более, что вокруг нее в ту пору кипели яростные споры, и я сам уже немного ввязался в них, резко возражая против дежурных упреков писателю в преимущественном внимании к быту, а не к «высокому» бытию.

Характерно было само название одной из статей этого рода — «... Фламандской школы пестрый сор», автор которой напрочь игнорировал лукавый, иронический смысл этой мнимой пушкинской инвективы:

Порой осеннею намедни

Я, завернув на скотный двор...

Тьфу, романтические бредни,

Фламандской школы пестрый сор!

Таков ли был я, расцветая,

Скажи, фонтан Бахчисарая.

С каким напускным негодованием «громит» Пушкин за этот мнимый грех самого себя — наступающего зрелого, «онегинского» периода!

Предисловие к двухтомнику позволяло доказательно оспорить предъявлявшиеся Трифонову претензии. Прочитав его, редактор книги, симпатичнейшая умница Татьяна Сумарокова, к сожалению, вскоре трагически погибшая, заявила, что сделает все, чтобы оно прошло (а сомнения были!).

Сам же Юра позвонил и лаконично сказал:

— Так обо мне еще не писали!..

В 1978 гаду двухтомник вышел с целехоньким предисловием. Увы, новых моих статей о трифоновской прозе («Второе дыхание» в «Литературной России» 1985 года и др.), писателю прочесть было уж не суждено.

После выхода «Чехова...» я, подстрекаемый добрыми отзывами критики и читателей о «Левитане», отважился взяться за книгу о Кустодиеве. Она имела очень трудную издательскую судьбу, подвергшись не только специфически искусствоведческим упрекам и требованиям, но даже замечаниям несколько доносительского свойства — об усмотренной в ней симпатии к русскому купечеству. И когда после всех редакционных мытарств книга все же увидела свет, то была обойдена в критике полнейшим молчанием. Между тем о ней одобрительно в личном письме отозвался такой строгий (и умевший быть крайне язвительным!) ценитель, как известный искусствовед Александр Каменский. «Это, по-моему, лучшее, что о Кустодиеве написано, — писала мне и его коллега Алла Александровна Русакова. — Самая объективная и благородная книга».

«ЗАГРАНИЦЕЙ». 5.

«ПРИСНИЛСЯ МНЕ СОН»...

Весной 1962 года мне сообщили, что я включен в состав писательской делегации, которая осенью должна поехать в Болгарию.

Как известно, тогда бытовала шутка: курица не птица, а Болгария — не заграница. Больно уж похожи были друг на друга наши политические режимы! Болгарские руководители изо всех сил старались копировать, подражать «старшему брату» и при этом нередко хватали лишку.

Поэт Божидар Божилов рассказывал, как сидел однажды ночью в кафе (большой был любитель такого времяпрепровождения!) и вдруг видит, что у входа возникает группа людей в форме хорошо известных «органов» и направляется к его столику.

Ну, думает, всё... А они подходят, вежливо козыряют и вручают ему отнюдь не ордер на арест, а пакет от самого Вылки Червенкова.

Нынче вам и в словарях вряд ли удастся отыскать это имя. А в сталинскую эпоху то было первое лицо партии и государства.

В пакете же была подписанная этим небожителем верстка сборника его высказываний о литературе и искусстве, составителем или редактором которого и был насмерть перепугавшийся Божидар. И ну никак невозможно было отложить отправку этой важнейшей «фельдъегерской» почты до утра!..

Тем не менее, хотелось побывать в этой «незагранице», где, кстати, Червенкова давно сняли и заменили, уже, возможно, памятным хотя бы части читателей Тодором Живковым, который, воцарясь в 1954 году, надолго пересидел на посту даже самого Брежнева и — уж не за выслугу ли лет? — был еще в 1977 году пожалован званием... Героя Советского Союза (впрочем, нам к этому не привыкать: вспомним хотя бы Насера).

Кстати, после войны за рубежом я еще не бывал.

Однако все же не живковская Болгария стала моим первым «международным вояжем».

В самом начале сентября нас с совсем молодым тогда поэтом Робертом Рождественским чуть ли не умолили срочно поехать в Монголию, в Улан-Батор. Причина была замечательно бюрократическая: ни у кого, кроме нас, еще не были оформлены загранпаспорта какого-то нового образца, а в Улан-Баторе уже была назначена встреча с советскими писателями.

Чего, кажется, проще — отменить ее или перенести на более поздний срок! Однако в дотоле смирнехонько следовавшей нам во всем стране вдруг проявили самодеятельность — решили пышно отметить 800-летне со дня рождения Чингисхана, и это вызвало всплеск ностальгических воспоминаний о «былом величии». Зазвучали патетические речи о временах, когда «от топота наших коней дрожал целый мир», и т. п. Насколько теперь помнится, думали даже поставить памятник, выпустить почтовые марки.

«Старшему брату», чьим предкам от юбиляра пришлось солоно, все это не понравилось. Юбилей «свернули», кто-то лишился своих высоких постов — но отменять в этих условиях писательский визит сочли неудобным.

Принимали нас с Робертом очень тепло, все обиды и тревоги были птубоко упрятаны. Мы беседовали с местными писателями (некоторые учились в нашем Литературном институте), были приняты главой столичного буддийского монастыря (едва ли не единственного уцелевшего от уничтожения, как говорили нам, при помощи танков), побывали в селе.

Разве что не встретились с академиком Ринченом, поскольку был он замешан в восславлении Чингисхана. Да порой упоминалось мельком о происходивших здесь при маршале Чойбалсане репрессиях и расстрелах. Чойбалсана уже десять лет не было в живых, но его жестокое правление (1939-1952 годы) будет публично осуждено только десятилетия спустя, в 1988 году, уже на волне, поднятой нашей перестройкой.

Когда мы вернулись в Москву, остальная часть делегации, направлявшейся в Болгарию, уже выехала в Софию поездом. Нам же предстояло, как и в Монголию, отправляться самолетом. При этом мы рисковали опередить коллег и оказаться единственными, кто во время прибудет на уже назначенное торжественное собрание.

Услышав об этом, Роберт комически ужаснулся, представив наше незавидное положение, и, обратясь ко мне, воскликнул: «А мы все поем, все поем, все поем!!!»

Ему вспомнился знаменитый эпизод из фильма «Цирк», где из-за опоздания артистки директор вынужден был бесконечно повторять перед ропщущей публикой свои старые номера.

Слава Богу, все обошлось. Хотя гости и припоздали, зал не только не роптал, но прямо-таки заходился от энтузиазма, скандируя: «Вечна дружба! Вечна дружба!»

Особенно тепло принимали Бориса Слуцкого, который участвовал в освобождении Болгарии и теперь прочел улыбчивое стихотворение о тех временах и нравах, когда местные партизаны сгоряча переарестовали в Плевене чуть не всех предпринимателей. «Их партизаны не обижали, следили, чтобы не убежали», а кончили тем, что решили «буржуазию города Плевена выпустить из плена».

Слушатели бурно веселились, тоже с энтузиазмом вспоминая те месяцы, когда, по свидетельству того же поэта, не требовалось никаких агитационных листовок и «навстречу нашим танкам выходили целые деревни — с хлебом-солью, виноградом, попами» (так и вижу добродушную усмешку Бориса при этом последнем слове!).

Дружеское, благодарное отношение к России было и оставалось совершенно неподдельным. Слишком еще памятна болгарам роль наших войск в избавлении их от турецкого ига в 1877-1878 годах. Об этом говорят многочисленные памятники, церкви, носящие имя Александра II, скорбные горы черепов и костей погибших русских солдат, благоговейно сохраняемые десятилетиями.

Что греха таить: мы-то сами изрядно подзабыли, что да как тогда было. Трагически знаменитую Шипку ныне часто осматривают в прекрасную погоду, наслаждаясь открывающимися оттуда видами, мы же попали на Шипку поздней осенью. Небо было затянуто тучами, гудел пронизывающий ветер. И можно было хотя бы отдаленно представить, каково приходилось здесь солдатам! Вспомните страшный триптих художника Верещагина «На Шипке все спокойно» (успокоительная формула тогдашних военных сводок!) — скрюченную фигуру постепенно заносимого снегом солдата...

Когда мы спустились с горы и очутились в тепле, Вера Инбер, плача, запричитала, как нам, в сущности, повезло — хотя бы чуть-чуть прикоснулись к тому, что здесь творилось.

Увы, усилиями иных наших представителей всякого рода в Болгарии (да и местных деятелей) в отношения двух славных славянских народов было привнесено много казенщины, фальши, натужного пафоса. Настанет время, когда все это нам горестно отольется: сначала ощутимо потянет холодком, а уж потом...

Мне и тогда уже порой становилось как-то не по себе от этих не- молкнущих возгласов о «вечной дружбе», и вспоминался эпизод из горьковской повести, когда некая дама не уставала повторять матери рассказчика, что некогда ей тальму со стеклярусом подарила, и явно ожидала все новых и новых изъявлений благодарности.

Рассказывая о Суркове, я уже упоминал о том редком самодовольстве, с каким оценивал наши отношения с Болгарией советский посол Денисов. Между тем, в первый же день пребывания в Софии я ощутил, что дело совсем не так благополучно.

Поскольку мы с Рождественским выглядели посвежее, чем приехавшие поездом, вечером в наш номер набилось множество местных литераторов, а чуть ли не под утро внезапно заглянул человек, встреченный болгарскими гостями подчеркнуто уважительно — и не только потому, что — старше всех.

Это был один из подлинных героев партизанского движения, поэт и прозаик Веселин Андреев. Он был настроен горестно и скептически, и уже не очень благожелательно по отношению к «старшим братьям». Насмешливо предсказывал, что открывавшиеся на следующий день заседания будут не интересными и что мы, гости, ничего нового не скажем. В частности, не возлагал он особых надежд и на своего давнего знакомого — главу нашей делегации Суркова (и — не ошибся).

Я был задет, мы схватились, заспорили, и назавтра я уж, как говорится, костьми лег, чтобы лицом в грязь не ударить. В перерыве Веселин разыскал меня и, ничего не говоря, просто пожал руку. За время дальнейшей поездки по стране мы продолжали разговаривать о многом и стали друзьями. Он даже шутливо передарил мне свою партизанскую кличку — Андро.

Кстати, когда несколько лет спустя отмечался юбилей Андреева, он поблагодарил через газету всех, кто его поздравил, и в том числе человека, как писал Веселин, которого он в годы войны знал под такой-то кличкой. Имелся в виду Тодор Живков, который, насколько мне известно, почему-то счел себя оскорбленным, и у юбиляра даже были какие-то неприятности.

Помню, как тягостно пережил он, находясь в Москве, весть о расстреле польских рабочих в Гданьске. А с той поры так много воды, и опять-таки — крови, утекло, и столько всего открылось и совершилось, что стареющее сердце Аидро не выдержало. Если Живков со сподвижниками остались тверды в отрицании своей вины, то человек, десятилетиями находившийся в откровенной оппозиции к их политике и нравам, предпочел покончить с собой... Вечная, добрая ему память!

Пестра была наша делегация! Рядом с давно определившимися Инбер и Сурковым были еще только-только выходившие в «путь-дорогу» — Рождественский, украинский поэт Дмитро Павлычко, ленинградский — Олег Шестинский. И как разошлись потом их судьбы! Кто мог представить, что веселый, остроумный, добрый Роберт, казалось бы, самый благополучный и наименее «покусываемый» критикой из всех ровесников-шестидесятников, так трагически рано будет сражен тяжелейшей болезнью, распрощавшись с жизнью до сих пор ранящими строками:

Волга-река. И совсем по-домашнему:

Истра-река.

Только что было поле с ромашками...

Быстро-то как!

.................................................

Может быть, может быть, что-то успею я

в самых последних строках!..

Быстро-то как!

Быстро-то как...

Быстро...

Или что тридцатитрехлетний тогда Дмитро Павлычко, упоенно «братавшийся» с болгарами, играючи осваивавший их родственный язык, талантливый, но как-то кисло игнорируемый «общесоюзной» критикой, вдруг (в страстном желании, наконец-то, угодить ей, что ли?) «оскоромится» скверными стихами о залитой кровью афганской земле, а позже кинется в политику, даже, кажется, министром «незалежной» Украины станет!

А Олег Шестинский, пленявший болгар знанием их языка, какую карьеру сделает, пополнив своим именем печальный перечень крепко запомнившихся Ленинграду руководителей местной писательской организации — Всеволода Кочетова, Александра Прокофьева!

Стихи Павлычко мне давно не попадались, зато Шестинским последних лет не раз поражался: до того бесталанны, а главное — злобны к вчерашним коллегам, ныне чем-либо не потрафившим!

Самой же яркой и колоритной фигурой в делегации был, конечно, Борис Слуцкий.

Решительно не могу припомнить, когда и как я с ним познакомился и почему мы довольно быстро перешли с ним на «ты» (хотя с некоторыми куда более близкими ему людьми он всю жизнь оставался на «вы»).

Не могу сказать, что мы часто виделись, хотя была пора, когда жили совсем по соседству.

И больше всего разговоров было у нас, пожалуй, именно во время этой поездки.

Как-то так вышло, что по большей части мы ездили по стране в одной машине и вместе жили в гостиницах. Совсем случайно это, конечно, не было. Позади были какие-то совместные выступления (хорошо помню, что в том числе — в музее Маяковского, еще в старом помещении его), а главное — треволнения, связанные с нелегким прохождением в печать первой книги Бориса «Память» (1957).

Редкая среди прочих его кратких дарственных надписей патетическая фраза — «Андрей! Ты делом доказал свое отношение к этой книге, как впрочем не раз делом доказывал свое отношение к искусству», — объясняется тем, что одна из положительных внутренних рецензий на представленную Борисом рукопись была написана мной.

Как уже было сказано, в Болгарии его принимали особенно тепло. Знали его стихи — и не только напечатанные, но и такие, как «Бог» и «Хозяин», которые в Софии его как-то раз просили прочесть — конечно, в узком дружеском кругу.

Знаток живописи, он во время посещения местного художественного музея безошибочно устремлялся в каждом зале к самой лучшей картине, что произвело большое впечатление на сопровождавшую нас с ним сотрудницу.

Однажды во время наших затягивавшихся часто заполночь разговоров Борис со свойственным ему сдержанным юмором живописал эпизод, случившийся с ним во время недавней (1957 года) поездки в Италию нескольких известных советских поэтов. Был среди них и Твардовский, стихов Слуцкого не любивший и не печатавший. Борис относился к этому хладнокровно, а сам некоторые произведения Александра Трифоновича весьма ценил и даже порой читал во время своих выступлений. Но в общем их литературные пристрастия и вкусы решительно разнились.

И надо ж было так случиться, что на обратном пути оба оказались в одном купе вместе со случайным попутчиком, дипломатом-казахом в придачу.

В разговоре Твардовский очень резко высказался об одном из любимых Борисом поэтов и внезапно воззвал к «нейтральной» стороне — соседу-дипломату: «Вы знаете стихи такого-то?»

Оказалось, нет. Тогда Александр Трифонович спросил, а знает ли он его, Твардовского. И тот с восторгом припомнил «Василия Теркина» и заявил, что автор — великий поэт.

«Великий» восторжествовал, но, как оказалось, ненадолго. При всей своей корректности Борис в таких вопросах был неколебим.

— Тогда я решил, — рассказывал он, — воспользоваться «запрещенным» приемом. А Ошанина, — спрашиваю, — вы знаете? О, да, — отвечает. — Великий поэт!

Посрамленный Твардовский выругался и залег на свою полку.

А ведь, в сущности, своя своих не познаша! Как и его «оппонент», Слуцкий был в высшей степени привержен благороднейшим гуманным традициям отечественной литературы. Совсем в иной поэтической манере, но и он восславлял и оплакивал героев и мучеников войны, сострадал «девчонкам» в военной форме, солдатским вдовам и тем, которые были обречены на одиночество из-за зиявшей «недохватки» мужчин.

Помню его рассказ о своих соседках по коммунальной квартире на Университетском проспекте, их несбывавшихся надеждах — даже на то, чтобы хоть на праздник заполучить в свою компанию кого-либо из «сильного пола», и печальных посиделках.

А как пронзительно, стихотворение Слуцкого «Мальчишки» — о первом, уже не тревожимом заводским гудком, мирном сне ребят, не по возрасту рано вынужденных встать к станку:

Мальчишки в форме ношенной

(Шестого срока минимум),

Они из всей истории учили подвиг Минина

И отдали отечеству не злато-серебро, —

Единственное детство, все свое добро.

Как и Веселина Андреева, не миновала Бориса и трагедия разочарования в «реальном социализме», подменившем изначально благородные идеи. Трагедия многолетних надежд на оздоровление общества. Какой страдный путь угадывается между строками: «Ожидаемые перемены околачиваются у ворот», и более поздними: «В ожидании перемены жизнь, как есть, напролет прошла». Или еще такими:

Эта песенка спета

Это громкое «да!»

Тихо сходит на «нет».

Я цветов не ношу,

монумент не ваяю,

просто рядом стою

солидарно зияю

с неоглядной,

межзвездной почти пустотой,

сам отпетый, замолкший, поблекший, пустой...

Он как-то выразил надежду, что люди его поколения нет-нет да обмолвятся его строкой. Но думается, что многие даже из следующих читательских волн расслышат его благородную боль за все, что было пережито страной и народом.

Не знаю, великий он или не великий. Знаю, что он — из тех, кого ровесник называл «золотыми ребятами сорок первого года», а его имя — одно из драгоценных имен русской поэзии.

Наша поездка была богата впечатлениями: Плевен, Пловдив, Варна, Бургас, Несебер сменяли друг друга, пусть и в несколько досадно лихорадочном темпе, да еще со всякими ритуальными посещениями. Временами доходило до смешного: где-то возле Казанлыка привезли в какой-то знаменитейший винный погребок, где у входа нас ожидали... пионеры с цветами. Вера Михайловна Инбер аж руками всплеснула при виде этой «мизансцены» и категорически отказалась идти сквозь этот строй, сославшись на возраст (и правда, преклонный) и усталость. Впрочем, когда мы некоторое время спустя вернулись после «дегустации», то по оживленному выражению лица нашей «старейшины» поняли, что и ей порядком «поднесли»!

Самым же большим событием в этом путешествии стали для меня часы, проведенные в древней столице страны — Тырнове. Помимо того, что город, стоящий над рекой Янтрой, изумительно красив, здесь у меня возникло знакомство с поэтессой С., тоже, как Веселин, сделавшейся моим другом и — что уж теперь таить! — серьезным увлечением.

В тот вечер ей вручали какую-то премию, вызвали на сцену. Тут-то я и увидел С. Ей было тридцать три, и очень она была хороша с ясным открытым лицом, пышными каштановыми волосами и скромным достоинством (чем-то напоминавшим свойственное и Нине).

В фойе я передарил ей преподнесенные мне, как всем русским гостям, белые гвоздики. Несколько удивившись, она даже сказала что-то насмешливое, отстраняющее.

Однако, когда потом некоторых из нас пригласили на костер в окрестный лес, мы — разумеется, не без моих усилий, — оказались поблизости друг от друга, перебросились словцом-другим, а когда вдруг заморосило, я снял пиджак и укрыл новую знакомую.

Позже, на банкете, Веселин, уловив мой нескрываемый интерес к С., предпринял рейд туда, где она сидела (да не одна, а с мужем), «выкрал» ее и привел в нашу компанию.

Не очень это, конечно, было тактично с точки зрения «болгаро-советских отношений».

Однако нам было весело, я что-то удачно сострил и получил откровенное одобрение «похищенной». Потом же мы и вовсе сбежали вдвоем на узкие и прелестные улочки ночного города, бродили, несмотря на вялый дождь, о чем-то болтали и потом вернулись в чей-то номер, где она сидела, сбросив туфли, видимо, все-таки промокшие.

Но вскоре за ней пришли, вероятно, шепнув о мужнином недовольстве. (Впрочем, Слуцкий, добродушно-усмешливо наблюдавший за нашим «романом», считал, что С. к мужу уже равнодушна).

Снова мы увиделись лишь в самые последние дни, проведенные в Софии, перед отъездом. Корректно, хотя для меня внутренне напряженно, состоялось знакомство с весьма импозантным супругом С.

Едва ли не в тот же день на каком-то сборище в Союзе болгарских писателей я, выступая, сказал, что уезжаю влюбленным в эту страну и даже конкретно в некоторых людей. Чуточку позже украдкой покосился — ясно, в чью сторону. С. сидела, чуть пригнувшись и прижав ладони к щекам; похоже, что покраснела.

Год спустя летом она приехала в Москву вместе со знаменитой поэтессой и какой-то художницей. Мы раза два-три встретились, хотя в это время мы с Ниной жили на даче. Были у Маргариты Алигер, в другой раз я постарался показать гостье старую Москву — Коломенское, очень ей понравившееся, Крутицкое подворье. Погода не благоприятствовала походу, да и заблудился я слегка на плохо освещенной улице, но в этот момент С. весело взглянула из-под какого- то платочка и уверила меня, что ей очень хорошо. С нежностью вспоминаю, что когда однажды позвонил ей в гостиницу и спросил, что она делала, то услышал в ответ: «Немножко читала, немножко ждала!»

Позже с какой-то делегацией мне был прислан простой и милый подарок — штопор, упрятанный в медном ключе, с запиской, что это ключ от любого болгарского дома.

Через два года С. позвонила, что она опять в Москве. Я примчался в гостиницу с памятными белыми гвоздиками, и мы снова немного побродили по осеннему городу, побывали в Донском и Новодевичьем монастырях.

Она уже рассталась с мужем и не скрыла, что при этом ей ставилось в упрек и тырновское «бегство». Приехала не одна, познакомила меня со спутником, который мне понравился. Насколько прочен и долог оказался этот союз? «В 65 году, — напишет С. несколько лет спустя — конечно, я была не я: такая издерганная, такая конченная, что сама себя ненавидела... У меня почти не было сил сопротивляться. Не хочу думать об этом».

Тем не менее, встретились мы очень хорошо и тепло. «...У меня всегда было к тебе необъяснимое чувство доверия, чувство близости — я никогда не замыкалась перед тобой, не была начеку — как обычно бывает с почти незнакомыми людьми, — говорится в том же письме. — Иногда бывало и что-то большее — наверное, тихая нежность и благодарность за радость. Это было в Коломенском, потом — на реке, когда мы стояли очень близко друг к другу, и ты держал мою руку — мне было приятно больше, чем надо».

В июне 1970 года я снова побывал в Болгарии вместе с Сергеем Павловичем Залыгиным и драматургом Александром Петровичем Штейном. С. тут же пригласила нас с Залыгиным где-то отобедать и, между прочим, совершенно его очарована.

Наша троица почти сразу же отправилась путешествовать по стране, сопровождаемая молодым тогда поэтом Николой Инджовым, а по возвращении в Софию мои собратья укатили домой. У меня же еще оставалось несколько дней, которые оказались насыщенными до предела.

Веселин свозил меня в замечательный городок Копривштацу, вблизи которого некогда партизанил. Вместе с нами были критики Пенчо Данчев, которого я уже знал и который считал меня чуть ли не единственным своим русским другом, и Стоян Каролев (ныне, увы, давно покойные). Замечательная была поездка и по степени взаимной откровенности, и по переполненности впечатлениями от весенне-цветущей природы и рассказов Веселина, порой имевших очень драматический характер (так, он виновато и хмуро вспоминал, что однажды так разоткровенничался, говоря пионерам о пережитом, что кто-то из девочек упал в обморок).

А потом уже С. полностью мной завладела, сопровождала в знаменитый Рильский монастырь (об этой поездке у нее есть чудесное — во всяком случае для меня — стихотворение), водила по Софии.

Мы бывали вместе столько времени, сколько только было возможно, но при всей бурно возраставшей тяге друг к другу не позволяли себе ничего «этакого». «Не будем никого огорчать!» — мягко и вместе с тем непреклонно сказала С. в одну напряженную минуту.

Вечерами мы сидели, обнявшись, у нее дома и бесконечно слушали ее любимую пластинку — знаменитый, очень популярный в Болгарии вальс из американского фильма по «Доктору Живаго», еще не предвидя, что и нам, как его героям, предстоят годы нескончаемых разлук. Уже наступала ночь, когда я возвращался в гостиницу парком и улочками, засаженными белеющими в темноте розами...

Но вся эта идиллия резко оборвалась, когда, прилетев в Москву 15 июня, я не мог ни дозвониться, ни достучаться в квартиру. Когда уже потащил чемодан к соседской двери, чтобы, оставив его, начать поиски Нины, из нашей собственной, наконец, выглянул вылезший из ванны сын.

Он только что вернулся домой. Накануне им с Ниной позвонила с Ярославского вокзала какая-то незнакомая женщина и, по просьбе наших дачных соседей — Дорошей, сообщила, что тяжело заболела Нина Яковлевна, моя теща.

Димка с Ниной добрались в Арханово только поздно ночью, вызвали скорую помощь из относительно близкого Хотькова, и врач диагностировал тяжелейший инфаркт (да и было Нине Яковлевне уже за восемьдесят). По ужасной дороге, под аккомпанемент голоса врача, повторявшего по рации: «Везу тяжелую больную!», доехали до Хотьковской больницы. Нина осталась с матерью, Димка же должен был отправляться на работу.

В свою очередь я тоже добрался в Хотьково лишь поздним вечером. В электричке били стекла, в больничном парке отчаянно вопило воронье. Я нашел своих в жалкой, но все-таки отдельной клетушке. Нину удалось положить поспать. Нина Яковлевна только временами приходила в сознание, чаше бредила, меня не узнавала и даже жаловалась, что ей надоедает и мешает встать какая-то большая собака.

— Мама, это же Андрюша, — увещевала Нина.

— Что ты говоришь! Я же знаю, что он в Болгарии!

Утром семнадцатого июня она умерла.

Эти дни — одно из самых ужасных моих воспоминаний. Нина же была совершенно убита.

Нетрудно понять, что контраст с недавним болгарским времяпрепровождением был ошеломительным и терзавшим совесть.

Узнав о происшедшем, С. отозвалась немедленно: «Теперь ты — целиком — нужен жене, — писала она. — Андрюша, я не буду мешать, я буду молчать, если это нужно, если ты так захочешь. Все мои думы с тобой, но если это плохо и не нужно, я постараюсь снова стать просто знакомой. Ты только всегда говори мне правду, хорошо?»

Но рядом простодушно-жалобное: «Завчера я была в Кюстендиле... Господи, как хороша была бы эта поездка, если (бы) мы были вместе!»

Теперь нас связывал, по ее выражению, только «ручеек» писем, полных бережности друг к другу, каких-то неясных надежд и редко сбывавшихся планов, а в то же время предчувствий, — снова по ее словам, «что судьба нам мало что уготовила... лучше смотреть трезво на вещи».

Иногда С. удавалось приехать в Москву, и она потом бесконечно вспоминала о наших поездках в Загорск, в осеннее Абрамцево с усеянным желто-багрянными листьями прудом, вечерний вид с Воробьевых гор, исхоженные вместе тихие переулки, короткие встречи у знакомых или в казенной обстановке ее гостиничного номера.

Но время — да что время: годы! — шли. И в ее письмах появились то натужно-трезвые — «Иногда (прости меня, боже!) мне кажется, что так лучше — быстрее и легче все забудется», то отчаянные ноты: «...НЕЛЬЗЯ НАМ НЕ БЫТЬ ВМЕСТЕ! А то мы устанем ждать».

Сообщая о свадьбе брата, С. выражала опасение, что теперь мать, которую она бесконечно любила, начнет «обрабатывать» насчет замужества и ее.

А ведь... — «Я знаю, Андрюша, что никакой революции не будет и что княгиней (она шутливо именовала меня князем —А.Т.) буду только в письмах, и наверное — в чувствах (надеюсь!)»

И при этом — по-прежнему: «Я от тебя ничего не хочу: никаких обещаний, никаких резких и нехороших поступков... Это жизнь сделала нам подарок — пусть будем рады ему. Хорошо, что встретились, хорошо, что далеко-далеко отсюда живет родной, близкий, любимый человек».

................................................................................................................................

«Она сидела на полу и груду писем разбирала...» Это я печально подтруниваю над своим нынешним времяпрепровождением.

Что такое? Задевались ли куда-нибудь за минувшие десятилетия иные густо, а потом и куда реже исписанные листки? Ведь теперь они все чаще отделены друг от друга целыми годами. То ли некогда бурный «ручеек» стал пересыхать (по чьей-то вине или инициативе)?

Сыграло ли роль, наконец, что С. познакомилась с Ниной, приехавшей в Софию по своим редакционным делам и что-то привезшей ей от меня? (Нина говорила, что С. была с ней приветлива, но заметно напряжена). И в результате окончательно решила «никого не огорчать»?

Порой в письмах возникают отголоски всех этих переживаний:

«На днях получила твое письмо и ужасно обрадовалась, — пишет она 14 ноября 1976 года. — Читала, перечитывала, вспоминала. Я тебе говорила, что тогда (? —А.Т.) у меня было очень нелепое чувство: то ли мы больше не увидимся, то ли вообще не расстанемся... Поэтому все было как-то нереально и как всегда — до боли незаконченное. Привыкаю к этому, привыкаю и все не могу привыкать... Надо впасть в анабиоз — пока пройдут следующие четыре или пять лет».

И снова — теперь уже огромнейший пробел... Только ли по вине «архивиста»?

Но вот лежит передо мной ответ на поздравление с «невеселым юбилеем»:

«Живу я очень тихо и одиноко — муж у меня умер восемь лет назад..».

Если и раньше она сетовала на скудость «информации», приносимой ручейком, то что сказать в этом случае?

Благо, что в других отношениях письмо многое приоткрывает в ее биографии и нынешнем образе жизни.

Что касается собственного здоровья, она сообщает о нем походя, комически жалуясь, что отныне не может «бегать ни за трамваем, ни за мужчинами».

Зато оказывается, что происшедшая в стране реституция вернула ей дедовский дом и «немножко земли» в родных местах, где она не была с первых послевоенных лет, и это помогает ей с дочерью как-то сводить концы с концами. Помимо множества стихов, написала она и автобиографический роман.

Еще через пять лет С. сочувственно откликнется на весть о смерти Нины, упомянув, что «она была умный и хороший человек». «Конечно, — заключает она, — никак не могу полностью представить себе, какое одиночество обрушилось на тебя...».

И в более позднем письме: «Хорошо только, что у нас есть о чем вспоминать. И я благодарна судьбе за наше длинное, с перебоями, но не знающее скуки и разочарования знакомство — нет, — тут же поправляется, — вернее, чувство близости, доверия, теплоты».

Тридцать пять лет назад С. тоже писала, что со вздохом вспоминает «ту далекую тырновскую ночь, и дождик, и то неожиданное чувство доверия к тебе»: «Знаешь, что я придумала? Когда ты приедешь в следующий раз, мы обязательно и как можно скорее поедем в Тырново, поклониться этим улочкам и сказать городу «спасибо». (И сразу же — не желая показаться чрезмерно чувствительной — смешливо добавила: «Конечно, потомки наши позаботятся о том, чтобы где-то была мемориальная доска...»). Теперь же одно из писем заканчивается грустно: «Как жаль, что мы уже не увидимся!»

Как знать, как знать... Но что бы то ни было, я повторяю блоковские строки, которые приведены в одном ее письме:

...Мне печально и дивно,

Что приснился мне сон о тебе.

Сказанные от моего лица, они звучат вернее.

ВНОВЬ НА ЛЮБИМОМ СЕВЕРЕ

Лето 1971 года мы завершили поездкой на теплоходе вверх по Северной Двине, а на следующий год, наоборот, постепенно «спустились» по ней, останавливаясь то здесь, то там и совершая «походы» в сторону.

В Сольвычегодск и Великий Устюг, который произвел особенно большое впечатление; и в церквях, пожалуй, не отстававших от московских по своему архитектурному «покрою» (нарышкинское барокко), и в сохранившихся купеческих домах явственно ощущалась богатая культурная традиция былого мощного культурного центра, сыгравшего в Смутное время немалую роль в собирании сил для защиты от польской интервенции.

В настоящую глубинку вроде села Уфтюга. По путеводителю-то до него от двинского берега значилось двадцать пять километров. Ан опечатка вышла: на самом деле пятьдесят два! Пришлось туда добираться «в два приема».

Тамошняя шатровая церковь находилась в процессе реставрации, бог весть насколько умелой и добросовестной. Мы осматривали ее вместе с другими такими же странниками — мужем и женой, Аллой Назимовой и Виктором Шейнисом, тогда ленинградцами. Позже они перебрались в столицу. Виктор Леонидович «с головой» погрузился в политику, был депутатом и написал впоследствии объемистый труд «Взлет и падение парламента».

Ниже по Двине мы побывали в Пермогорье, где как-то горько запомнилась могила человека, умершего после Февральской революции: в надгробной надписи он был назван «гражданином» — словно обряжен в новое, непривычное и радующее платье или, вернее, возведен в только что введенное звание. Тоже была пора надежд!..

И совсем иной горечью отдают воспоминания об остановке в Сельце в многодетной семье, где оба «кормильца», муж и жена, пили. Мы по неосторожности расплатились за постой с хозяйкой, и она тут же исчезла из дому с вполне очевидной целью... С тяжелым сердцем ушли мы оттуда!

Ох, уж эта повсеместная беда! Несколько лег спустя прилетели мы в архангельский город Шенкурск, отправились на поиски гостиницы (между прочим, одну задругой минуя обезглавленные церкви), и повстречавшаяся старуха, укачав нам ее, прибавила:

— А магазин — вон он! Аль не пьешь?

Последнее было сказано с насмешливым недоверием...

В городке Емецк на главной улице привлекли внимание несколько домов с памятными досками: здесь жили люди, погибшие в сталинскую эпоху. Доски водрузили «запоздало» — как раз в те годы, когда в «верхах» о былых репрессиях опять предпочитали умалчивать. До «провинциалов» же эти новые веяния еще как-то не дошли.

Из Емецка мы отправились в близлежащий Сийский монастырь, вошедший в русскую историю уже тем, что там содержался соперник Бориса Годунова в борьбе за престол Федор Никитич Романов, постриженный в монахи под именем Филарета, впоследствии патриарх и участник многих бурных событий Смутного времени.

Мы предвкушали красивую дорогу в зарослях шиповника, расписанную в книге-путеводителе «По Северной Двине», но, увы, она была «реконструирована», пролегала в пыли среди отвалов, где доживали век выкорчеванные кусты, прежнее ее украшение.

Монастырь стоял среди тихих красивых озер, был в забросе (помнится, там помещался пионерлагерь). От хозяйки избы, где приютились, наслушались мы горестных былей о военной голодухе, когда такими «эрзацами» питались, что дети криком кричали от запоров. Какие средства от них применялись, писать не решаюсь.

Добравшись до Архангельска, мы переплыли на Кольский полуостров. На кладбище в Кузомени поражали огромные кресты, отдаленно напоминавшие людей с мощным размахом рук. Их засыпало волнами песка, било ветрами. Некоторые уже упали, другие клонились к земле, но еще держались. Величественно-трагическое было зрелище.

Симпатичнейший местный учитель, у которого мы переночевали, повез нас потом на лодке вверх по реке поближе к «месту назначения» — деревне Варзуга. С нытьем и капризами увязался с нами и его отпрыск, который, когда мы его в пути угостили шоколадными конфетами, неожиданно одну за другой побросал их в воду, к немалому смущению отца. Ларчик просто открывался: мать работала продавцов в магазине, и, видимо, сыночек ни в чем отказу не знал. Как тут было не припомнить сийские рассказы...

Оставшуюся часть пути мы одолевали пешком, любуясь уже завидевшимся вдали силуэтом прекрасной шатровой церкви. В поисках очередного пристанища толкнулись и чью-то избу, откуда были спроважены в другую, куда скромнее, без сеней (оказалось, хозяин перед войной стпоил — не достроил).

Постучались, вошли. Хозяйка лежала на кровати, но, выслушав нашу просьбицу, встала — не без явной натуги: у Степаниды Егоровны Поповой, которую мы скоро, как и все, будем зватт тетей Стешей, вечно спину ломило — с тех пор, как в холодном море стаивала (рыбачила в войну).

Тетя Стеша — из самых лучших встреченных нами за жизнь людей! Работящая, скромнейшая и в то же время полная чувстыа собственного достоинства. Многое, наверное, оставалось в ее натуре невыявленным, нераскрытым. Она рассказывала, что была однажды направлена то ли на какую-то выставку, то ли на курсы. Во всяком случае, некие лекции им там читали, чему-то учили. Так ей дня было мало, и она ночами занималась! Соседки по комнате, где их поселили, невзначай пробудясь, поражались; опять эта сумасшедшая до свету сидит!

Нина быстро завоевала симпатию хозяйки, и тетя Стеша не только рассказывала нам о своей нелегкой судьбе (муж пропал без вести, как и многие в тех краях), пела частушки, подчас озорные, но и дали прочесть почти стершиеся письма из армии.

Одно так меня тронуло, что я потом не раз цитировал ето в печати и в устных выступлениях. Оно стоит и вашего внимания, читатель:

«Скоро, наверно, уйдем поближе к основному делу, для чего призваны сюда. Ждем с часу на час. что скоро придется уезжать, так что скоро судьба наша будет решать нашу жизнь и последствия. Но, Стешенька, только не расстраивайся и очень не жалей меня, я иду на хорошее дело, на защиту родины, а если и последствия постигнут несчастные меня, тоже крепитесь, этим самым для себя будете делать лучше».

В ветхих листочках, в не совсем складных словах дышали любовь к своей «дорогой и горячо любимой до конца... жизни незабвенной». желание посильно утешить, приободрить ее, и качалось, письмо, как жар костра — угольком, того гляди могло «стрельнуть» обжигающей песенной строчкой:

Пусть свет и радость прежних встреч

Нам светят в трудный час.

А коль придется в землю лечь,

Так это ж только раз.

...И что положено кому, —

Пусть каждый совершит.

На следующий год я предлагал Нине снова поехать в Варзугу, но надо было знать мою жену, вечно опасавшуюся быть назойливой: а не стесним ли мы тетю Стешу в ее крохотной избенке? Да и в новые дали тянуло.

Мы звали ее к себе, но как-то не додумались просто заранее послать деньги на поездку: тогда бы она, наверное, сочла бы себя «обязанной» приехать. Зато ее любопытный сосед, будучи в Москве, пришел даже незваным!

Вскоре тетя Стеша умерла... Смотрю на ее фотографию в праздничном, но таком, в сущности, скромном наряде, которую мы у нее выпросили, и думаю, как ее судьба похожа на другую, столь же драматичную — и, увы, типичную — смоленской тетки Дарьи, о которой писал поэт:

С ее терпеньем безнадежным,

С ее избою без сеней

И трудоднем пустопорожним,

И трудоночью не полней.

Вечная ей память! Спасибо, что слегка уже знакомый читателю Станислав Панкратов посвятил ей в своей книге целый очерк.

Летом 1973 года мы отправились на Мезень. Из Архангельска прилетели в большое село Лешуконское, где по всему берегу стояли прекрасные большие дома с коньками на крышах.

Конечно, и в прошлые годы мы не раз любовались могучими северными постройками. Но тут зрелище было особенно впечатляющим: эдакий богатырский строй, вызывавший мысли о тех, кто все это возводил. За каждым домом, думалось, стоит своя история.

И все же в Лешуконском мы не задержались: хотелось подняться выше по Мезени, и мы — снова на самолетик (старый знакомый Ан-2), который доставил нас на конечный пункт намеченного маршрута — в деревню Вожгора. Никогошеньки мы там не знали, но незваных гостей тут же приютили работавший на почте Павел Алексеевич Поташов и его жена Ульяна Алексеевна.

То была, пожалуй, самая благополучная семья изо всех, которые доведется увидеть в этой поездке. Да и вся деревня — правда, возможно, из-за краткости проведенного там времени — оставила впечатление относительного благоденствия. (Кстати, единственное место, где на нескольких избах красовалась табличка: «Здесь живет почетный колхозник...»!)

И это несмотря на страшные потери военных лет: на обелиске, воздвигнутом в память о погибших, насчитывалась сто одна фамилия!

В соседней Радоме тоже оживленно: повсюду строят новые дома или перестраивают старые. Стук доносится даже с крыльца, мимо которого мы идем, где орудует совсем еще малыш.

А на обелиске — еще сорок пять имен, причем особенно часто повторяются Кармановы и Сауковы.

Павел Алексеевич свез нас на своей моторке вниз по Мезени. Вскоре мы оказались в деревне Чучепала. Жители объясняли это название тем, что некогда сюда вторглось огромное вражеское войско — чуча (искаженное «чудь»?), а потом вдруг чудесным образом исчезло, словно сквозь землю провалилось — «пало».

Остановились у Александры Максимовны Кузьминой, очень приветливой и словоохотливой.

— Где мелко бродила, где глубоко, за коробок (спичек — Л. Г.) работала, а производства не бросала! — весело и горделиво говорила эта «золота молодка», как звал ее свекор. Тут же привела и цифру стоимости трудодня — девять копеек.

В войну же ей случилось быть мобилизованной на лесоповал, где вообще работали только за паек. «Белее бересты была», тогда как обычно «на щеках — зарева» (румянец).

Теперь у нее пенсия — шестьдесят пять рублей, а у мужа будет пятьдесят пять. Несомненный «рост благосостояния», поскольку до 1953 года все, сообща с дочерью Любой, не зарабатывали и шестидесяти. И даже «золота молодка» упомянула, что тогда «люди уже на все готовы были» (подобную фразу я услыхал там еще от кого-то).

С негодованием вспоминала Александра Максимовна, как в одной семье в недавние годы за недоимки отобрали самовар и поставили в магазин на продажу. Старик-хозяин Христом-Богом умолял знакомых выкупить: тяжело было смотреть!

Еще о налогах и недоимках. Не попав на самолет, мы как-то заночевали у начальника аэропорта Михаила Николаевича Семенова, и он рассказывал, что до его ухода на фронт родителям пришлось даже корову продать, чтобы выплатить военный налог (по пятьдесят рублей на родителей и двух сыновей). От Михаила Николаевича, который учился на саперных курсах в Архангельске, мы едва ли не впервые узнали о частых бомбежках этого города и царившем там голоде: прямо на улицах умирали, трупы сваливали в общую яму...

Сам рассказчик, раненый и контуженный под Пинском, вернувшись домой, работал в колхозе бухгалтером, а, когда был арестован председатель, который как-то небрежно обошелся со сталинским бюстом, Михаила Николаевича определили на освободившийся пост, хотя из-за контузии он еле слышал, что говорят на собраниях. Райком партии даже снял его (своя рука — владыка!) со второй группы инвалидности, чтобы нельзя было отказаться от работы. А когда Михаил Николаевич все же как-то исхитрился извернуться, то — видно, по той же райкомовской механике, — удивительным образом остался без трудового стажа.

Раскулаченных односельчан Александра Максимовна поминала добром (как многие и в других местах): «Работники были...». Когда через сорок лет после «великого перелома» в деревню приезжал сосланный священник, его встретили хорошо.

С войны в Чучепалу не вернулись сорок два человека, в том числе двое из пяти братьев нашей хозяйки.

Ниже по Мезени, в деревне Палащелье под шум зарядившего на два дня дождя свою одиссею рассказывала нам Тамара Сергеевна Новикова. Было ей в войну шестнадцать, отец погиб (вообще вернулось пять-шесть человек из шестидесяти мобилизованных). Тем не менее, когда она, мобилизованная на трудфронт, не смогла добраться до Архангельска из-за распутицы, ее судили («Два месяца отсидела, как в гости сходила»). Матери же с детьми определили пенсию в семьдесят рублей, и то не сразу. Выдавали пять килограммов ячменя на полгода и более. Как перебивались? Толкли солому и пекли.

У соседей же как раз 22 июня 1941 года медведь корову задавил. Как выжили — непредставимо. «Тогда война была, так мы все замерли», — объясняет женщина, почему мала ростом. (И как тут не вспомнить абрамовскую Лизу Пряслину, о которой старший брат с горечью думал: «Как болотная сосенка-заморыш», и ее младших братьев — «худющих, бледных, как трава, выросшая в подполье»).

Несчастья и позже преследовали соседскую семью: из девятерых детей один утонул в пороге, другой «убился с елки за куницей» (на охоте), третий по пьянке удавился, одна девочка «просто» умерла. Мать живет на сорокапятирублевую пенсию, и никто из оставшихся детей ей не помогает. «Ты только на гулянку взрослая!» — ругает она одну из дочерей и мрачно отзывается о бросивших ее и деревню: «Уезжают, чтобы вином залиться!»

Когда мы перебрались в Кельчемгору, то вновь повстречали обелиск, на этот раз по-сиротски стоявший возле самой спортивной площадки (хоть бы рябинку рядом посадили!). Было на нем сто четыре фамилии.

И ведь это не полная цифра потерь: муж Прасковьи Федоровны Логуновой, у которой мы остановились в слившейся с Кельчемгорой деревне Заручей, вернулся после четырех лет плена с таким страшным туберкулезом, что вскоре умер... Да и один ли он такой?

Мать Прасковьи Федоровны Анну Васильевну на первых порах в колхоз не приняли: она, дескать, из «худого поколения» (раскулаченных). Она не только не горевала, но, по ее выражению, «красовалась», фактически содержала свекра со свекровью, мыкавшихся в артели. Потом уже эту великую труженицу в совхоз, по ее словам, «с лапоцками подхватили».

Они с Прасковьей Федоровной «подняли» пятерых дочерей: две вышли в инженеры, третья — в учителя, четвертая стала плановиком.

Мы потом долго еще получали весточки от одной из них, Риты Ивановой из Ленинграда, куда потом, годы спустя после кончины Анны Васильевны, перевезли состарившуюся Прасковью Федоровну (увы, нет уже и ее...).

Однажды Рита побывала у нас в Москве и, узнав, что я пишу книгу о Федоре Абрамове, экспансивно воскликнула, что ему памятник надо поставить — за сказанную им правду о деревенской жизни военных и мирных лет.

Мы ездили по Северу уже в ту пору, когда в колхозах и совхозах платили куда лучше, чем раньше.

— А мы за что робили?! — горестно спросила как-то Галина Андреевна Аникиева из деревни Косьмогородское.

Однажды мы ехали на телеге по ужасающей дороге с управляющим совхозом и парторгом, и кто-то из них вздохнул:

— Вот если б тем, кто здесь в сороковых-пятидесятых работал, так же, как сейчас, платили, мы бы с вами по асфальту катили!

Вспоминая «золоту молодку» или семью Логуновых, думаешь, что он был прав.

В той же поездке слышали мы и едкое: «Идем к коммунизму воробьиными шагами...».

Много еще невеселых историй поведали нам в разных деревнях: у Фаины Николаевны Кузьминой из Дорогорского муж был убит в 1944 году, а вся деревня недосчиталась почти ста человек, жители голодали и пухли; мать Геннадия Александровича Еремина тянула в войну пятерых детей, ему самому было в сорок первом десять лет.

Добрались, наконец, до последнего пункта своего маршрута — деревни Сёмжа и поселились в небольшой избе на обрыве рядом с обетным крестом.

Колоритный был дом! Хозяин, Никифор Назарович Филатов, невысокий, сухонький, обладал поистине золотыми руками. Не только встроил прямо в избу маленькую аккуратную баньку, но еще и мастерскую («Четвертый карбас за жизнь строю»).

Некогда Сёмжа была многолюдна и богата. До войны здесь жило более четырехсот человек, и на рыболовный промысел выходило семьдесят лодок. Колхоз слыл миллионером.

Но с 1950 года начался распад. В конце концов, осталась одна бригада из стариков вроде нашего хозяина.

Мы жили наверху, в маленькой светелке, и порой внизу хлопала дверь, и хозяйка, Иринья Васильевна, кричала моей жене:

— Нино, иди уху хлебать!

Уха была знатная — из семужьих голов и хвостов, которые оставались рыбакам.

Никифор Назарович рос в одной из четырех-пяти самых бедных семей: отец по болезни «работал слабо», и сын, по собственным словам, «позору набрался». В пятнадцать-шестнадцать лет был в работниках «у Степки Алимпиева», от которого претерпел немало обид — и «с одеждой тянул», и «худо излупил» однажды. Потом, уже в колхозе, жить стало лучше.

Войну Никифор Назарович отбыл в армии всю — с маленьким перерывом после единственного ранения («Меня пули не хватали, что ли?») — от Заполярья, которое, по его затейливому выражению, «все, как решето прошел», до Берлина (да еще через Дунай переправлялся).

По своему характеру был и в армии старателен и заботлив (в мороз пулемет собственной шинелью укутывал). Под Берлином в штыки ходил: «Посмотрели потом друг на друга, а у нас глаза кровяные!»

Особенно о пережитом не распространялся, однако два ордена Славы просто так не дают!

Уже в мирное время сильно поморозил руки, так что, например, застегнуть пуговки на рубашке для него — чистое мученье: сердится, даже потихоньку матерится и рад-радешенек, что Нина, узрев эту трагикомическую сценку, подошла, помогла.

Спускаемся со своей верхотуры: «С добрым утром!»

— С веселым днем! — откликается хозяин.

У Никифора Назаровича с Ириньей Васильевной, вышедшей за него, уже овдовевшего, было столько детей, собственных и приемных, что мы со счета сбивались.

Но к тому времени все уже выросли и поразъехались, оставшись с родителями в ладу, правда, за исключением одного сына, который вдруг писать перестал, и другого, скрывавшегося от жены, а заодно — для надежности — и ото всех.

Иринья Васильевна уже с семи лет пошла в няньки, в десять у чужих людей корову доила, потом в лесу работала, там и ногу топором разрубила. «Трижды в жизни солому пробовала» (то есть голодала).

Насколько Никифор Назарович был внешне неказист, настолько картинно выглядел один из соседей — Семен Виссарионович Маслов. История его тоже была поцветистей, да и рассказывал он ее весьма охотно.

По его выражению, закончил «десятилетку без нуля». В 1915 году плавал кочегаром. Побывал и царской и в Красной армиях. Во время врангелевскогого наступления его ранили с самолета. Попал в госпиталь в Лубнах, где в палатах — «реву-то» (стону). Что-то случилось с ногами, а «вокруг выздоравливающие ходят — как кони летают!» Завидно...

Демобилизовавшись, долго и мучительно добирался домой. Москва запомнилось кучами навоза и выбитыми окнами. На Ярославском вокзале, слава Богу, встретил земляка, попутчика. От Архангельска — где пехом, где как. С подвозившими расплачивались махоркой. Пришел домой в апреле, а ходить как следует стал только летом.

«Два счастья» насчитывает: жкна хорошая попалась, и нс вторую войну не угодил.

В 1937—1939 годах выучился на капитана. В 1952 году награжден орденом Трудового Красного знамени. Когда же в шестидесятых стал получать пенсию, соседи завидовали: «Повезло Семке!»

Покидаем Сёмюу, Иринья Васильевна — в слезы (очень ей, как и почти всем, Нина нравилась). Да и нам грустно: не услышим больше, как Никифор Назарович над женой подтрунивает, что поставленноя и забытое тесто «в Мезень уйдёт», или как она, увидев мою вставшую дыбом после бани шевелюру, спрашивает Нину: «Да ты мужику-то почто волосы драла?!»

Прошло несколько лет. На почте в подмосковной Малеевук разговорился я с другим отдыхающим л амркяса а с другим отдыхающим литератором, узнал, что он из Сёмжи, и вспоминаю статного старика-капитана.

— А это мой отец!

С прозаиком Виталием Семеновичем Масловым мы с Ниной потом приятельствовали. Некоторое время доходили до нас весточки и от его отца, и от Филатовых. Ослепшего Никифора Назаровича и Иринью Васильевну разобрали, разлучили друг с другом жившие поблизости а Каменке дети.

Теперь же не только всех этих стариков, но даже младшего Маслова не стало (не служба ли на атомоходе «Ленин» укоротила его жизнь?)

Ах, Сёмжа, Сёмжа!.. Если и в нашу бытность там уж густо подымалась на улицах трава, то что же там теперь делается?

И вообще жива ли она? Что же касается чудесного Филатовского дома, он уже давным-давно разрушился. Да будет пухом земля его хозяевам!

В определенном смысле можно сказать, что наше путешествие на Пинегу началось задолго до того, как туда и впрямь отправились. На нас, как и на множество читателей «Нового мира», да и на самого его редактора, произвел сильнейшее впечатление напечатанный там в 1968 году роман Федора Абрамова «Две зимы и три лета», действие которого происходит как раз на Пинеге (первую и куда более слабую книгу писателя «Братья и сестры» я прочел позже).

В декабре 1971 года я познакомился с автором этих книг, оказавшись вместе с ним в Румынии, в писательской делегации. Мы много разговаривали, бродили по Бухаресту, горевали о Твардовском, умершем как раз в эти дни.

Между прочим, произошел следующий любопытный эпизод. В моем гостиничном номере радиоприемник был, а у Федора Александровича — нет. И однажды на прогулке, пересказывая ему новости, услышанные по какому-то из «вражеских голосов», как тогда в СССР именовали и Би-би-си, и «Свободу», и «Голос Америки», и «Немецкую волну», я упомянул о том, что в передаче с крайним возмущением говорилось о некоем еврейском юноше, не принятом то ли в университет, то ли в физтех.

Прихрамывающий рядом (он был тяжело ранен под Ленинградом) Абрамов вдруг резко остановился и сердито заметил, что вот об этом говорят, а ведь из его родного села Веркола после него самого, поступившего в университет перед войной, никто больше в институты не попадал. И как горько это было сказано! (Между тем за подобную речь Федора Александровича в пылу тогдашних национальных страстей свободно могли и в антисемиты зачислить, да, по слухам, и начисляли).

По приезде из Румынии он остановился у нас, познакомился с Ниной, которая ему явно понравилась. В свою очередь постарался понравиться ей, каких только баек и былей не рассказывал.

Вскоре по просьбе Абрамова я написал предисловие к сборнику его повестей и рассказов для издательства «Советская Россия», с тем большим увлечением и удовольствием, что получил возможность выразить восхищение не только этой превосходной прозой, но и всем русским Севером, в который мы с Ниной к тому времени были просто влюблены.

Когда в театре на Таганке был поставлен спектакль «Деревянные кони» по двум абрамовским повестям, мы были и на его «генеральном» просмотре, и на обсуждении, состоявшемся в кабинете Юрия Любимова. Оно складывалось драматически. Большинство-то выступавших горой стояли за, действительно, замечательный спектакль, но тогдашний заместитель министра культуры Зайцев, высказав к нему уйму всяческих претензий, в заключение заявил, что не может разрешить эту постановку.

В последующей бурной сцене не только Любимов выказал весь свой общественный темперамент и полемическую ловкость, но и Абрамов от него не отстал, весьма патетически возмущаясь, например, тем, как это его, ветерана войны, смеют упрекать в отсутствии патриотизма, искажении действительности и прочих грехах.

В конце концов, Зайцеву пришлось отступить, хотя он отчаянно трусил, поскольку в спектакле была и необычайно смелая по тем временам картина раскулачивания, решенная по-любимовски остро и выразительно: на сцене появлялись какие-то неизвестные люди, грубо разрушавшие все убранство избы героини.

«Деревянные кони» имели несравненно более счастливую судьбу, чем ранее подготовленный по повести Бориса Можаева спектакль «Живой», который не мог прорваться к зрителю почти два десятка лет.

Мы были на одном из так называемых закрытых просмотров. Для борьбы с Любимовым начальство на сей раз «мобилизовало» не только министерских чиновников, «спецов» по культуре и сельскому хозяйству, но и некоторых из руководителей так называемых передовых колхозов. Иные из них потом в частных беседах признавались, что были в восторге от увиденного. Спектакль шел с явным успехом, сопровождаемый то взрывами смеха, то шумными аплодисментами.

Однако, когда затем там же, в зале, началось обсуждение, «мобилизованные» высказались точно так, как того требовало начальство. Это был новый спектакль, по-своему не менее выразительный! Критические замечания порой были таковы, что вызывали у слушателей гомерический хохот. Да и как иначе можно реагировать на аргументы вроде высказанного некоей министерской дамой: «Это было, но этого не было!»

Но что из того, что в защиту спектакля блестяще выступали знаменитый актер М. Яншин и Григорий Бакланов, что разящие оппонентов реплики подавал Борис Можаев, которого в бешенстве грубо обрывал — на сей раз другой — заместитель министра культуры К.В. Воронков! Преодолеть запрет так и не удалось до самой «перестройки».

Вернемся, однако, к Абрамову. Особенно близких отношений у меня с ним не возникло. Изредка Федор Александрович писал, присылал новые книги. Будучи в Ленинграде, я получил приглашение — нет, не домой (он говорил, что нездоров), но на спектакль, поставленный по абрамовскому роману Львом Додиным, и был восхищен, в особенности блистательной игрой Шестаковой в роли Лизки Пряслиной. Но одно-единственное мое критическое суждение (мне не понравилось, что по сцене проносили гроб), писателя неожиданно рассердило.

На Пинегу мы, наконец, собрались в 1982 году, и я решил позвонить Абрамову, посоветоваться. Странная была реакция! Заподозрил ли Федор Александрович нас в желании напроситься в гости к нему в Верколу, по другой какой причине, но он чуть ли не отговаривал от этой поездки, стращая трудностями с устройством, с питанием. Ну, разве если в райком обратиться, — говорит! Мы изрядно подивились, — и, конечно, поехали, обойдясь без всяких райкомов и твердо решив к своему знакомцу вообще не показываться.

Северяне — народ благожелательный. Мы еще раз убедились в этом, когда еще на архангельском аэровокзале в ожидании рейса в пинежскую «столицу» — Карпогоры, — соседка по скамье посоветовала по прилете обратиться к директору местной школы, и эта рекомендация прекрасно сработала. Директор оказалась любезнейшим человеком (через восемнадцать лет я встречу ее в Архангельске уже предпринимателем) и тут же отвела нас к Александре Ивановне Боровиковой, в чьей маленькой избе мы и поселились (сначала на полу, а потом, «получив повышение», перебрались на кровать).

Стояло прекрасное жаркое лето. Обжив Карпогоры, вдоволь накупавшись в быстрой и чистой Пинеге, мы стали совершать «рейды» и вверх, и вниз по реке. Нашей обычной «добычи» в подобных поездках — деревянных церквей — на Пинеге почти не сохранилось, зато любовались мы и старыми домами, и чудесными амбарчиками, целыми стайками стоявшими возле деревень. А уж какой колоритной речи наслушались! В одном селе из окна аэропорта, попросту же сказать — избы, начальница так отчитывала набедокурившего мальца:

— Ты, Петька, совсем обасурманился!

Возле прежней столицы края, так и именовавшейся — Пинега, мы поднялись на высокую гору, где стоял Красногорский монастырь. Удивительный открывался оттуда вид на округу — на реку с ее отмелями, заречные леса.

Однако, рассматривая совсем недавно обнаруженную здесь надгробную доску князя Василия Васильевича Голицына, мы сердечно посочувствовали ему, вероятно, весьма уныло созерцавшему эту красоту в своей ссылке.

Благодаря Сурикову и его знаменитой картине редкий человек не почувствует, что пережил недавний петровский сподвижник Меншиков в Березове на Оби. Поистине, как написал Ярослав Смеляков, —

Живая вырыта могила

За долгий месяц (езды — А. Т.) от столиц.

А вот бедного Василия Васильевича кто помнит? Меж тем это одна из самых трагических фигур нашей истории. Фаворит царевны Софьи, он при ее падении «автоматически» угодил в злейшую опалу и, пожалуй, не только у Петра, но и у потомков и историков.

Чаще всего вспоминают его неудачный поход на Крым. Что ж, он, и верно, никакой не полководец. Зато не только образованнейший человек, изумлявший заезжих европейцев своими познаниями и библиотекой, но и далеко опередивший время мыслитель, который еще на рубеже XVII — XVIII веков считал возможным... освободить крепостных крестьян, да еще уступив им обрабатываемые ими земли.

«Подобные мысли о разрешении крепостного вопроса стали возвращаться в русские государственные умы не раньше, как полтора века спустя после Голицына, — почти горестно замечает Ключевский, посвятивший ему небольшую, но исполненную явного сочувствия главу. — Несомненно, широкие преобразовательные планы родились в его голове».

«Репрессированный» Петром Голицын, по иронии судьбы, был, считал Ключевский, «ближайшим его предшественником и мог бы быть хорошим его сотрудником, если не лучшим».

Суриков написал своего Меншикова, нарочно нарушая пропорции, чтоб зритель ощутил, как тому тесно в березовской избе — и вообще в изгнании. Но какую ж еще большую «тесноту» должен был испытывать Голицын со своими увядающими мыслями и проектами на пинежском просторе, для него обернувшемся лютейшим застенком!

Встретились мы на Пинеге и совсем с другим человеком, но тоже по-своему пребывавшем в заточении. Странно вроде бы так писать об улыбчивом и гостеприимном хозяине избы, куда мы зашли молока выпить? Но то был пожилой солдат, воевавший под Москвой, как еле-еле можно было уразуметь из его невнятной речи. Тяжкое челюстное ранение не позволяло ему рассказать о пережитом хотя бы нам, редким гостям в глухой, малолюдной, умирающей деревне... Одно из самых печальных впечатлений этой поездки!

Верколу мы все же посетили, хотя столкнуться с Федором Александровичем и побаивались. Добираясь туда на автобусе, миновали поселок, где, по словам попутчиков, еще недавно была ракетная база, которую пришлось срочно передислоцировать: кто-то из бежавших на Запад военных (не Пеньковский ли?) предположительно выдал ее местоположение... А уж сколько было в эту безнадежно искореженную землю денег закопано!..

Не только опасаясь встречи с Абрамовым, но и чтобы не опоздать на возвращавшийся в Карпогоры автобус, мы, к сожалению, осматривали Верколу весьма торопливо. Впрочем, мне еще предстояло здесь побывать...

В самом начале восьмидесятых годов мне поручили написать книгу об Абрамове для французов, из которой постепенно выросла и другая, уже для отечественного читателя.

Она близилась к завершению, когда в мае 1983 года писатель, будучи в столице, серьезно занемог, и в разговоре с навестившей его в гостинице знакомой мрачно пошутил, что вот, мол, Твардовский умер сразу после шестидесяти, так почему ж ему, Абрамову, должна быть отпущена более долгая жизнь... Поздний телефонный звонок: «Вы уже знаете?»; скорбный, переполненный народом зал ленинградского Дома писателей, где, кажется, еще так недавно звучали слова самого Абрамова:

«...Нынешняя гражданская панихида, думаю, могла бы быть и не в этом зале. Она могла бы быть в самом сердце Ленинграда — на Дворцовой площади, под сенью приспущенных красных знамен и стягов, ибо Ольга Берггольц — великая дочь нашего города, первый поэт блокадного Ленинграда».

А теперь новое горькое прощание...

Всякие речи, бывает, звучат при этом, могут затесаться в череду ораторов совсем случайные люди, приняв приличествующую случаю скорбную мину.

Но вот берет слово Василий Белов, тоже, как и покойный, нелегкого характера человек, и в его словах звучит неподдельная боль утраты друга, единомышленника, товарища в самых жарких схватках («Мы говорили с ним о повороте северных рек...», — роняет Белов, и нетрудно представить, как «без ушей закипали» оба, возмущаясь этим — в ту пору всячески прославляемым! — «проектом века», как нож нацеленным в живое тело родной земли!).

Выступает Лев Додин, режиссер, блистательно перенесший абрамовскую прозу на театральные подмостки, поставивший «Братья и сестры» и «Дом».

«Не знаю, что получится у них, — записывал Федор Александрович, когда Додин со студентами Ленинградского театрального института надолго обосновался за рекой, в кельях Веркольекого монастыря, — но в одном уверен: это будет спектакль искренний и чистый».

Действительность превзошла самые смелые ожидания: в «Доме» на сцену явилось поистине «зеленоглазое чудо» — Лизка (актриса Татьяна Шестакова), а невероятно длинный по театральным меркам рассказ Евдокии, которую сыграла В. Быкова, держал в напряжении весь зрительный зал...

Эта гражданская панихида тоже «могла бы быть и не в этом зале». И она действительно продолжилась за сотни километров отсюда: тело Абрамова уносит сначала один самолет, потом другой, поменьше, и, наконец, грузовик, медленно-медленно ползущий светлой, белой майской ночью по улицам районного центра — Карпогор, одной из первых ступенек, по которым входил в жизнь будущий писатель.

«Был мартовский воскресный, морозный и ясный, день 1934 года, — вспоминал Абрамов, — и я, четырнадцатилетний деревенский паренек, с холщовой котомкой за плечами, в которой вместе с бельишком была какая-то пара ячменных сухариков... в больших растоптанных валенках с ноги старшего брата, впервые в своей жизни вступил в нашу районную столицу — Карпогоры. Тогда это было обыкновенное северное село, но все мне казалось в нем удивительным: и каменный магазин с железными дверями и нарядной вывеской, и огромное, по моим тогдашним представлениям, здание двухэтажной школы под высоким, мохнатым от снега тополем, где мне предстояло учиться, и необычное для моей родной деревни многолюдье на главной улице».

А теперь тут действительно многолюдье: «районная столица» в последний путь провожает своего славного земляка. И еще десятки километров молчаливой стеной стоят по сторонам дороги осиротевшие без своего певца леса и деревни, и, наконец, перед самой Верколой выбегает навстречу полноводная по весне Пинега.

Стоит пора, которую Абрамов особенно любил и был счастлив, если удавалось подгадать с приездом сюда как раз в это время.

«Началась пенница, — заносил он в дневник в мае 1974 года. — Вся Пинега в белой пене... Самое радостное время в природе

Перелетные птицы: чибисы, журавли, гуси... Утки — косяками».

И вот она — Веркола. Родина его самого, родина его книг.

В записных книжках про одну из окрестных деревень сказано: «В Летополе весной дрова сами в печь заплывают. И рыба».

Так и здесь многое, казалось, чуть не само в руки просилось!

«Куда бы он ни пошел — за водой, за молоком, в магазин, в пекарню, — возвращения его надо было ждать часами, — с невольной улыбкой вспоминает о муже Л. Крутикова. — Он везде вступал в беседу, слушал разговоры, обсуждение деревенских новостей».

Он и сам знал за собой этот «грех»: «...Веркола, жизнь засасывает. Лень сидеть за столом. Всё на улицу к людям тянет. Куда ни пойду, кого не встречу, — часами готов стоять да разговаривать».

Лень? Этакая лирическая размягченность? Да нет — постоянная работа, своего рода съемка скрытой камерой, как говорят кинематографисты.

За напускным бездельем таится острый прищур: пошел в лавку, встретил знакомцев, которые лодку резиновую покупают, «чуть ли не час простоял возле них», и вдруг — кратко и жестко подытожил; «Колоритные лбы!»

И с еще большим запалом: «Чиновники пожирают, как саранча, Пинегу... Прошелся по Карпогорам — да за день не обойти все конторы!..

Чиновники все пожирают и ни за что не отвечают. В райцентре добрая тысяча чиновников, матерых, застоялых мужиков».

Досадовал на возросшую у людей тягу к рюмке, отказался однажды поэтому от поминок — и тут же пожалел о собственном благоразумии: «Трезвость-то я соблюду, но ничего и знать не буду. Что узнаешь, сидя на своем угоре?!»

«Прощай, Веркола, прощай, мой угор!» — записывал Абрамов в августе 1982 года, перед отъездом...

И вот 19 мая 1983 года поутру гроб устанавливают в местном Доме культуры, где на стене укреплена мемориальная доска с именами сорока восьми погибших на Великой Отечественной, и в первых строках все: «Абрамов... Абрамов... Абрамов...» — родичи и однофамильцы.

Это о таких, как они и его однокашники — студенты, добровольцы сорок первого года, полегшие в боях за Ленинград, говорил Федор Александрович несколько лет назад:

«...Фронтовое братство для меня — это, прежде всего, быть достойными их памяти, это стремление жить и работать по высшим законам совести и справедливости, с сознанием вечного и неоплатного долга перед погибшими».

Так он и жил...

Веркольцы, жители ближних и дальних деревень сошлись и съехались сюда нынче, и среди множества молодых, современно одетых людей нет-нет да и мелькнут женщины в странно выглядящих сейчас плюшовках, будто пришедшие из тех давних, славных и трудных лет поклониться тому, кто запечатлел в своих книгах их жизнь и труд.

Проходят еще часы, плывет гроб на плечах односельчан, земляков, приезжих, писателей, художников, артистов, звучат последние речи, во время которых, прервав свой обычный рейс, совершает круг над этим морем людских голов местный самолет, — и на высоком угоре, в виду Пинеги и заречных лесных далей, неподалеку от избы, с которой величаво смотрит мощный деревянный конь (тоже абрамовский «герой»!), подымается могильный холмик и небольшой деревянный обелиск, похожий на те, что ставились в войну над телами погибших солдат.

Когда умер один из талантливейших пинежских мастеров, Абрамов одно время набрасывал «посмертное письмо другу»:

«Может, в той могилке, над которой я стою, и укрыты твои останки, но духа там твоего нет. Твой жизнелюбивый, твой деятельный, беспокойный дух с нами. А, значит, и ты живешь меж нас (с нами)».

И трудно лучше сказать о самом авторе этих слов...

«Жарким летом» — так назвал писатель последний подготовленный им сборник рассказов. И неожиданным горьким смыслом наполнился теперь «запев» одного из включенных в книгу произведений:

«Августовский заморозок, или утренник, как говорят на Севере, на всем лету срезал лето».

Поистине «на всем лету» оборвалась и жаркая «страда» самого Федора Абрамова.

«Работа, работа... Есть ли большая радость на Земле?! И наработаюсь ли досыта?» — можно прочесть в его записных книжках.

И вновь невольно вспоминается та, встреченная им еще в юности неутомимая рассказчица, которая «с утра до темени сказывала», однако, по собственному признанию, «всю-то себя не опорознила».

«Не опорознил себя» и Федор Абрамов при всем разнообразии и обилии написанного им.

НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ

Глубокой осенью 1981 года я приехал в писательский «Дом творчества» Дубулты на Рижском взморье как один из руководителей проходившего там семинара молодых российских критиков. Уже находившийся там драматург Лев Устинов, давно знакомый по Литинституту, радушно меня встретил, усадил за «свой» стол в столовой и буквально в тот же день «свел» с приятелем — Егором Владимировичем Яковлевым.

Чтобы в свою очередь познакомить с ним тех читателей, которые, может статься, о нем, к сожалению, не знают, приведу строки, написанные почти четверть века спустя, в горькие дни прощания с человеком, с которым связана целая полоса моей жизни:

«Отечественная литература знала многих великих редакторов — Новикова и Пушкина, Некрасова и Щедрина, Твардовского, наконец. Егор Яковлев, наверное, вспылил бы, знай он, что за высокую ноту я взял для начала этой прощальной заметки. Но ведь то были и впрямь его «предки», как и он, отдавшие долгие годы, а то и десятилетия этому труду — тяжкому, неблагодарному, но такому насущному, особенно для нашей страны, веками обделенной другими видами общественной деятельности, помимо литературы.

Когда-то, озирая пройденный путь, Некрасов писал с горечью: «Мне граф Орлов мораль читал, и цензор слог мой исправлял».

Егор Владимирович был бы вправе повторить эти слова, разве что фамилии назвал бы другие, скажем, своего тезки — Лигачева, портившего ему кровь даже в перестроечные времена. В прежние же, брежневско-сусловские, дело «моралью» не ограничивалось. Когда руководимый Яковлевым блестящий журнал «Журналист» открыто поддержал «Пражскую весну», в частности, в ее борьбе с цензурой, это ему даром не прошло.

Правда, он и тогда умудрялся блеснуть выдумкой, ощетиниться колючим ежом — кого поддержать, а кому встать поперек накатанной карьерной дороги.

Но сколько его идей, замыслов, проектов не находило выхода больше полутора десятилетий, стало ясно, когда в горбачевские годы он променял завидную для многих должность зарубежного корреспондента на пост редактора безвестной дотоле газеты «Московские новости». Она заговорила его страстным голосом, обросла новыми талантливыми сотрудниками и авторами. За ней уже вставали в очередь, к ней жадно прислушивались, на нее равнялись.

А когда на и без того трудной дороге преобразований возник заслон пресловутого ГКЧП, не кто иной, как Яковлев, объединил коллег для печатного отпора, сопротивления ему. И казавшаяся поначалу лишь мимолетным эпизодом этой борьбы «Общая газета» вскоре стала новым домом неугомонного редактора».

Прервусь на этом, чтобы вернуться в те времена, когда, гуляя по опустевшим пляжам Рижского взморья, мы говорили и об усиливающемся застое (как раз в те дни было объявлено военное положение в Польше), и обо всей нашей многострадальной истории.

Через два года Егор, как я здесь стану далее называть его по праву завязавшихся тогда добрых отношений, напечатал в «Известиях», где возглавлял отдел «коммунистического воспитания», мою статью о Дороше (в связи с юбилеем давно покойного писателя) и почти сразу предложил мне вести постоянную рубрику, посвященную новым книгам. Я несколько настороженно предупредил, что не хочу и не буду отзываться на сочинения «руководящих» писателей, на что получил ответ, что можно же писать о самой разной литературе.

Времена стояли такие, что эта затея чуть было не оборвалась на первых же порах. Третьей по счету моей колонкой должна была стать рецензия на книгу Дмитрия Сергеевича Лихачева. Но вот приходит Егор к ответственному секретарю газеты (и своему близкому приятелю!) Игорю Нестеровичу Голембиовскому и вдруг видит на столе гранку этой рецензии с резолюцией: «В разбор».

Что? Как? Оказалось, заведующий литературным отделом Г.Г. Меликянц, вообще, по-видимому, ревновавший к яковлевской «новации», снаушничал, что Лихачев, дескать, на дурном счету у начальства (видимо, имелся в виду секретарь ленинградского обкома Романов) и совершенно не к чему пропагандировать его сочинение!

Ну ладно, с этим Егор управился. Но вскоре уже заместитель главного редактора Лев Корнешов на редакционной «летучке» тоже навалился на «новорожденную».

И тут Егор дал своим противникам решительный бой, зафиксированный в стенографическом отчете следующим образом:

«Должен сказать вам, что, когда... задумывалась эта рубрика, я далеко не был уверен, что она получится. Прежде всего мне казалось невероятным, что найдется автор, непременно известный, уважаемый, который будет готов ради нас отдавать примерно два-три дня в каждой неделе: новую книгу надо найти и ее надо прочитать, и надо написать рецензию. Поверьте мне, писать рецензию на трех страницах значительно труднее, чем на десяти...

С самого начала, с первого появления этой колонки, было огромное количество замечаний, сложилась атмосфера не поддержки нового дела, а максимального неприятия его, то есть та атмосфера, когда, выслушав бесконечный поток замечаний, надо плюнуть на новое дело и махнуть на него рукой. Не буду перечислять все, что было, напомню лишь, что то требовали план рецензий на месяц вперед, не считаясь с тем, что это действительно новинки недели, а не давно появившиеся издания, то требовали на прочтение книгу, прежде чем писать рецензию, хотя целый ряд выступлений Туркова делался по верстке, подписанной в печать...

Наконец дошло до того, что... Лев Константинович Корнешов заявил, что от колонок Туркова пахнет русофильством, а публикация их весьма чревата для редакции. Я тешу себя надеждой, что Лев Константинович не понимает смысла этого термина «русофильство»... И я не могу понять, почему обращение к публицистике Карамзина, размышления о судьбе маленького города вызывают подозрения в русофильстве».

Далее шла пламенная, хотя и приправленная гиперболами, речь о «боевом прошлом автора», который, дескать, на фронте вступил в партию (чего отродясь не бывало, но ведь поди ж ты — уже в новейшие времена Сергей Иванович Чупринин станет каяться, что в своем словаре писателей тоже зачислил меня в члены КПСС. Вид, что ли, у меня такой — большевистский?!)

Одним словом, колонка прижилась, тем более, что новый «шеф» газеты, Иван Дмитриевич Лаптев, ее весьма одобрил.

Помню свой довольно комичный разговор с секретарем Союза писателей по критике В.М. Озеровым, который всякими околичностями старался выведать, кто же мне «ворожит», ибо иначе это еженедельное «явление Туркова народу» представлялось ему совершенно необъяснимым.

За 1984-1993 годы в «Известиях» было опубликовано около двухсот «колонок Туркова», как выразилась в своем отзыве поэтесса Татьяна Бек, а с 1991 года там же печатались и мои литературно-публицистические статьи.

Признаться, никогда в жизни не было у меня такой свободы и «оперативного простора»! Та же Татьяна Бек, упомянув, что я ставлю в особую заслугу знаменитому сабашниковскому издательству то, что оно открывало перед читателями «все новые области знания и талантливые имена», писала: «Это и стало своеобразной программой самого А. Туркова в его работе... в отборе книг для рецензирования, в акцентах внутри каждого материала».

Писавшие об этой колонке отмечали, что одна из ее ведущих тем — это «историческая память, причем не только парадные ее стороны, но и забытые, искаженные, теневые».

«Страшна эрозия почвы, — говорилось в одной моей рецензии. — Но опасна и эрозия памяти, когда порой целые пласты минувшей жизни, куда уходят корни многих мыслей и дел потомков, оказывались как бы не существующими».

Действительно, ведь в ту пору читателю не был еще в достаточной мере возвращен даже Карамзин с его великим трудом — «Историей Государства Российского», ни, тем более, кропотливый исследователь московской старины Иван Забелин или «провинциал» Афанасий Щапов с его трагической судьбой. Лишь робко, глухо, невнятно упоминались такие яркие и жестоко пресеченные в сталинщину явления искусства, как деятельность Всеволода Мейерхольда и так называемый второй МХАТ.

Когда я заговорил о последнем в рецензии на книгу Софьи Гиацинтовой, то получил взволнованное письмо бывшей актрисы этого театра А. Образцовой (жены создателя знаменитого Театра кукол): «...С той поры (как его закрыли— А.Т.) никто добрым словом не отзывался о нашем театре». Она горестно вспоминала их последний спектакль: «Закрыли занавес и больше не разрешили его раскрывать, хотя публика требовала. Капельдинерам было велено поскорее выпроваживать публику. За закрытым навеки для нас занавесом стояли все актеры. Помню, как плакала Гиацинтова».

Неизменно получали отклик в колонке книги и мемуары не только о героях Великой Отечественной войны, но и о ее нескончаемых жертвах — безутешных матерях и вдовах, о «поседелом детстве», о подростках, которые не по возрасту рано встали к станкам и «отдали Отечеству не злато-серебро — единственное детство, все свое добро», как сказано в прекрасных стихах Бориса Слуцкого, или даже занимались поистине ратным трудом, как герои одного очерка, разминировавшие восемьсот восемьдесят (!) гектаров колхозных полей, хотя «по всем правилам раз пятьдесят должны были подорваться».

Даже неполный перечень «персонажей» известинских колонок может дать определенное представление о постепенно складывавшейся перед их читателем картине отечественной (хотя и не только...) культуры: и это не одни классики «первого ряда», но и Николай Новиков, в чьем лице, по выражению Ключевского, «неслужащий русский дворянин едва ли не впервые выходил на службу отечеству с пером и книгой», и скромнейший Яков Полонский, чей поэтический «костер» светит нам доныне, и оба Якушкины — декабрист и бродяга-фольклорист, и Аксаковы, и Петр Лавров, и еще недавно начисто отлученный от родины Павел Милюков, и другой «опальный» — Виктор Некрасов, и не согнутый десятилетиями лагерей и тюрем прекрасный писатель Олег Васильевич Волков, — а скольких достойнейших имен я еще не назвал!

Побывали «в гостях» у колонки и такие замечательные (а то и гениальные) художники, как Нестеров, Васнецов, Врубель, Борисов- Мусатов, Кустодиев, Добужинский, Кузьмин (к тому же чудесный мемуарист), Владимир Фаворский, и целое театральное «созвездие» (как называлась книга Александра Мацкина об этих людях): Станиславский, Михаил Чехов, Сергей Образцов, Цецилия Мансурова, Евгений Вахтангов, Алексей Дикий, Андрей Лобанов, Эраст Гарин...

Доброе слово, как известно, и кошке приятно. И радостно вспомнить, что после появления рецензии на другую книгу Мацкина — «Гоголевские фейерверки» — старый и больной автор вновь уселся за письменный стол.

Надо еще сказать, что известинская колонка была для меня спасительной отдушиной в последние «застойные» годы, когда и в литературной критике воцарилась удушливая атмосфера беспардонного хваления «сановных» писателей, боязни словечко сказать «против шерсти» и вообще чем-либо возмутить стоячие воды идеологического болота.

Через год после начала перестройки главный редактор «Литературного обозрения» Леонард Лавлинский с горечью писал, что даже его «специализированный» (целиком состоявший из критических статей) журнал «не смог, к примеру, опубликовать некоторые едкие заметки А. Туркова из-за того, что одновременно в них задевалось несколько ответственных лиц». Хорошо еще, что некоторые заметки «отважились» напечатать другие издания, например, «Литературная учеба», приютившая статью «Похвала наповал».

Другие же вылеживались годами. Даже «Известия», почти безотказно помещавшие тогда все, выходившее из-под моего пера, в первые годы перестройки однажды струхнули. Правда, поначалу тогдашний глава отдела фельетонов Владимир Надеин, прочитав присланный ему материал, сгоряча позвонил Нине и сказал, что назавтра я проснусь знаменитым.

Но... долго это завтра не наступало! Советовались, обкатывали, смягчали, сокращали — и так и не решились.

Приведу этот злополучный текст (тем более, что он невелик), обошедший несколько редакций и увидевший свет только летом 1987 года.

Встретившись тогда со мной, Татьяна Бек уверяла, что давно так не смеялась. А мне было грустно, что даже и теперь из текста исчезли некоторые строки.

Не домурлыкаться бы...

«Поглаживая развалившегося у него на коленях и ласково мурлыкавшего ежа...»

— С ума сошел! — решит читатель — Еж у него замурлыкал! «Поглаживая...» Про иголки-то забыл?

А если я фигурально — про ту самую критику, которую когда-то с этим симпатичным зверьком сравнивали? И ведь верно — когда ей что-то не нравилось, критика выставляла иглы и кололась.

Только недаром все эти глаголы употреблены тут в прошедшем времени. Похоже, что вынужденный по временам недовольно поглаживать свербевшие места писатель вознегодовал: что такое! Ни тебе сесть-посидеть спокойно или, упаси Бог, почивать на лаврах! А ведь такие успехи наука делает, всякая там селекция, генная инженерия — вот и вывели бы кого-нибудь попокладистее!

Скоро сказка сказывается, однако и дело, случается, ее обгоняет. Откроешь нынче журнал, другой, заглянешь в соответствующие разделы — и что же видишь?! Мурлычет брат-критик, прямо-таки трется о монументальную писательскую ноту:

— М-м-могуче, м-м-могуче написано! Кла-а-асик вы, уважаемый, кла-а-асик! Мур-мур-мур... Про одного из наших протаимов ищете, как другой прозаик выразился? «Нанизывает на золотую нить новые и новые драгоценные жемчужины» своих романов! Куда уж мне, ежу стриженному! Правда, на юбилее это было сказано, в день, как говорится, заслуженных преувеличений (оттого и об имени умолчим), но, по моему разумению, и в будни подойдет! Кла-а-асик!

И — шасть к другому автору.

— Читали, как я о вас? «Карюха стало именем нарицательным вслед за Холстомером и Каштанкой...»

(Читатель, конечно, помнит, что Лев Павлович... то бишь Антон Николаевич... простите, вконец запутался! — Михаил Николаевич Алексеев написал повесть о лошади Карюха. Так это о ней).

Или вдруг о поэте узнаешь, что он «стал истинным проводником общенародного, общенационального, общегосударственного чувства», что «мнение народное» «поддерживает высоту и крепость его голоса», что его «широко и чисто звучащее слово — верное «эхо русского народа»...

А? Что? Мы, видать, невзначай с печатных страниц в какой- то банкетный зал соскользнули? За что пьем? С какой это я датой позабыл поздравить Владимира Фирсова, которому, видать, по такому случаю столь щедро «передарили» слова, сказанные о себе юным Пушкиным («И неподкупный голос мой был эхо русского народа»)?

Испуганно листаю литературную энциклопедию... Фу, отлегло: Владимир Иванович еще на весьма дальних подступах к юбилею. Перед нами, так сказать, первая примерка будущего праздничного костюма... Или даже памятника?

Вы скажете: серьезный писатель должен быть смущен подобными поцелуями. Ну, а если дрогнет? Если кокетливо разведет руками, подобно одному современному драматургу перед восторженной поклонницей: «Я уж даже старался как-то написать плохо — не могу!» (слова Цезаря Солодаря).

Или даже величаво выйдет на трибуну и молвит: «Хочу сказать о своей сестре — краткости... Мы с Антоном (да Чеховым же!) всегда говорили, что краткость — сестра таланта...».

Ох, не домурлыкаться бы до такого!».

Любопытно, что даже в январе «перестроечного» 1986 года главный редактор «Литературной газеты» А.Б. Чаковский категорически отверг мою статью «Дальнобойное слово», посвященную 100-летию со дня рождения Салтыкова-Щедрина, сняв ее из уже готового номера.

Сатира писателя, действительно, била по вполне современным мишеням. Михаил Евграфович как будто предсказывал, с какими препятствиями столкнутся начатые преобразования.

«Устаревший писатель», — говорилось в этой статье, — незаменимый, ежедневный могучий союзник, подчас далеко опережающий нас и в быстроте реакции на совершающееся именно сейчас, и в глубине понимания психологии старого «ехидства», угадываемого сатириком под наисовременнейшим, по самой последней моде сшитым костюмом.

«Нужды нет, что тут же, в этом самом мундире ненавистник замышляет пакость тому самому делу, в пользу которого он парадно вырядился, — повторяем: эта пакость совершится за кулисами, на заднем плане, на сцене же будут красоваться все внешние признаки преданности делу...»

Спасибо за предупреждение, Михаил Евграфович, ведь и правда...

«В это время около нас остановилось еще два собеседника. По внешнему виду это были два канцелярских политика, но не из высших, а так, второго сорта.

— Ну-с, как-то с новым начальством служить будете? — спросил один.

— А что?

— Как «что»?! Да ведь, чай, новые порядки, новые взгляды... все новое!

— А мне что за дело?

— Как же не дело! Велит писать так, а не иначе... небось не напишете?

— Напишу!

— Чай, тоже неприятно!

— Ничего тут неприятного нет, потому что совсем не в том дело.

— Да в чем же?

— А в том, во-первых, что я могу написать разно: могу написать убедительно и могу написать неубедительно... А во-вторых, неужто вы так наивны, что до сих пор не знаете, что эти дела обделываем мы!

— Как так?

— Очень просто. Я напишу проект точь-в-точь такой, как приказывает начальство; от нас он идет на заключение к Г.Х. Я тотчас же еду к Семену Иванычу, который к Г.Х находится точь-в-точь в таких же отношениях, как я к своему, и говорю: «Семен Иваныч! К вам поступает наш проект, так уж, пожалуйста, вы его разберите!» «Хорошо», — отвечает мне Семен Иваныч; и действительно, через месяц проект возвращается к нам, разбитый в пух на всех пунктах».

Но, однако, что это? Насмешливо острый взгляд писателя на сей раз обращен уже на нас самих и высвечивает нечто такое, что, увы, никак нельзя не признать нам свойственным: «Мы склонны раздражать себя всякого рода утопиями... Мы охотно перескакиваем через все препятствия (в мыслях — А. Т.), устраняем подробности процесса и заранее наслаждаемся уже концом не начатого еще дела».

О, Господи, — думаю я нынче, — будто он предвидел наши ликующие возгласы о том, что «процесс пошел»!

Нет, никак не мог старый лис Чаковский потерпеть такого вмешательства в современность! Человек с гибкой услужливой спиной метрдотеля, как, помните, однажды выразилась Нина, не посмел подать к столу все эти «ядовитые» блюда, словно только что изготовленные сатириком и чуть ли не прямо адресованные покровителям Чаковского из числа кремлевских старцев («Какая преклонность лет! — кипит у Щедрина от возмущения один персонаж, — и всего-то по формуляру семьдесят пять лет значится! В самой еще поре!»).

Увы, пройдет некоторое время, и щедринская артиллерия накроет уже совсем новехонькие цели — скажем, прожекты ельцинских министров, в которых, говоря словами сатирика, «реформаторские затеи счастливым образом сочетаются с тем благосклонным отношением к жульничеству, которое доказывает, что жульничество — сила и что с этой силой необходимо считаться».

И вообще о судьбе перестройки и, в частности, гласности, трудно сказать точнее, чем опять же щедринскими словами:

«Что было потом — лучше не вспоминать. Скажу одно: человеку, который гордо шел в храм славы и вместо того попал в хлев, — и тому едва ли пришлось испытать столько горечи».

Короткая, но драматическая эпоха 1985-1991 годов еще долго будет ставить в тупик историков и тревожно вспоминаться людьми, пережившими ее. Она породила великие надежды, но не только не оправдала большинство из них, но во многом имела самые катастрофические последствия.

Значительную часть людей, в особенности — интеллигенцию, поначалу охватила эйфория, подобная «оттепельной». Я вновь ощущаю это, перечитывая некоторые собственные статьи первых перестроечных лет, носящие характерные названия — «Так держать!», «Идти, не останавливаясь».

Последняя обязана своим названием словам Льва Толстого из его письма Герцену об опасливых созерцателях реформ шестидесятых годов XIX века: «...Эти люди — робкие — не могут понять, что лед трещит и рушится под ногами — это самое доказывает, что человек идет, и что одно средство не провалиться — это идти не останавливаясь».

Лед-то трещал еще под бравурные марши и звонкие рапорты брежневских времен, и смешно думать, что все началось только исключительно из-за «торопливой» горбачевской походки. Беда была в том, что походка была не только не торопливой, но неуверенной, спотыкающейся, а маршрут — недостаточно продуманным.

Что говорить, наследство Горбачев получил прескверное, но когда в одном писательском выступлении ему позже был брошен упрек, что предпринятое им напоминает движение самолета, не знающего, куда он летит, с этим теперь трудно не согласиться (из чьих бы уст сказанное не исходило). И снова на ум приходит Щедрин со своими, увы, не услышанными советами: «Разделять одну и ту же задачу на две половины, из которых на одну соглашаться, а о другой игнорировать, — значит добровольно обманывать самих себя».

Вот и мы — гласностью упивались, а с экономикой не знали, что и делать, то ее «ускоряли», то в очередной раз начинали преследовать «частников», то руками партийных соперников генсека подымали на него «гегемона» — рабочий класс.

С ним всю историю советской власти заигрывали (одновременно жестоко эксплуатируя!). «Признаюсь, мне давно уже не по душе броское «эффектное» выражение «Его Величество Рабочий Класс», — писал я в самом начале перестройки. — Ведь там, где Его Величество, там легко зарождается лесть, там возникает чрезвычайно убыточная и для литературы, и для жизни «промышленная» отрасль — производство од и мадригалов, монументальных статуй с орлиным взором и молотом за плечами».

Вскоре к «Его Величеству» воззвали во внутрипартийной борьбе: против Горбачева были все средства хороши, до разнузданных всеобщих забастовок!

Мне до сих пор удивительно, что тогда, в апреле 1991 года, «Известия» напечатали мою, на сей раз отнюдь не литературную колонку — «Булыжник — оружие пролетариата?»:

«Булыжник — оружие пролетариата» — так называлась известная скульптура Шадра. В замысле скульптора было показать героизм самоотверженного противостояния безоружного труженика громаде самодержавного государства. Однако логика подлинного искусства нередко ведет дальше, чем первоначально ставил своей задачей сам художник, и открывает новый смысл в избранном им сюжете.

Шадровский пролетарий не картинен, увиден без прикрас. Эта фигура с ее мрачной, отчаянной готовностью прибегнуть к единственному своему «оружию» скорее заставляет задуматься о такой человеческой обделенности, когда не жаль не только себя, а не мил весь мир, воспринимаемый лишь как невыносимая тяжесть, сгибающая тебя в три погибели.

Шадровский герой — это словно бы взбунтовавшийся атлант, который еще недавно угрюмо и покорно держал на своих плечах постройку, а теперь бросил ношу и с мстительной радостью готов увидеть, как обрушится все здание.

Смотришь на эту скульптуру и, кажется, слышишь не только свист камней, летящих в жандармов или казаков, но и гул пламени, пожирающего уже не одни полицейские участки и тюрьмы, но и прекрасные дома и дворцы, некогда построенные крепостными мастерами, картины великих художников, библиотеки и прочее якобы «барское» добро.

Неохота соглашаться, когда ныне революцию нередко целиком уподобляют пожару и разору, но и забывать о том, что она способна обернуться этим страшным ликом, не стоит.

В свое время вожаки большевистской партии пренебрежительно отмахнулись от «панических» предостережений, что они смешивают государство с носителями власти, ради подрыва позиций правительства разрушают стачками хозяйственную основу страны и подрывают «самую основу культуры — дисциплину труда», как писал Петр Струве.

Увы, разрушительный булыжник «экспроприации экспроприаторов» (в русском переводе — «грабь награбленное»!), освященных идеологией жестоких самосудов, изгнания или «перевоспитания» буржуазных «спецов» с тех пор наделал дел и, казалось бы, должен оставить по себе недобрую память.

Несколько десятилетий «его величеству рабочему классу» бесконечно льстили и одновременно втирали очки. На политической сцене разыгрывался новый вариант андерсеновской сказки о голом короле, якобы роскошно разодетом.

И вот, окончательно осознав, что гол, мнимый монарх рефлекторно и яростно схватился за тот же булыжник. Легко понять чувства людей, кидающихся в забастовки. Но ведь этот булыжник в наш век стал куда тяжелей и опасней, чем был, и, нацеленный во власть, в подкачавших лидеров, осточертевшую бюрократическую волокиту, по-прежнему норовит угодить в государство, общество, весь народ.

Боязно сказать, но иные массовые акции последнего времени вызывают опасливое воспоминание о том басенном персонаже, который «увесистый булыжник в лапы сгреб... и, у друга на лбу подкарауля муху, что силы есть — хвать друга камнем в лоб!».

...Неужто мы не в силах осознать, что... разноликий булыжник — совсем не радостное свидетельство нашей демократической зрелости, не один из моментов капитального ремонта нашего общего дома, а весьма эффективное средство его разрушить?»

Некогда Щедрин писал о том, как порой выцветает, выхолащивается или даже превращается в свою противоположность, присваивается чужими, грязными и алчными руками «хорошее слово» — прогрессивная идея, доброе начинание. На нашей памяти это происходило не раз. Пришел черед и «перестройке», «реформам» и «демократии».

Очищение идеалов социализма диковинным образом обернулось их поруганием и отвержением, борьба с неравенством, антидемократизмом, пресловутыми привилегиями для «верхов» — колоссальным имущественным расслоением, нищетой миллионов людей; «ускорение» экономического развития — катастрофическим спадом производства и гибелью научно-технического потенциала.

Во многом это было подготовлено и обусловлено всей предшествующей «циркуляцией» существовавшей социально-экономической системы.

Почему я прибегнул здесь к горестно-ироническим кавычкам?

Циркуляция, круговращение крови в человеческом организме обеспечивает необходимый обмен веществ между тканями и внешней средой — снабжение органов кислородом, выведение углекислого газа, терморегуляцию. У нас же в общественном организме циркуляция все чаще и больше нарушалась, живительного притока «кислорода» новых идей в самые различные органы, начиная с руководящего «мозга», поступало все меньше. Все более склерозировавшаяся система самоубийственно отвергала все свежее, спасительное, способное обновить и улучшить существующий порядок, и так же вытесняла людей, которые в ее глазах хотя бы в какой-то степени воплощали эти беспокойные веяния.

Если говорить о так называемом верхнем эшелоне власти, то — пусть в сравнительно мягком варианте — это произошло с Косыгиным и его довольно скромными реформаторскими поползновениями. В нижних же звеньях с «еретиками» расправлялись, не церемонясь, как, например, с агрономом Худенко, из-за своих нововведений окончившим жизнь в тюрьме.

Что касается литературы, то «нет повести печальнее на свете», чем история журнала «Новый мир» и его многолетнего редактора Александра Твардовского, не только искренно веровавшего (до поры) в социализм, но и всемерно стремившегося способствовать его развитию и очищению. Все его попытки дать больший простор самостоятельной мысли и действительно реалистической литературе встречали яростное неприятие, и дело завершилось отрешением великого поэта от должности и скорой его смертью.

Выше уже упоминалось о подобных же злоключениях Егора Яковлева.

Поучителен и пример тоже ныне покойного критика Игоря Александровича Дедкова, который был в столичном университете одним из вожаков молодежи, но после окончания университета был спроважен подальше от центра событий, в Кострому.

Потребовались годы, чтобы благодаря своему таланту и работоспособности Игорь Александрович сумел даже в застойную пору выбиться в первый ряд критиков и активнейшим образом способствовал, по выражению Щедрина, расширению арены реализма в литературе.

Казалось бы, перестройка и дальнейшая ликвидация угнетавшей его системы предоставляли Дедкову еще больший простор для деятельности: наперебой звали в столичные редакции, вернули в Москву, даже пост министра культуры предлагали.

Однако и в эпоху, наступившую после распада СССР, судьба этого человека оказалась драматичной, и я к этому «сюжету» скоро вернусь.

Знаменитый русский историк С.М. Соловьев иронически вспоминал, как во «взбаламученном море» шестидесятых годов позапрошлого века вдруг «из либерала, нисколько не меняясь, стал консерватором».

Подобное испытали и некоторые из нас, в том числе Дедков. И чтобы передать чувства, нами тогда владевшие, приведу сказанное в моей статье, напечатанной в начале драматического 1991 года как раз в журнале, в котором уже работал Игорь и который пока еще носил прежнее название — «Коммунист», но уже освободился от своей прежней лютой ортодоксальности и вскоре стал по праву именоваться «Свободной мыслью»:

«Все вспоминаются стихи «немодного» нынче поэта:

Лошадь на круп

грохнулась.

И сразу

за зевакой зевака,

штаны пришедшие Кузнецким клешить,

сгрудились.

Смех зазвенел и зазвякал:

Лошадь упала! —

Упала лошадь!

Что-то похожее и нынче происходит. Общественный строй, который десятилетиями непререкаемо объявлялся абсолютным благом, величайшей победой или, на самый худой конец, — чрезвычайно удачным экспериментом, обнаружил свои катастрофические изъяны и пороки. Зашатались — и в фигуральном, и в буквальном смысле — пьедесталы его пророков и устроителей. И, кажется, уже только ленивый не пульнет в них и в тех, кто пошел за ними, ехидным словцом или прямой издевкой.

...У самых благородных и великих идей складывалась в истории человечества нелегкая, а то и просто трагическая судьба. Об этом надо помнить. Знавали они и страшные катастрофы, и самые чудовищные метаморфозы. При желании можно по этому поводу вволю поглумиться (за примерами подобного рода и в наши дни далеко ходить не надо!).

А можно — и необходимо! — снова и снова пытаться разгадать, почему самые лучшие человеческие устремления в который раз терпят неудачу, как бы искривляются, деформируются.

«Мы смеемся над Дон Кихотом... но... кто из нас может, добросовестно вопросив себя, свои прошедшие, свои настоящие убеждения, кто решится утверждать, что он всегда и во всяком случае различит и различал цирюльничий оловянный таз от волшебного шлема?... Мы сами на своем веку, в наших странствованиях — видали людей, умирающих за столь же мало существующую Дульцинею или за грубое и часто грязное нечто, в котором они видели осуществление своего идеала и превращение которого они также приписывали влиянию злых, — мы чуть было не сказали: волшебников — злых случайностей, — печально констатировал Тургенев еще в середине позапрошлого века и тут же, казалось бы, неожиданно и, к вящему огорчению современных скептических умов, заключал: — Мы видели их, и когда переведутся такие люди, пускай закроется навсегда книга истории! в ней нечего будет читать».

И эта мнимая непоследовательность старого «прекраснодушного» писателя, по мне, куда предпочтительнее нашего головокружительного большого скачка от одически восторженных гимнов всему происходившему, стоголосым хором перепевавших: «Куда ты скачешь, гордый конь, и где опустишь ты копыта?.. Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься?» и т. д., и т. п. — к ехидному ерническому улюлюканью: «Лошадь упала! Упала лошадь!» заканчивалась моя статья.

На смену горбачевской нерешительности, неторопливости пришла лихорадочная ломка и государства, и всего недавнего уклада, а следом — переоценка ряда принципов и убеждений. Вновь, как в позапрошлом веке, в России, по толстовскому выражению, все перевернулось.

Прежде преданная анафеме частная собственность не просто справедливо восстановлена в правах, но стала предметом форменного идолопоклонства, когда чуть ли не все ее проявления возводятся на пьедестал и объявляются предметом для подражания.

Между тем век с лишком назад философ Владимир Соловьев писал, что «собственность сама по себе не имеет ничего абсолютного»: «Это — ни священное благо, которое надо защищать любой ценой и во всех его проявлениях, ни зло, которое должно обличить и уничтожить. Собственность — относительный и обусловленный принцип, который должен подчиняться принципу абсолютному — принципу нравственной личности».

Какое там! Последний принцип нынче в явном загоне. Как бы ни был зыбок и часто даже лицемерен якобы общенародный характер общественной собственности в СССР, гайдаро-чубайсовскими реформами она была фактически отдана, говоря по-старинке, на поток и разграбление. И ни «практики» приватизации (справедливо переименованной народом в прихватизацию), нажившие на ней баснословные капиталы, ни «теоретики», спланировавшие и запустившие ее в ход, нравственной стороной дела нисколько не были озабочены.

Когда Егора Гайдара спросили, не опасался ли он браться за реформы, он эффектно изрек, что хирург не должен приступать к операции, если у него дрожат руки... Но вот операция прошла, и не сказать, чтобы так уж удачно. Помимо выигравших от нее, есть не просто проигравшие, но и вовсе выбывшие — не из игры — из жизни.

Чеховский доктор Астров, усталый, опустившийся человек, аттестующий себя циником, тем не менее, мучится неотступным воспоминанием, как у него еще «в великом посту (а действие пьесы «Дядя Ваня» происходит много позже, летом — А.Т.) ... больной умер под хлороформом». Современный же «хирург» сколько уж раз за минувшие годы писал и рассказывал о проделанной «операции» — и на челе его высоком не отражалось ничего! Остановившиеся заводы? Заросшие сорняками, брошенные поля? Учителя в обносках? Дрожащие руки, тянущиеся за подаянием? Что ж такого! Лес рубят — щепки летят!

Подобное, почти сталинское хладнокровие — вещь заразительная. И социологические опросы начинают сигнализировать, что «здоровый индивидуализм» вовсю теснит «отсталый», «совковый» коллективизм и всякое там «чувство локтя» и что немало людей решительно отдают предпочтение собственному преуспеянию, чужим же существованием и горестями мало озабочены.

Есть мнение, что это неплохо: развивает целеустремленность, жизнестойкость! Вот и один молодой политик, стыдясь за наше «варварство», вздыхает по западным «добродетелям»: «Первая — чрезвычайный прагматизм. Вторая — достаточная прямолинейность и устремленность к цели». «Они гораздо большего в своей жизни могут добиться», — заключает господин Немцов.

А мне вспоминаются слова из дневника Михаила Пришвина: «Боже мой, что было бы на земле, если бы каждый сельский хозяин ясно и точно видел цель свою: свиную тушу и больше ничего. Не было бы Руссо, Толстого, Аксакова, русского народа, старинных усадеб, воспоминаний, да ничего не было бы: поели бы и еще откормили, и еще поели, и так бы шло».

Разве тут речь только о сельском хозяйстве и свиной туше? Замените «сельского хозяина» лощеным менеджером или процветающим банкиром, — суть останется та же!

Почти двести лет назад, в момент, когда многие мечтали о революции, Щедрин написал:

«...Мало сознавать ненужность и вред предрассудка (эвфемизм, обозначающий устаревший общественный порядок — А. Т.), а нужно еще прийти к убеждению, что силы, необходимые для его сокрушения, имеются в наличности, и притом для того, чтобы надолго не скомпрометировать дорогого дела».

События следующего века в России горестно подтвердили справедливость этого трезвого предостережения, высказанного задолго до того, как стали бурно дебатироваться вопросы о своевременности революции в России, а позже — построения социализма в одной стране.

Нынешний «отлив» от марксизма и всяческое поношение социализма вообще горестно демонстрируют, как трагически и основательно скомпрометировано, в сущности, не перестающее быть «дорогим» дело установления справедливости.

И волны этого отлива увлекают многих назад — к тем самым «предрассудкам», против которых издавна сражались отнюдь не самые бесшабашно радикальные умы, будь это «предрассудок» монархизма или раболепное поклонение «золотому тельцу».

Несть числа как громовым анафемам социализму, так и умильным панегирикам «августейшим особам», «их императорским величествам», «рыцарям самодержавия», каковым новый директор нашего Литинститута Б. Тарасов объявил в своем двухтомном труде Николая I, благосклонно отозвавшись также о Бенкендорфе и Уварове, зато декабристов обвинив во всех смертных грехах.

Некогда академик И.П. Павлов всердцах заметил, что русский человек «млел» перед революцией. Нынче «млеют» уже чуть ли не над временами крепостного права.

«...Маятник качнулся — начали поэтизировать дворянство. Все дамы XIX века стали женами декабристов. Все мужчины — Андреями Болконскими», — справедливо иронизирует популярный журналист А. Минкин. И продолжает:

«Кого же это Пушкин называл «светской чернью», «светской сволочью»? Кто проигрывал в карты рабов? Кто травил крестьянских детей собаками, содержал гаремы? Кто довел мужичков до такой злобы, что, поймав белого офицера, вместо того, чтобы гуманно шлепнуть, они сажали его на кол?»

Приведу лишь самый «невинный» пример. Писательница Л. Авилова, которую мы преимущественно знаем по ее воспоминаниям о Чехове, так вспоминала о детстве, проведенном в дворянской семье:

«Я боялась бабушку, отца, мать и наших бесчисленных, постоянно сменяющихся гувернанток. В то время было очень принято кричать. Не в ссоре, а выражая свой гнев на человека, который обязан был слушать этот крик молча, покорно, без возражений и объяснений. Часто у этих людей (сиречь прислуги — А. Т.) дрожали колени, искажалось от страха лицо: они были подчиненные, зависимые... «На кого?» — спрашивали мы, дети, друг у друга или у прислуги, спрашивали шепотом, с испуганными лицами, как только начинался крик. Иногда нам отвечали, спокойно улыбаясь: «Ну, чего там? На Степку!» Всем казалось, что если кричали на Степку, то это не имело никакого значения. Ему было лет тринадцать-четырнадцать, он шлепал босиком, у него была курносая, задорная физиономия, а на голове никогда не приглаженный хохол, за который его было очень удобно таскать. И я раз видела, как мой отец возил его за этот хохол по полу около своего кресла, и никогда не могла забыть возмущения и злобы, которые охватили меня.

... «Что, Степка, больно?» — спросила я его тогда, отыскав его в чулане под лестницей, где он обычно ночевал. Он тряхнул головой, почесал черную пятку о свою коленку и засмеялся. «Щекотно!» — коротко ответил он... «Остриги свой хохол, — советовали ему, — не за что возить будет!» — «Ишь, а ухи», горячо возражал он...».

От властной бабушки перепадали подобные нежности даже любимому внуку: «Один раз она замахнулась на него, чтобы ударить, но он уклонился, а она ударилась об раскрытую дверь и сломала себе руку».

Для полноты этой дворянской Аркадии не лишне добавить, что «в доме не было ни книг, ни журналов, ни газет».

А ну как «задорный» Степка дожил до семнадцатого года?!

И читая элегические печатные вздохи по временам, когда, по почти молитвенному выражению писателя Бориса Васильева, «Россия жила по дворянскому менталитету», или заискивающие дифирамбы, говоря языком гоголевских персонажей, «Его Высокоблагородному Светлости Господину Финансову», с горечью видишь, как нарастает процесс «вымывания» из нашей жизни тех самых демократических и гуманных ценностей и идеалов, которые на словах провозглашаются.

Да слышны ли нам, доходят ли до нашего сердца голоса, доносящиеся со страниц книг якобы «устарелых» классиков: «Прежде хоть что-то признавалось, кроме денег, так что человек и без денег, но с другими качествами мог рассчитывать хоть на какое-нибудь уважение; ну а теперь ни-ни. Теперь надо скопить денежки и завести как можно больше вещей, тогда и можно рассчитывать хоть на какое-нибудь уважение. И не только на уважение других, но даже на самоуважение нельзя иначе рассчитывать» (Достоевский).

«Мне хотелось бы перед смертью, — говорил Салтыков-Щедрин, — напомнить публике о когда-то ценных и веских для нее словах: стыд, совесть, честь и т. п., которые ныне совсем забыты и ни на кого не действуют».

И до чего же «несовременно» выглядят слова Александра Блока о том, что «чин отношения к искусству должен быть — медленный, важный, не суетливый, не рекламный». Какие насмешки может вызвать подобный совет у многих сегодняшних «телезвезд» и газетчиков самых разных направлений! «Он кажется мамонтом. Он вышел из моды... Прошли времена — и безграмотно». Ведь как раз рекламный стиль вкупе с развязностью весьма вольготно чувствует себя в этих «сферах», а вот сколько-нибудь серьезный «чин» кажется скучным и неуместным.

Сужу об этом не понаслышке, а и по собственному горестному опыту. Выше уже говорилось об известинской колонке «Книга недели», где к началу девяностых годов было опубликовано около двухсот рецензий. Однако вскоре, особенно с началом «реформ», словно какой-то песок стал попадать в отлаженный было механизм, и если новорожденная колонка, посвященная видеофильмам, мягко говоря, сомнительных достоинств, получила статус максимального благоприятствования, то книжная стала буксовать неделями и месяцами, пока не прервалась совсем.

Никогда не догадаетесь, что показалось редакции вовсе уж лишним и неинтересным: отзыв о прекрасном сборнике воспоминаний о Пастернаке, выпущенном издательством «Слово»! Хорошо еще, что «забракованную» рецензию тут же опубликовала «Общая газета» Егора Яковлева.

Зато «Известия» завели новую рубрику — «Гардероб», открыв ее статьей... «Платье для коктейля», а я как раз в те дни встретил у автора, еще более «немодного», нежели Блок — Добролюбова, любопытные слова: «Бывает время, когда народный дух ослабевает, подавляемый силою победившего класса, естественные влечения замирают на время и на место их заступают искусственно возбужденные, насильно навязанные понятия и взгляды в пользу победивших, тогда и литература не может выдержать; и она начинает воспевать нелепые и беззаконные идеи победителей, и она восхищается тем, от чего с презрением отвернулась бы в другое время».

Признаться, прочитав это, я подумал: «Не дай Бог!» Однако, увы, слишком многое в поспешно и настырно навязываемом стране и народу образе жизни заставляет вспомнить и эти слова, и другие, сказанные более века назад известным публицистом Н.К. Михайловским, который саркастически предрекал: «Нашему времени предстоит восстановить мораль господ... произвести «переоценку ценностей», признать «доброту» злом, а «злость» добром, упразднить любовь к ближнему и заменить ее «любовью к дальнему». Дальние — это наше потомство, будущее человечество, которое станет более совершенным, если мы откажемся от покровительства слабым и дадим ход сильным».

И вот уже не в меру пламенные защитники нынешних реформ, «шокотерапии» и т. п., когда им говорят о горестном положении стариков, с ясными глазами ответствуют: «Зато наши дети будут жить хорошо!»

Нет, что-то здесь не то, повторю я вслед за С. Алексиевич. И не в одном только моральном отношении, но даже в расчете, как ныне выражаются, «на перспективу»: не обернется ли эта дорога к очередному светлому будущему каким-нибудь новым 2017 годом?

Не накладно ли это для всех выйдет?

ПРОШЕДШИЕ РЯДОМ. 4.

ИГОРЬ ДЕДКОВ И ЕГО ДНЕВНИК

Совсем молодым, двадцатипятилетним человеком Игорь Дедков записал: «Может быть, этот дневник прирастет к моей душе, и я буду аккуратен в записях». Последнее не всегда и не легко давалось. В дальнейшем он не раз будет казниться за допущенные пропуски, за неполноту записей, хотя эту «вину» он во многом может поделить с самой эпохой, отнюдь не благоприятствовавшей скрупулезным трудам отечественных Пименов.

Даже в тетрадке за «оттепельный» 1962 год можно прочесть: «Я, наверное, рискую, делая такую запись (о том, что власти «за нас думают, за нас решают», — А. Т.). Илья Эренбург не зря писал что наше время оставит мало дневников, писем, исповедей. Оно больше время анкет, протоколов допросов, добровольных объяснений, написанных с горечью и отвращением. А я все-таки пишу. То ли я верю в доброту новых времен, то ли я уже ничего не боюсь, потому что верю в свою правоту и невиновность».

И уже десятилетия спустя, на сломе эпох, читая былых летописцев, Дедков задавался вопросом: «...А о нашем времени, много ли будет?»

Ответ, конечно, еще впереди. Но что касается самого писавшего это, он свое свидетельство оставил. И чрезвычайно драгоценное, несмотря на то, что, по первому впечатлению, долгое время вроде бы находился отнюдь не в эпицентре событий отечественной истории конца отшумевшего века.

Когда-то одного мальчика в школе наказали — в угол поставили. Дома он радостно рассказал, что ему достался лучший угол. Я припомнил этот случай лет двадцать назад, когда Дедков прислал мне свою книжку «Во все концы дорога далека», открывавшуюся восторженной статьей о Костроме и вообще о «русской провинциальной жизни, глубине страны».

Попал же он туда по пресловутому вузовскому «распределению» и не без участия всесильного тогда известного ведомства, которое и в дальнейшем не спускало своих глаз «из-под голубого околыша», как сказано в дневнике, с этого лидера университетской молодежи в бурную пору 1953-1957 годов.

Дедков был из тех, кто пылко рванулись «на подмогу» Хрущеве- кой оттепели, готовые подставить и свое плечо под ношу, и кому в ответ незамедлительно дали по рукам «за нездоровые, антипартийные настроения», а на самом-то деле — за неумение или нежелание довольствоваться ролью «поддерживающих и одобряющих», но упаси, Господи, не делающих каких-либо собственных выводов и умозаключений.

Впоследствии он начал критическую статью о творчестве Юрия Куранова цитатой из его первого рассказа: «Полет от железнодорожной станции Шарья до районного села Пыщуг похож на прыжок кузнечика», и писал, что «новосел» «оглядывался вокруг потрясенно, словно Колумб на новом берегу».

«Прыжок» же самого Дедкова из столицы в Кострому больше походил на административную высылку «неблагонадежного». Не кузнечик — в зеленой траве не спрячешься, будешь под приглядом — как оказалось, на многие годы...

Двадцать лет спустя Игорь Александрович записал в дневнике, что «люди бывают жизнью затасованы, как карты, — не найдешь, где и краешком высунется». Таких судеб было много, не обо всех еще мы дознались. В иных биографиях слово «провинция» оказывалось синонимом той самой «среды», что — «заела». Наверное, когда Салтыков-Щедрин называл город, куда был сослан, не Вяткой, а Крутогорском, то имел в виду не только рельеф местности, но и пословицу о крутых горках, укатавших сивку.

Сивка и в прошлом веке был нимало не застрахован от такой участи! С ним могло статься то же, что с деревней, куда наезжал Дедков. «Перемена одна, — сказано в дневнике, — от года к году — одна: трава выше, кусты гуще, тропа незаметнее. Все зарастает, все пустеет».

Нелегко приходилось и ему. «Я был одинок в те первые пустые вечера в этом городе, — признавался он через год после водворения в Кострому. — Будущее, тяжелое своей неопределенностью, висело над моей головой, было моим небом... Я задыхался в те дни...» Сказывалась и болезнь легких.

Но оказалось, что жалеть себя — недосуг. В блужданиях по незнакомым улицам Колумбу с невыветрившимся «университетским духом пятьдесят шестого года» и прочно «угнездившимися в душе идеалами» многое открывалось, задевало его, ранило, как например, поразительная схожесть каких-то сцен, типов, атмосферы со знакомым по литературе о прошлом: «отпечаток бедности, ее неизменности», резко контрастировавшей с гремевшим из радиорепродукторов восславлением «неслыханной новизны и величия нашего времени».

Готовность всем сердцем откликнуться на «чужие» заботы и нужды была присуща Дедкову с ранних лет. Еще в студенческие годы в дневнике появляется совестливая запись: «У меня новый дорогой костюм, а у него дешевенький, невидный. У меня позади школа и два курса университета. А у него?.. У него — инвалидность второй группы и двое детей. Образование — 9 классов. Будущего нет — учиться не позволяет рана. Разве это справедливо? Он в 17 лет пошел на фронт — я не видел горя... Разве имею я право жить лучше, чем он сейчас?»

Подобные «высокие окликающие голоса», о которых он напишет в статье о Куранове, тревожные, будоражащие, зовущие, особенно явственно расслышал Дедков в своем костромском «захолустье».

Подходящее ли слово?! Это Кострома-то «далека от культурных центров» (смотри словарь на «захолустье»!), с ее дивными архитектурными ансамблями, музеями, библиотеками (где Дедков вскоре и навсегда стал «своим» человеком), со Щелыковом, этим «рабочим кабинетом» А.Н. Островского, с памятью о Катенине, Некрасове, Писемском, Кустодиеве, Розанове, Флоренском?!

«Периферия»? И как это пришло в голову окрестить громадные российские пространства словом, которое толкуется как «внешняя, расположенная по сторонам, не центральная часть чего-то»! Этак ведь можно, скажем, поля и леса зачислить в «периферию» деревни... Нет, не какие-то задворки, а почва, плодороднейший чернозем отечественной культуры и истории — вот что такое провинция.

Можно сказать, что Дедков целых два «вуза» окончил, — не только столичный, но и «провинциальный университет», по выражению любимого Игорем Герцена, который тоже там, в Вятке и Новгороде, с успехом обучался.

Когда Дедков позже скажет об истоках шукшинской прозы: «Тут отзвук исповедей, излитых в пристанционном буфете, тут Шахерезада общего вагона», он малость и свои собственные «университетские курсы» добром помянет.

Чтобы определить смысл и содержание его костромских дневников, нет лучше блоковского выражения: «подземный рост души».

«Краешком высовываться», если еще раз вспомнить собственные дедковские слова, он стал уже в своих разнообразнейших заметках и статьях в местной печати. «...Читатели в анкетах пишут обо мне добрые слова, — отмечено в дневнике. — Ни о ком другом не пишут».

В 60-е же годы Дедков как критик начал выходить на всесоюзную орбиту, а в 70-80-х становится одним из самых заметных, активнейшим образом работающих представителей этого поистине горячего цеха. Уже первый сборник его статей — «Возвращение к себе» (1978) — вызвал много одобрительных откликов.

Еще в 1960 году, живя в вологодской деревне Шабаново (ныне уже не существующей), Дедков исписывал страницу за страницей дневника, размышляя о молчаливых опустевших избах, о таких, как тетя Тася, не дождавшаяся с войны жениха, и горестно и гневно заключал: «Историки все еще пишут жизнеописания вождей... без конца твердя о народе — творце истории... Будь на свете Господь Бог, взял бы он за шиворот нашу любезную историческую науку и привел бы ее к творцам истории за стол, под черную икону, под фотографии убитых, и сказал бы так: здесь ваш единственно верный первоисточник. Вслушайтесь, как дышит этот дом, сложенный сорок лет назад, вглядитесь в морщины хозяйки, в ее отполированные трудом ладони; в ее выцветшие глаза...»

Это написано не только до большинства его собственных статей, но даже до подлинного разворота «деревенской прозы». Тут исток и его первой статьи в «Новом мире» («Страницы деревенской жизни»), и других — о Федоре Абрамове и Василии Шукшине, Валентине Распутине и Евгении Носове...

Из тех же «провинциальных» родников, обогащенных к тому же и собственной детской памятью («Мне было семь, когда в сорок первом мы бежали из Смоленска в ближние, а потом в дальние деревни, в ближние, а потом дальние города», — скупо обмолвился Дедков однажды; вот тебе и «не видел горя»; а если еще заглянуть в воспоминания, запечатленные в дневнике...), — из них же и постоянное тяготение ко всему, связанному с трагедией войны, с памятью о погибших.

Думается, что с писателями фронтовых поколений Дедкова роднила еще и некоторая общность судьбы — сознание невостребованности. Высоко ценимый критиком Валентин Овечкин в конце войны написал повесть «С фронтовым приветом», герои которой много раз размышляли о будущей мирной жизни, о необходимости исправить допущенные ошибки, о разных возможностях будущего развития общества. Вполне возможно, что об этом думали многие. Но, как известно, сталинская политика послевоенных лет стремилась жестоко пресечь эту опасную «самодеятельность», вытравить мало-мальски критический дух.

В свою очередь подобный «от ворот поворот» испытало и дедковское поколение, что он сам ощущал очень остро. «Мы жалеем бездействующие механизмы и машины, — замечает он в 1964 году. — Но кто сосчитал КПД современного человека?» И уже совсем «лично»: «...Простаивает без надобности кому-либо, чему-либо моя душа». А еще десяток лет спустя, после крушения планов работы в интересном журнале «Проблемы мира и социализма», констатирует: «Такие люди, как я, им не нужны».

Тут, помимо драмы Дедкова, проступает и другая — самой общественной системы, упрямо отторгающей, отталкивающей как раз тех, кто был бы способен ее обновить, улучшить, придать ей поистине «человеческое лицо». Характерно, что еще во времена университетских злоключений Дедкова один из его защитников вопрошал в «высоких» кабинетах: «С кем вы останетесь, если такие головы вам не нужны?» Будущее ответило на этот вопрос самым исчерпывающим образом.

В монографиях недавних времен о писателях или других деятелях культуры XX века почти неизменно содержалась фраза: «Только после Великой Октябрьской социалистической революции его талант смог полностью развернуться», или нечто в этом же духе. Быть может, нам еще предстоит и в новых сочинениях увидеть аналогичные штампы: дескать, лишь после августа 1991 года, и т. д., и т. п. Но, увы, сам я лишен счастливой возможности стать в этом отношении «первопроходцем»!

Да, как писал Дедков уже в перестроечную пору, в 1988 году, «то, за что ратовал, многое осуществилось, становится общим местом...» Да, недавний «поднадзорный» еще в 1987 году получил приглашение стать обозревателем журнала «Коммунист» (позже — «Свободная мысль»). И то, что именно Игорь Александрович с августа 1991-го и до своей, увы, ранней кончины был там первым заместителем главного редактора, — не свидетельство ли огромных перемен?

Однако ничто более ярко, чем этот же дневник, не передает пережитую Дедковым в последние годы жизни драму.

Не поддаваясь послеавгустовской эйфории, охватившей многих деятелей, Дедков одним из первых подметил опасные тенденции, возникшие в обществе, когда «политическая ставка была сделана не на лучшие, а на худшие качества человека»: «Теперь первой общественной и человеческой ценностью объявлена способность к личному обогащению, и этой целью освящены все методы и пути ее достижения».

Одна из лучших статей критика этой поры — «Иллюзия чистого листа»: о традиции отношения к жизни как к объекту для всяческих экспериментов, отношения, объединяющего «теоретиков революции и тотальных шоковых реформ», равно убежденных в собственном праве «разрушать и строить заново, не очень-то церемонясь в обращении с материалом, увы, живым и потому недостаточно прочным».

В отличие от них Дедков был подлинным демократом, принимавшим близко к сердцу и ежедневные житейские злоключения бедного «материала» («Как живете, мои мальчики? Что жуете, мои мальчики?» — только ли к своим детям обращены эти слова?), и всю потрясенность происходящим, когда «разрастается вокруг чужой мир» и «нам хотят сказать, что все, чем мы руководствовались в жизни, чему следовали в поступках — ничто».

«Многие теперь, наверное, поняли, что было пережито в России в семнадцатом-восемнадцатом году, — пишет Дедков в мае 1992-го. — Тогда гнули страну в одну сторону, теперь — в противоположную... От того, что знал Гайдара, работал вместе с ним, то есть близко наблюдал (в редакции «Коммуниста» — А.Т.), все предприятие, во главе которого он поставлен, кажется мне какой-то умственной, теоретической затеей: вот приняли на редколлегии его, гайдарову, статью, и теперь вот печатаем, да не в журнале, а — по живому впечатываем в тело, плоть России».

Ради пущего оправдания своей «затеи» закоперщики и апостолы шоковой терапии и безоглядной приватизации прибегали к своего рода ковровому бомбометанию, характеризуя весь предшествующий исторический период как беспросветную кровавую темь. И хотя Дедков прежде сам писал о костоломной механике коллективизации и массовых репрессий, ему было невыносимо видеть, как, по его выражению, «расклевывают семьдесят лет жизни многих поколений». «Теперь я вроде бы попадаю в консерваторы, — дивился он. — Зато остальные, надо полагать, молодцы и прогрессисты...» Действительно, он наблюдал удивительные метаморфозы, когда в смирнехонько пересидевших эпоху застоя (порой на весьма высоких постах) вселился пылкий ррреволюционный дух: «несутся, размахивая сабельками, те же самые, что были на плаву и прежде... Только вчера они строили социализм, теперь принялись строить капитализм».

Оставаясь приверженцем своей давней мысли о «многомерности» жизни, ее «ослушной пестроте», Дедков настаивал на том, что чохом осуждаемая нынче история революции и страны «состояла... из судеб миллионов людей, из их коротких земных сроков, из долгих лет труда и злоключений, из бесконечных усилий обрести достойное существование».

«Кто это, помыслив себя божьим судом и карающей десницей, честит всех подряд — поколение за поколением: изолгались, исподличались, израболепствовались!.. — говорилось в его предисловии к «новомирскому» дневнику Алексея Кондратовича. — И вдомек ли бесстрашным обличителям, что, обличительствуя, славят они тем самым беспредельную силу тоталитаризма, явно завышая его унифицирующие возможности и принижая одновременно человеческое са- мостояние и ослушность?»

Как и подобает настоящему интеллигенту, Игорь Александрович был скромным человеком, писавшим незадолго до кончины: «И хотя пели: «И вся-то наша жизнь есть борьба», я оставлю это слово в покое: до «борьбы» я никогда не дотягивал, надо было иметь другой характер, но слова «противостояние» и «сопротивление» с прибавкой «духовное», «нравственное», я осмеливаюсь применить, чтобы как- то определить линию поведения и свою и своих дорогих друзей и товарищей, которых я узнал в Костроме» (как это опять-таки присуще Дедкову — нежелание выделяться, приковывать внимание исключительно к собственной персоне!).

Как видим, это «противостояние» осталось свойственно ему до самого конца.

История отечественной культуры знает немало дневников, ставших подлинными памятниками времени при всей разительной разнице их создателей — от хладнокровных и осмотрительных «показаний» чистейшего свидетеля событий А.В. Никитенко до уже упомянутого А.И. Кондратовича, который, равно как и его товарищ по редакции Владимир Лакшин, делал свои заметки буквально в горячке боя, где и сам сражался.

Записи Игоря Дедкова не просто по праву «прирастают» к названным свидетельствам, но, думается, займут среди них свое особое место.

Из далеко не прекрасного костромского «далека» многое здесь увидено не только страстным участником литературной, да и общественной, именно борьбы (тут уж позволительно не согласиться с автором!), но и замечательно чутким и вдумчивым наблюдателем всей народной жизни, обступившей его в пресловутой провинции и своим «упрямым копошением» (его выражение) окончательно его деформировавшей.

И, быть может; лучшим эпиграфом к дедковскому дневнику могли бы стать слова, сказанные Игорем Александровичем еще в первой «новомирской» его статье:

«...Как неизбежно и существенно меняется самый характер и направленность взгляда, когда жизнь, в которую ты входишь и к которой идешь со своими нуждами и заботами, вдруг приоткрывается тебе в ее собственных заботах и нуждах, когда она хотя бы отчасти обнаруживает пред тобой свою внутреннюю многомерность».

НА ЗАКАТЕ...

Тихого голоса звуки любимые...

Тургенев

Если вы думаете, что с переходом журнала «Знание — сила» во Всесоюзное общество «Знание» наступили тишь да гладь, Божья благодать, то глубоко заблуждаетесь. Не те были времена!

Начать с того, что один из сотрудников, как принято было выражаться, не сработавшийся с Ниной, накляузничал новому, уже от «Знания», куратору журнала Ю.К. Фишевскому, будто в редакции неблагополучно с пресловутым «пятым пунктом», сиречь с национальным составом, и что повинен в этом главный редактор. Фишевский, как потом оказалось, был вовсе неплохим человеком, но то ли и сам недолюбливал евреев, то ли сообразовался с «духом времени». Во всяком случае, стал относиться к Нине не без опаски.

Было и помимо Фишевского кому сторожко наблюдать за журналом. Главным образом — со Старой площади, из ЦК КПСС.

Всяких можно было оттуда опасаться неожиданностей. Ничего не стоило, например, цековским блюстителям позвонить в пятницу, дабы Нина явилась по начальству в понедельник. Зачем — не говорилось. И без того очень нервная, она потом все двое суток места себе не находила, пересматривая последние номера журнала и гадая о причинах вызова.

Бывало, дело шло всего лишь о каком-нибудь очередном совещании-инструктаже редакторов. Однако, случалось, что-то и впрямь вызывало «высочайшее» неудовольствие. И чего только не вменялось редакции в вину!

Поместили на обложку апрельского номера фотографию слона — нахлобучка: апрель — месяц рождения Ленина, а вы...

Или вот ленинская ссылка в Шушенское выглядит у побывавшего там очеркиста не только не страшным наказанием, а чуть ли не идиллией: на охоту ходил, на коньках катался да еще песенку какую-то пел на слова — сказать страшно! — Цедербаума (ох, опять эти...), то есть Мартова! будущего лидера меньшевиков! Ну, и что, если они в ту пору еще не разошлись по разные стороны баррикад и даже дружили?! Все равно — грубейшая политическая ошибка!

В одной статье о народовольцах усмотрели чуть ли не инструкцию для современных террористов. Интереснейшая серия статей о России давно прошедших веков стала поводом для нравоучения: дескать, подлинная история нашей страны начинается с семнадцатого года!

«Мне граф Орлов мораль читал», — вспоминал некогда Некрасов о своих собеседованиях с шефом жандармов. Нину, слава Богу, отчитывали всего лишь инструктора отделов культуры и пропаганды или — бери выше! — сам Севрук, уже чином поболее, «прославившийся» своими яростными нападками на «новомирскую» прозу Василя Быкова о войне. Как раз он-то и требовал вести «летоисчисление» с Октября семнадцатого.

Поразительны были «ножницы» в оценках — вечные претензии и придирки «сверху» и популярность у читателей, выражавшаяся в постоянном росте подписки. Начальство расценило читательские пожелания по-своему и распорядилось... сократить тираж ни мало, ни много на двести тысяч экземпляров, предпочтя ради «идейных» соображений поступиться прибылью.

Первое время председателем правления общества «Знание» был академик Артоболевский, к журналу явно благосклонный. Но после его кончины в «Знании» воцарился лауреат Нобелевской премии по физике академик Басов, которому вздумалось превратить общекультурный, отвечавший интересам разных категорий читателей журнал в преимущественно технический, с «академическим» уклоном.

Он думал проделать это втихомолку и, быть может, преуспел бы, если бы слух о его затее все же каким-то образом не дошел до Нины и она не ринулась на защиту своего детища, которому к этому времени отдала добрых два десятка лет жизни, создав замечательный коллектив (пусть ныне и не модно это слово!) и на редкость привлекательную для авторов атмосферу в редакции.

По сравнению с нобелевским лауреатом Нина, конечно, выглядела прямо-таки муравьем, но таким, который, как в крыловской басне «хаживал один на паука». «...Ей цены не было, как она изворачивалась для того, чтобы журнал существовал», — скажет впоследствии известный художник Б. Жутовский. Добившись аудиенции у «самого» Тяжельникова, в недавнем прошлом первого секретя ЦК ВЛКСМ, а в ту пору возглавлявшего один из главнейших отделов «большого» ЦК, Нина сумела его «распропагандировать». Психологически немалую роль при этом сыграло ее страстное заявление, что какой-либо сугубо личной заинтересованности в судьбе журнала у нее нет: «Я ведь уже с базара еду!» — сказала она, имея в виду свой возраст. Услышав такое от все еще интересной, со вкусом одетой дамы, Тяжельников, по ее словам, даже несколько оторопел.

В это время, как ранее и в других случаях, на выручку журналу пришел один из членов редколлегии — знаменитый химик Иван Людвигович Кнунянц. Нина с веселой нежностью вспоминала, как он, замотанный платком (флюс разыгрался), по-бабьи пригорюнясь, вместе с ней искал и находил особенно убедительные и хитроумные формулировки для очередной петиции в «верха», обличая вздорность и вредность басовской выдумки.

И они отбились! Басов недовольно отступился от своей затеи.

Не без иных треволнений, огорчений и хлопот (к примеру, пришлось по ряду причин переменить формат журнала, что далеко не всем читателям пришлось по вкусу), Нина проработала в редакции еще несколько лет (я даже дразнил ее, что дольше «царил» только незабвенный Софронов: тридцать три года против ее двадцати четырех!).

Она подала в отставку в 1989 году накануне семидесятилетия и сумела передать бразды правления не какому-нибудь пришлому «варягу», а своему долголетнему, после ухода Л. Жигарева, заместителю Григорию Андреевичу Зеленко, который некогда начал журналистскую деятельность ее сотрудником в отделе науки «Литгазеты».

Вместо тех трудностей, с которыми сталкивалась редакция прежде и о которых, надеюсь, читатель уже получил представление, на Гришину долю выпали совсем другие, порожденные переходом на рыночные «рельсы». И, живя «на покое», впрочем, тоже изрядно видоизмененном наступавшей эпохой девяностых годов, Нина остро переживала новые журнальные мытарства, очень сочувствуя Грише и считая, что сама бы никак не «соответствовала» посту главреда в этой ситуации (с чем никак не соглашался один из ее бывших сотрудников и «крестников», талантливейший журналист Карл Леви-тин, упрямо твердивший, что «Нина Сергеевна все равно всех бы обаяла и всего добилась»).

По-прежнему предельно скромная, она искренно удивлялась тому, что сотрудники не забывают ее, звонят, навещают, хотя на мой (впрочем, разумеется, пристрастный) взгляд, в этом не было ровно ничего удивительного. Ведь она была крайне заботлива по отношению к этим своим разновозрастным «детям», вникая в их дела и заботы, не однажды приходя им на помощь, распознавая дотоле дремавшие в них задатки и активно побуждая развивать их.

Очень вспыльчивая, она была столь же отходчива. Да и свое недовольство-то порой выражала весьма своеобразно. К одной из своих любимых «подчиненных» она в таких случаях обращалась на «вы» и по имени-отчеству, от чего молоденькая «Ирина Михайловна» сильно огорчалась. Приятельницы другой сотрудницы еще по университету диву давались, когда она — по их твердому убеждению, абсолютно легкомысленное существо, — оказавшись под началом у Нины, стала дельным работником.

Вспоминают, что, когда будущий ответственный секретарь журнала Е. Щукина пришла в редакцию на «смотрины», то застала столь бурную перепалку Нины с Гришей, что в смятении пеняла «сватавшей» ее Татьяне Чеховской: «Куда ты меня привела?!» А потом долгие годы трудилась с этими «крикунами» (кстати, и Таня была в сем отношении не промах!), которые, когда Катя заболела раком, сделали все, чтобы всемерно продлить ее жизнь и облегчить страдания.

В ту пору «главред» порой нежно поглаживала Катин «ежик» — стриженую после облучения голову, вздыхая о ее прежних роскошных косах.

Больно, что ни-ко-го из только что названных уже нет в живых, как и Романа Подольного, великого эрудита, любвеобильного толстяка с раблезианским аппетитом, и постоянного автора журнала, тоже дебютировавшего у Нины еще в «Литгазете» — Натана Эйдельмана.

Но даже теперь, после ее смерти, у меня сохраняются самые добрые отношения с оставшейся горсткой ее повзрослевших «детей» — Галей Бельской и двумя Иринами — Бейненсон и Прус, а также с давно ушедшим из редакции Карлом Левитиным.

Трудность перехода после довольно бурной деятельности на положение пенсионера в какой-то мере облегчилась для Нины необходимостью обживать купленную нами квартирку в кооперативном доме в подмосковном Красновидове, что она и стала поделывать с присущими ей увлечением, выдумкой и энергией.

Несмотря на случившиеся в жизни у всех у нас экономические осложнения, Нина, к счастью, наслаждалась подмосковной природой, собственноручно создаваемым уютом и — тишиной, прямо-таки разительной по сравнению с заоконным гулом нашего Ленинского проспекта. Мы ходили в Консерваторию: Нина любила музыку (в детстве училась играть на рояле и даже добилась некоторых успехов, но потом играла все реже, хотя рояль еще долго следовал за ней при переездах из Ленинграда в Москву и с квартиры на квартиру). Сильно переживая услышанное, она довольно быстро утомлялась и удивлялась, что я, реагировавший куда менее остро, могу внимать «сладким звукам» чуть не часами.

Накануне восьмидесятилетия ее здоровье резко ухудшилось. 20 августа 1999 года, когда мы делали покупки, собираясь вечером к Дорошам (в очередную годовщину смерти Ефима Яковлевича), Нина внезапно дважды подряд потеряла сознание на улице. С той поры она несколько раз побывала в 67-й больнице под наблюдением Самуила Яковлевича Бронина, которому, уверен, обязана еще несколькими годами сравнительно полноценной жизни.

Однако в первые годы нового века стало заметно сдавать сердце, и мы уже не могли совершать прежних дальних прогулок, не говоря уже о лыжных. В какой-то мере это совпало с тем, что на рубеже веков окрестные поля стали стремительно застраиваться дачками и довольно вычурными коттеджами. Отхватили новые соседи и бо́льшую, лучшую часть леса над Истрой, особенно излюбленное место наших прогулок, совершаемых порой вместе с близким приятелем, сценаристом Будимиром Метальниковым (увы, в 2001 году он умер).

Теперь во время укороченного маршрута в совсем ближний неказистый лесок мы сиживали, отдыхая, на большой упавшей березе, и мне как-то тревожно припоминалось похожее дерево, фигурирующее в «Последнем лете Форсайта» Голсуорси.

И все же мы не без удовольствия доживали последние осенние дни, почти одни в опустевшем доме.

Вернулись в Москву. И в тот самый день, когда там произошла страшная драма с захватом заложников на Дубровке, Нина в мое отсутствие упала, на сей раз дома, и сильно рассекла висок. Несколько дней спустя возникла не прекращавшаяся температура. Нину положили в 7-ю больницу, но долго не могли поставить диагноз, пока туда не приехала близкий друг всей редакции доктор Элла Григорьевна Брагина, жившая уже в Германии.

Она-то и распознала опаснейшее заболевание — гемолиз, распад эритроцитов, красных кровяных шариков. Надо заметить, что за год- два до этого одна из врачей обеспокоилась по поводу взятого у Нины анализа крови и направила ее к гематологу, но тот ничего настораживающего не усмотрел (ах, не просмотрел ли?!).

Началось лечение большими дозами преднизалона, лекарства, способного в свою очередь повлечь весьма неприятные последствия. Почти весь декабрь я фактически безвылазно находился в больнице, где, к счастью, удалось выхлопотать отдельную палату, хотя в иных случаях у нас ненадолго появлялись «соседи». Нас блюли не только мой сын, но и другие «дети» — обе «Иры» и Алиса Гришаева со своими кулинарными изделиями.

К новому году Нину выписали с явным улучшением. Но, увы, вскоре стали возникать рецидивы: снова падал процент гемоглобина в крови и регулярно вынуждал прибегать уже не только к преднизалону.

Элла Григорьевна, которой я бесконечно обязан, давно заговаривала о том, что надо удалить источник происходившего процесса — селезенку, но и ее коллеги, и сама Нина боялись, что в ее возрасте это слишком опасно.

Держалась больная молодцом. Элла Григорьевна забыть не может, как однажды навестила ее и видела, что той очень плохо, а Нина, тем не менее, улыбалась и, как выразилась Элла Григорьевна, вела светскую беседу.

Ей было уже трудно читать, и я снова, как бывало в самом начале нашей совместной жизни, стал «лектриссой». За месяц перед новым отправлением в больницу она с живейшим интересом и удовольствием выслушала в моем «исполнении» все шесть томов книги Черчилля об истории второй мировой войны.

На операцию ее не без труда положили в Институт гематологии. Здесь, увы, об отдельной палате и мечтать не приходилось. И хотя я с утра каждый день приезжал, часы моего отсутствия она еле переносила, сердилась, раздражалась при малейшем опоздании» и, чтобы сократить время пути, я даже приезжал ночевать к бывшей жене Лиде. Лишь в последнюю неделю, уже после операции, как-то исхитрился «противозаконно» пристраиваться в Нининой женской(!) палате на пять-шесть человек, пользуясь временно пустующей койкой и — спасибо им! — снисхождением соседок и медперсонала.

Операцию и наркоз Нина, как и предсказывали, перенесла трудно, но все же дело, казалось, пошло на поправку. Процент гемоглобина возрастал. 23 апреля ее выписали. Она была еще очень слаба, сильно нервничала, слегка, похоже, галлюцинировала и, ставши во многих отношениях беспомощной, все более нуждалась во мне, не хотела, чтобы я отлучался из дому, хотя бы за хлебом и, когда я пытался ее урезонить, (увы, возможно, порой слегка раздражаясь), говорила, что я к ней жесток.

В каком нервном напряжении Нина находилась, ясно из того, что, узнав о назначенной на 7 мая телепередаче о Слуцком, сделанной по моему сценарию и с моим участием, она просто потрясла меня вопросом: нельзя ли... испортить телевизор? И призналась, что с тех пор, как узнала, что предстоит, ее колотит дрожь. Она и всегда очень волновалась, как пройдут мои выступления (сама выступать терпеть не могла).

До сих пор не знаю, не сделал ли я смертельной ошибки, резко не усилив ей дозу успокоительных лекарств (хотя врачи и так боялись «переборщить» в этом отношении, памятуя о возможных последствиях недавнего наркоза).

Я всячески успокаивал Нину, говоря, что просто не буду включать телевизор, а передачу посмотрим потом, на пленке.

— Но ты обидишься! — трогательно возражала она.

Ранним утром того злосчастного дня я, уже месяц спавший рядом, на раскладушке, услышал, что Нина встала по своим надобностям, а, выйдя вслед, обнаружил, что она потеряла сознание.

Врачи быстро прибывшей скорой помощи диагностировали тяжелый инсульт и предупредили, что вряд ли она оправится от него.

Инсульта Нина боялась всю жизнь, страшась превратиться в совершенно беспомощное, а то и бесчувственное, бессмысленное существо (примеры были совсем близко, так угасала и теща сына.)

Однако в этом отношении Бог оказался к ней милостив: спустя всего лишь полтора часа Нины не стало.

Я полагаю, что и мой уход,

Назначенный на завтра иль на старость,

Живых друзей участье призовет —

И я один со смертью не останусь.

(Как всегда, не могу «обойтись» без Твардовского...)

На смерть Нины откликнулись не только друзья, сотрудники и авторы ее бывшего журнала.

«Она, — говорилось в некрологе, напечатанном в газете «Московские новости», — более двадцати лет возглавляла издание, которое во времена советской цензуры стояло в одном ряду с «Новым миром» и «Литературной газетой». «Знание — сила» стал одним из первых, кто начал писать об экологии как об общественно-политической проблеме. Отказ от проекта переброски северных рек в середине 80-х — это в том числе заслуга журнала и его главного редактора. Не единственная и не главная. Самое важное заключалось в том, что при Нине Сергеевне Филипповой возник и живет до сих пор журнал, где выполняется главное условие развития науки и общества — свобода мысли».

Конечно, сама она, по своему характеру, сочла бы все это страшным преувеличением!

«Не было у меня (при приходе в журнал — А.Т.) никакой программы, — говорила она в одном позднейшем интервью — Я его (журнал — А.Т.) не строила, он сам строился. Как живой организм. Знаете, говорят: есть театр режиссерский и есть театр актерский, режиссер которого делает все, чтобы актер смог раскрыться. Показать лучшее в себе. Наш журнал — театр актерский».

А вот что писала одна из «актрис» в статье «Запоздалое признание»: «В вас не было ничего начальственного — ни в тоне, ни в поведении, ни даже в самооценке... В чем действительно состояла ваша привилегия, так это в ответственности. За все отвечали вы. Все ошибки, промахи брали на себя решительно и властно, закрывая собой «расшалившихся деток», как любовно называли всю нашу редакцию.

...Вы разрешали все или почти все — фантазировать, экспериментировать со статьями, рубриками, придумывать, устраивать «штурм мозгов»... Разрешали, бесконечно доверяя нам и абсолютно точно зная,только свобода способна рождать поступки и действия, достойные человеческой природы и совершенно необходимые человеку.

Мы знали и тогда, как нам и журналу чудесным образом повезло с Главным, но в молодости чудеса воспринимаются, как что-то вполне нормальное, обычное».

Что к этому добавишь?..

Еще в преддверии новой больницы и опасной операции она с ее великодушием заранее постаралась меня утешить, сказав однажды:

— Помни, что я была счастлива...

Хотя я-то знаю, что во многом перед ней грешен.

Когда-то, в январе 1967 года, во время нашей размолвки из-за моего, дорого стоившего Нине «романа», она вдруг усадила меня на диван рядом с собой и внешне спокойно, грустным и добрым голосом спросила:

— Ну, что — будем расставаться?

Я только головой отчаянно замотал и понял, что — ни за что, никогда...

Но вот теперь расстался. Навсегда. Безмерно ее любя и безмерно виноватым перед нею.

В сентябре того же 2004 года Нине исполнилось бы восемьдесят пять...

Той же осенью в Красновидове на лоджии возле твоей любимой комнаты вдруг объявился снегирь — будто какой-то привет от тебя, ушедшей.

Я вышел насыпать ему крошек и тут же заметил еще и давно не виданную белочку, шустро пробежавшую сначала по усеянной опавшими листьями земле, потом — по дереву: самой-то ее уже не различить было, но — стволик закачался. Как бы ты ей радовалась! Как и всему этому ясному, солнечному деньку уходящего бабьего лета...

Первая осень без тебя... Желтеют березы... Стучит дятел...

Первая весна без тебя. Скоро год, как...

Второй год... Третий...

Вышли две моих книги, которых ты ждала — не дождалась... Обе посвящены твоей памяти

Теперь на закате собственной жизни вспоминается бесконечно многое, пусть иной раз, на посторонний взгляд, быть может, и незначительное.

Вдруг отыскалась шутливая записка, видимо, наших первых общих месяцев: «Весна. Работать не хочется. Где ты? Ах!!!»

Весной 1967 года после тяжелейшего спазма мозговых сосудов мы жили у вышеупоминавшихся Ждановых, попросивших на время их отсутствия «постеречь» пахринскую дачу. На нашем попечении оставалась и огромная южнорусская овчарка Вега. Хозяева постарались нас ей «представить» и «отрекомендовать», тем не менее Нина побаивалась этой мощной громадины.

Стоял непривычно жаркий май. Я ставил на большом ждановском участке в тень под елками раскладушку для Нины. Поначалу Вега располагалась поодаль, но постепенно расстояние, отделявшее ее от болящей, все сокращалось и сокращалось. А та, слегка окрепнув, порой уже пересаживалась в стоящее рядом кресло.

Однажды кто-то пришел нас навестить, Нина поднялась навстречу, оставив на ручке кресла начатую конфету, и тут Вега потихоньку подошла и слизнула ее. Очень мы веселились, обнаружив пропажу!

Совсем запанибрата с Вегой так и не стали, уж больно была грозна и независима. Следующей зимой она занемогла и даже не выходила из конуры. Я обеспокоился и сунулся туда с миской еды. Но тут Вега осторожно, однако «со значением» ухватила мою руку своими внушительными челюстями...

Однако, когда той же зимой мне рано утром потребовалось поехать в Москву, стук захлопнувшейся калитки разбудил Вегу, она выбежала вслед и, видимо, решив, что осталась в одиночестве, завыла так, что Нина выскочила на крыльцо еле одетой, чтобы ее окликнуть и успокоить.

Она тем более сочувствовала Веге, что сама с годами все более тяготилась моими отлучками. Возвращаясь и еще даже толком не закрыв отпертую дверь, я почти всегда слышал ее обрадованный голос.

Теперь меня встречает тишина...

Не нагляжусь на фотографию совсем молодой, еще до нашей встречи Нины. Знать не знаю, к кому было тогда обращено это милое, нежно улыбающееся лицо. Но теперь-то оно вроде смотрит на меня и вызывает в памяти давние строки Инны Гофф:

Боюсь, что не выдержишь ты и заплачешь, —

И я улыбаюсь тебе...

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Мои товарищи во тьму

Уходят друг за другом быстро,

Как в темный люк парашютисты —

По одному, по одному.

Юрий Разумовский (сам теперь уже ушедший)

Друзья, давайте видеться почаще!

Константин Ваншенкин

Когда я начал потихоньку «кропать мемуары», как было сказано в давних стихах Кости Левина, то думал назвать их «Тополиный пух» и предпослать им следующее вступление:

«Лето 1945 года. Госпиталь в приволжском Камышине.

Постепенно выздоравливаешь, приноравливаешься к своему новому положению, и горечь увечья, температурные вспышки, невзрачность обстановки (по ночам в палату захаживают крысы, могут и днем повстречаться тебе в каком-нибудь укромном уголке), — все перекрывается ощущением возвращения к жизни, да еще отныне — мирной, ее обещаниями, ее дразнящими воображение маревами будущего.

И вот уже кажешься себе взаправдашним поэтом и вместо дневника записываешь что-то вроде:

А дни — как тополиный пух,

Неясный, теплый, летний снег.

Подставь ладонь свою, и пусть

Пушинки подплывают к ней.

Но лишь одна и редко две

Останутся в твоей руке...

Десятки лет миновали с тех пор, и многие-многие, едва ли не большинство, из прожитых дней исчезли из памяти, наподобие того давнего пуха, который заваливал камышинские улицы, площади, скверики, смешивался с пылью и слипался в огромные комья, а ветер гнал их все дальше, как перекати-поле.

Но что-то осталось — и то ласково щекочет ладонь, сжавшую эту пушинку, как будто ты какой-то неугасимый солнечный лучик поймал, а то доныне отзывается в сердце болью, чувством утраты или горькой вины».

Однако слишком многое, что стало вспоминаться, никак не походило на легкие пушинки (хотя некоторые сугубо личные странички в какой-то мере уживаются с этим образом).

Одних разлук столько накопилось! И давних, и еще даже не запекшихся ран... Замолкших телефонов... Писем, ставших последними...

Вот уже год, как не стало Лены Николаевской, с которой нас за шестьдесят с лишним лет столько связывало — вплоть до уже одним нам с нею ведомых маленьких тайн и секретов или просто смешных воспоминаний.

Впрочем, только ли смешных?

Шестидесятые годы. Зима. Мы с Ниной приезжаем в Малеевку, а там Лена выхаживает мужа, скромнейшего Виля Орджоникидзе после тяжелейшего инсульта. Порой она выбирается походить со мной на лыжах, и сколько у нас в этих «паузах» разговоров и «мемуаров»!

Виль заново учится говорить и писать, почти по-детски ставя палочки. Вокруг же в Доме творчества (ох, уж это имечко!) «творцы» делятся один с другим, а то и похваляются: закончил, знаете ли, повестушку... написал сто стихов о любви — закрыл тему (бессмертное изречение Сергея Острового, знаменитого и другими строками: «Я в России рожден. Родила меня мать», быстро продолженными насмешливыми коллегами: «Бабке некогда было в ту пору рожать. Ну, и тетка в то время в отъезде была. По причине по этой меня мать родила!»).

Выхожу из столовой, возле дверей стоит уже одетый Виль. Спрашиваю, куда собрался. И вдруг он со смешинками в глазах: «Писать надо!». (Палочки надо писать...).

Увы, вскоре мы его хоронили...

Лена же до конца своих дней сохраняла привлекательность (ах, как некогда восхищался ею женолюб Реформатский!), но все с бо́льшим трудом одолевала даже несколько ступенек в Доме литераторов, упрямо продолжая принимать участие в постепенно замиравшей там жизни.

Грустны и прекрасны ее стихи последних лет:

Так и прожили мы

До осенней поры

В ожиданье жары,

В ожиданье жары.

И почти как в романсе

Давнишней поры —

Отцвели уж давно

Золотые шары.

Тучи, как паровозы,

Разводят пары,

И гремят на березах

Вороньи пиры.

И, готовя поленья,

Стучат топоры...

Подбираем ошметки

Древесной коры.

У осеннего дождика

Струи остры,

Заливают

Последних шафранов костры.

......................................

Хоть еще далеко

До осенней поры,

Только катится лето

Не в гору — с горы...

Кто-то в сумерках сонных

Вдруг выключил свет...

Лишь желтеет подсолнух,

Как солнца портрет.

Опустел для меня дом на Кутузовском проспекте...

Наверное, от боли таких потерь мы, еще остающиеся, как-то добрее становимся, жмемся друг к другу. Незабываемо, трогательно внимательны были ко мне в свои последние годы и былой однокурсник Володя Корнилов, и весьма далекий от меня раньше Феликс Светов, оба много претерпевшие в пору пресловутого застоя.

А в страдные месяцы Нининой болезни и ухода неизменно тревожились о нас не только Лена и мои давние друзья Огневы, но и столь чуждый сантиментам и вообще, мягко говоря, не кроткий человек Эмиль Кардин (увы, сам год спустя тяжко занемогший).

И совсем особь статья — Костя Ваншенкин, овдовевший уже пятнадцать лет назад. «Мы с Тамарой ходим парой», — с грустной усмешкой применяем теперь к себе эти строки.

Так, «парой» мы уже не одну Лену проводили.

Вспоминая, как некогда в той же Малеевке вместе не только бегали на лыжах, но — еще в избытке сил — и заполненные снегом овраги пехом «форсировали», чуть не оставляя там валенки, хромаем мы теперь на какой-нибудь литературный вечер, особенно если речь там должна идти о тех, кого уж нет, или кто далече, как бедный «американец» Межиров.

Одну «составляющую» этой пары Костя даже отобразил в стихах: «парнишке», которого когда-то «ранним утром» ранило и который с тех пор, то в зное, то в пурге... по жизни движется вприпрыжку на своей негнущейся ноге»:

В небесах полоска голубая,

И живет без устали душа,

По делам куда-то шкандыбая,

К нужному троллейбусу спеша.

Нет у меня претензий к этому улыбчивому и, в сущности, довольно лестному портрету!

Я ревниво отношусь к тому, что Ваншенкина знают больше как автора песен (одна только «Я люблю тебя, жизнь» буквально у миллионов на слуху), а не множества стихов, редких по точности, зоркости, душевной тонкости и, не побоюсь сказать, пронзительности, хотя бы «Баллада о ночлеге»:

Спит солдат, навалившись на руль.

Сны ползут наподобие ленты.

— Эй, шофер! Гарнизонный патруль!

Предъявите свои документы.

— Документы? Понятно. В момент.

Вот, сейчас...

Как на улице мокро...

И — прошли. Только дождь о брезент

Да подружка в машине примолкла.

Дождь сильней. Струи падают с крыш.

— Напугалась?

— Ага.

— В самом деле?

— Хорошо, притворился, что спишь,

И в кабинку они не глядели.

Дождь шумит, как негромкий прибой.

И любое отброшено вето.

— Хочешь, милый, поеду с тобой?

А самой и не верится в это.

Он задумчиво смотрит во тьму.

И совсем небольшая заминка:

— А куда же тебя я возьму?

Не моя даже эта кабинка.

Завтра утром придет лейтенант,

Щелкнет весело дверцей зеленой,

И слова повторенных команд

Разнесутся над нашей колонной.

.......................................

Если ж как-нибудь после войны

Вдруг тебя повстречаю опять я,

Улыбнемся ли, прошлым полны,

Или кинемся, плача, в объятья?

Не спеши угадать, погоди,

Никакого не нужно ответа.

Головой у меня на груди

Ты тихонько поспи до рассвета...

Полог леса и глину полей —

Навсегда вы мне это оставьте, —

И обмотки ночных патрулей,

Отраженные в мокром асфальте.

И еще — юной женщины взгляд,

Только взгляд, без единого слова,

Что из дальнего вечера взят,

Не лишенный значенья былого.

.............................................

Но почти уже стало светло.

Командира поблескивал «виллис».

Капли избороздили стекло,

Так их путь прихотлив и извилист.

И моторы уже завели,

И машины гудящей струною,

Ровно выстроясь, как журавли,

Потянулись одна за одною.

Превосходная «новелла» о малых, трогательных «каплях» человеческих судеб в военную непогодь...

Замечательны совсем недавние ваншенкинские вроде бы мимолетные зарисовки, в которых радуют и неослабевающая свежесть взгляда, и страстная, откровенная, бесстрашная (в наши-то с ним годы) любовь к жизни во всей ее притягательной «плоти», зарисовки, даже, насколько мне известно, шокирующие иных ханжей (как, например, «взгляда случайный улов» на «диком» приморском пляже: «Тропинка вдоль стены. Ложбинка вдоль спины»). Сказать правду, люди, пофыркивающие над подобными строками, походят на героиню ваншенкинского же стихотворения: «Заглянула в замочную скважину — распрямиться уже не смогла».

Да дай нам, Господи, говоря словами того же автора, «видеться почаще» не только с друзьями, но и со всей прелестью окружающего мира, не затмеваемой никакими бурями времени!

Как сказал другой прекрасный поэт, Александр Кушнер:

Что ни век, то век железный.

Но дымится сад чудесный,

Блещет тучка; обниму

Век мой, рок мой на прощанье.

Время — это испытанье.

Не завидуй никому...

Content

Турков Андрей Михайлович Что было на веку... Странички воспоминаний