Алла Хемлин

Интересная Фаина

Сестре

На обложке книги использована работа художника Николая Эстиса из цикла «Фигуры» (2008).

© Алла Хемлин, 2020

* * *

При царизме пятилетки еще не было, потому люди не знали свою судьбу. Так царизм играл человеком.

Фаина народилась в городе Батум.

Про своего отца Фаина знала со слов своей матери.

Отец Фаины служил телеграфистом. Из-за характера отец сильно давил своей рукой на то, на что полагалось давить. Хоть полагалось давить несильно. Такая старательность довела мужчину-телеграфиста до тяжкой болезни всего организма.

Получилось, что отца Фаины взялся лечить один хороший доктор, а сам вылечил неправильно, потому отец умер себе в тридцать три года.

Интересно, что отец Фаины умер без своего ребеночка, и ребеночек народился уже у одной матери.

Мать Фаины умела шить. И после смерти мужа мать Фаины начала шить как белошвейка на швейной машинке «Зингер». При царизме машинки были не у всех на свете швеек. Мать Фаины была не все, потому у матери и было.

Когда случилось, что тонул пароход «Владимир», Фаина с матерью как раз тонула на этом самом пароходе.

Получилось, что мать со своей дочечкой ехала в Одессу на встречу с просватанным женихом для матери, бездетным вдовцом по имени Новиков. Зарабатывал Новиков на жизнь тем, что имел магазин и хорошо там торговал разной на вкус и на цвет материей. На щуп новиковская материя тоже была разная. А цену Новиков давал на все на свете хорошую. При царизме от людей скрывали, что при царизме ничего хорошего не было, тем более цена. Потому люди и тянулись хоть зачем хоть к ком у.

И вот мать Фаины утонула.

Мать утонула одна, без Фаины. А Фаину удачно вытянули из воды. Ей тогда было восемь лет. А случилось все это в 1894-м.

Интересно, что мать всегда на улице держала Фаину за руку. Так же было и на пароходе.

Когда пароход уже наклонился передом в самую воду, мать случайно выпустила руку дочечки и схватилась этой своей рукой за что попало. А другой своей рукой мать держала пробковый пояс. Получилось, что для Фаины у матери рук больше никаких не осталось.

Фаина не знала, как человеку находиться не дома без руки, и в голос заплакала на месте. Поскольку в голос плакала не одна Фаина, а почти что все на свете, кто бегал на палубе туда-сюда, мать не сразу оглянулась на свою дочечку и упала в воду сама. Наверно, мать подумала, что Фаина схватилась за материно платье или просто хорошо падает себе рядом.

Еще раньше капитан на пароходе приказал всем рубить топорами все на свете плавучее вроде дверей и кидать в воду.

Все начали рубить от души и нарубили кто сколько мог. Потому мать Фаины упала не в пустую воду, а головой попала в нарубленную дверь и крепко ударилась.

Тут как раз пришла большая волна. Большая волна сдвинула ударенную мать в сторонку и накрыла всю с ударенной головой.

Фаина своими глазами видела, что волна накрыла мать. У волны была белая бахрома и цвет такой же, как у шали, которой мать накрывала Фаину дома. Ночью у Фаины было одеяло, а днем была дорогая шаль с коричневым пятном на самом краю. Мать хотела нагладить после стирки, а силу горячего утюга не посчитала.

Мать накрывала шалью дочечку от плохого. Мать говорила, что по шелку все на свете плохое скатится. Почему мать не накрывала свою дочечку шелком ночью, хоть бы и сверх одеяла, непонятно.

И вот мать пошла себе на дно.

Фаина быстренько тоже засобиралась на дно, чтоб успеть все-таки схватиться за материну руку. Но как-то так получилось, что вместо дна Фаина осталась на воде.

Фаина не умела плавать и просто била воду с пяти сторон — двумя руками, двумя ногами и одной головой тоже.

Фаина не запомнила вокруг себя людей — ни на воде, ни на лодках, ни на кто на чем. А запомнила, как ее рука ударила не по воде, а по дереву, которое получилось дверями с ручкой.

Какая-то сила взяла и дотянула руку Фаины до этой ручки, как до руки матери.

Может, это была дверь, которая убила мать Фаины. Может, дверь знала, что не вынесет двоих, и выбрала себе девочку.

Когда в доме пол натирался мастикой, мать катала Фаину туда-сюда на куске войлока. Фаина села на двери, как на войлоке, и все на свете у Фаины стало спокойное.

* * *

А до парохода у Фаины с матерью было так.

Фаина с матерью жили без поддержки родных людей, потому что мать еще раньше постигло сиротство. Братьев и сестер у матери тоже не было. Почему мать осталась без помощи родни мужа, Фаине мать не рассказывала.

Фаина из-за работы матери много видела в доме почти что совсем раздетых женщин. Фаина надумывала себе, какой она сама будет, когда вырастет до женщины. Крепкое решение Фаина для себя принять не могла, потому что оно каждый день менялось. Лучше всего Фаине нравилось решение быть когда как.

В доме у матери с Фаиной мужчин не было. Фаина видела мужчин только на улице. Фаина думала, что мужчины никогда не живут в домах, что мальчики-дети в домах живут, а мужчин там никто не держит.

Мать боялась, что Фаину украдут, и не пускала играть с чужими детьми. И в дом мать детей не пускала, потому что боялась чужих зараз, которые могли перескочить на дочечку.

Мать начала сама учить Фаину, рассказывала на словах про то и про сё и показывала буквы.

Счет Фаина постигла в ходе быта, как почти что все люди.

Незадолго до парохода в дом пришла женщина.

Мать посадила женщину пить чай с вареньем и с булкой.

Фаина смотрела, как женщина начала пить и крошить на стол и на пол. Мать ногой и рукой сдвигала крошки, чтоб они были не сильно видные.

Что такое говорила женщина, Фаина слышала, но не поняла, хоть многие слова из сказанного уже хорошо знала. Женщина говорила скоренько-скоренько, как на балалайке. У Фаины заболели уши, и она ушла в другую комнату.

Потом за Фаиной пришла мать и сказала, что они поедут на пароходе в город Одессу, к одному хорошему человеку.

Фаина уже знала, что хорошим человеком бывают хоть женщины, хоть мужчины, но не спросила, кто же это будет такой.

* * *

Когда Фаина сидела там, куда привозили всех, кто спасся из моря, к ней подошел пристав и спросил, чья она, с кем ехала и к кому.

Фаина знала свою фамилию и сообщила, а про другое сообщила, что ехала с матерью к хорошему человеку.

Пристав записал фамилию Фаины и приказал сидеть на месте дальше.

Фаина начала себе думать, куда б она пошла, если б пристав приказал уходить. Адреса одного хорошего человека у Фаины не было, тем более Фаина не умела ходить по адресу.

Те, кто сидел из-за того же, из-за чего сидела Фаина, в основном плакали и кричали в сторону воды.

Может, другие думали, почему Фаина как девочка не плачет и не кричит ни в какую на свете сторону. А Фаина и плакала, и тем более кричала — только не в голос, а у себя в голове.

Интересно, что Фаина много чего делала в своей голове такого, что другие в своей голове не делают. У Фаины никогда не было разницы между головой и жизнью. Фаине ж никто не сказал, что у жизни разница с головой есть всегда.

Среди людей были, которые молчали, разговаривали или даже спали.

Между всеми людьми ходили полицейские, доктора, сестрицы. Монашки тоже ходили туда-сюда и давали людям по потребностям. Монашки брали людей, вели в палатку и там уже давали.

Когда Фаина спаслась из воды, на ней было и платье, и туфельки. Сразу все на свете у Фаины было мокрое, а потом высохло. Но монашки не дали Фаине ходить даже и в таком сухом. Фаине в палатке дали на себя и на ноги, хоть и ношеное, а чистое.

Ходили и которые были из города. Которые из города — искали и тоже плакали и кричали на все стороны света.

Дети тоже ходили. Детей, которые не сидели или не лежали, было мало. Они были из тех, которые остались без никого, или из тех, за которыми ни у кого не было сил смотреть.

Один мальчик подошел к Фаине и спросил, или девочка не хочет посмотреть на находку.

Фаина мальчику ничего не ответила.

Мальчик сказал, что на находку надо смотреть не тут, и пошел в сторону воды.

Фаина решила, что ей надо учиться ходить хоть по адресу, хоть за человеком, и пошла за мальчиком.

Фаина и мальчик прошли расстояние, как отсюда до того дома.

И вот мальчик и Фаина дошли до воды.

Из воды наполовину высунулось платье. Платье было сильно синее и мокрое и лежало так, вроде было на ком-то. А платье не на ком не было. Платье лежало без рук, без ног и даже без головы.

Мальчик спросил у Фаины, или ей страшно.

Фаина сказала, что ей не страшно.

Мальчик сказал, что Фаина дурочка, и пошел назад.

Фаине было не страшно не потому, что она была дурочка. Фаине не было страшно, потому что она увидела знакомую по матери материю. Эта материя была бархат. На бархате можно было рисовать ногтём. Можно было причесывать бархат частым малюсеньким гребешком. Особенно красиво бархат причесывался, когда был мокрый. А платье было мокрое.

Гребешка у Фаины не было, а все на свете ногти были грязные. Потому Фаина обсмотрелась вокруг себя и подняла гладкий камень по весу, как половина сломанного утюжка для батиста. Из сломанного — у утюжка была ручка, то есть ручки у утюжка совсем не было. Мать в Батуме разрешала Фаине играть с утюжком. Хоть колоть орехи, хоть что, хоть просто стучать на крыльце. Крыльцо было из камней. В Батуме было много камней. Еще в Батуме были деревья пальмы.

Фаина хотела погладить бархат хоть утюжком.

Когда Фаина уже начала гладить бархат, набежала большая волна. Большая волна сдвинула и накрыла бархат. И бархата у Фаины не стало. Фаина со всей своей силы нацелилась утюжком в большую волну. Волна приготовилась плакать. Фаина уже давно знала, как надо готовиться плакать, и потому решила не ждать, пока волна начнет.

Фаина кинула утюжок в волну. Утюжок ударил волну, как дверь ударила мать Фаины, — сбоку.

Волна упала и сделалась малюсенькой. Интересно, что если б волна подготовилась и у волны получилось заплакать, у Фаины б тогда не получилось.

Фаина сама пошла на свое место и благополучно пришла.

И вот Фаина пришла и села на свое место.

На месте Фаина сидела на платке, платок постелила на песок хорошая тетечка. Сначала Фаина сидела рядом с тетечкой, а потом тетечка ушла, куда приехала. Тетечка б ушла еще раньше, но она ожидала, пока из моря выкинется ее чемодан. Тетечка пять раз ходила смотреть, или выкинулся чемодан. Чемодан никак не выкидывался, и тетечка попросила соседку справа, если что, переправить чемодан на Ровную улицу в дом Любарского. Тетечка сказала, что чемодан толстый, желтый, кожаный, на двух ремнях, Менделеев и сын. Соседка честно пообещала.

Эта соседка справа спросила у Фаины, или она что-нибудь знает про свои чемоданы. Фаина сказала, что было два толстых желтых чемодана на двух ремнях каждый. Еще корзина. И еще сумочка, как у всех на свете женщин, тем более на пароходе.

Соседка сказала, чтоб Фаина пошла посмотреть.

Фаина смотреть не пошла.

Фаина решила — если что, чемоданы б сами пришли. Один чемодан привел бы другого, или другой одного.

У себя в голове Фаина уже знала, что чемоданам даны ремни, чтоб кто попало не думал, что это у чемоданов руки. Еще Фаина знала, что рукам все равно, хоть они и ремни. Корзину б чемоданы тоже принесли, и сумочку тоже. Потому что за две руки сразу никто на свете не ходит, тем более чемоданы. Один чемодан дал бы одну свою руку другому чемодану, а другую дал бы корзине, а другой чемодан дал бы одну свою руку чемодану, а другую дал бы сумочке.

Фаина спросила соседку справа, сколько у соседки чемоданов по счету и по ремням. Соседка сказала, что чемоданов два и без ремней, хоть чемоданы обвязаны хорошей веревкой. Фаина смолчала и в голове у себя сильно пожалела соседку за напрасную надежду на чемоданы.

Тетечка ушла и оставила Фаине на память малюсенькую торбочку с леденцами для хорошего желудка. Торбочка была мокрая и прилипучая. Если б торбочка не спаслась в сумочке у тетеньки, торбочка б никогда не выкинулась. Наверно, тетенька это понимала и надеялась. Интересно, что тетенька чемодан не удержала, а сумочку удержала.

Фаина начала распутывать тонюсенький шнурок на стяжке у торбочки. Шнурок не давался. Мать перекусывала нитки зубами, а Фаине запрещала, потому что у Фаины были еще молочные некрепкие зубчики. Фаина через наблюдение и труд сама научилась перекусывать. Шнурок — это совсем не нитка, потому Фаине пришлось тяжко. Шнурок от солнца почти что уже высох, но Фаина его сильно заслюнявила. Нитки Фаина тоже заслюнявливала. Фаина думала, что в этом тоже разница между женщиной и девочкой — женщина не слюнявит.

И вот торбочка открылась. Фаина тряханула торбочку, и на колени почти что все вместе упали почти что до конца обсмоктанные от воды леденцы.

Фаина засунула в торбочку пальцы и стала щупать. Фаина нащупала еще сколько-то леденцов по углам. Фаина вывернула торбочку наоборот.

Фаина думала нащупать в торбочке часы, которые бывают у мужчин в кармане. Мать держала такие часы на блюдечке перед карточкой отца. Карточка стояла на комоде и была такая, что лицо отца виделось в самых крайних чертах. То есть было видно, где щеки и нос кончаются, а где начинаются — уже не видно. Мать целовала карточку, когда показывала отца женщинам, а когда женщин рядом не было — никогда на свете не целовала.

Однажды Фаина попросила у матери, чтоб мать разрешила Фаине тоже поцеловать карточку. Мать сказала, что девочки не должны целоваться с незнакомыми мужчинами.

Фаина задумалась, но не поинтересовалась. А ночью Фаина достала карточку и крепко поцеловала в губы, как делала мать при чужих женщинах.

У отца были усы, которые на двух концах закручивались в почти что узелок, а губы на карточке почти что не виделись. Фаине пришлось хорошо постараться, чтоб не уколоться.

На часах отца, которые лежали себе на блюдечке, на самой спинке была сделана тонюсенькая надпись на три строчки: «Дорогому за любовь». Мать читала надпись при женщинах в голос и обещала дочечке тоже при женщинах, что часы будут для мужа Фаины.

Фаина не сильно понимала разницу между отцом и мужем, потому что не знала, как это, когда отец и когда муж.

* * *

Когда Новиков бежал встречать невесту, в городе уже почти что все на свете знали, что пароход «Владимир» совсем утонул, хоть кто-то и выплыл. Новиков тоже знал. Другие люди надеялись. А Новиков был не другой и не надеялся, хоть и бежал.

Новиков уже понял, что он бежит своими ногами зря, что его невеста лежит себе на дне с водой по самое горло. Это Новикову сказало его сердце.

Когда Новиков прибежал встречать свою невесту, его попросили пройтись туда-сюда и посмотреть на живых людей, которые спаслись. Новиков так и сделал.

У Новикова насчет Фаины сердце сказало не сразу, а только на третий раз.

Новиков от души сильно любил порядок во всем на свете, и потому прошелся туда-сюда ровно три раза. И на последний раз сердце у Новикова не смолчало и подсказало-таки, что Фаина — это есть Фаина. Тем более у Фаины волос был такой же, как у матери, — под пепел и сильно меленько куделькался. А мать Фаины Новиков воочию представлял себе по карточке, которую сделали в Батуме, у Варжапетяна, за Михайловским базаром.

Сваха показывала Новикову карточки и других женщин, а Новиков выбрал мать Фаины с дочечкой, хоть фото дочечки не видел.

Новикову было сорок лет.

Интересно, что Новиков одевался не как купец из азбуки, а как мужчина — пиджак, шляпа, прочее и шевровые ботинки. Новикова некоторые хвалили, что Новиков из своего папы взял и скаканул по своему виду и в коммерции на высоту вроде заграницы.

На лицо Новиков был не сильно красивый, хоть и брюнет. На фигуру Новиков был немножечко лучше, потому что имел рост и плечи.

Новиков мечтал взять себе такую женщину, которая бы всю на свете жизнь понимала свое счастье. Покойная жена Новикова своего счастья не понимала. Новиков спрашивал у жены почти что каждый день, или она понимает. А жена сначала никак не понимала, а потом скоренько умерла себе.

И вот Новиков спросил у Фаины, как называется ее фамилия и где в настоящую минуточку находится ее мать.

Фаина ответила на все на свете вопросы Новикова как могла.

Новиков погладил девочку по голове.

Фаина спросила у Новикова, кто он такой.

Новиков сообщил Фаине про себя все на свете и пообещал ради памяти своей покойной невесты сильно заботиться о Фаине всю свою жизнь до самой смерти.

Новиков решил оставить Фаину у себя в доме. Тем более новиковский дом был новый, каменный, на два этажа и с хорошим фундаментом. Еще дом был широкий в ширину и длинный в длину. У дома было два входа — парадный вход и черный вход. Через эти входы и выходили тоже. К черному входу подъезжали лошади с подводами и поклажей, а к парадному подъезжали люди на чем-нибудь.

У первого этажа было две половины. На половине, которая была вторая, торговал магазин с материей. Интересно, что люди входили в магазин с угла.

Новиков своими руками не торговал, а нанял людей. Люди работали, торговали, а Новиков богател. Царизм есть царизм.

Где магазин не торговал, там жил Новиков и жила его старшая сестра Елизавета. На втором этаже тоже жил Новиков и жила его старшая сестра Елизавета. Еще жили в доме и две прислуги. А кухарка жила только днем, хоть и до самой ночи.

* * *

Тело матери Фаины выловили через пять дней. До этого дня вылавливали другие тела, и Новиков ходил смотреть, чтоб не оставить свою невесту без своего дорогого ей как невесте внимания.

Фаина не думала, что предстоит еще хоть зачем-то увидеться с матерью. Фаина думала, что мать уже живет себе на небе и шьет белье тамошним хорошим женщинам.

Фаине почти что каждую ночь с заходом на утро снился один сон. В этом сне фаинская мать поднималась из воды и тихонечко шла себе на самый верх неба. За матерью своим ходом шел ослик с хорошо знакомой Фаине поклажей — два желтых чемодана на ремнях и корзина. В одной руке мать держала сумочку, в другой — пробковый пояс.

В сне Фаина хотела, чтоб мать бросила пояс своей дочечке. Фаина не хотела спастись с лица земли. Но Фаина думала, что если мать бросит пояс своей дочечке, так матери будет спокойней.

Фаина просыпалась и жалела ослика, а мать и себя не жалела. Мать будет на небе и при работе, Фаина будет на земле и при новом доме, а ослику как будет? Поклажу с ослика снимут, и иди себе, ослик, на все на свете стороны чистого неба, потому что на землю с неба никому выдачи нету.

Этот ослик тоже был Фаине хорошо знакомый как проживающий во дворе соседки — старухи Жабаровой.

И вот все дни до пятого дня Фаина проживала в новиковском доме. Тем более новиковскую сестру Елизавету в городе считали женщиной строгой, хоть она была незамужняя и прочая.

Елизавета была чуточку горбатенькая на одно плечико. И личико у Елизаветы было чуточку горбатенькое.

Интересно, что Елизавета имела образование. Папа постарался для Елизаветы и поимел за это сильные насмешки своих товарищей, потому что при царизме купцы выступали за реакцию и темноту. Папа Елизаветы в основном выступал за такое же, но свою дочечку взял и отдал в гимназию. Мамы у Елизаветы не было, потому что мама умерла от родильной горячки, которая прицепилась при нарождении на свет Новикова-сына.

Папа Елизаветы сложил у себя в голове, и у папы там получилось, что пускай увечная дочечка выучится и, если что, будет зарабатывать себе кусок хлеба уроками. Если б папа был побогаче, тем более без долгов, тогда б папа наметил себе найти дочечке на хорошее приданое жениха. Папа побоялся, что сначала приданого на жениха не хватит, а потом папа умрет от чего-нибудь и еще с долгами. А про Новикова-сына папа ж еще не знал, что Новиков-сын пойдет дальше папы по капиталу и, если что, даст сестричке копеечку на хлеб и на водичку.

И вот папа умер от водянки и оставил сироток на хорошего дядю по материнской линии.

Елизавета училась и тянулась за девицами из дворянок. Эти дворянки по рассказам Елизаветы знали, что Елизавета народилась красавицей, а на крестинах бывший в церкви проездом князь Беловежский-Зубринский уронил Елизавету, когда взял на свои руки поцеловать младенца.

Дворянки жалели Елизавету. Особенно жалела дворянка Елена, у которой папа был член городской управы и имел всемерный кредит у папы-Новикова, а потом и у хорошего дяди, который тоже торговал, хоть и не материей.

Этот папа и помог Елизавете — пристроил служить в женскую гимназию. Там Елизавета начала показывать себя со всех своих сторон и показала до того, что пошла в гору. Тем более Елизавета еще с классов умела хорошо говорить с кем надо, а с кем надо — не говорить, а наоборот.

В основном Елизавета следила, чтоб у гимназисток в головах не заводилось лишнего. По совету одного немца Елизавета прописывала им физкультуру, которая при царизме считалась гимнастикой, и обливания холодной водой.

Через сколько-то лет на холодной воде здоровье у Елизаветы подорвалось.

Про свое здоровье Елизавета рассказывала сама. Если б Елизавета сама про свое не рассказывала, никто б на свете ничего такого не заметил.

А заметили люди совсем другое. Елизавета, вроде по службе, вызнавала, кто из папаш девиц вдовый и не хочет ли такой папаша опять на ком-нибудь жениться.

Один вдовый папаша взял и написал инспектору, что жениться на Елизавете ни за что не хочет. Так все и вышло наружу. А Елизавета вышла со службы и зажила дома как сестра брата на братниных хлебах с чистым сливочным маслом.

* * *

И вот Новиков на пятый день поехал узнать, как обстоит дело с его невестой.

Поехал Новиков на место, куда свозили утопленников, утопленниц и прочее.

Новикову в конторе мужчина осторожненько сообщил, что почти что никого из воды больше не выловили, а выловили только одну женщину молодых лет в репсовом голубом платье и прочем. Еще мужчина сказал Новикову, что волос у женщины хороший.

Новиков сказал мужчине, что ему сердце уже тихонечко говорит и предупреждает про плохое.

Интересно, что женщина-утопленница получилась-таки мать Фаины.

У Новикова мужчина спросил, или он узнает тело своей невесты.

Новиков так расстроился, что сказал не как положено по форме. А по своему несчастному чувству одинокого жениха сказал, что да, что это и есть новиковская невеста, что тела своей невесты Новикову из-за судьбы узнать не дано.

Мужчина сильно пожалел Новикова и позвал служителя.

Служитель поднес Новикову воду с каплями.

Мужчина тихонечко подождал, пока Новиков все на свете выпьет.

Потом мужчина сказал Новикову, что надо будет прийти тогда-то и туда-то для дальнейшего.

Прямо от утопленницы Новиков явился в свой дом и все рассказал сестре Елизавете — до самых неприглядных подробностей про теперешнюю внешность своей покойной невесты. Новиков дословно передал и то, что узнал в «Акте поднятия из воды мертвого тела» про отделение мягких частей и про прочее.

Елизавета утешила брата хорошим словом и позвала в комнату Фаину.

Фаина послушала Новикова и упала на пол без всех на свете чувств.

В новиковском доме на полах везде были расстелены ковры, и Фаина ничем своим не ударилась, а просто полежала себе немного, как утопленница на мягком дне.

И еще прошло немножечко дней.

Новиков сильно переживал, что не осчастливил Марию и что Мария не говорит по сколько-то раз на дню Новикову своего спасиба. А если Новиков уже наладился счастливить, так Новикову дай под руку хоть кого.

Как раз под руку Новикову попалась сиротка Фаина. Новиков начал рассказывать всем в городе, что возьмет и скорей скорого осчастливит несчастненькую.

При царизме все делалось по бумагам еще больше, чем у нас в жилконторах. В жилконторах бумага нужна для учета и контроля, а при царизме — для неправды. Потому Новиков постарался, и хорошие люди за копеечку завели дело с голых слов Новикова и выдали бумагу, что дело уже в ходу.

И вот сиротка еще до устройства нужных бумаг называлась новиковской воспитанницей, а Новиков каждый час спрашивал у Фаины, или Фаина стала счастливая. Фаина говорила Новикову, что стала, и просилась подержаться за новиковскую руку.

* * *

Бумаги, которые выдали Новикову на Марию как утопшую, требовали своего хода. Бумаги на Фаину тоже требовали своего. Потому в Батум послался мужчина по фамилии Серковский, который имел новиковское поручение.

Еще Серковский имел рост с плечами еще лучше, чем у Новикова, усы с бородочкой, брови на разные стороны и волос под завив, как на картинке в парикмахерской Зигеля. А на картинке еще было подписано, что это поет артист пения Капуль. Только Капуль был брюнет, а Серковский — шатен с рыжиночкой.

* * *

Пока случилось все, что уже случилось, если считать со дня отхода парохода из Батума в Одессу, дом Фаины сгорел до последней иголочки с ниточкой.

А было в доме Фаины три комнаты. Из хорошей мебели в доме было — комод и шкаф с резьбой в виде винограда под листочками. Интересно, что в Батуме голубцы заворачивают не в капусту, а в виноградные листочки. И называют уже голубцы не голубцы, а долма. Бывает даже, что в долме совсем нету мяса, хоть из науки давно уже известно, что человек всегда надеется на мясо.

Дом Фаины сгорел и пошел себе с дымом.

А что из дома пошло не с дымом, то пошло с хорошими людьми.

Когда пожарная команда со всех на свете сторон тушила огонь, начался сильный дождь с грозой, молнией и прочим. Люди смотрели, как тушат, и не захотели стоять с опущенными рукавами и мокнуть без пользы. Потому люди позабирали себе все, что еще получилось забрать голыми руками.

Почему дом Фаины зажегся, доподлинно не знал никто.

Интересно, что на той же улице больше ничего не сгорело, хоть через забор от дома Фаины торговала керосиновая лавка и у лавки во дворе стояла сильно полная бочка с керосином.

Некоторые люди говорили, что хорошо, что бочка стояла в большой луже. А большая лужа случилась из-за того, что как раз рано утром, за час до пожара, хозяйка керосинщика стирала рядом с бочкой и нечаянно перевернула свое корыто.

Другие некоторые люди говорили, что правду знает один только Бог.

* * *

Серковский не испугался потопления и поехал в Батум морем.

Серковский доехал благополучно и поселился в гостинице на улице Набережной, почти что рядом с самой водой. Серковский был смелый человек, потому Новиков ему сильно доверял все свои дела.

Гостиницу как-то звали. Похоже на «Белье», только не «Белье». Гостиница была вся белая, и балконы по краям вроде завернутые кружевом из железа.

Серковский сразу узнал, что дом Фаины сгорел. Но Серковский опять не испугался, а начал ходить по нужным местам и говорить с такими же людьми.

У Серковского был портфель — черный, яловый, с вдавленным узором спереди и назади. Спереди на портфельном узоре летела большая птица, а под ней скакал маленький зайчик. Назади тоже летела большая птица, а маленький зайчик уже не скакал. Зайчик телепался на небе, потому что находился в когтях у птицы.

Серковский сообщал тем, кто спрашивал про событие, которое описано на портфеле, что так же бывает и в жизни и что важно иметь у себя в голове две стороны одного дела.

У Фаины дома жил волнистый попугайчик. Фаина просовывала свой пальчик между прутиками, и попугайчик целовал фаинский пальчик. Попугайчик был не человек, а целовал пальчик, как усатый мужчина, с укольчиком. Фаина не плакала и на следующий раз опять шла к попугайчику за поцелуем.

Еще у Фаины жил сшитый зайчик. У зайчика глаза и рот были пуговичные, а пуговички были сделанные из ракушек, которые с острющими краями. Когда зайчик целовал Фаину, Фаине было такое же, что Фаине было от попугайчика.

Мать тоже любила попугайчика и хвалила за цвет и за талант к песне. Фаина не знала, или мать любит зайчика, но знала, что мать никогда зайчика не хвалит.

Фаина на слух сочинила про это стих:

Зайчик, мой зайчик!

А ты ж не попугайчик…

Зайчик мой скачет,

И попугайчик скачет.

А если б мой зайчик

Пел, как попугайчик…

* * *

Серковский считался хорошим адвокатом, потому в серковском портфеле всегда лежали важные бумаги.

А бумаги, которые Серковский повез из Батума Новикову в Одессу, получились сильно важные.

Как-то оказалось, что у Фаины отца никогда не было, что мать Фаины родила дочечку просто от мужчины, что она придумала все на свете, хоть своего ребеночка и не придумала.

Сведения Серковский получил из достоверных рук в двух местах сразу. Одно место получилась консистория с бумагами про Фаину без отца, а второе место получилась полиция — тоже с бумагами, только с другими.

В полиции мещанка Такая-то Мария была давно известная со всех на свете сторон, хоть в последние годы в этих самых сторонах уже вроде и не замечалась.

В молодом прошлом у Марии дело почти что дошло до желтого билета, но скоренько остановилось, потому что одна женщина, мадам Петухова с Мариинского проспекта, нашла молодой тихой девушке-сиротке хорошего пожилого мужчину, который взял Марию к себе в дом для тихого удовольствия, а не как другие — чтоб возить перед разными глазами и по-дурному тратиться.

Петухова тоже была хорошая и взяла с того хорошего мужчины совсем чуточку. Петухова могла б взять и больше, потому что господин Баранидзе хорошо разжился на керосинопроводе.

Интересно, что Петухова тоже хорошо разжилась на том же самом.

В 1875-м капиталист Нобель начал в Батуме переливать нефть туда-сюда, а через годик Петухова открыла свой дом с женщинами. Получилось удачно, потому что много мужчин, которые переливали с Нобелем, требовали свое. Из науки давно уже известно, что если кто требует, тому дается. Так и тут.

В полиции Петухову уважали, потому что она на всякий случай всегда все на свете рассказывала полиции.

И вот Серковский пошел к Петуховой, чтоб узнать еще больше нужного для новиковского поручения про Марию, про ее судьбу до самой смерти в воде и прочее.

Петухова встретила Серковского со всем своим сердцем и сообщила про Марию, что знала нужного по новиковскому поручению.

Петухова сказала Серковскому, что не знает, от кого у Марии получился ребеночек, хоть у Марии как девушки всегда мог получиться ребеночек от мужчины.

Еще Петухова сказала, что ребеночек получился у Марии только не от господина Баранидзе. Что если б от Баранидзе, тогда ребеночек по цвету получился бы брюнет. Тем более жизнь к тому времени забрала у Баранидзе свое, и он был уже насчет любви — больше потрогать-погладить.

Серковский спросил у Петуховой, когда умер Баранидзе и почему такое с ним случилось.

Петухова сказала, что Баранидзе умер почти что восемь лет назад. Баранидзе запутался ногами в одеяле у себя в кровати и плохо упал на пол. Умер Баранидзе, слава Богу, не сию секундочку, а после того, как уже совсем очнулся. Мария как раз успела подставить Баранидзе свои руки, и он на этих руках взял и тихонечко умер.

Петухова еще сказала Серковскому, что доктор Иванов, который осматривал покойного для порядка, рассказывал Петуховой, что это получилось для Баранидзе как мужчины самое последнее удовольствие. Еще Петухова сказала Серковскому, что вот что значит руки женщины.

Серковский сказал Петуховой, что ему как мужчине и адвокату известно про руки женщины все на свете.

Серковский попросил Петухову хорошо вспомнить и про другие рассказы доктора Иванова.

Петухова подумала и сказала Серковскому, что у Петуховой сильно защемило сердце, когда доктор рассказал, что кухарка, которая прибежала на крики горя Марии, застала Баранидзе в виде почти что младенца на коленях матери, то есть Марии. Что доктор даже сразу не угадал, где получилось лицо Баранидзе.

Серковский спросил, где же доктор угадал лицо Баранидзе.

Петухова сказала, что лицо Баранидзе получилось у Марии между двух грудей — правой и левой. Что лицо Баранидзе было обкружено грудями молодой девушки. Еще Петухова сказала, что получилось, как в театре, — две груди женщины приняли один вздох мужчины, тем более последний.

Серковский как мужчина согласился, что получилось, как в театре, что бывают у женщин такие груди — правая и левая тоже, которые примут и вздох, и прочее.

Потом Серковский спросил, или не оставил Баранидзе хоть каких-то тайных распоряжений на пользу Марии.

Петухова не знала и это, но посоветовала Серковскому не думать, что Баранидзе не обеспечил Марию. Петухова ходила смотреть на домик Марии, и ей сильно показалось, что он похож на Баранидзе — маленький, и труба торчит не крепко, хоть и ровно.

Серковский спросил у Петуховой, кому же досталось все на свете имущество Баранидзе.

Петухова сообщила, что у Баранидзе в Петербурге жил троюродный племянник. Племяннику дядя свое все на свете имущество и отписал.

* * *

Серковский был еще и сильно способный к пониманию.

Серковский у себя в голове сложил одно с другим, и у Серковского там получилось такое.

Доктор Иванов сообщил Петуховой о последнем удовольствии Баранидзе. А последнее потому и считается в науке последнее, что бывает же и предпоследнее.

Баранидзе умер в самом начале зарождения в Марии ребеночка.

Мария подставила руки так хорошо, что Баранидзе очнулся, а все ж таки умер.

Баранидзе имел капитал, а прямых наследников, наоборот, не имел.

Серковский у себя в голове сложил одно с другим, и у Серковского опять получилось.

Ребеночек у Марии зародился от Баранидзе. А брюнетность Баранидзе ничего не значит.

Серковский взял для примера такое: Серковский всю свою жизнь мечтал быть блондином, а никогда не стал больше шатена. На таком примере Серковский вывел, что ребенок у Марии от Баранидзе.

И вот Мария поделилась с Баранидзе новостью.

Баранидзе новость Марии про ребеночка не понравилась.

Мария на такое сильно обиделась и столкнула Баранидзе с кровати.

По своей привычке Серковский увидел в своей голове такое.

Сначала руки Марии скинули Баранидзе с кровати.

Потом Мария не поторопилась подставить две свои руки — левую и правую — под удовольствие Баранидзе, а подождала, или Баранидзе очнется.

Баранидзе очнулся. И Мария опять нашла дело своим рукам и сильно захотела придушить Баранидзе.

Мария, которая была хоть и тихая, но уже опытная с мужчинами, побоялась наследить всеми своими руками и потому уперлась всеми своими грудями в лицо Баранидзе, а руки направила в безопасное для себя — как для убийцы — место.

И вот Баранидзе уже телепается на небе, а Мария рыдает без капитала на себя со своим будущим младенчиком и считает, или хватит полученного при жизни Баранидзе своего обеспечения на домик.

Серковский не остановился на том, что у Серковского уже получилось, а вывел такое.

Мария через прошедшее малюсенькое время сильно пожалела, что погубила Баранидзе, но сделанное сделалось и обратно идти уже никак не хотело.

Возле Марии в нужную минуточку не было доверенного, пускай бы и опять хорошего, мужчины, который пояснил бы, что хоть наследства от Баранидзе незаконному ребеночку не полагалось, а все ж таки у законного наследника можно было б и попросить то и сё — под честное слово не рассказывать на всех на свете углах Батума про Баранидзе то и это.

И вот наследник-племянник Баранидзе явился и получил. А Мария, наоборот, осталась, где уже получилась.

После всего такого Серковскому пожар увиделся в новом свете огня.

Когда Новиков сватал Марию, он сватал законную мать-вдову с малолетней дочечкой. Дура-сваха божилась, что личными глазами видела бумаги на мужа вдовы, не говоря уже про карточку с часами, и обещала, что Мария привезет и покажет — и себя, и бумаги, и прочее.

А где Мария?

А Мария показала себя — хоть и во всей своей мокрой неприглядности.

А бумаги где?

А не было никаких законных бумаг.

Дуру-сваху Мария подкупила и недорого дала.

Может, поддельные бумаги и были, так они теперь водой скушанные и водой же запитые. Тем более при жизни Мария рассчитывала, что она перед Новиковым будет сильней всех на свете бумаг. Из науки уже давно известно, что женщина в сравнении с бумагой — это большая сила.

Серковский у себя в голове еще поскладывал одно с другим, и у Серковского там получилось, что не было у Марии для Новикова никаких бумаг — ни дельных, ни поддельных.

А была у Марии голая сила женщины перед мужчиной.

А чтоб такая сила стала еще сильней, Мария сговорилась с нехорошим человеком, и дом зажегся. Может, Мария хотела сказать Новикову, что как назло бумаги остались дома и что теперь Бог с ними совсем, и с прошлым домом тоже Бог, а Мария — вся тут и здесь тоже — и голова с волосом в кудельку, и туловище с двумя грудями, и ноги с откуда ноги у женщин растут. Бывает, что ноги у женщин растут с такого места, что Господи, помоги…

Потом Серковский подумал, что Марии жечь свой дом было не сильно надо. Вода в таком случае получалась даже лучше, чем огонь, — уронила бумаги в бурную воду и — ой! Может, потому и поехала Мария морем, хоть и доездилась. А пока бы послали за другими бумагами, за тем, за сем, оно как-то ж уже у Марии и сладилось бы с Новиковым…

С такими мыслями Серковский прилег себе переночевать.

Утром Серковский переночевал и пошел по женщинам.

Серковский обошел улицу, на которой до пожара стоял дом Фаины.

Потом Серковский обошел еще две улицы и почти что все на свете выспросил у женщин, которые знали Марию в бытность ее живой и здоровой.

Женщины знали Марию как честную вдову, у которой на комоде любимый муж и часы с «Дорогому за любовь». Про неправду Марии эти женщины ничего не знали.

Серковский был человек, который про себя считал, что имеет не только совесть, но и стыд. В жизни людей такое случается редко. А не редко — когда у человека имеется одно из двух. Когда у человека всего на свете по одному, это плохо. Но стыд и совесть вместе — это сильно много для человека, потому что в основном получается тесно. Как человек, у которого не тесно, Серковский на всякий случай ничем про Марию с женщинами не поделился.

* * *

Пробыл Серковский в Батуме две недели, а потом поехал обратно в Одессу.

Пока Серковский ехал, он думал.

Сначала Серковский подумал, что Новиков, раз такое дело, может выгнать сиротку бесчестной матери на улицу.

Потом Серковский подумал, что Новиков сиротку не выгонит. Не дурак Новиков, чтоб стать перед людьми и сказать, что Новиков получился дурак дураком.

Потом Серковский подумал, что хорошо бы на всякий случай взять дело сиротки в свои руки. Что надо еще посмотреть, что это за такой Баранидзе-племянник. Что, может, у Баранидзе-племянника есть сладенькое местечко для вкусненького укуса на весь рот с зубами. Что, может, если что, Баранидзе-племянник потихонечку сделается не жадный. Что, если ручеек потечет куда назначено, можно будет со временем к сиротке Фаине и посвататься и через воспитанницу почти что породниться с Новиковым в рассуждении всего хорошего и с этой стороны.

Сам по себе Серковский был как раз без жены. По годам Серковскому исполнилось тридцать лет, и, если что, на восемь лет серковского терпения хватило б. Тем более свечку под ним никто держать не захочет и прочее.

Еще Серковский подумал, что если раньше подвернется хорошая невеста, можно будет Новикову подсказать, что Фаина получилась с грошиком. Новиков — человек большого сердца и отблагодарит Серковского за все на свете труды.

Серковский уже по своему опыту адвоката знал, что главное для человека. А главное — со словами никогда не надо спешить.

* * *

В новиковском доме Фаина жила в комнате с окном от самого пола до самого потолка, еще и с ангелятами в четырех углах. Фаина сказала тому ангеленку, который получился у Фаины с правой руки, чтоб он взял и стал зайчиком. А тому ангеленку, который получился с левой ноги, чтоб он взял и стал попугайчиком.

Фаина сначала не знала, а потом уже и не узнала, что фаинский дом сгорел и пошел прахом, а зайчик с попугайчиком взяли один другого за что получилось и тоже пошли таким же прахом.

Фаине сказали, что с этой минуточки тот дом живет весь тут, в новиковском доме.

Фаина спросила, где же зайчик с попугайчиком.

Фаине сказали, что пускай она сама поищет и сама найдет.

Фаина поискала и не нашла.

Фаина сложила у себя в голове одно с другим, и у Фаины там получилось — если что, у Фаины будет не один и один, а два и два.

Фаина мерила стороны с лежачего положения в кровати. Кровать тоже была большая. Если приложить от самого пола, так получилось бы на половину окна и еще выше.

Из окна Фаине виделся мост, переходи туда-сюда — не хочу. Тем более под мостом не текла вода и ничего никуда не текло. Фаина и не хотела переходить никуда. Мать теперь жила не на свете, а на небо по мосту не перейдешь. В новиковском доме была уборная и комната-ванна с водой. Вода текла там и там тоже.

В комнате-ванне Фаину не оставляли одну. В новиковский дом для Фаины взяли девушку Марину, она и не оставляла.

Марина на вид была толстая и белая, с косой и с длинными руками вроде палок. Марина не брала Фаину за руку и свою руку Фаине не давала, а ходила сзади Фаины.

Марина и в уборной Фаину не оставляла, а почти что все делала за нее. Хоть главное делала сама Фаина, и потом просилась у Марины посмотреть, как все, что сделалось, уходит с водой. В ванне Фаина такого не просила, потому что проводила разницу. Что выходило из Фаины — это ж она и была. А грязь сверху Фаины — это ж уже получалась не Фаина.

Фаина много думала про то, что у людей бывает внутри и что сверху. Взять хоть такое. Бывают мосты, которые строят сверху воды. По такому мосту Фаина переходить тоже не хотела, а про воду под другими мостами думала, куда она несет Фаину, которая из Фаины.

Фаина спросила у Марины.

Марина такое доподлинно не знала, но обещала Фаине, что несет куда-то, куда Бог приведет.

Фаина знала, что Елизавета ответила бы. Но Елизавету Фаина спросить боялась.

Фаина подумала, что, может, надо спросить у Новикова. Но Фаина никогда не слышала, чтоб мать спрашивала у мужчины не про кислое молоко и прочее. Потому Фаина у Новикова и не спросила.

* * *

Так жизнь себе и была.

Новиковский дом жил богато — и еда с подносом, и выезд с кучером.

Еда давалась Фаине легко, потому что в горле ничего не застревало. Чистое сливочное масло есть чистое сливочное масло.

Сначала Фаину на кучере никуда не возили. При царизме считалось, что если кто умер, так другие сиди себе дома и не гуляй.

Елизавета знала науки. Из одной науки Елизавете было хорошо известно, что детям нужен сильно свежий воздух. Потому Елизавета два раза в день гуляла с Фаиной на балконе, который был на спине дома, как раз где человеку даны две лопатки. В сравнении Фаины балкон был большой, а сад маленький, потому что посадился не на всю спину дома, а на половину, которая первая.

Еще в первый день Фаины в новиковском доме Елизавета купила Фаине и белье, и платье, и пару туфель из парусины. Все это купилось готовое, в лавочке у Пронского.

При царизме буржуазия себе готовое почти что не покупала. Буржуазия не могла, чтоб ее туда-сюда не обхаживали портные с веревочкой для мерки. Елизавета сама записала себя в буржуазию, хоть была из купцов. Потому Елизавета и не поехала к Пронскому, а послала Марину купить Фаине на свой глаз.

Елизавета послала Марину к Пронскому не по своей жадности на Фаину, а по срочности — к Елизавете уже начали некоторые знакомые напрашиваться посмотреть на счастливую сиротку.

Елизавета пускала в дом не всех некоторых, а кого пускала, тем говорила, что ей ничего не жалко для Фаины, которая уже и не сиротка. Что еще все на свете увидят, куда Елизавета по своему уму выведет Фаину.

И вот одним утром Елизавета сказала Фаине, что придет сапожник и принесет для примера один фасон на туфли из материи атлас.

Когда Елизавета позвала Фаину мерить туфли, как раз к Новикову пришел Серковский.

Серковский вернулся из Батума с бумагами и готовился рассказать почти что всю правду.

Обычно Новиков выслушивал от Серковского правду по всем вопросам один на один. А тут позвал Елизавету, чтоб слушать правду на пару. Новиков же не знал заранее, какая у Серковского получится правда.

Как раз перед тем, как идти к Новикову, Елизавета дала Фаине в руки примерные туфли, чтоб сиротка начала радоваться.

Фаина сразу начала радоваться и целовать туфли куда попало.

Поцелуи получались гладкие, а не как с попугайчиком или с зайчиком. Потому Фаина не могла остановиться.

Интересно, что до ног Фаины туфли взяли и не дошли.

Когда Новиков позвал Елизавету вместе слушать Серковского, Елизавета забрала у Фаины туфли почти что из самого рта и наказала ждать на месте. Елизавета не терпела, если кто-нибудь из людей что-нибудь целовал и человеку сильно нравилось.

* * *

Серковский заявился в новиковский кабинет для разной работы со своим портфелем.

Серковский всегда все знал на память и потому дал бумаги из своего портфеля в руки Новикову, а сам заговорил из своей головы.

Перед этим Серковский сильно удивился, что Новиков позвал Елизавету, и даже подумал, что не сможет перед ней как женщиной, тем более незамужней, выразить всю на свете жизнь Марии.

Серковский предупредил Новикова на самое правое ухо, что привез из Батума про Марию не рахат-лукум.

Новиков заверил Серковского, что как овдовевший жених готов скушать и не рахат-лукум.

Серковский опять на ухо спросил у Новикова, что, может, Елизавета выйдет и не будет тут ничего кушать.

Новиков сказал Серковскому, что нет такого рахат-лукума или чего-нибудь другого, который бы Елизавета не скушала на свое здоровье.

Серковский не засмеялся, потому что Елизавета по весу была тяжелая, особенно в ширину и прочее.

Серковский знал, что наука уже давно никому не советует рассказывать человеку нехорошую правду с первого раза. На всякий случай Серковский решил рассказать про Марию с какого-то раза.

Сначала Серковский рассказал про гостиницу, в которой поселился, потом про сам город Батум, откуда город произошел и кто там жил, потом про торговлю мануфактурой, потом про тамошний базар и про еду, потом про тамошнюю погоду, потом про тамошнее море.

Новиков слушал Серковского с вниманием и задавал разные вопросы почти что про все на свете. Особенно хорошо Новиков спрашивал про батумскую торговлю мануфактурой.

Когда Серковский начал описывать море в Батуме, Новиков попросил Серковского, чтоб он это пропустил, потому что после смерти дорогой невесты про море ему стало слушать не сильно приятно.

Серковский сказал, что если рассуждать по закону, так Марию утопило другое море, а не то, которое течет в городе Батум, и что наука уже давно советует не звать к ответу одно вместо другого.

Пока шел рассказ Серковского про все на свете в городе Батум, Елизавета слушала тоже с вниманием и тоже спрашивала, особенно про народное образование и особенно про женское.

Серковский рассказал и про это. И про то, что в городе Батум есть много хороших женщин с образованием. Что вот хоть взять мадам Петухову, которая учит молодых девушек совсем бесплатно с их стороны. Что город Батум такой город, что там всегда найдется такая сторона, которая заплатит за учебу молодой девушки.

Еще Серковский рассказал про прочее и про прочее тоже.

Пока Серковский не решил переходить от какого-нибудь раза к правде про Марию, он говорил и сидел на стуле с розовым бархатным сиденьем. А этот стул стоял возле малюсенького столика с верхом из камня мрамор. По камню шли туда-сюда разные жилочки. Жилочки на камне были похожие на жилочки на грудях у девушки Эмилии, которую Серковский хорошо узнал у мадам Петуховой на Мариинском проспекте. Серковский даже хотел совсем не смотреть на стол, чтоб не сбиться, а смотрел, хоть и не сбивался. Адвокат есть адвокат.

И вот Серковский сидел и отдавался жилочкам и своему рассказу тоже.

Когда Серковский отдавался хоть жилочкам, хоть своему рассказу, в нем все тоже отдавалось и оставалось в таком положении до почти что благополучного выхода.

Справа от Серковского сидела Елизавета.

Когда Елизавета пришла слушать Серковского, она держала у себя в руках примерные туфли для Фаины. Елизавета ходила с атласными туфлями в руках не всегда. Получилось, что Елизавета вырвала туфли почти что из самого рта у Фаины, а выпустить из своих рук уже не смогла. А когда Елизавета не выпустила туфли, она начала держать их на своих коленях.

Елизавета была хорошо знакома с такими туфлями и знала, что их гладить даже еще лучше, чем целовать. Когда гладишь, можно своими пальцами дойти почти что до всего на свете. Тем более у туфлей внутри тоже гладкое.

Новиков сидел слева от Серковского и крутил у себя в руках карандашик. Карандашик почти что каждые две минуточки выворачивался из новиковских рук и падал на пол — то возьмет и упадет на сторону Серковского, то возьмет и упадет на сторону Елизаветы. Когда Новиков наклонялся за своим карандашиком, глаза Новикова упирались то в руки с туфлями, то в брюки с отдачей.

Почти что каждые две минуточки Новиков хотел откинуть карандашик на третью сторону, но сила к познанию природы человека в Новикове была сильней. Хоть при царизме никакого познания быть не могло.

Интересно, что при такой нагруженности Новиков пил черный чай без сахара.

Елизавета ничего не пила, а только смотрела сладкими глазками на графин с лимонадом, тем более руки у Елизаветы были сильно занятые.

Серковский тоже ничего не пил, хоть руки у Серковского были свободные. Руки у Серковского были свободные, а рот почти что не закрывался от слов. А человека устроили так, что открытый рот у человека не всегда принимает внутрь, а только когда человек не говорит.

Настал час которого-то раза, и Серковский замолчал, открыл рот и выпил целую чашку чая с лимонадом.

Елизавета заметила такой непорядок и спросила Серковского, что у Серковского происходит.

Елизавета спросила, может, Серковский вернулся из Батума больной. А если больной, так чем? Заразная или не заразная у Серковского болезнь? Если болезнь заразная, так через что именно?

Серковский честно переждал вопросы Елизаветы про свое здоровье и сказал, что сейчас будет рассказывать самое главное, главней мануфактуры и женского образования.

Серковский сказал: Мария — нечестная женщина, ребенок — незаконный, отец — посторонний совратитель господин Баранидзе.

Тут глаза у Елизаветы взяли и закатились без всех на свете чувств.

Сначала на ковер попадали атласные туфли, а потом попадала и сама Елизавета.

Если человеку суждено упасть, сначала это понимает то, что у этого человека держится в руках, и падает первей.

Особенно первей понимает такое кошка.

Серковский и Новиков кинулись к Елизавете.

Глаза у Елизаветы уже вернули себе чувства, хоть и смотрели вбок.

Серковский с Новиковым перенесли Елизавету на диванчик — весь из розового бархата.

Елизавета повернулась к диванской стенке и сказала, чтоб сейчас же выкинули из комнаты туфли, на которые она больше не может смотреть своими глазами.

Серковский взял и выкинул туфли за дверь.

Елизавета не повернулась, а своей спиной сказала Серковскому и Новикову, что, когда по городу пойдут разговоры, к какой женщине сватался Новиков и какую дочечку-сиротку пустил к себе в дом, будет сильный позор. Еще Елизавета сказала, что сейчас заранее умрет и советует Новикову тоже заранее умереть.

Елизавета заранее взяла и не умерла, а Новиков взял — и умер.

Наверно, сердце сильно много всего на свете наподсказывало Новикову, потому он не стерпел и поторопился.

* * *

Серковский имел привычку не теряться ни в какие минуточки своей жизни и даже чужой смерти. И в минуты смерти Новикова Серковский не потерялся.

Когда Новиков упал, где стоял, Серковский скаканул к Новикову.

Новикова уже не было в жизни.

Серковский хорошо знал Елизавету, потому сказал, что Новиков сильно устал и что пока Новиков себе отдыхает, Серковский доскажет свое, и все перевернется на хорошее.

Серковский уже сложил у себя в голове то с этим и не захотел терять будущую фаинскую копеечку, хоть еще не посчитанную и в руках не держанную.

А Серковский переворот получился такой.

Где город Батум, и где город Одесса. И кто такая Мария, чтоб слава про нее дошла оттуда сюда, если даже на соседних с Марией улицах никто ничего плохого про Марию не знает. А кто знает, тот живет себе не на тех улицах и будет тихонечко молчать, потому что имеет понятие о благодарности человека человеку. Тем более у того, кто знает, еще осталось много всяких дел в женском образовании.

Полиция и другое место тоже про Марию знает. А кто полицию и другое место спросит? Чтоб спрашивать и чтоб ответили, человеку надо иметь разум. Где разум и где человек. Это если не считать тех, кто умные. А с умными всегда можно договориться.

Елизавете надо оставить Фаину себе как воспитанницу. Тем более Фаина будет стоить недорого, а сиротке по людской справедливости, хоть и не по голому закону, можно твердой рукой вырвать капитал от наследника господина Баранидзе.

Елизавета слушала Серковского и тихонечко вставала со своих коленей, на которые раньше уже спустилась посмотреть на отдых Новикова. Елизавета не хотела мешать Новикову и потому не трогала его ни своей рукой, ни своей ногой.

Когда Серковский сказал про справедливость, Елизавета спросила, сколько это получится в деньгах.

Серковский сказал, что получится сильно хорошо. Если капитал вырвется, так опекунша в накладе не останется и прочее. Если ничего на свете не вырвется, тогда пойдет сиротка в приют, а людям скажется, что сиротка получилась сильно слабая на здоровье и послалась в лечебницу на долгие годы.

Потом Серковский сказал, что, как видно, Новиков уже не отойдет от своего отдыха и что распоряжаться всем на свете будет Елизавета. Так почему бы сейчас не решить все, что же само просится для решения и прочее.

Серковскому было дано уметь думать быстро. Серковский и подумал, что ему даже будет лучше от смерти Новикова.

Елизавета в делах была еще дурей, чем в другом, потому Елизавете без умного советчика никак. А тут Серковский — все знает, ходы, выходы, отсюда туда и оттуда сюда. И будет Елизавета с новиковскими денежками телепаться в серковских зубах, как зайчик на портфеле. На то дайте хорошему человеку Серковскому, дорогая Елизавета, и на то дайте тоже хорошему человеку Серковскому. И так до самой счастливой женитьбы Серковского на забогатевшей Фаине. А не забогатеет Фаина, так Бог как-то уже даст Серковскому другое хорошее.

С племянником Баранидзе Серковский рассчитал договориться тихонечко и скоренько.

Елизавета послушала, что рассказал Серковский. А что Серковский не рассказал, то Елизавета не послушала.

Послушала Елизавета Серковского и сразу засомневалась насчет вырывания фаинского наследства.

Когда Елизавете было сорок лет, у Елизаветы полезло два зуба мудрости. Оба зуба сильно болели. У человека если мудрость лезет рано, тогда еще можно стерпеть, а если уже в такие годы, совсем плохо.

Лучший в городе доктор по зубам Гуревич сказал Елизавете, что вырвет два зуба мудрости, и вырвал. Но на месте двух зубов остались такие большие ямы, что Елизавета в них проваливалась. Особенно такое происходило, когда Елизавета начинала мудрить.

Потому Елизавета сказала Серковскому, что, с одной стороны, Фаина это Фаина, и как оно там повернется, никто не знает. А с другой стороны, Новиков оставил все на свете свои дела хоть и в хорошем порядке, а кто ж этот порядок хорошо знает.

Елизавета сказала Серковскому, что если б Елизавете кто-то дал мужскую руку, тогда б все на свете устроилось. Еще Елизавета сказала Серковскому, что если у Серковского имеется пустая рука, так пускай Серковский этой самой рукой женится на Елизавете и будет, если что, заодно опекать Фаину.

* * *

Серковский сложил у себя в голове одно с другим, и у Серковского там получилось, что надо жениться на Елизавете, попользоваться Елизаветиным наследством от Новикова, а потом уже как-то Бог приведет ему в жены сиротку-воспитанницу. Тем более из науки Серковский уже знал, что женщины тоже люди и хорошо умирают.

Серковский тихонечко сказал Елизавете, что вот его пустая рука.

Потом Елизавета сказала, что пора бы позвать кого следует к Новикову.

Серковский опять не потерялся и сказал, что хорошо бы к Новикову никого не звать, а потерпеть до ночи и отнести покойничка в погреб. Пускай покойничек еще полежит, пока Серковский через хорошего человека подправит фаинскую метрику под слова, которые говорил Новиков кому следует со слов дуры-свахи. А когда фаинские бумаги выдадутся через Серковского вроде Новикову, тут Новиков вроде и отдаст Богу душу от нахлына чувств, а перед этим вроде словом при Серковском поручит Фаину Елизавете. Тем более Елизавета с Серковским всем на свете расскажут про свое счастье, и сиротке дадутся вроде воспитатели на добрую память и прочее. Новую бумагу спишут со старой, и все хорошо покроется.

И вот как-то уже получилось у Серковского с Елизаветой вынести Новикова и положить в погреб на холодное. Лед с прошлого года в погребе уже весь растекся, а холод еще был, хоть на льду покойничку лежалось бы совсем хорошо. Вот и сейчас папанинцы сильно хвалят лед, говорят, что лед полезный для всего на свете и для науки тоже.

Через сколько-то Серковский взял бумагу. Потом покойничка достали из погреба как живого.

Потом Новиков вроде умер.

Потом сказалось про счастье Елизаветы с Серковским и про Фаину тоже.

Потом Новикова положили в гроб с глазетом.

* * *

Пока гроб с Новиковым стоял на столе в самой большой новиковской комнате, Фаина ничего не ела. Тарелка б на столе поместилась, но Фаине в горло ничего не лезло, хоть с чистым сливочным маслом, хоть без.

Фаина обиделась на всех на свете, что мать на новиковский стол не ставили. Марию из покойницкой повезли в церковь, а потом на кладбище.

Когда поп брызгал на Марию, Фаина плакала сильней. Фаине было страшно, что мать забрызгают до мокроты и мать подумает, что она опять утонула.

Фаина занадеялась, что Новикова в церкви забрызгают до самой ниточной мокроты. Тогда Новиков до рая не успеет высохнуть, и матери будет приятно, что Новиков тоже утонул.

Раз Фаина взяла и положила сухую рубашку на мокрое полотенце, и рубашка потом взяла и вся на свете сделалась с желтыми разводами.

Марина научила Фаину, что сухое мокрому никогда не пара. Фаина подумала, что хорошо человеку быть не материей.

А дальше все начали жить дальше.

Серковский женился на Елизавете, а Елизавета вышла замуж за Серковского.

При Серковском Елизавета сильно похорошела, даже горб у Елизаветы смотрел веселей.

А Фаина при них обоих была Фаиной.

Серковский в душе сильно страдал от наступившего семейного счастья, потому что сам по себе привык к другому счастью и тем более в других домах. Но Серковский по своему опыту человека уже давно знал — если Бог дает человеку, человеку надо брать и тихонечко ждать, когда можно будет сбежать хоть куда.

Женился Серковский на Елизавете и начал сильно хотеть поскорей ехать к Баранидзе-племяннику.

Хотел Серковский поскорей, а получилось, что поехал не с бухты-барахты.

Серковский дождался писем про Баранидзе-племянника и его нехорошую подноготную от хороших людей из Ленинграда, который при царизме звали Петербург. Интересно, что Ленин тогда уже родился, но решил подождать до после Октябрьской революции.

Племянник Баранидзе шел от линии старшего брата Баранидзе-дяди.

Баранидзе как раз ждал хорошего места в самом Министерстве финансов, в Канцелярии по кредитной части. При царизме капиталисты любили брать себе кредиты. А где деньги берут, там как хотят, так и дают.

Племянник Баранидзе с самого своего детства стремился быть при таком месте.

Баранидзе-племянник был мужчина умный, тем более совсем ни на ком не женатый.

Папа Баранидзе-племянника умер за год до Баранидзе, который дядя.

Племянник сначала от родного папы получил хороший капитал, а потом от дяди. Сложилось один и один, и получилось два капитала в одни руки. Другой бы жил и ничего не делал, а Баранидзе был не другой и потому не знал себе покоя.

Особенно Баранидзе-племянник не знал покоя от коней, из-за того что сильно любил с ними играться. Играться с конями — это такое: кони сначала бегут, а потом прибегают. Какой конь первый прибежит, того получаются и деньги. Коням деньги не нужны, потому деньги даются человеку, который загадал на этого самого коня.

Баранидзе-племянник в основном умел загадывать правильно. Наверно, хорошо слышал конское слово. Но случалось и такое, что Баранидзе-племянник плохо расслышивал и тогда отдавал деньги из своих.

При царизме играть в коней было не стыдно, и много кто из буржуазии занимался подобным.

Но этого буржуазии было мало, и некоторые занимались отношениями не с женщинами, а с мужчинами. Баранидзе-племянник как раз был из некоторых и занимался с мужчиной из Атлетического общества.

При царизме мужчины тоже имели болезни. Некоторые имели хорошие болезни, а некоторые — плохие. Баранидзе-племянник опять как раз был из некоторых.

Если б Баранидзе-племянник был некоторый один раз — еще ничего, а два раза — уже сильно много.

И вот Серковский взял свой портфель на замочке и поехал в Петербург.

Баранидзе-племянник жил на Бассейной улице, в богатом доме, на втором этаже. Квартира у Баранидзе была вся в бархатах и канделябрах, а под потолком — люстра с электричеством.

Баранидзе-племянник пустил Серковского к себе.

Этот Баранидзе сам по себе был блондин. Серковский увидел в таком цвете привет от Баранидзе Фаине и заранее обрадовался.

Баранидзе спросил, в чем у Серковского дело.

Серковский начал рассказывать от «а».

Серковский рассказал Баранидзе про Марию и Баранидзе, про большую любовь с разных сторон, про мечты и прочее. Про руки рассказал и про последнее удовольствие тоже.

Потом показал Баранидзе карточку Фаины и стал водить по Фаине руками. Вот носик, вот глазки, вот лобик, вот щечки. И приговорил: дитя похоже на своего родителя как капля в капле.

Баранидзе посмотрел на карточку Фаины, потрогал носик, глазки, лобик, щечки и сказал, что сходства нету никакого. Во-первых, это девочка, а Баранидзе был не девочка.

Серковкий взял и сказал, что бывает интересно — отец девочки брюнет, а девочка пошла по цвету в племянника. А дядя и племянник — это в науке считается родня, и по такой родне можно много сказать на следствии и тем более в суде.

Баранидзе ответил, что у Фаины наука не найдет капель Баранидзе — ни дяди, ни тем более племянника. Из науки уже давно известно — что куда что-то не залилось, то там и не ночевало и прочее.

Серковский взял и достал буквы, каких нету ни в каких азбуках на свете.

Буквы получились такие.

Баранидзе Георгий Александрович инкогнито ездил с господином Карповым Владимиром Матвеевичем в Варшаву, где одиннадцатого дня прошлого мая означенные господа предавались предосудительным действиям в доме господина Юзефа Салецкого (улица Пивная, дом номер двадцать девять, во втором этаже). А шестнадцатого дня прошлого мая господин Карпов обратился к доктору Л., который уже давно знал господина Карпова за больного плохой болезнью, и получил от доктора рецепт на сулему с висмутом и хороший совет показать кому следует, где живет означенный доктор Л. Семнадцатого дня прошлого мая к доктору обратился господин Баранидзе и прочее.

Еще Серковский достал буквы про то, что Баранидзе при живом Атлетическом обществе с плохой болезнью наладился жениться — для порядка и для поправки своего капитала, который был сначала сильно большой, а потом уже стал сильно меньше. И что невеста со своим папой сильно заплачут, если узнают про то и про это тоже.

Из науки уже давно известно — человека устроили так, что все на свете для человека кончается, тем более буквы и слова.

Баранидзе-племянник не стал ждать, когда у Серковского народятся новые буквы, и предложил договориться. Сторговались на сто тысяч без никаких в будущем, и на молчок тоже сторговались. Тем более Баранидзе тихонечко попросил у Серковского расписку, что сто тысяч получаются на сиротку Фаину в знак и прочее.

Серковский и Баранидзе-племянник разошлись хорошо, хоть были как волк волку.

При царизме вся буржуазия между собой была как волк волку. А из науки уже давно известно, что волк волка видит издалека и потому ничего на свете не выклюет. Так и получилось.

* * *

И вот Серковский через бумагу от Елизаветы, которая переняла от Новикова наследство и Фаину, стал по закону опекать Фаину с фаинским капиталом.

Серковский положил капитал под хороший процент и сделал так, чтоб брать оттуда по десять тысяч в год на разное — вроде для Фаины. Еще Серковский сделал на бумаге условие, что Фаина получит свое, только когда выйдет замуж за мужчину, которого Серковский одобрит своими руками. Тем более Серковский уже собрался в нужную минуточку сильно одобрить себя. Еще на бумаге записалось, что если Фаина умрет незамужняя, так капитал перейдет Елизавете или наследнику Елизаветы.

Серковский доложил Елизавете про то, про что Елизавете полагалось знать.

Серковский решил не рассказывать Фаине про капитал, чтоб Фаина не забаловалась.

Елизавета своими руками одобрила решение мужа. Елизавета теперь все время одобряла Серковского и гладила своего мужа каждую минуточку.

Серковский, чтоб не стереться от такой глажки до самой своей печенки, кинулся в советчики по своей присяжной линии к директору Бельгийского акционерного общества конных железных дорог господину месье Камбье. Дело было горячее и без крючкотвора не обходилось. Потому Серковский скоренько получился у Камбье в самых первых людях.

Елизавета продала братнее дело, хоть и продешевила по спешности. На месте, где у Новикова для продажи лежали штуки разной материи, стали расти из горшков в потолок фикусы и прочее. Из ящиков тоже хорошо росло.

Когда еще все на свете не продалось, Фаина ходила расчесывать гребешком разную материю. А когда все на свете стало расти, Фаина расчесывала, что росло.

Елизавета возила Фаину туда-сюда, и Фаина показывалась всем на свете с хорошей стороны. Люди в лицо Елизавете так и говорили, что до чего ж Елизавете ничего не жалко на прошлую сиротку.

А на сиротку много и не шло. Платья и прочее на Фаину портниха перешивала из Елизаветиного. На обувку Фаине Елизавета тратилась, хоть и ругалась, что ноги у Фаины сильно не стоят в росте на месте.

Елизавета Фаину показывала, как живую картинку, а близко к чужим не подпускала. Тем более к детям. Елизавета если что уже держала в своих руках, так крепко — вроде атласных туфель, хоть и до какой-то там минуточки.

А Фаина к чужим, тем более детям, не просилась. Фаина разговаривала и играла с зайчиком и с попугайчиком, которые на потолке жили на месте ангелят.

Елизавета на всякий случай всем на свете знакомым говорила про Фаину, что сиротка не сильно здоровая на здоровье. Еще Елизавета всем на свете знакомым говорила, что сама будет показывать нанятым учителям, как учить Фаину. Что эти учителя до того уже сказали Елизавете спасибо за такую науку, что запросили за свою работу по полцены и ниже.

Учителя посильно учили Фаину чтению, письму, арифметике, французскому языку, немецкому языку и прочему.

Елизавета своими руками и своими ногами тоже учила Фаину, как ходить ногами, как водить руками, как открывать глаза, как закрывать глаза, как открывать рот, как закрывать рот и прочее, что у человека и тем более у девочки открывается и закрывается.

Еще, чтоб в голове у Фаины не залеживалось лишнее, Елизавета учила Фаину физкультуре по советам из книги одного немца. Тем более этот один немец, у которого фамилия похожая на Бебель, только не Бебель, а вроде Фребель, советовал женщинам для физкультуры снимать с себя юбку и ходить на физкультуру совсем без юбки, хоть и в шароварах.

Елизавете для физкультуры пошили шаровары, почти что как показал художник Семирадский у себя на картине про турецкий царизм, которая висела в чайной комнате женской номерной бани Саркисова.

* * *

В баню Елизавета не ходила, потому что при царизме буржуазии такого не полагалось. А шаровары под Семирадского шились Елизавете по выкройке у Лай-Лаевской.

Интересно, что Елизавете сильно мечталось про женскую баню. В бане у человека и тем более у женщины получается все открытое, почти что как в пролетарской науке. Елизавете про никакую науку не думалось, а думалось про разных женщин разное — то и сё. Елизавета складывала женщин у себя в голове, и у Елизаветы там получалась хорошая минуточка слабости.

Про мужскую баню Елизавете тоже сильно мечталось. Если б можно было пойти смотреть в мужскую баню, Елизавета пошла бы. Но при царизме у женщин не было никаких прав, тем более на мужскую баню.

А Фаине тоже пошили шаровары, хоть и не такие, как у Елизаветы.

* * *

Еще Елизавета привела в дом попа Никодима учить Фаину Закону Божию.

В городе Батум Фаина с молоком матери не сильно узнала про Закон Божий, а узнала только, что на небе сидит Боженька, смотрит из своего окошка на землю и ждет, когда люди сделают сильно или не сильно плохое.

А когда Боженька видит от людей сильно или не сильно плохое, тогда он берет длинную иголку и тыкает людей иголкой — тык-тык-тык.

Фаина не боялась Боженькиной иголки, потому что люди — это если какие-нибудь другие, а Фаина — это не люди, а Фаина.

На всякий случай Фаина делала какое-нибудь хорошее. А если все равно получалось плохое, Фаина брала иголку — и немножечко тык-тык-тык себе палец, чтоб Боженька по своей старости лишнее не тревожился и не натруживался.

Фаина умела молиться, хоть и плохо. У Фаины одна рука тянулась за другой рукой, и у порядка получалось, что порядок сильно нарушался.

Порядок нарушался в основном из-за того, что Фаина сильно смотрела на икону про Христа, как Христа поставили двумя ногами на одну полочку и прибили, а две руки прибили на две стороны света. Фаина смотрела на такое и жалела Христа и попугайчика тоже. В голове у Фаины Христос как-то взял и сложился с попугайчиком, как попугайчик стоял двумя ногами на одной палочке, тянул свои руки на две стороны света и пел всем людям про хорошее, хоть и нечеловеческим голосом.

И вот поп Никодим по порядку начал учить Фаину Закону Божию.

В Законе Божием Фаина своим языком пошла далеко, а своей головой стала и застояла на месте, потому что, считай, сразу по Закону везде на свете получилась вода.

Про небо и землю Фаина выучила, про безвидность и про пустоту выучила, про тьму без дна тоже хорошо выучила. А когда поп Никодим сказал, что Дух Божий носился над водой, Фаина запросила, пускай Дух Божий на всякий случай поносится где-нибудь над сухим.

Поп Никодим сказал Фаине, что Дух Божий сам давно уже знает, где ему носиться, и что никому из людей не надо за него сильно переживать.

Фаина спросила попа Никодима, или он своими глазами видел, как Дух Божий носится над водой.

Поп Никодим сказал Фаине, что своими глазами не видел, но хорошо знает по Закону.

Тогда Фаина сказала попу Никодиму, что не будет переживать за Дух Божий.

Фаина переживать за Дух Божий не перестала, потому что своими глазами видела, как мать сначала летела над водой, а потом упала в воду — и всё.

* * *

И вот один раз Фаина своими глазами увидела, что муха, которая под самую зиму умерла и такой осталась лежать в окне, весной воскресла.

Фаина спросила у попа Никодима, муха сама по себе божеское создание или кого.

Поп сказал, что божеское.

Фаина спросила, сколько поп знает в городе божеских людей, которые воскресли.

Поп сказал, что в настоящую минуточку никого не знает, но твердо заверил, что узнает, когда кто-то из людей возьмет себе и воскреснет.

Фаина спросила попа, зачем Бог для людей пожалел воскресение, а для мух не пожалел.

Поп сказал, что Богу для людей ничего не жалко — ни смерти, ни воскресения, что у мух нету терпения ждать, а у людей есть. Тем более мухи притворяются, а людям лишнее расстройство.

Фаина сообщила про воскресение зайчику и попугайчику. Они сказали Фаине, что поделятся с ней терпением, хоть у них самих мало, и что пускай Фаина хорошо научится засыпать-просыпаться и на всякий случай зудеть мухой.

Когда Фаине опять приснился сон про мать, Фаина рассказала все на свете про мух матери.

Мать пожалела дочечку за то, что она зря тратит свои силы. Мать сообщила Фаине, что сама она нисколечко не стремится воскреснуть, потому что в раю до того прекрасно, что там все люди на радостях все время женятся.

* * *

Для всего хорошего в здоровье Фаину начали возить в аркадскую водолечебницу со всеми на то время царизма полезными приспособлениями — разные души имени Шарко, душ из пара, душ с лекарствами, душ из сухого воздуха, из песка и прочего.

Елизавета советовалась с доктором Шмулевичем, и всю на свете водную науку применяла на Фаине. Тем более Елизавета любила применять и смотреть, что будет.

Фаина сильно хотела, чтоб ее взяли за руку, хоть за левую, хоть за правую. Особенно Фаина хотела, чтоб так сделала Елизавета. Елизавета Фаине так не делала, хоть Серковскому делала. Интересно, что Фаина не проводила разницы между собой и Серковским для Елизаветы.

Фаина для Елизаветы хорошо учила все на свете уроки, вышивала крестиком, танцевала. В дýше Фаина стояла тоже хорошо.

Если б Фаина могла чего-то не делать, она б в дýше из воды никогда не стояла. Вода Фаине была как острый ножик. В воде люди тонут, и с людьми в воде случается всякое плохое.

Фаина сочинила про это стих, что если взять немножечко воды, так получится речка, а не море, что в море тонут корабли, а по реке плывут себе двери.

Про речку Фаина узнала из географии. Географию Фаине давал учитель Зябров. Учитель Зябров дал Фаине географию от речек до самых северных морей и пропал. Фаина хотела спросить у Елизаветы, а не спросила, может, учитель Зябров утонул, а если утонул, так где — в речке или в море, а если в речке или в море, так в каких по имени.

В Батуме Фаина не видела речку, и в Одессе тоже. Из рассказов учителя Зяброва речка увиделась Фаине хорошей, лучше моря. Фаина даже обошла весь дом и сказала всем дверям, что на всякий случай дверям надо хорошо поплавать в речке. Двери сказали, что будут сильно рады. И Фаина на всякий случай пустила все на свете двери в речку.

Интересно, что вода в ванной или в корыте Фаину нисколечко не пугала. У ванны и у корыта были два берега — левый и правый, за них можно было держаться двумя руками — левой и правой. Когда вода ровно бежала себе из крана, тоже было не страшно — Фаина назначала крану, и кран вроде сам заворачивался.

А вода в лечебнице сама не заворачивалась, хоть ты ей что.

Фаина сложила у себя в голове одно с другим, и у Фаины там получилось, что надо открыть рот на всю широту и глотать воду в живот, что вода через живот потечет дальше и на самом конце выльется в дырочку. Фаина еще не знала всю науку. Но Фаина у себя в голове понимала, что всю воду человеку выпить не дано. Всю воду Фаина выпить и не стремилась, а стремилась выпить только ту воду, которая главная.

Фаина перед душем спрашивала, какой душ будет. Если с чем-то, тогда душ не считался. Если из чистой воды, — хоть который бьет по всей на свете Фаине, хоть который гладит всю на свете Фаину, — тогда Фаина на всю на свете широту открывала рот.

Тут Фаина узнала, что в животе у человека места сильно мало, а дальше вода идти не хочет, а требует у человека терпения.

Фаина позавидовала Елизавете, что у Елизаветы есть горб. По расчету Фаины, в горбе у Елизаветы находилась пустота. Получается, воде б понравилось туда литься.

Потом Фаина придумала, что надо глотать воду и сразу плакать. По своему опыту Фаина уже давно знала, что на слезы терпение не надо.

* * *

Так было, пока Елизавета не пришла в душ смотреть.

Раньше Елизавета за Фаиной не смотрела, потому что смотрела за своим животом.

Елизавете исполнилось сорок пять лет, и она скоренько стремилась народить своего ребеночка. У женщин в сорок пять лет ребеночек тоже нарождается, но уже сильно хуже. Елизавета получилась из таких женщин, у которых совсем плохо.

Из науки уже давно известно — прежде чем народить ребеночка, женщине надо ребеночка завязать.

У Елизаветы ребеночек никак не завязывался. Елизавета гладила Серковского и тут, и там тоже, а ничего.

По возрасту у Елизаветы начались сильные женские перебои. Елизавета не считала это за перебои, а считала, что это у Елизаветы завязался ребеночек. Елизавета ложилась в кровать и никуда не вставала, даже в уборную.

Елизавета звала к себе Фаину и наказывала, чтоб Фаина разговаривала с завязанным ребеночком.

В первый раз Фаина спросила у Елизаветы, почему будет разговаривать с ребеночком Фаина, а не Елизавета.

Елизавета объяснила, что Фаина еще не выросла и ребеночек не испугается голоса и вида.

Фаина сказала, что пускай Елизавета не переживает из-за своего голоса, что он немножечко писклявый, и из-за своего лица, что оно чуточку скривленное. Ребеночек еще никаких на свете людей не слышал и тем более не видел, потому ничего не испугается.

Елизавета из-за ребеночка была сильно хорошая и сказала, что Фаина еще не знает всей жизни. Ребеночек лежит у Елизаветы в животе, и ему хоть как, а неудобно смотреть на свою мать. А голос у Елизаветы прекрасный, как у знаменитой артистки пения, но от головы до живота доходит сильно тихонечко.

Фаина сказала Елизавете, что теперь все узнала про жизнь и будет говорить с ребеночком, сколько назначат.

Фаина рассказала ребеночку про зайчика и попугайчика и про арифметику — про сложение и вычитание.

На второй раз Фаина сразу села рядом с животом Елизаветы и опять рассказала, что уже рассказала прошлому ребеночку.

И на третий раз, и на четвертый, и на следующий.

После следующего Елизавета никуда не легла, а пошла с Фаиной в душ, чтоб смотреть.

Назло Фаине пустили душ из воды имени Шарко.

Вода выпустила из себя вниз толстые и тонюсенькие нитки, и они начали бить Фаину по чем попадало.

Фаина открыла рот, и туда забила вся на свете вода. Фаина, как уже давно привыкла, заплакала без голоса. И страх у Фаины стал сильно легче на вес.

Как раз на этот день страх стал легче, а вода стала тяжелей. Вода начала бить в самую нутрь Фаины и уже доставала до самого конца живота, а потом даже и еще дальше.

Из Фаины полились не только слезы, а и вода. Одно лилось наверху, а другое лилось нанизу. Фаине стало легко, как на двери.

Все это время Елизавета смотрела, как душ здоровит Фаину.

Тут у Фаины снизу полилась не вода, а кровь.

Елизавета закричала и начала показывать пальцем.

Служительница, которая стояла и тоже смотрела, выключила воду.

Вода выключилась, а кровь нет.

* * *

Фаине было уже тринадцать лет, и Елизавета честно рассказала Фаине про женское.

Фаина не испугалась, что дальше у Фаины все так и будет.

Елизавета тоже не испугалась. Хоть Елизавета и была дурочка, а придумала.

Фаина росла себе в новиковском доме без подруг и чужих знакомых людей. Люди в городе знали, что у Елизаветы и Серковского имеется воспитанница. Люди одобряли доброту, но никто из людей не лез со своими советами и тем более приветами.

Так почему б в своем доме, между своими по-хорошему не сделать хорошее дело.

Елизавета сложила у себя в голове один и один. И у Елизаветы получилась Фаина уже не одна, а с ребеночком для общего хорошего дела.

* * *

Серковский в доме бывал, хоть и редко. Серковский сильно много работал — и по адвокатству, и по трамваю-конке, и по комитетам.

Елизавета просила, чтоб Серковский жалел себя для нее.

А Серковский как раз для Елизаветы жалел, а для всего другого не жалел. Тем более для Верочки Николаевской, 1874 года рождения. Верочка красиво пела в театре хором. Другое Верочка тоже хорошо могла, хоть уже и не хором.

Серковский каждый день помнил про Фаину. Тем более капитал Фаины хорошо копился в банке.

Про Елизавету Серковский тоже помнил. Тем более капитал Елизаветы почти что уже разошелся на все на свете.

Серковский складывал у себя в голове одну с другой, и у Серковского там получались уже не Фаина с Елизаветой, а вертучие цифирки в кудельках. И до того эта вертучесть доходила, что из всех на свете цифирок получался один нуль без никаких куделек. А потом этот нуль брал и начинал себя нулить.

* * *

Серковский учитывал свои деньги как адвокат и как советчик у Корбье при трамвае-конке. Серковскому на себя денег было не жалко, просто жалко было тратить свое.

Елизавета счет своим деньгам не знала. Елизавета чужие деньги считала хорошо, а для своего капитала у Елизаветы имелся муж. А муж у Елизаветы был кто? Серковский. А Серковский чужих денег не считал, у Серковского свои имелись, хоть и сильно текучие.

Серковский у себя в голове понимал, что если б Елизавета не взяла Серковского себе в дом, Серковский не стал бы так близко к Фаине и к фаинскому капиталу. Потому Серковский говорил Елизавете спасибо-пожалуйста и покупал Елизавете за ее деньги хоть что.

По своему опыту адвоката Серковский давно знал, что у людей жены умирают и от чего-нибудь нестрашного. Серковский надеялся на такое же и не хотел, чтоб Елизавета умерла от холеры или от заворота кишок.

Елизавета не собиралась умирать ни от чего, а только здоровела вместе со своим горбом.

* * *

И вот настала минута, и Елизавета сказала Серковскому, что Фаина уже доросла, что чего Фаине собак дома гонять, что пускай Серковский поспит с Фаиной для общего хорошего дела.

Серковский был мужчина. Но и для мужчины бывают в жизни удивления. Интересно, что просьба Елизаветы Серковского не удивила.

Серковский с ходу сказал Елизавете, что согласен ради Елизаветы хоть в эту самую минуточку. Что Фаина будет сильно рада, потому что любит Елизавету до смерти. Что только надо будет придумать все по-семейному.

Серковский сказал от всей своей души. Из науки уже давно известно, что душа у человека — это не голова. В голове у Серковского закрутилось другое.

Серковский сделал себе план жениться на Фаине после Елизаветы. План есть план. А родить ребеночка от Фаины при живой жене для своей жены — это никуда на свете в план не впихивается.

Серковский подумал, что Бог заберет Елизавету себе, а не так скоренько, как у Фаины сможет народиться ребеночек. Перед людьми ребеночек получится от Елизаветы.

Потом останется ребеночек сироткой без мамаши, и будут его сильно жалеть. А мамаша у ребеночка — как раз живая Фаина. Фаина тогда не удержится и расскажет все на свете людям. И никакие деньги такого уже не закроют.

Слово у Елизаветы получилось, почти что как ребеночек — вылезло и обратно уже не запихнешь.

Из науки уже давно известно, что людям в основном дан разум. Серковский был человек из людей. И Серковский в основном имел разум. А разум всегда сильней удивления.

* * *

И вот Елизавета пришла к Фаине после уроков и призналась, что сейчас начнет большой разговор женщины с женщиной, потому Фаина пускай сейчас не делает всю на свете физкультуру, а только приседания.

Фаина начала делать приседания, а Елизавета высказала свою просьбу родить хорошего ребеночка.

Фаина ничего не знала про рождение. Про смерть знала, а про рождения Фаине зачем? Фаину же уже народили.

Фаина доприседала до сто, стала на месте и честно пообещала родить Елизавете все, что надо. Для точности Фаина попросила Елизавету написать по буквам, как надо, что надо и прочее.

Елизавета сказала, что лучше расскажет Фаине на своих словах.

И вот Фаина узнала от Елизаветы, что у людей отцы начинаются еще до того, как появляются дети. Фаине надо будет полежать с мужчиной, а мужчина за это зальет в Фаину из себя. Потом в животе у Фаины завяжется ребеночек и вылезет оттуда, куда его залили.

Фаина сказала Елизавете, что поняла до самого последнего. А самое последнее уже не поняла. У людей заливают куда? В рот. А если ребеночек будет выходить из рта, так он поцарапается об зубы. Пускай Елизавета скажет, зубы Фаине доктор Гуревич вырвет заранее? Или доктор Гуревич успеет вырвать, когда ребеночек наготовится вылезать?

Потом Фаина сказала, что если счет сделается на три-четыре дня, пускай доктор Гуревич рвет в эту минуточку, чтоб сильно не спешить. При спешке зубы потеряются через один, а обратно Фаина в рот ничего чужого не возьмет.

Елизавета сказала, что Фаине рано думать про свой рот, а самое время думать про свое слово перед семьей, куда Фаину взяли и выкормили на чистом сливочном масле и прочем.

Еще Елизавета сказала, что вечером придет и покажет на Фаине, куда мужчина зальет Фаине из себя.

* * *

Фаина взяла слова Елизаветы в свою голову и сильно запереживала.

Фаина попросила Марину тихонечко перестелить постель, хоть постель у Фаины менялась день назад.

Потом Фаина попросила Марину, чтоб она намыла Фаину на ять.

Еще Фаина попросила Марину помыть голову Фаине не розовым брокарским мылом, а брокарским мылом в фасоне зайчика — на хорошую удачу.

Фаина уже три раза писала Брокару в саму Москву, чтоб там наварили Фаине мыло и в виде попугайчика тоже.

Ответ три раза потерялся на дороге в Одессу. Фаина боялась, что ответ три раза утонул в воде, и три раза сильно переживала.

На всякий случай Фаина начистила зубы и прополоскала рот до самого горла абрикосовым полосканием из аптеки Фишеля Адлера. Тем более «адлер» по-немецки значит «орел», а орел боком сильно похож на попугайчика.

По-немецки Фаину учила учительница Розалия Феликсовна Блюменкранц. «Роза» по-немецки будет «блюмен», хоть Розалия боком тоже сильно была похожа на попугайчика.

По-французски Фаину тоже учила Розалия Феликсовна Блюменкранц. Но по-французски — это человеку не по-немецки. Интересно, что по-еврейски — это почти что по-немецки, хоть Фаина про это не знала. Фишель, который был Адлер, — по-еврейски почти что «рыба». Рыбы обычно плавают в воде, а Фаина и без Фишеля, который Адлер, сильно надеялась поймать такую рыбу, которая расскажет Фаине про последнее слово матери. Потому что одно слово — это не много, а два — уже сильно много, хоть слово не цукат.

Еще Адлер продавал розовые леденцы, сваренные тонюсенькими лепесточечками. Лепесточечки было сильно вкусно раскусывать по несколько за раз и хрумтеть всеми на свете зубами.

Фаине про леденцы рассказала Марина.

Марина пошла к Адлеру купить не леденцы, а одеколон по имени «Подмышечный» — мазать под руками, хоть в новиковском доме никаких мышей нигде не водилось.

Пошла Марина за подмышками, а принесла попробовать целый фунт леденцов. Фунт леденцов закончился через час, потому что это человеку не пуд соли.

Марина принесла еще фунт под сильное слово Фаины терпеть и хрумтеть по одному леденцу и одним зубом.

Фаина придумала солить леденцы, чтоб елось дольше. Но дольше никак не елось.

Фаина до того полюбила розовые леденцы Адлера, что сделала секрет из леденцов под пышной юбкой у куклы. А куклу посадила на тумбочку возле своей кровати.

Фаина особенно начистила себе уши и нос. В уши пошло розовое мыло, а в нос — абрикос.

Фаина знала, что в уши и в нос наливают капли. Потому Фаина решила, что мужчина может тоже.

Ужин Марина принесла Фаине в комнату и сказала, что это Елизавета приказала.

Фаина съела запеканку с мясом и черносливом и начала все на свете запивать компотом из яблок с грушами. Компот отдавал Фаине чем-то еще. Фаина хотела понять, чем компот отдает, но не успела, потому что компот выпился быстрей понятия.

Фаина никогда не терпела догонять — хоть понятие, хоть что, хоть кого, и села ждать на кровать.

* * *

Елизавета пришла с полотенцем, когда в доме уже совсем стемнело и затихло.

Фаина подумала, что Елизавета сейчас начнет полотенцем проверять пыль по углам Фаины. Тем более что Фаина забыла попросить Марину почистить у Фаины углы между всеми пальцами на ногах.

Елизавета нигде не села, а стала на месте и начала командовать, как на физкультуре. И то с себя снять, и то с себя снять, и то тоже снять. И ноги разложить на ширину плеч. И ноги согнуть коленями наверх. И руки положить под себя.

Елизавета сказала Фаине, что через три минуты у Фаины начнется новая жизнь женщины. Что еще до мужчины, который придет через назначенное Богом время и зальет, надо сделать большое дело.

Елизавета сказала, что лучше всего ребеночек получается, если заливают через низ, получается до живота самый короткий путь, и потом ребеночек нигде не запутается в кишках. И сейчас Елизавета тихонечко своей рукой посмотрит для ребеночка, как там, что и прочее.

Елизавета стала коленями на кровать перед Фаиной, подпихнула под Фаину полотенце и засунула свою первую руку в Фаину.

Фаина не ожидала руку Елизаветы, хоть все время ожидала руку человека по отношению к себе. И до того Фаина такое ожидала, что за столом сразу хватала вилку. Вилка Фаине виделась как рука, тем более эта рука хорошо кормила.

В комнате было почти что темно. Горела только малюсенькая лампочка в углу, на круглом столике. При царизме были такие лампы — с абажурчиками. Народ как-то терпел без абажурчиков, и ничего, никто из народа от этого не умер. Из науки уже давно известно, что народ мёр от другого.

В Фаине от руки Елизаветы стало сначала тесно, а потом стало больно. Фаина крикнула, но из сильного уважения и сильного страха не дернула ни своими ногами, ни чем своим, и не заплакала.

Елизавета начала гладить второй рукой живот Фаины и шептать тихенькое и сладенькое — ло-ло-пс-пси-сис-сис.

Фаина слушала голос и руки Елизаветы.

Голос и руки у Елизаветы договорились втроем и рассказывали Фаине вместе про ло-ло-пс-пси-сис-сис.

* * *

Еще при матери Фаина плакала и кричала, когда мать резала материю ножницами. Тем более Фаина плакала и кричала, когда мать рвала материю руками. От ножниц шел страшный лязгот, а от рук — страшный трéскот.

Мать кидалась к своей дочечке и шептала тихенькое и сладенькое. Про что — Фаина тогда еще не знала, а сейчас уже не помнила, что тогда не знала, про что это было. Может, и про ло-ло-пс-пси-сис-сис.

Когда Фаина переедала, фельдшерица делала Фаине клизму — отвар из ромашки с льняным маслом. Фельдшерица не сразу засовывала в Фаину. Фельдшерица сначала давала Фаине платочек, мокрый от одеколона провизора Остроумова, и говорила втянуть платочек в нос. Потом фельдшерица гладила вокруг дырочки и шептала что-нибудь тихенькое и сладенькое — ло-ло-пс-пси-сис-сис. От такого утишалось везде, тем более вокруг. Потому Фаина не дергалась, когда фельдшерица засовывала и заливала.

Фаина уже давно знала одеколон по имени Корилопсис. Одеколон пересиливал все на свете, даже весь на свете горшок после клизмы.

У Фаины Корилопсис был не цветок, а грек. Грек Корилопсис служил в магазине, где покупалось все на свете высушенное и пахучее до головного дурмана. Перемолотое тоже покупалось. Там была гвоздика, ваниль, корица и прочее для мучного и сладкого.

Раз Марина, гуляючи с Фаиной, завела Фаину в пахучую дверь.

Марина пошла завесить, за чем пришла, а Фаина осталась стоять на месте. Фаина, может, пошла б дальше, если б не Корилопсис, который стоял и тянул свою руку к Фаине.

Фаина сложила у себя в голове одно с другим, и у Фаины там получилось, что Корилопсис ждал Фаину.

Фаина положила свою руку на руку Корилопсиса. У Корилопсиса рука была не жаркая, по цвету как несильный чай и сильно гладкая. Лицо у Корилопсиса было такое же, хоть Фаина его лицо ничем не трогала.

Фаина сказала Корилопсису:

— Здравствуйте.

Корилопсис ничего не ответил.

Фаина хотела забрать свою руку у Корилопсиса раньше, чем Корилопсис заберет свою руку у Фаины. У Фаины все всегда забирали свою руку раньше, потому Фаине на всякий случай и захотелось.

А Корилопсис молчал, хоть свою руку никуда не забирал.

Тут Марина сказала Фаине, что надо выходить.

Фаина сказала Корилопсису:

— До свидания.

И вышла со своей рукой.

Фаина была дурочка, а не дурочка, и сразу увидела, что грек Корилопсис сделан не из человека, а из дерева.

Так для Фаины получилось еще лучше, потому что дерево при случае хоть и сгорит, а не потонет.

* * *

За хорошее поведение Елизавета водила Фаину в разные кондитерские, чтоб Фаине было приятно и чтоб другие видели.

Фаина просила у Елизаветы цукаты с мороженым и получала.

Цукаты Фаина кушала от всей своей души. Цукаты жили во рту почти что очень долго. Фаина каждый раз хотела не глотать цукаты, а оставлять в живых навсегда. Но из науки давно известно — не всякому человеку дано такое, чтоб не проглотить то, что уже у человека во рту. Тем более сладенькое.

Елизавета говорила Фаине, что девочкам нельзя много сахарного, что от многого сахарного у девочек появляются неправильные мысли. Что сначала такие мысли появляются про сахар, а потом про что попало.

Фаина спросила у Елизаветы, или одна порция цукатов с мороженым — это много.

Елизавета сказала, что нет. Что две порции — это уже много.

* * *

Фаина про что попало думала, а про что попало с сахаром — не думала.

Фаине захотелось испытать себя на сахар.

Фаина ночью встала с кровати, тихонечко пошла, взяла из буфета, который для прислуги, сахарницу и всю съела.

Голый сахар был Фаине еще вкусней всех на свете цукатов. Тем более колотые кусочечки сначала сладенько кололи язык, щеки внутри и верх тоже. Потом кусочечки скоренько успокаивались и сами катились на низ, как вода. Цукаты застревали, а сахар нет, не застревал. Хоть Фаине нравилось носить в зубах цукатные крошки, сахар из сахарницы понравился еще сильней.

Фаина спросила у Марины, где в доме есть сахар кроме сахарниц и банок.

Марина сказала, что в кладовке за кухней есть голова на полпуда.

Фаина попросилась к голове.

Голова стояла без шеи. Если б у головы была шея, тогда б по виду голова была похожая на длинную вверх прическу женщины в синем толстом платке домиком. А так на голове был не платок, а толстая синяя бумажка.

Фаина отвернула бумажку и потрогала голову. Голова была гладкая, как рука у Корилопсиса, хоть белая и никакая по теплу и холоду.

Еще голова была гладкая, как живот у Фаины. Фаина знала про свой живот, потому что сама себя гладила. Фельдшерица научила Фаину гладить живот, когда в животе болело. Фаина для сравнения гладила и свои руки, и свои ноги, и свои щеки с носом и с губами. Живот у Фаины всегда был лучше всего на свете.

По цвету голова у сахара была даже белей, чем живот у Фаины.

Фаина погладила голову у сахара рукой, как учила фельдшерица.

Потом Фаина послюнявила палец и начала кататься пальцем по голове — от самого верха до самого низа.

Потом Фаина встала на скамеечку, обхватила голову двумя руками и начала лизать острый верх. Языку было колко и сладко. Как когда Фаину целовал попугайчик или мужчина с карточки.

Марина сказала Фаине, что уже хватит, и увела из кладовки.

Фаина пришла в свою комнату, легла на кровать, хоть Елизавета запрещала днем лежать. Фаина завернула платье с рубахой, стащила панталоны и начала гладить сама себя сахарными руками.

Фаине было сладко. Фаина хотела, чтоб животу тоже стало сладко от сладких рук.

Животу стало сладко и колко.

И Фаина начала думать про сахар.

* * *

Другая молодая девочка, может, начала думать про сахар с мужчинами. Фаина была не другая и потому думала только про грека. Мужчины как мужчины для Фаины не пахли и не кололись. Мужчины как мужчины были для Фаины никакие, хоть с руками, с ногами и с усами, как у грека. Грек есть грек.

Фаине уже исполнилось тринадцать лет, у Фаины уже началось женское. Но Фаина ничего не знала про мужчин как причину для любви у женщины к мужчине. И как про причину для детей Фаина про мужчин ничего не знала.

Про человеческую любовь Фаина понимала, что любят мать и людей за все хорошее с их стороны, хоть за усы и одеколон. А про нечеловеческую любовь Фаина не знала.

Откуда б Фаина узнала? Может, попугайчик бы и рассказал, но Фаина у попугайчика не спросила. Тем более попугайчик не был человек. А у зайчика и спрашивать не надо. Зайчик есть зайчик. У Елизаветы Фаина ничего не спрашивала. Марина, может, сказала б, но Фаина не знала, про что спрашивать. А про что не знаешь, для того вопроса и нету.

Фаина теперь понимала, что мужчин пускают жить дома отцами. Но зачем — доподлинно не понимала. Не понимала Фаина и про то, как из мужчины получается отец. Женщина как-то рожает ребенка и живет. Отец — делается для ребенка. А вместе у Фаины ничего не складывалось.

* * *

Как из мужчины получается муж, Фаина увидела своими глазами, когда Серковский и Елизавета в церкви отдали один второму колечки и поцеловались в губы.

Потом Серковского Елизавета оставила в доме на целую ночь, потом на целый день. Так и пошло все на свете прочее.

Через неделю Фаина заждала, когда из Серковского получится отец, и спросила у Марины.

Марина пырскнула и ничего не сказала.

Фаина начала каждый день бояться, что Елизавета выгонит Серковского из дома на улицу как негодящего.

Елизавета ни одного раза не выгоняла Серковского из дома на улицу. Фаина подсматривала — Елизавета никогда не выгоняла, а даже целовала, как в церкви, в самые губы с усами и обещала ждать.

Когда Елизавета прощалась с Серковским и стягивала рот в тесную дырочку, Фаина делала то же самое со своими губами, потому что сильно переживала.

Фаина с самого первого дня в новиковском доме говорила Новикову и Елизавете спасибо и своим голосом, и в своей голове тоже — за хлеб, за чистое сливочное масло, за сахар, за кровать, за крышу и за приют для зайчика с попугайчиком.

Фаина решила любить Елизавету как свою мать.

Фаина решила любить Новикова как своего отца, тем более у Новикова были усы, как на комоде.

Фаина умела любить мать, а любить отца — нет. А Новиков умер и ничему на свете из любви Фаину не научил.

У Серковского тоже были усы, и Фаина боялась, что опять ничего не получится.

Месяца через три Фаина подумала, что Елизавета сильно жалостливая и терпеливая. Фаина успокоилась за Серковского.

При жизни мать все время обнимала и целовала дочечку, и Фаина получилась приученная. Тем более женщины, которые приходили на заказ, тоже обнимали и целовали Фаину — кто в щечку, кто в шейку, кто в лобик, кто куда.

При царизме было сильно много поцелуев, объятий и прочего. Тем более при царизме в этом не щадили детей.

* * *

Елизавета скоренько научила Фаину делать ногами реверансы и другие обидные для гордого человека штуки. А поцелуи в лицо от Фаины Елизавета сразу отпихнула двумя своими руками. Фаина за такое на Елизавету не обиделась, а решила любить Елизавету сзади.

Когда Елизавета посредине комнаты наполовину боком сидела, а наполовину боком лежала на малюсеньком диванчике без никакой спинки, Фаина подходила и вроде поправляла на спине у Елизаветы шаль. Шаль была из шелка — с кисточками, красная, синяя и прочая. Елизавета всегда ходила в шалях. У Елизаветы разных шалей было несчетно, из разной материи.

Фаина подходила к Елизавете сзади, пальчиками проводила по шали и на секундочку прижималась к горбу. Горб на секундочку прятался в живот Фаины, и Елизавета получалась уже без горба.

Фаина мечтала рассказать Елизавете, что Фаина может еще лучше спрятать горб, чем все на свете шали. Тем более шали делаются из материи и снашиваются. При царизме от людей скрывали, что люди тоже сделаны из материи и потому тоже снашиваются и прочее.

Фаина ожидала, когда Серковский сделается отцом Фаине, а Серковский не делался. Один раз Фаина стянула перед Серковским рот, как делала своим ртом Елизавета. Серковский засмеялся, а отцом не сделался. Фаина это переживала и еще сильней тянулась к Елизавете.

* * *

И вот настало. Фаина приняла руку Елизаветы в себя, и допустила эту руку до самого своего сердца, и в самое свое сердце допустила тоже. В сердце у Фаины уже стоял Корилопсис. Но Корилопсис стоял возле самой двери, а Елизаветина рука тихонечко пошла себе дальше. Пошла рука туда, где руке сильно запахло корицей, гвоздикой, ванилью и прочим дурманом для всего на свете и для руки тоже.

Еще по пути Фаина хорошо поняла, что рука Елизаветы не запутается ни в кишках, ни тем более в душе. В душе у Фаины Корилопсис не стоял, и ничего не стояло, хоть там и было перекопано. Фаина понадеялась, что душу Бог положил как раз под расчет, тем более сердце положилось не прямо, а наскоски, хоть и самую чуточку.

Елизавета сильно устала и прилегла на Фаину.

В комнате захолодало, потому Елизавета не вытащила свою руку, а держала в Фаине, как женщины держат руку в муфте — для тепла.

А другой рукой Елизавета накрыла Фаине лицо — опять для тепла, хоть уже Фаины. Получилась на лице у Фаины шаль с кистями, только из другой материи.

Фаина лежала и боялась потревожить Елизавету. К руке Фаина уже привыкла, Фаине было уже не тесно и не больно.

Фаина думала, что рука Елизаветы тоже уже хорошо привыкла.

Когда зайчик с попугайчиком были еще маленькими, Фаина водила зайчика с попугайчиком по всем углам дома, чтоб они там привыкли. Когда Фаина попала к Новикову, Фаину тоже водили. Из науки известно, что привычка — большое дело для животного и для человека тоже, тем более человек — не животное.

Дышать ничем на своем лице — ртом или носом — Фаина не могла. Фаина тихонечко задышала своим животом и засмотрела через пальцы Елизаветы. Фаина смотрела на потолок, на зайчика с попугайчиком. Фаина водила свои глаза туда-сюда, и глаза быстро запутались, где кто.

Потом Фаина смотрела на пустую высоту до самого высокого потолка и думала, что Елизавета сладкая, как грек Корилопсис.

Потом Фаина уснула.

* * *

Утром Фаина проснулась и встала.

Фаина встала и села.

Голова у Фаины была сильно круглая, крутилась кругом и ничем ни за что не цеплялась — ни носом, ни ушами, ни бровями.

Фаина посидела, пока голова расставилась по всем на свете своим углам.

Фаина потянула шнурок, чтоб прибежала Марина.

Марина не прибежала.

Пришла Елизавета.

Елизавета пришла, и у Фаины отдалось в животе.

Живот у Фаины не заболел, а тихонечко сказал:

— Ко-ри-лоп-сис-сссссс.

Елизавета сказала Фаине, что с сегодня Марину рассчитали, что теперь возле Фаины будет ходить Галина.

Галина была немая и плохо слышащая девушка. Раньше Галина тоже находилась в доме у Новиковых, стирала и гладила всю дорогую женскую материю — кружевное, батистовое, шелковое. Считалось, что Галина сильней других работниц понимает утюг, за это Галине полагалась копеечка сверху. Еще Галина понимала пятна на шелке и умела хорошо их выводить на чистое.

Галина мало того что была немая и плохо слышащая. Галина была совсем придурковатая, хоть чистая на лицо и с длинной черной косой.

Сначала с Галиной никто из прислуги не дружил по поводу слуха вместе с голосом. Зачем дружить, если ни поговорить, ничего. А когда у Галины нашлась еще и придурковатость, тогда тем более. И вот такая девушка выслужилась почти что до верхов.

Марина говорила, вроде танцевала после рюмки, — направо и налево без передышки. Елизавета за Мариной это знала, но терпела Марину как хорошую прислугу. При царизме буржуазия все время плакалась, что хорошей прислуги нету, хоть сама угнетала и хорошую тоже.

А тут в доме настала минуточка, когда язык у Марины мог натанцевать не на рюмку, а на целое ведро.

Елизавета знала, что в доме будут обсуждать, почему хозяйка рассчитала хорошую Марину.

Елизавета сделала умно.

Елизавета у Павлы, которая смотрела в новиковском доме за всем на свете хозяйством, узнала про Марину, что у Марины на подходе имеется один хороший мужчина. Этот мужчина женихался с прицелом на женитьбу. Кроме женитьбы у мужчины было желание получить за Мариной приданое. Марина этому мужчине сама наобещала приданое. А какое у Марины приданое, если у Марины больная мать на руках и на доктора не всегда хватает.

Елизавета подошла к Марине и тихонечко сказала, что краем узнала про жениха Марины. Что мечтает осчастливить Марину за труды вокруг сиротки Фаины. Что дает Марине деньги — две тысячи рублей. Что дает деньги не на руки, а как приданое. Что никогда бы не отпустила Марину, если б сама не вкусила мужа.

У Марины от такого язык упал в обморок. Счастье вкусить мужа — есть счастье вкусить мужа, хоть и за приданое.

Галина жила не в доме, а была приходящая на день с утра до вечера.

* * *

Елизавета тоже стала приходящей к Фаине, только с вечера, и приходила почти что месяц.

Елизавета все про Фаину знала, и когда у Фаины под юбкой что, тоже знала. А еще раньше Елизавета узнала секрет под пышной юбкой у куклы. Елизавета не объявила секрета, а сама при случае хрумтела по пять леденцов за один раз.

Елизавета, когда приходила смотреть дорогу для ребеночка, всегда спрашивала, или выпила Фаина компот. Фаина всегда честно признавалась Елизавете в компоте. Елизавета хвалила Фаину за компот и за то, что компот до того хорошо разливается по всем углам Фаины, что все твердые углы у Фаины делаются мягкими и круглыми.

Настал день, когда Елизавета пришла к Фаине с Серковским.

Раньше Елизавета никогда не говорила Фаине, кто из мужчин будет заливать.

Фаина подумала, что Елизавета решила сама залить, чтоб наверняка. Тем более Елизавета долго делала упражнения.

А нет, Елизавета и не собиралась сама.

* * *

Интересно, что у Фаины не было стыда ни перед женщинами, ни перед мужчинами. Что не было перед женщинами, такое объясняется и без науки. А что перед мужчинами — про такое надо было бы спросить у науки. Но у науки никто, кому надо было бы, не спросил. А с наукой так — про что не спрашивают, про то наука не отвечает.

Фаина не понимала разницу между мужчиной и женщиной, которую понимают другие люди, тем более женщины. Фаина, когда жила с матерью, мужчин в доме не видела, чтоб Фаине мать подсказала, как в доме стесняться. На улице Фаина мужчин видела, но на улице мать тоже не подсказала. Тем более на улице и стесняться не надо, если человек или женщина идет себе одетый. В Батуме и при царизме по улице люди ходили в основном одетые, потому со стеснением было плохо.

Фаина выросла среди раздетых женщин. Женщины приходили в дом и раздевались, кто до чего. Мать шила на раздетых, потому что надо всегда все на свете хорошо обмерить. Одетых женщин через одежду хорошо не обмеряешь. Были среди швеек и такие, которые шили впригляд и без примерки. Это стоило дешевле. А мать Фаины шила дорого.

Корсеты мать не шила, потому что корсеты почти что строили. А двух рук было для такой стройки мало. Но мать умела доводить построенные корсеты до невиданных высот женских грудей. Мать знала секрет подклада в нужное место. Может, и другие швейки знали, куда напихать, а мать знала меру, которая отмерялась на потолке для каждой приходящей женщины. Из науки известно, что мера есть мера всех вещей. Тем более грудей у женщин.

Фаина с самого мала слышала сначала слова «обхват груди», потом другие короткие слова — то два, то три слова. Потом Фаина видела, что мать поднимала глаза на потолок, и слышала, что потолок говорил матери материным голосом свои короткие слова. Мать карандашом писала на бумажке значки с потолка и всё.

При царизме женщины через таких людей, как швейка Мария, обманывали мужчин. Швейка Мария сделает женщине высоту грудей, мужчина посмотрит и понадеется. А ложь есть ложь.

* * *

Когда к Фаине Серковский пришел с Елизаветой на первый раз, ничего страшного ни для кого не получилось. Серковский сначала пришел, потом присел рядом с Фаиной, потом прилег. Елизавета то же самое, только с другого бока.

Полежали, поотдыхали и пошли себе обратно.

Фаина ни про что не спросила, а Фаине ни про что не сказали.

Когда Серковский пришел с Елизаветой на второй раз, тогда страшного опять ни для кого не получилось.

А было такое.

Елизавета еще от самой двери сказала Фаине, что настала пора заливать ребеночка, что, по опыту Елизаветы, — заливать лучше всего из мужчин умеет Серковский, что Серковский и будет.

Серковский пришел в халате из парчи, и веревочка поперек халата тоже была из парчи. Еще Серковский пришел в парчовых туфлях с загнутыми носами.

Лампочка под абажурчиком в уголочке в фаинской комнате тихонечко горела на полсвечечки, но и такого света хватало на разноцветные нитяные блестки. Фаина хорошо знала и халат, и туфли. Халат у Серковского взялся от известного всей Одессе индуса из цирка. А в цирк Фаину возила Елизавета, потому что в цирке туда и сюда прыгали почти что голые мужчины и женщины тоже. Елизавета всем говорила, что любит цирк за физкультуру, а сама любила не за это.

Носы на серковских туфлях тоже взялись от индуса. Только у индуса был один нос, а у серковских туфель носов получилось два и носы взяло и перевернуло с низа наверх. Фокусы есть фокусы, хоть Серковский был по нации не индус.

Елизавета пришла в халате из шелка. На розовом шелке распускались цветы всех на свете цветов и фасонов и росли разные зеленые травы. Травы разрослись до того, что обкружили все обхваты Елизаветы по нескольку раз.

У Елизаветы тоже были туфли с носами. Только носы получились не от индуса, потому что даже фокус никому не даст четыре носа. Носы были от китайца с Приморского бульвара. Из науки уже давно известно, что у китайцев от самого рождения два носа, потому что китайцы сильно качают головами туда-сюда, когда имеют фарфоровые головы. Фарфор бьется на мелкие кусочечки, потому у китайцев и два носа.

Про все это Фаина успела подумать еще в первый раз, пока Серковский и Елизавета отдыхали в халатах и прочем рядышком с боками Фаины. А на второй раз отдыхать было всем людям уже некогда.

Серковский остановился возле кровати Фаины, напротив ног. Фаина подумала, что надо, как в физкультуре, разложить свои ноги на широту носов Серковского, но ничего не успела. Тем более носы почти что скрутились между собой.

Елизавета двумя руками согнула ноги Фаины и расставила на ширину плеч. Фаина удивилась, где получились плечи, а потом посмотрела на блестки по углам парчового халата и поняла, что это ширина плеч Серковского. Серковский ответил на полученную ширину своими носами и расставил носы на ширину плеч Фаины.

Физкультура есть физкультура.

Потом Елизавета смотрела одной рукой дорожку для ребеночка, а другой рукой гладила живот Фаины.

Когда в Фаине рука Елизаветы зарастекалась, Елизавета перестала и быстрей циркачки Зизи села Фаине почти что на горло и загородила все блестки Серковского.

Фаина хотела обидеться на Елизавету за блестки Серковского. Но опять не успела.

На тумбочке возле кровати Фаины сидела кукла с секретом из розовых леденцов под пышной юбкой. Елизавета забрала свою руку с фаинского живота, засунула в розовый секрет, схватила сколько-то леденцов и запихнула Фаине в рот.

Леденцы сразу прилепились на фаинский язык, а палец Елизаветы, который леденцы запихивал, сразу не отлепился. Из науки известно, что палец в рот — это не сильно хорошо, тем более когда сладко.

Может, Елизавете была известна не вся наука, может, сама наука знала про палец не полной мерой. Но только Елизавета оставила свой палец во рту у Фаины.

Фаина не выплюнула ни палец, ни тем более леденцы. Леденцы были острыми, а палец был сладким. И наоборот, леденцы с пальцем были одинаковые — сладкое с острым.

Фаина подумала, что в рот залетел попугайчик, хоть попугайчик был острым, а не сладким.

Фаина засмотрела на потолок, чтоб не увидеть попугайчика, а не увидела зайчика.

Потом Фаине стало тесно на обхвате горла от веревки из травы с халата Елизаветы.

Потом Фаину стало толкать внутри и качать, как на пароходе.

Ноги Фаины заходили коленями по спине Елизаветы.

Когда из Фаины раздался хлюп, Фаина подумала, что уже утонула и теперь всегда будет компотом.

* * *

Утром Фаина проснулась и завспоминала, или нашелся у веревочки конец. Фаина потрогала себе шею. На шее веревки уже не было.

Фаина села на кровати, чтоб удобней было обхватить шею и проверить, или нашелся конец у шеи. Конца у обхвата шеи тоже не нашлось.

Про Серковского Фаина не думала. Если б Елизавета не закрыла Серковского от Фаины, тогда получилось бы совсем другое дело. Тогда Фаина полюбила бы и Серковского, как Елизавету, — в лицо. Тем более Корилопсиса Фаина тоже любила в лицо.

С первого раза Фаина и днем целовала Елизавету в лицо, а в горб уже не целовала. На запас теперь у Фаины был палец Елизаветы.

Про палец Серковского Фаина не думала, потому что без лица палец для Фаины ничего не играл.

* * *

Даже при царизме было сильно мало таких хитрых женщин, как Елизавета.

Но и таких мужчин, как Серковский, при царизме было сильно мало.

Серковский сам посоветовал Елизавете сесть Фаине на шею и засунуть в фаинский рот леденец, чтоб Фаина не увидела у Серковского лишнее и сразу не полюбила Серковского за его сладкое.

Елизавета с самого начала хотела давать Фаине больше компота, чтоб Фаина ничего не запомнила ни про что, тем более про лишнее у Серковского и про сладенькое от Серковского тоже. Если бы Елизавета согласилась на компот, тогда Елизавета не села б на фаинскую шею, а села смотреть, как Серковский старается для ребеночка. А Серковский надумал стараться только наполовину, которая была как раз не для ребеночка, а так.

* * *

Первый месяц Елизавета ходила вся на свете радостная. Елизавета закармливала Фаину вкусной едой и сказала учителям, чтоб учителя учили Фаину поменьше. Учительнице музыки Елизавета сказала, чтоб учительница учила Фаину потише. А физкультуру Елизавета взяла и отменила.

У Елизаветы была душевная подушечка под голову — думка. Елизавета надумала сделать из этой думки себе живот на первое время, чтоб доверять из своей головы все мысли про ребеночка привычному месту.

Две недели подряд индус с китайцем утыкались носами в ковер возле кровати Фаины и ждали, пока веревочка завьется, а нужное зальется.

На третью неделю подряд Серковский устал и запросился у Елизаветы на белый воздух от подабажурной лампочки в полсвечечки.

Елизавета взяла и отпустила отдохнуть Серковского на заседание комитета.

Прошел почти что месяц, и у Фаины вылилось наружу то, что ничего в Фаину правильно не залилось.

Елизавета расстроилась и заплакала.

Фаина тоже заплакала.

И Серковский заплакал, потому что Елизавета сказала, что теперь Серковский будет без отдыха и без комитета. Серковский очень скучал по комитету, тем более по гужевому вопросу.

Душевная подушечка думка так и не узнала полной мерой живота Елизаветы.

На четвертый месяц Елизавета решила, что надо пропустить у Фаины годик. Тем более тогда настанет новый век, и никто в городе не вспомнит, сколько годов было Елизавете перед нулями. Из науки известно, что нули все на свете списывают.

* * *

Фаина сильно заобижалась на себя, что у Фаины не получилось залиться ребеночком.

Фаине каждую ночь заснился сон.

В фаинскую комнату приходит горб Елизаветы и тихонечко просится прилечь рядышком.

Фаина скидывает с себя стеганое монашками малиновое одеяло, а горб ложится сразу с двух фаинских боков — слева и справа тоже.

Фаина каждую ночь просила горб Елизаветы для удобства и спокойствия горба прилечь целиком посередине, на живот Фаины.

Горб сердечно благодарил Фаину и не ложился, а еще теснее умащивался там и там под самые ребра Фаины и начинал болеть до самых фаинских печенок.

Утром после горбатых снов у Фаины было горько во рту по самые зубы.

Фаина заедала горькое от горба сладким, которое от леденцов.

А не заедалось.

Еще Фаина сильно переживала, что вечером надо было спускаться на еду в столовую комнату, что надо было пить какао, а не компот без понятия.

Фаина начала сильно скучать по беспонятию, которое с компотом заливалось через рот в самую голову и завивалось в голове веревочкой до наиблестящих блесток.

От всего этого Фаина решила больше не обижаться на саму себя, а обижаться на Елизавету с Серковским за напрасные обманы надежды со всех на свете боков.

Фаина уже не тянулась ни к лицу Елизаветы, ни к горбу, ни тем более к Серковскому с носом.

Тянулась теперь Фаина только к Корилопсису. Тем более у Корилопсиса не было никакого на свете горба, а нос с усами был.

А так — все в доме жили хорошо.

* * *

Еще когда Елизавета нанимала Фаине учителей, она не наняла учителя по рисованию всего на свете.

Елизавета сама начала учить Фаину рисовать то и это.

Елизавета умела рисовать чашку и ромашку. А все на свете другое то и это Елизавета рисовать не умела.

Фаина научилась чашке с ромашкой, потому рисование взяло и закончилось через две недели.

* * *

С той чашки и ромашки прошло четыре года и получилось такое.

Летом Елизавета выпускала Фаину без никого гулять в сад за домом. В саду был забор, чтоб сад без никого не ушел на улицу.

В саду росла трава. Эта трава сама по себе ходила туда-обратно через маленькие неровные дырки в заборе возле земли. Фаина взяла хороший пример с травы и давно уже расколупала между досками дырку, чтоб тоже ходить туда-обратно, хоть и одними глазами.

Улица за новиковским забором была небольшая, но с хорошим видом впереди. Как раз можно было смотреть на бок моста без воды.

По мосту ходили и ездили туда-обратно. Под животом у моста были ровные большие дырки. Через них тоже ходили и ездили.

Еще мост имел лестницы. Но про лестницы Фаина не думала и на лестницы не смотрела. Лестницы Фаине надоели дома, потому что Елизавета давала физкультуру на подъем и спуск. Такое туда-обратно Фаине сильно не нравилось.

У моста на лестнице люди в полный рост виделись туда и виделись обратно. А когда люди ходили через дырки, у людей все на свете виделось по-другому.

У Фаины к мосту было одно дело.

Елизавета водила Фаину по мосту в церковь попа Никодима за мостом.

Фаина уже давно увидела, что мост был не просто каменный, а с ракушками. Фаина заметила место с хорошей ракушкой и всегда гладила по дороге туда. Фаина сначала вроде невзначай слюнила палец, а потом трогала колкое место. Фаина нарочно делали слюни сильно мокрые, чтоб сухая ракушка вспомнила про дно в воде и про мать на дне тоже вспомнила.

Фаина не понимала, что ракушке про воду вспомнить дано, а про фаинскую мать ни за что на свете не дано. По науке выходило, что ракушка и мать лежали на дне в сильно разные дни. При царизме науку не слушали, а считали, что у Господа один день вроде тысячи лет, а тысяча лет вроде один день.

И до того Фаина тяжело думала по дороге про дно, что боялась заходить в церковь. А боялась, потому что у церкви получалась не золотая круглая крыша с крестом, а перевернутое морское дно с колким якорем в блескучем песке.

* * *

И вот в какой-то раз Фаина смотрела в забор. На тот раз Фаина увидела одну руку, одетую в серый рукав с перламутровыми пуговичками до самой середины. Фаина сразу узнала материю батист, тем более батист был с шитьем из шелковой нитки. Рука была не бедная и махала сама по себе в сторону сухого моста.

Фаина задумалась, зачем рука себе махает. Если б рука была бедная, она б махала, чтоб ей дали копеечку. А рука бедная не была.

Рука была вроде близко, а понять цель руки было ни за что на свете нельзя.

Фаина легла на траву и посмотрела в нижнюю дырку. В нижней дырке виднелся край черной юбки из толстого шелка.

Фаина стала на колени, руками подцепила заборную доску и дернула. Интересно, что Фаина дергала одну доску, а сдвинулись с места две доски. Получился треск, который и дал Фаине вид на ширину плеч.

Рука оказалась от женщины. Рука махала уголечком по сильно белой бумаге.

Женщина была рыжая и в шляпе с висячими краями. На шее у женщины была завязана голубая косынка из тонюсенького шелка.

Когда Елизавета учила Фаину рисовать чашку с ромашкой, Фаина, считай, ничему и не научилась. Из науки давно уже известно, что чему человека не учат, тому человек на всякий случай и не учится. А когда Фаину учили чистописанию, учили и показывали, как нажимать и что выводить. Фаину учили писать по-русски, по-французски и по-немецки тоже учили. Рука Фаины быстро схватывала все на свете линии, тем более буквы были круглые или не круглые.

Фаина уже давно знала, что есть люди, которые рисуют картинки.

Фаина быстро поняла, что писать буквы — это не рисовать картинки. Хоть то и это похоже одно на другое. Фаина знала, что можно срисовать картинку по примеру — для такого есть клеточки, черточки, точечки, наколки, можно обводом — через папиросную бумажку.

Фаина пробовала писать буквы из самой своей головы, а не как показано в раскладках. Но в голове у Фаины своих букв не было. А картинки были, хоть Фаина не умела эти картинки выпустить на бумагу.

Фаина мечтала научиться рисовать из головы.

Елизавета сказала Фаине, что из головы умеют сильно мало людей, потому и не надо тратить силы на баловство.

В новиковском доме на стенках было много картинок, в основном там жили люди и лошади с собаками. У картинок были толстые и тонюсенькие рамы. Фаина придумала, что это заборы, и по силе возможности отколупывала кусочечки — на случай, если кто из людей или лошадей с собаками захочет выйти на улицу посмотреть или что.

* * *

И вот после заборного треска Фаина вышла на улицу и оказалась перед самой женщиной.

Фаина приложила руки к своему сердцу и попросила у женщины прощения за помеху в труде.

Женщина засмеялась и сказала, что у вас, барышня, такие черные руки, как будто вы, барышня, тоже рисовали уголечком, и что, где же ваша, барышня, бумага.

Пока женщина говорила, Фаина смотрела на бумагу. На бумаге был мост и были лестницы туда-обратно. Но это был не сухой мост, а другой, и дома вокруг были не такие, а другие, и люди были тоже другие. Фаина сразу поняла, что женщина умеет рисовать из своей головы, а не из голой видимости перед своими глазами.

Эта умелая женщина получилась художница по имени Боровикова-Лесовская.

Боровикова-Лесовская была совсем нестарая бездетная вдова с хорошим капиталом и деревянным домом на фундаменте в обкладку. Боровиковский дом стоял по-соседски с новиковским, и Боровикова-Лесовская давно знала Елизавету, с годов, когда Елизавета считалась женским педагогом и учила барышень в гимназии. Боровикова-Лесовская тогда называлась Щукина-Рыбальская Серафима.

Боровикова-Лесовская знала про воспитанницу у Елизаветы — Фаину и жалела сиротку. Когда Фаина сломала забор и вышла на вид, Боровикова-Лесовская не испугалась, а только подумала, что зря Елизавета не успокоилась в своей физкультуре на девочках.

Сама Боровикова-Лесовская уважала немца Фребеля, который придумал для детей активность и даже прописывал беготню напеременку с ручными трудами. Из науки уже давно известно, что немцы всегда знают предел. Елизавета немца Фребеля уважала еще раньше, чем Боровикова-Лесовская, но Елизавета не знала предела ни в чем, тем более ни в ком.

И вот Фаина попросилась смотреть, как художница рисует.

Боровикова-Лесовская сказала, что покажет Фаине, что только надо предупредить Елизавету.

Боровикова-Лесовская посоветовала Фаине пойти за забор и сильно помыть руки мылом.

Еще Боровикова-Лесовская сказала, что Фаине не надо тревожить Елизавету поломанным забором и знакомством с незнакомой женщиной, тем более на улице.

Боровикова-Лесовская пообещала сама прийти к Елизавете поговорить про уроки рисования для Фаины.

Назавтра Боровикова-Лесовская пришла и поговорила с Елизаветой.

Боровикова-Лесовская сказала Елизавете, что уже давно хотела зайти по-соседски, что как обожала Елизавету в гимназии, так не перестает обожать по сей день. Что Елизавету в гимназии обожали все девочки, что особенно девочки обожали у Елизаветы приседания в разные стороны и холодные обтирания всего на свете. Боровикова-Лесовская сказала Елизавете, что Елизавета перед всем городом — святая за то, что оставила у себя в доме чужую сиротку; что сейчас же всему городу надо стать на два колена, говорить спасибо и молиться на Елизавету. Сказала, что Бог уже сказал свое спасибо Елизавете — послал Елизавете для поддержки мужа Серковского, а это такой столб, прямо дуб…

Елизавета слушала Боровикову-Лесовскую и куталась в новую шелковую шаль с канарейками и канарейской бахромой почти что до самого пола.

Потом Елизавета и Боровикова-Лесовская заговорили на два канарейских голоса.

Фаина стояла возле двери с другой стороны, смотрела в дырочку от ключа и слушала.

Пока Боровикова-Лесовская говорила Елизавете по-человечески, Фаина понимала все слова, хоть и волновалась, почему от Боровиковой-Лесовской не слышно слова про рисование.

По-канарейски Фаина не понимала, но решила, что про рисование надо говорить как раз по-канарейски и что надо бежать за пониманием к попугайчику.

Фаина развернулась и побежала.

Но у Фаины не побежалось далеко. Фаина от волнения повернулась не через те плечи, споткнулась на ровном месте и упала возле двери головой вперед. Интересно, что Фаина могла никуда и не поворачиваться, а сразу открывать двери головой. Но человеку не дано такое знать.

Фаина, где упала, там и встала, тем более двери открылись шире ширины плеч, и уже пора было говорить «здравствуйте» Елизавете и Боровиковой-Лесовской тоже.

Фаина тихонечко сказала:

— Здравствуйте.

Елизавета и Боровикова-Лесовская даже не моргнули Фаине ни одним глазом или ухом из своих четыре плюс четыре, потому что как раз обсуждали кнопки «Страсть испанца» для дамской одежды, которые продавали в «Пассаже» и про которые в объявлении обещали такой щелк, от какого у мужчин разбегается весь остатний разум.

Потом Боровикова-Лесовская сказала Елизавете, что в доме Мангуби на Тираспольской устроился зубоврачебный кабинет госпожи Швехвель, что Боровикова-Лесовская как женщина будет ходить к госпоже Швехвель, тем более сильно удобно прогуляться до Дитманов, попить чаю с пирожным или булочкой, как раз за дорогу эфир из головы хорошо выветрится на все стороны света.

А Елизавета сказала Боровиковой-Лесовской, что у женщины лечить зубы не будет, потому что перед женщиной Елизавете стыдно сидеть с открытым ртом, что доктор Гуревич использует не эфир, а морфин или кокаин, что в аптеке у Адлера продаются особые шанхайские капли для сладкого сна, что Адлер нарочно ночью зажигает фонарь у себя на улице, чтоб кому надо знал и приходил…

Фаина стояла на одном месте и ничего из канарейства не слушала, потому что уже не ожидала слова про рисование, а ожидала замечаний про свое нехорошее поведение. По опыту Фаина уже знала, что про чужое поведение люди всегда говорят на понятном языке, тем более Елизавета.

* * *

И вот Боровикова-Лесовская начала учить Фаину и проучила до самого 1899 года. Дальше дело не пошло, потому что Елизавета назначила Фаине новую жизнь с заливкой.

Фаина все схватывала у Боровиковой-Лесовской из рук. Как вести линию, как закручивать круг, как рисовать все на свете из глаз или из головы.

Елизавета попросила Боровикову-Лесовскую не учить Фаину рисовать людей без одежды, а если что, тогда прикрывать нескромность.

Фаина научилась рисовать и карандашом, и уголечком, и разными красками.

Особенно Фаина тянулась к краске на воде. Фаина рисовала и смывала — вода к воде. Потом Фаина опять рисовала — новое и другое.

К уголечку Фаина тоже тянулась. Уголечек Фаина не смывала, а стирала хлебным мякишем. Уголечек не давался, чтоб совсем, а оставался на бумаге почти что прахом. Фаина на прахе опять рисовала — новое и другое.

Так оно и шло жизненно — вода к воде, прах к праху.

* * *

В 1900-м Фаине предстояло четырнадцать лет.

Интересно, что за два месяца раньше в городе появился мужчина. Мужчина умел делать представления из электричества и рассказывал про себя, что без него не обошлось, когда делали коронацию царю Николаю с женой. Про коронацию печатали в газетах, в журналах тоже печатали, чтоб все шло в народ. Царизм тогда не загадывал, чем кончится, а то б молчал и не дразнил никого на свете.

Елизавета хоть и была далека от народа, а сильно раздразнилась. Елизавета насмотрелась и начала представлять себе, что держит в своих руках электрические цветы, как царица, и гладит эти самые электрические цветы от самых низов до самых верхов. А цветы за это берут и горят Елизавете ясным пламенем и жгут гирлянды по всему на свете саду.

Мужчина как приехал в Одессу, так сразу пошел к главному капиталисту Маразли и сделал все на свете у Маразли на даче. А дача у Маразли была сильно выдающаяся. Никто не знает, сколько Маразли потратил на дом, а оранжерея стоила тридцать тысяч. Если на наши советские деньги, такое и пересчитать нельзя. Про оранжерею известно, потому что после революции там назначили растить картошку зимой и нашли бумаги на строительство. Бумаги не помогли, и картошка замерзла.

Интересно, что у мужчины электричество не замерзло и светило сильно светло. Про заморозки — это сказано наоборот, потому что тогда было лето.

Все люди в Одессе говорили и удивлялись, тем более своими глазами представление видел мало кто. Елизавета тоже не видела. А Корбье видел и пересказал Серковскому, а он уже взял и пересказал близко к жизни Елизавете.

Елизавета сказала Серковскому, что пускай ей тоже сделают сильно светло.

Елизавета по своему характеру была завидючая.

Получилось, что Елизавета позавидовала на электричество два раза. Это для электричества сильно много. Электричество не любит завидючести два раза.

Интересно, что острота тоже не любит завидючести.

Режет у себя в хозяйстве человек острым ножиком кусок мяса, а сам завидует тому, который угадал с лучшим куском. Острота на завидючесть свое ответит — чик, и получите.

Пришел в магазин, стал в очередь, стой и смотри, какой кусок лучший. Час смотрел, а не угадал? Кого виноватить?

* * *

Елизавета попросила Серковского про электричество. Серковский сказал, что сделает.

Елизавета верила словам Серковского и гладила его за любое. Серковский же с самого начала не сказал Елизавете, что у Серковского от глажки вся шкура тошнит. Сказал бы, может, Елизавета и перестала. Перестала б гладить и кинулась кусать. Из науки уже давно известно, что у людей есть много привычек. Тем более одна другой — не хуже.

Когда Серковский шел к Верочке, Елизавете говорилось, что по делу.

Серковский почти что никогда не врал, а говорил как есть, хоть и не до конца. Потому Серковский на словах всегда уходил из дома по делам.

Серковский всегда приходил домой уставший, потому что дело требует свое.

И вот в один вечер, уже под утро, Серковский засобирался домой от Верочки, которая тоже потребовала свое.

Верочка застегнула все пуговицы у Серковского, на брюках спереди тоже застегнула и сказала:

— До свидания.

Пришел Серковский домой, разделся себе и тихонечко прилег отдохнуть на топчанчик.

А Елизавета всегда обсматривала и обнюхивала одежду Серковского — не чтоб подумать, может, надо простирнуть или что другое, а для порядка.

На завтрак Елизавета спросила Серковского, почему у Серковского на брюках спереди на самой нижней пуговице длинный черный волос, как из хвоста кобылы.

Серковский сказал Елизавете, что волос и есть из кобылы. Еще Серковский сказал, что до утра заседал в комитете по гужевому вопросу, что там волос и зацепился.

Интересно, что Верочка была жгущая брюнетка с длинным прямым волосом. Еще интересней, что Серковский с Верочкой и разговаривал тоже. Рассказывал о культуре, о писателях, читал в голос книжки, чтоб Верочка поскорей уже успокоилась. Серковский не рассказывал Верочке про музыку, потому что Верочка сама пела.

В тот приход Серковский читал Верочке французскую книжку про жгущую любовь с одним милым другом. Верочка любила шутку и смех и взяла себе в пример женщину, которая обкрутила пуговицу у мужчины своим волосом.

Так у Серковского и получилось с кобылой.

Со стороны Серковского как мужчины это было нехорошим поведением. Тем более Елизавета сейчас не поверила Серковскому.

Недоверие от Елизаветы получилось для Серковского сильно неожиданное. Серковский даже обиделся на Елизавету за недоверие и высказался.

Елизавета смолчала и только плюнула Серковскому в чашку с чаем и сахаром.

Над Серковским сильно закапало.

* * *

И вот в новиковском саду настал вечер праздника с электрическим представлением.

Мужчина, который все обещал, так все и сделал. Мужчина возился со своими тремя помощниками две недели. Потом помощники мужчины накрутили на деревья от земли до самого неба провода с лампочками разных расцветок.

Елизавета сразу хотела, чтоб представление было для гостей вроде неожиданности. Вроде позвали человека пить пустой чай, а сами взяли и налили суп с вареньем. Радость есть радость.

Елизавета приказала прислуге молчать и по-хорошему пояснила, что если кто скажет, того сразу выгонят на все стороны улицы.

Елизавета сама не стерпела и начала рассказывать направо и налево. Тем более Елизавета шила для представления три платья на перемену и делала два шиньона себе на голову. Шиньоны Елизавете делал дорогой парикмахер Пьер, а для хорошего подклада Елизавета дала Пьеру мешочек с оческами от себя и от Фаины.

Фаина знала про лампочки от Елизаветы и от Серковского. А про электричество Фаина уже раньше знала от учителя физики Тусузова.

Фаина знала про электричество до того, что мечтала выступать в цирке на пересечении Коблевской и Торговой или в Париже со своим смертельным номером.

Номер Фаина придумала такой.

Посередине ставится железная клетка, как с дикими по своему характеру зверями, только без самого верха. В клетке из-под земли по приказу Фаины «Оп!» выходит много электрического тока. Фаина опять говорит «Оп!», и электрический ток со всех своих мест прыгает выше себя на сколько может и летает вокруг всех на свете голов с заходом в уши и остается, где ему находится хоть одна ямка. А голов с ушами и ямками в цирке несчитанные тысячи — две почти что с половиной человека, а в Париже будет даже больше.

Билеты на номер Фаины все продадутся, и все билеты купятся. Кто в самую ложу купит — тот будет брать по восемь рублей сорок копеек, а кто на галерку — будет брать по тридцать копеек. Дорого. А кому надо дешево, ходи на своей голове в своем доме.

Учитель Тусузов учил Фаину и арифметике со всеми цифирками. Где цифирки, там человеку светит хороший процент. Тусузов научил Фаину считать процент от всего на свете. Когда пришел час, Фаина посчитала, сколько ей дадут от билетов. Фаина решила, что закопает деньги в саду до радостного утра.

* * *

На представление в новиковский сад пришли дамы в платьях. Посредине у всех женщин была талия, у кого-то своя, а у кого-то нет. Материя у всех женщин была шелковая или шифоновая, переливчатая, какая бывает, когда воду переливают из пустого в порожнее. И цвета у материи переливались туда-сюда. Бронзовая материя, как на ручках у дверей в новиковском доме; гранатная, как фрукт гранат, если разрезать и нажать, чтоб потекло; розовая, как розовая сахарная вода в хрустальном графине у Елизаветы; табачная, как пальцы у Секровского, какими Серковский берет и держит папиросу с табачной фабрики братьев Шапшал; серая, как горячий пепел в серебряном блюдечке, когда Серковский курит и сбивает прошлый табак.

Шляпы у женщин тоже были интересные — большие и круглые, с перьями, камнями и булавками насквозь всего на свете. Мужчины тоже пришли в черном парадном, с хвостами налево и направо.

Мужчины и женщины как пришли в новиковский сад, так начали веселиться и пить из всяких стаканов. Стаканы брали на столах, которые расставили раньше под стеной дома и застелили белыми скатертями. На других столах наставили тарелки с едой.

Картошки не было, а что было, уже доподлинно неизвестно.

А известно другое. Чтоб люди не особенно разбирали еду, сильно громко играла музыка. Впереди стоял на своих ногах скрипач и играл двумя руками. Первая рука у скрипача делала смык-смык, это называется в музыке «смычок». А вторая рука у скрипача держала, чтоб струны никуда на свете не разбежались.

Это сильно трудное дело. На скрипача люди учатся долго, потому что скрипач сам играет и зовет своей скрипкой к игре других людей, которые тоже с ним подрядились. Интересно, что на артиста танца и пляски тоже учат, а не так долго. Ноги есть ноги.

Люди — кто с трубой, кто с чем, расселись на стульях. Люди есть люди, хоть и с музыкой. Кто-то должен стоять впереди и звать.

Интересно, что у писателя пролетариата Горького Данко тоже стоял впереди. Данко стоял, а потом взял, вырвал у себя сердце и кинул людям. А люди как свиньи. Из науки известно, что свиньи едят черт-те что.

И вот уже в новиковском саду затемнело.

Все люди, которые гости, уже наелись, напились, находились под музыку туда-сюда, тем более насиделись на лавочках. Все уже сильно ждали, когда же загорится искра, то есть когда оттуда-сюда ударит ток и побежит свет.

Под большой яблоней рабочие за день сколотили доски в хорошую высоту, чтоб всем было видней. Доски обтянули зеленым сукном, сукно по краям накрыли ветками с листьями, а дальше — травой и цветами. Тут и назначалось место для Елизаветы.

Музыка на сколько-то замолкла, а потом ударила, как шваброй в потолок, когда сосед мебель совает и совает. Музыка ударила шваброй и опять замолкла себе.

Серковский заприглашал людей стать поближе к доскам, чтоб все видеть своими глазами, а потом рассказать другим людям близко к жизни.

И вот Елизавета поднялась на доски и вытянула руки перед собой, вроде артистка пения или даже танца.

В эту же минуточку Серковский, которого научил мужчина — инженер-монтер, поднес Елизавете богатый букет из стеклянных цветов с проводами, которые как-то заложили под сукно. И как-то так сделалось, что провода знали, кто из людей взял их в свои руки. Провода узнали руки Елизаветы и исполнили поручение мужчины — инженера-монтера.

Исполнилось поручение не совсем хорошо, даже халатно. Искра загорелась не как в истории про нашу партию, а как в нашей жизни. Ток побежал, но споткнулся об эту самую искру и стал жарить того, кого уже узнал. А ток через руки уже узнал Елизавету.

И Елизавета возгорелась в пламя.

В саду поднялся сильный крик.

Кто кричал от себя, кто звал монтера, кто полицию, а кто мог, упал себе в обморок.

Серковский один не потерялся в обмороке или где-нибудь, и кинулся к Елизавете тушить. А что тушить, если уже нечего тушить.

Фаина в сад не спустилась, а смотрела из своего окна на втором этаже.

Фаина еще с самого утра сказала зайчику с попугайчиком, что будет праздник и что она не пойдет мешаться со всеми, а сделает «Оп!» из своего окна.

Когда Елизавета загорелась, Фаина сильно расстроилась за ток. Зачем ток пошел не туда, куда должен был пойти по фаинскому номеру, а пошел, куда знал…

На всякий случай Фаина попросила зайчика с попугайчиком никому не докладывать про фаинский «Оп!». Зайчик с попугайчиком пообещали насмерть.

* * *

Мужчину, который пообещал хороший ток со светом, искали два дня, и нашли сначала на верхнем этаже у Фанкони с боксерками из труппы мадам Тринкер, потом в номерах «Райский уголек» на Привозе, а потом на даче у некоей вдовы на каком-то по счету Фонтане. Мужчина был сам по себе один, а нашлось таких мужчин три.

Полиция спрашивала у трех мужчин.

Трое мужчин честно признались, что наука пока до самого конца ничего не знает. Что не знает? Почему такое? При царизме народу и даже людям не докладывали.

Народ молчал, а некоторые из людей говорили, что всех на свете мужчин подменили, что у Маразли был один, а у Серковского тот один получился уже другой и даже третий.

* * *

Елизавета стояла на столе, как давно уже стоял Новиков. Новиков был без крышки, а Елизавета с крышкой.

Интересно, что в доме запахло жареным, хоть и из-под крышки.

Фаина уже была взрослой и все про мертвых понимала, тем более про потопленных и пожаренных. Понимала Фаина про мокрое и сухое, а все-таки на всякий случай сдвинула крышку и вылила на черную Елизавету кувшин лимонада.

Несмотря ни на что, тем более на саму Елизавету, Фаина решила забыть свою обиду на Елизавету и начала желать Елизавете самого сладенького — тем более в смерти.

Сладенькое есть сладенькое, и Фаина заждала, когда на лимонад прилетят мухи. Мухи прилетели скоро и обсели сладенькую Елизавету.

Фаина сказала Елизавете, что не помнит зло, что мухи помогут Елизавете воскреснуть, и чтоб Елизавета поделилась мухами с матерью и Новиковым.

Потом Фаина сказала Елизавете, чтоб Елизавета сейчас не расстраивалась от своей черноты, потому что черное на белом всегда получается красиво.

* * *

Без Елизаветы новиковский дом остался стоять на своем месте.

И сад остался и никуда навсегда не пошел за забор, хоть сад никто больше не держал.

Серковский тоже никуда навсегда не пошел за забор.

Для Серковского все получилось сильно хорошо. Жена Елизавета умерла, Верочка пела, капитал Фаины копился себе.

* * *

А Фаина что?

А Фаина ничего.

Серковский считал Фаину дурочкой от самого рождения.

Фаина была дурочка не от рождения, а от жизни. У таких дурочек, как Фаина, в голове много ума. Но ум у таких дурочек дергается не за те ниточки.

Серковский считал, что Фаина не понимает — кто, кого, зачем, тем более куда.

А Фаина все понимала не только про зайчика с попугайчиком.

* * *

И вот Серковский после жены Елизаветы зажил хозяином в новиковском доме. Дом был сильно хороший, каменный. А все-таки камень — не деньги.

С деньгами у Серковского получилось не так хорошо, как с камнем. Деньги, которые Елизавета получила после брата, почти что закончились. Заработок у Серковского все эти годы был хороший, но текучий, вроде воды. Серковскому хорошо капало в карман и кроме заработка — из фаинского капитала. Серковский жалел свои деньги, а воду не жалел, это ж вода. Тем более в новиковском доме имелись краны.

Серковский опять задумался.

Серковский сложил у себя в голове одно с другим, и у него там получилось. Можно было продать дом, съехать на квартиру, отправить Фаину в село к хорошим людям до нужного времени на два года, а Верочку, наоборот, взять к себе. А можно было лучше не брать Верочку к себе, а брать Верочку там, где брал раньше.

Верочка тоже была дурочка с ниточками, хоть ниточки у Верочки завязались не в голове.

Верочка уже давно хотела петь только на дому у законного мужа.

Серковский рассказал Верочке про свои мысли.

Верочка рассказала Серковскому про свои.

И у Серковского с Верочкой не получилось, хоть получилось, что Серковский хорошо увернулся от рук Верочки, и крови натекла совсем чуточка.

Серковский не хотел признаваться Верочке в своих планах на Фаину. Но при царизме люди ради денег признавались в чем угодно.

Серковский сказал Верочке, что женится и на Верочке тоже, но потом, а сначала женится на Фаине и перепишет капитал на себя.

Верочка спросила, где же будет Фаина, когда для Верочки настанет потом.

Серковский сказал Верочке, что Фаина через полгодика семейной жизни с годик поотдыхает в окружной душевнобольной лечебнице доктора Рувинского в Виннице, тем более Фаина там попьет водичку. А через годик Серковскому на руки доктор Рувинский даст хорошую бумагу. Серковский с этой бумагой пойдет куда следует, и уже совсем скоро законным порядком сделается развод жены и мужа.

Серковский сказал Верочке, что доктор Рувинский еще не знает про Фаину, но всему свое время и тем более свой доктор.

Верочка сложила у себя в голове одно с другим, и у Верочки там получилось, что Верочке надо ждать полного законного счастья два года плюс полгода, плюс год, и еще сколько-то. Столько — в уме у Верочки складывалось плохо.

Верочка сильно в голос заплакала и сказала, что пускай Серковский честно выбирает и честно выберет Верочку без всякого отклада.

Верочка почти что не думала, а придумала умней Серковского такое.

Новиковский дом продать.

С хорошими деньгами поехать в другой город, хоть в город Киев, тем более в городе Одессе Верочка все свое уже пропела, и пора было Верочке не горлом брать.

Жить в Киеве на съемной квартире.

Жить вдвоем — Серковский как хозяин, Верочка как племянница.

Фаину поселить у хорошей женщины.

Придет время Серковскому жениться на Фаине — Серковский женится. Женится, а не переменится, потому что глаз никто Серковскому колоть не будет.

Потом — и доктор, и развод, и радостное утро.

Серковский послушал Верочку и сказал, что можно и продать, и поехать. Что Серковскому в Одессе как раз тоже надоело брать горлом.

* * *

Когда Серковский сказал Верочке про свое горло, это было сказано не про горло.

Когда был жив Новиков, Серковский вел у Новикова все на свете дела. Вел дела Новикова Серковский почти что по законам, а два раза даже по совести. Новиков Серковскому хорошо платил и хвалил другим людям. Другие люди слушали Новикова и тоже нанимали Серковского поработать горлом.

Среди людей был и Абовиц, известный на всю Одессу ювелир.

И вот Абовиц позвал к себе Серковского и сделал сильное предложение. Пускай Серковский поработает и на Абовица, но чтоб Новиков и вся Одесса про это ничего не знали.

Серковский подумал и согласился, хоть по опыту адвоката и понимал риск подавиться от такой работы.

Серковский узнал у Абовица, сколько Абовиц будет давать за то и за это, и сию минуточку попросил у Абовица ссуду без никаких процентов. Ссуду Серковский божился вернуть по первому требованию, хоть и не раньше чем через сколько-то лет. Кроме божбы Серковский в расписке дал свою руку Абовицу на отсечение. Абовиц принял от Серковского руку на отсечение и дал, что просилось.

И потянулась завиваться веревочка. А по этой веревочке туда-сюда забегал Серковский, как Леотар-второй в цирке.

* * *

При царизме были люди, которые не знали, куда потратить деньги. У таких людей уже все свое было — и дом, и из еды, и из одежды. А если таким людям подсказывали — там и там можно купить то и то, такие люди сразу кидались.

Такие люди сначала кидались, а думали в основном потом.

Тогда была страшная привычка тащить в дом старье. И вот Абовиц захотел на этой плохой привычке разбогатеть, хоть и не как капиталист Терещенко, а все-таки.

Абовиц умел хорошо договариваться по всем вопросам.

Абовиц познакомился с научным человеком Лизаровым, который служил в Одессе в музее. Лизаров был на подхвате у музейного директора, хорошего немца Штерна.

Лизаров между другими разговорами узнал у Штерна, что наука все время говорит, где б в земле или в воде было хорошо поискать то и это.

Штерн радовался, что человек сильно интересуется, и много рассуждал, тем более Лизаров терпел и тихонечко все на свете слушал.

И вот Штерн передал Лизарову от науки, что в земле возле города Очакова, там, где Сто могил, можно было б поискать стародавние камни необыкновенной ценности и дамские изделия из золота подходящей пробы. Штерн еще сказал, что никто не посчитает, сколько богатства дремлет на оба глаза, и прослезился тоже на оба глаза, потому что откуда же у науки возьмутся деньги на копание.

Лизаров сообщил новость Абовицу.

Абовиц сразу начал разворачиваться в разные нужные для своих дел стороны.

Первая сторона. Абовиц устроил Серковского на безденежную должность советчика в городское Общество помощи изучению древностей, в земле российской до времени сокрытых.

Вторая сторона. Абовиц через одного пожарного унтер-офицера за двадцать пять рублей нашел мужчин Сидорова и Каширова, которых как раз выпустили из тюрьмы.

Сидоров и Каширов сидели за водовозную бочку.

Интересно, что Сидоров и Каширов нацелились на бочку с другим.

Рядом с пожарной частью, почти что напротив, была лавка Айвазяна, в которой торговали вином в готовых бутылках и в розлив.

Где розлив, там и тара, где тара, там и бочки. Сидоров и Каширов пришли и увидели, что по правую руку на подводу загружают пустую бочку от Айвазяна, а по левую руку на подводу загружают полную бочку для одного пожарного унтер-офицера — полить огород. Сидоров и Каширов ничего не перепутали, хоть всегда ночью все бочки похожи между собой. А не перепутали, потому что пустая бочка громыхала, а полная даже по виду была сильно полной. Сидоров и Каширов забрали полную, а не пустую, тем более уже нацелились.

Эти Сидоров и Каширов происходили из села Парутино и нанимались в Одессе на зиму.

Третья сторона. Абовиц подговорил своего работника Мотача на большое дело. До этих самых пор Мотач считался на подхвате у Абовица и делал дела по-маленькому.

Мотач умел писать всеми руками на свете. Интересно, что фаинскую метрику чуточку поправил для Серковского Мотач своей правой рукой.

Абовиц случайно нашел Мотача уже давно.

Мотач сидел в чайной, которая стояла как раз возле базара и как раз возле почты тоже.

Абовиц по своему положению в такую чайную не ходил. А тут ударила сильнейшая жара, и в голову Абовицу сильно вступило, тем более Абовиц ехал на извозчике без всякого верха. Абовиц сделал тпру извозчику и скоренько забежал попить холодненького кваса с изюмом, чтоб оттянуло от головы.

Пока у Абовица оттягивало, Абовиц услышал, как Мотач громко звал людей подходить и хвалился хоть с какого голоса написать письма для родственников и вывести буквы на совесть. По всему получалось, что Мотача уже люди хорошо знали, тем более при царизме грамотность была сильно не у всех.

Абовиц подошел и посмотрел, как Мотач выводит.

Абовиц удивился, потому что Мотач выводил каждому и под голос, и под лицо, и под место жительства. Особенно Мотач отдавался букве В.

Это было в 1893 году. Мотачу тогда исполнилось хорошо за тридцать. У Мотача имелись сыночек и жена, работа тоже была. Мотач работал на второй смене в портовой конторе, считал оборот и прочее. А в базарный день Мотач шел в чайную часам к восьми утра. Мотач брал с людей посильно и даже меньше. Мотач в деньгах не сильно нуждался, хоть копейка была нелишняя.

Мотач сильно нуждался, чтоб писать буквы. Если Мотач долго не писал, у Мотача в голове начиналась нечеловеческая боль. Другой бы нашел службу с письмом, а Мотач не искал из-за скромности и несмелости характера, тем более Мотачу уже было неудобно перед цифрами. Другой бы для здоровья писал дома, а Мотачу писать дома никогда не помогало.

Абовиц не смог выманить Мотача из чайной, хоть из портовой конторы Абовиц Мотача выманил.

И пошло-поехало у Мотача с Абовицем на новой работе.

У Мотача была хваткость, и Мотач научился писать на всем на свете и резать разные печати. Мотач стал называться гравер.

И вот Серковский с Лизаровым надавили на голову людям, которые не знали, куда потратиться, и получили для науки деньги на копание земли. Этим людям Серковский с Лизаровым пообещали за доброту тихонечко уступить кое-что из выкопанного, хоть и в другом месте.

Штерн честно начинал свое, а Абовиц — свое, хоть и нечестно.

Через сколько-то получилось, что из земли выкопалось хорошее.

Когда выкапывалось, все люди сбегались и всё видели. Звали фотографа, и выкопанное снималось в разных видах на карточки.

Штерн особенно плакал от счастья, когда выкапывались камни с буквами. Когда выкапывались дамские изделия из золота, Штерн почти что не плакал. Тем более золота выкопалось две штуки.

Сидоров и Каширов в нужное время нанялись в артель землекопов и копали по мере сил. Ночью артель не копала, а Сидоров и Каширов наоборот, тем более под присмотром одного пожарного унтер-офицера. Сидоров и Каширов накопали сколько-то камней, хоть и без букв. Эти камни Сидоров и Каширов привезли к Абовицу.

Абовиц через Лизарова получал карточки и бумаги с научными удостоверениями честности выкопанного.

Абовиц своими руками делал похожие изделия из золота под приглядом Лизарова, а Мотач делал похожие бумаги с печатями. Еще Мотач под приглядом Лизарова писал похожее на камнях. А Серковский заверял своей рукой уступку кое-чего кому надо.

Кому надо при уступке говорилось, что кое-что выкопалось на огороде у Сидорова или Каширова как раз в десяти верстах от Штерна. При царизме не все люди были честными, потому Сидоров или Каширов божились на чем свет стоит и давали всем на свете расписки.

Дело у Абовица с Серковским пошло хорошо, и за столько лет много кому кое-чего выписалось и кое-что отвезлось.

Из науки уже давно известно, что если у кого начнет пахнуть жареным, так и не остановится. У Серковского пахло сначала от Елизаветы, а потом еще запахло.

При царизме пятилетки еще не было, потому люди не знали свою судьбу. Так царизм играл человеком.

Фаина народилась в городе Батум.

Про своего отца Фаина знала со слов своей матери.

Отец Фаины служил телеграфистом. Из-за характера отец сильно давил своей рукой на то, на что полагалось давить. Хоть полагалось давить несильно. Такая старательность довела мужчину-телеграфиста до тяжкой болезни всего организма.

Получилось, что отца Фаины взялся лечить один хороший доктор, а сам вылечил неправильно, потому отец умер себе в тридцать три года.

Интересно, что отец Фаины умер без своего ребеночка, и ребеночек народился уже у одной матери.

Мать Фаины умела шить. И после смерти мужа мать Фаины начала шить как белошвейка на швейной машинке «Зингер». При царизме машинки были не у всех на свете швеек. Мать Фаины была не все, потому у матери и было.

Когда случилось, что тонул пароход «Владимир», Фаина с матерью как раз тонула на этом самом пароходе.

Получилось, что мать со своей дочечкой ехала в Одессу на встречу с просватанным женихом для матери, бездетным вдовцом по имени Новиков. Зарабатывал Новиков на жизнь тем, что имел магазин и хорошо там торговал разной на вкус и на цвет материей. На щуп новиковская материя тоже была разная. А цену Новиков давал на все на свете хорошую. При царизме от людей скрывали, что при царизме ничего хорошего не было, тем более цена. Потому люди и тянулись хоть зачем хоть к ком у.

И вот мать Фаины утонула.

Мать утонула одна, без Фаины. А Фаину удачно вытянули из воды. Ей тогда было восемь лет. А случилось все это в 1894-м.

Интересно, что мать всегда на улице держала Фаину за руку. Так же было и на пароходе.

Когда пароход уже наклонился передом в самую воду, мать случайно выпустила руку дочечки и схватилась этой своей рукой за что попало. А другой своей рукой мать держала пробковый пояс. Получилось, что для Фаины у матери рук больше никаких не осталось.

Фаина не знала, как человеку находиться не дома без руки, и в голос заплакала на месте. Поскольку в голос плакала не одна Фаина, а почти что все на свете, кто бегал на палубе туда-сюда, мать не сразу оглянулась на свою дочечку и упала в воду сама. Наверно, мать подумала, что Фаина схватилась за материно платье или просто хорошо падает себе рядом.

Еще раньше капитан на пароходе приказал всем рубить топорами все на свете плавучее вроде дверей и кидать в воду.

Все начали рубить от души и нарубили кто сколько мог. Потому мать Фаины упала не в пустую воду, а головой попала в нарубленную дверь и крепко ударилась.

Тут как раз пришла большая волна. Большая волна сдвинула ударенную мать в сторонку и накрыла всю с ударенной головой.

Фаина своими глазами видела, что волна накрыла мать. У волны была белая бахрома и цвет такой же, как у шали, которой мать накрывала Фаину дома. Ночью у Фаины было одеяло, а днем была дорогая шаль с коричневым пятном на самом краю. Мать хотела нагладить после стирки, а силу горячего утюга не посчитала.

Мать накрывала шалью дочечку от плохого. Мать говорила, что по шелку все на свете плохое скатится. Почему мать не накрывала свою дочечку шелком ночью, хоть бы и сверх одеяла, непонятно.

И вот мать пошла себе на дно.

Фаина быстренько тоже засобиралась на дно, чтоб успеть все-таки схватиться за материну руку. Но как-то так получилось, что вместо дна Фаина осталась на воде.

Фаина не умела плавать и просто била воду с пяти сторон — двумя руками, двумя ногами и одной головой тоже.

Фаина не запомнила вокруг себя людей — ни на воде, ни на лодках, ни на кто на чем. А запомнила, как ее рука ударила не по воде, а по дереву, которое получилось дверями с ручкой.

Какая-то сила взяла и дотянула руку Фаины до этой ручки, как до руки матери.

Может, это была дверь, которая убила мать Фаины. Может, дверь знала, что не вынесет двоих, и выбрала себе девочку.

Когда в доме пол натирался мастикой, мать катала Фаину туда-сюда на куске войлока. Фаина села на двери, как на войлоке, и все на свете у Фаины стало спокойное.

* * *

А до парохода у Фаины с матерью было так.

Фаина с матерью жили без поддержки родных людей, потому что мать еще раньше постигло сиротство. Братьев и сестер у матери тоже не было. Почему мать осталась без помощи родни мужа, Фаине мать не рассказывала.

Фаина из-за работы матери много видела в доме почти что совсем раздетых женщин. Фаина надумывала себе, какой она сама будет, когда вырастет до женщины. Крепкое решение Фаина для себя принять не могла, потому что оно каждый день менялось. Лучше всего Фаине нравилось решение быть когда как.

В доме у матери с Фаиной мужчин не было. Фаина видела мужчин только на улице. Фаина думала, что мужчины никогда не живут в домах, что мальчики-дети в домах живут, а мужчин там никто не держит.

Мать боялась, что Фаину украдут, и не пускала играть с чужими детьми. И в дом мать детей не пускала, потому что боялась чужих зараз, которые могли перескочить на дочечку.

Мать начала сама учить Фаину, рассказывала на словах про то и про сё и показывала буквы.

Счет Фаина постигла в ходе быта, как почти что все люди.

Незадолго до парохода в дом пришла женщина.

Мать посадила женщину пить чай с вареньем и с булкой.

Фаина смотрела, как женщина начала пить и крошить на стол и на пол. Мать ногой и рукой сдвигала крошки, чтоб они были не сильно видные.

Что такое говорила женщина, Фаина слышала, но не поняла, хоть многие слова из сказанного уже хорошо знала. Женщина говорила скоренько-скоренько, как на балалайке. У Фаины заболели уши, и она ушла в другую комнату.

Потом за Фаиной пришла мать и сказала, что они поедут на пароходе в город Одессу, к одному хорошему человеку.

Фаина уже знала, что хорошим человеком бывают хоть женщины, хоть мужчины, но не спросила, кто же это будет такой.

* * *

Когда Фаина сидела там, куда привозили всех, кто спасся из моря, к ней подошел пристав и спросил, чья она, с кем ехала и к кому.

Фаина знала свою фамилию и сообщила, а про другое сообщила, что ехала с матерью к хорошему человеку.

Пристав записал фамилию Фаины и приказал сидеть на месте дальше.

Фаина начала себе думать, куда б она пошла, если б пристав приказал уходить. Адреса одного хорошего человека у Фаины не было, тем более Фаина не умела ходить по адресу.

Те, кто сидел из-за того же, из-за чего сидела Фаина, в основном плакали и кричали в сторону воды.

Может, другие думали, почему Фаина как девочка не плачет и не кричит ни в какую на свете сторону. А Фаина и плакала, и тем более кричала — только не в голос, а у себя в голове.

Интересно, что Фаина много чего делала в своей голове такого, что другие в своей голове не делают. У Фаины никогда не было разницы между головой и жизнью. Фаине ж никто не сказал, что у жизни разница с головой есть всегда.

Среди людей были, которые молчали, разговаривали или даже спали.

Между всеми людьми ходили полицейские, доктора, сестрицы. Монашки тоже ходили туда-сюда и давали людям по потребностям. Монашки брали людей, вели в палатку и там уже давали.

Когда Фаина спаслась из воды, на ней было и платье, и туфельки. Сразу все на свете у Фаины было мокрое, а потом высохло. Но монашки не дали Фаине ходить даже и в таком сухом. Фаине в палатке дали на себя и на ноги, хоть и ношеное, а чистое.

Ходили и которые были из города. Которые из города — искали и тоже плакали и кричали на все стороны света.

Дети тоже ходили. Детей, которые не сидели или не лежали, было мало. Они были из тех, которые остались без никого, или из тех, за которыми ни у кого не было сил смотреть.

Один мальчик подошел к Фаине и спросил, или девочка не хочет посмотреть на находку.

Фаина мальчику ничего не ответила.

Мальчик сказал, что на находку надо смотреть не тут, и пошел в сторону воды.

Фаина решила, что ей надо учиться ходить хоть по адресу, хоть за человеком, и пошла за мальчиком.

Фаина и мальчик прошли расстояние, как отсюда до того дома.

И вот мальчик и Фаина дошли до воды.

Из воды наполовину высунулось платье. Платье было сильно синее и мокрое и лежало так, вроде было на ком-то. А платье не на ком не было. Платье лежало без рук, без ног и даже без головы.

Мальчик спросил у Фаины, или ей страшно.

Фаина сказала, что ей не страшно.

Мальчик сказал, что Фаина дурочка, и пошел назад.

Фаине было не страшно не потому, что она была дурочка. Фаине не было страшно, потому что она увидела знакомую по матери материю. Эта материя была бархат. На бархате можно было рисовать ногтём. Можно было причесывать бархат частым малюсеньким гребешком. Особенно красиво бархат причесывался, когда был мокрый. А платье было мокрое.

Гребешка у Фаины не было, а все на свете ногти были грязные. Потому Фаина обсмотрелась вокруг себя и подняла гладкий камень по весу, как половина сломанного утюжка для батиста. Из сломанного — у утюжка была ручка, то есть ручки у утюжка совсем не было. Мать в Батуме разрешала Фаине играть с утюжком. Хоть колоть орехи, хоть что, хоть просто стучать на крыльце. Крыльцо было из камней. В Батуме было много камней. Еще в Батуме были деревья пальмы.

Фаина хотела погладить бархат хоть утюжком.

Когда Фаина уже начала гладить бархат, набежала большая волна. Большая волна сдвинула и накрыла бархат. И бархата у Фаины не стало. Фаина со всей своей силы нацелилась утюжком в большую волну. Волна приготовилась плакать. Фаина уже давно знала, как надо готовиться плакать, и потому решила не ждать, пока волна начнет.

Фаина кинула утюжок в волну. Утюжок ударил волну, как дверь ударила мать Фаины, — сбоку.

Волна упала и сделалась малюсенькой. Интересно, что если б волна подготовилась и у волны получилось заплакать, у Фаины б тогда не получилось.

Фаина сама пошла на свое место и благополучно пришла.

И вот Фаина пришла и села на свое место.

На месте Фаина сидела на платке, платок постелила на песок хорошая тетечка. Сначала Фаина сидела рядом с тетечкой, а потом тетечка ушла, куда приехала. Тетечка б ушла еще раньше, но она ожидала, пока из моря выкинется ее чемодан. Тетечка пять раз ходила смотреть, или выкинулся чемодан. Чемодан никак не выкидывался, и тетечка попросила соседку справа, если что, переправить чемодан на Ровную улицу в дом Любарского. Тетечка сказала, что чемодан толстый, желтый, кожаный, на двух ремнях, Менделеев и сын. Соседка честно пообещала.

Эта соседка справа спросила у Фаины, или она что-нибудь знает про свои чемоданы. Фаина сказала, что было два толстых желтых чемодана на двух ремнях каждый. Еще корзина. И еще сумочка, как у всех на свете женщин, тем более на пароходе.

Соседка сказала, чтоб Фаина пошла посмотреть.

Фаина смотреть не пошла.

Фаина решила — если что, чемоданы б сами пришли. Один чемодан привел бы другого, или другой одного.

У себя в голове Фаина уже знала, что чемоданам даны ремни, чтоб кто попало не думал, что это у чемоданов руки. Еще Фаина знала, что рукам все равно, хоть они и ремни. Корзину б чемоданы тоже принесли, и сумочку тоже. Потому что за две руки сразу никто на свете не ходит, тем более чемоданы. Один чемодан дал бы одну свою руку другому чемодану, а другую дал бы корзине, а другой чемодан дал бы одну свою руку чемодану, а другую дал бы сумочке.

Фаина спросила соседку справа, сколько у соседки чемоданов по счету и по ремням. Соседка сказала, что чемоданов два и без ремней, хоть чемоданы обвязаны хорошей веревкой. Фаина смолчала и в голове у себя сильно пожалела соседку за напрасную надежду на чемоданы.

Тетечка ушла и оставила Фаине на память малюсенькую торбочку с леденцами для хорошего желудка. Торбочка была мокрая и прилипучая. Если б торбочка не спаслась в сумочке у тетеньки, торбочка б никогда не выкинулась. Наверно, тетенька это понимала и надеялась. Интересно, что тетенька чемодан не удержала, а сумочку удержала.

Фаина начала распутывать тонюсенький шнурок на стяжке у торбочки. Шнурок не давался. Мать перекусывала нитки зубами, а Фаине запрещала, потому что у Фаины были еще молочные некрепкие зубчики. Фаина через наблюдение и труд сама научилась перекусывать. Шнурок — это совсем не нитка, потому Фаине пришлось тяжко. Шнурок от солнца почти что уже высох, но Фаина его сильно заслюнявила. Нитки Фаина тоже заслюнявливала. Фаина думала, что в этом тоже разница между женщиной и девочкой — женщина не слюнявит.

И вот торбочка открылась. Фаина тряханула торбочку, и на колени почти что все вместе упали почти что до конца обсмоктанные от воды леденцы.

Фаина засунула в торбочку пальцы и стала щупать. Фаина нащупала еще сколько-то леденцов по углам. Фаина вывернула торбочку наоборот.

Фаина думала нащупать в торбочке часы, которые бывают у мужчин в кармане. Мать держала такие часы на блюдечке перед карточкой отца. Карточка стояла на комоде и была такая, что лицо отца виделось в самых крайних чертах. То есть было видно, где щеки и нос кончаются, а где начинаются — уже не видно. Мать целовала карточку, когда показывала отца женщинам, а когда женщин рядом не было — никогда на свете не целовала.

Однажды Фаина попросила у матери, чтоб мать разрешила Фаине тоже поцеловать карточку. Мать сказала, что девочки не должны целоваться с незнакомыми мужчинами.

Фаина задумалась, но не поинтересовалась. А ночью Фаина достала карточку и крепко поцеловала в губы, как делала мать при чужих женщинах.

У отца были усы, которые на двух концах закручивались в почти что узелок, а губы на карточке почти что не виделись. Фаине пришлось хорошо постараться, чтоб не уколоться.

На часах отца, которые лежали себе на блюдечке, на самой спинке была сделана тонюсенькая надпись на три строчки: «Дорогому за любовь». Мать читала надпись при женщинах в голос и обещала дочечке тоже при женщинах, что часы будут для мужа Фаины.

Фаина не сильно понимала разницу между отцом и мужем, потому что не знала, как это, когда отец и когда муж.

* * *

Когда Новиков бежал встречать невесту, в городе уже почти что все на свете знали, что пароход «Владимир» совсем утонул, хоть кто-то и выплыл. Новиков тоже знал. Другие люди надеялись. А Новиков был не другой и не надеялся, хоть и бежал.

Новиков уже понял, что он бежит своими ногами зря, что его невеста лежит себе на дне с водой по самое горло. Это Новикову сказало его сердце.

Когда Новиков прибежал встречать свою невесту, его попросили пройтись туда-сюда и посмотреть на живых людей, которые спаслись. Новиков так и сделал.

У Новикова насчет Фаины сердце сказало не сразу, а только на третий раз.

Новиков от души сильно любил порядок во всем на свете, и потому прошелся туда-сюда ровно три раза. И на последний раз сердце у Новикова не смолчало и подсказало-таки, что Фаина — это есть Фаина. Тем более у Фаины волос был такой же, как у матери, — под пепел и сильно меленько куделькался. А мать Фаины Новиков воочию представлял себе по карточке, которую сделали в Батуме, у Варжапетяна, за Михайловским базаром.

Сваха показывала Новикову карточки и других женщин, а Новиков выбрал мать Фаины с дочечкой, хоть фото дочечки не видел.

Новикову было сорок лет.

Интересно, что Новиков одевался не как купец из азбуки, а как мужчина — пиджак, шляпа, прочее и шевровые ботинки. Новикова некоторые хвалили, что Новиков из своего папы взял и скаканул по своему виду и в коммерции на высоту вроде заграницы.

На лицо Новиков был не сильно красивый, хоть и брюнет. На фигуру Новиков был немножечко лучше, потому что имел рост и плечи.

Новиков мечтал взять себе такую женщину, которая бы всю на свете жизнь понимала свое счастье. Покойная жена Новикова своего счастья не понимала. Новиков спрашивал у жены почти что каждый день, или она понимает. А жена сначала никак не понимала, а потом скоренько умерла себе.

И вот Новиков спросил у Фаины, как называется ее фамилия и где в настоящую минуточку находится ее мать.

Фаина ответила на все на свете вопросы Новикова как могла.

Новиков погладил девочку по голове.

Фаина спросила у Новикова, кто он такой.

Новиков сообщил Фаине про себя все на свете и пообещал ради памяти своей покойной невесты сильно заботиться о Фаине всю свою жизнь до самой смерти.

Новиков решил оставить Фаину у себя в доме. Тем более новиковский дом был новый, каменный, на два этажа и с хорошим фундаментом. Еще дом был широкий в ширину и длинный в длину. У дома было два входа — парадный вход и черный вход. Через эти входы и выходили тоже. К черному входу подъезжали лошади с подводами и поклажей, а к парадному подъезжали люди на чем-нибудь.

У первого этажа было две половины. На половине, которая была вторая, торговал магазин с материей. Интересно, что люди входили в магазин с угла.

Новиков своими руками не торговал, а нанял людей. Люди работали, торговали, а Новиков богател. Царизм есть царизм.

Где магазин не торговал, там жил Новиков и жила его старшая сестра Елизавета. На втором этаже тоже жил Новиков и жила его старшая сестра Елизавета. Еще жили в доме и две прислуги. А кухарка жила только днем, хоть и до самой ночи.

* * *

Тело матери Фаины выловили через пять дней. До этого дня вылавливали другие тела, и Новиков ходил смотреть, чтоб не оставить свою невесту без своего дорогого ей как невесте внимания.

Фаина не думала, что предстоит еще хоть зачем-то увидеться с матерью. Фаина думала, что мать уже живет себе на небе и шьет белье тамошним хорошим женщинам.

Фаине почти что каждую ночь с заходом на утро снился один сон. В этом сне фаинская мать поднималась из воды и тихонечко шла себе на самый верх неба. За матерью своим ходом шел ослик с хорошо знакомой Фаине поклажей — два желтых чемодана на ремнях и корзина. В одной руке мать держала сумочку, в другой — пробковый пояс.

В сне Фаина хотела, чтоб мать бросила пояс своей дочечке. Фаина не хотела спастись с лица земли. Но Фаина думала, что если мать бросит пояс своей дочечке, так матери будет спокойней.

Фаина просыпалась и жалела ослика, а мать и себя не жалела. Мать будет на небе и при работе, Фаина будет на земле и при новом доме, а ослику как будет? Поклажу с ослика снимут, и иди себе, ослик, на все на свете стороны чистого неба, потому что на землю с неба никому выдачи нету.

Этот ослик тоже был Фаине хорошо знакомый как проживающий во дворе соседки — старухи Жабаровой.

И вот все дни до пятого дня Фаина проживала в новиковском доме. Тем более новиковскую сестру Елизавету в городе считали женщиной строгой, хоть она была незамужняя и прочая.

Елизавета была чуточку горбатенькая на одно плечико. И личико у Елизаветы было чуточку горбатенькое.

Интересно, что Елизавета имела образование. Папа постарался для Елизаветы и поимел за это сильные насмешки своих товарищей, потому что при царизме купцы выступали за реакцию и темноту. Папа Елизаветы в основном выступал за такое же, но свою дочечку взял и отдал в гимназию. Мамы у Елизаветы не было, потому что мама умерла от родильной горячки, которая прицепилась при нарождении на свет Новикова-сына.

Папа Елизаветы сложил у себя в голове, и у папы там получилось, что пускай увечная дочечка выучится и, если что, будет зарабатывать себе кусок хлеба уроками. Если б папа был побогаче, тем более без долгов, тогда б папа наметил себе найти дочечке на хорошее приданое жениха. Папа побоялся, что сначала приданого на жениха не хватит, а потом папа умрет от чего-нибудь и еще с долгами. А про Новикова-сына папа ж еще не знал, что Новиков-сын пойдет дальше папы по капиталу и, если что, даст сестричке копеечку на хлеб и на водичку.

И вот папа умер от водянки и оставил сироток на хорошего дядю по материнской линии.

Елизавета училась и тянулась за девицами из дворянок. Эти дворянки по рассказам Елизаветы знали, что Елизавета народилась красавицей, а на крестинах бывший в церкви проездом князь Беловежский-Зубринский уронил Елизавету, когда взял на свои руки поцеловать младенца.

Дворянки жалели Елизавету. Особенно жалела дворянка Елена, у которой папа был член городской управы и имел всемерный кредит у папы-Новикова, а потом и у хорошего дяди, который тоже торговал, хоть и не материей.

Этот папа и помог Елизавете — пристроил служить в женскую гимназию. Там Елизавета начала показывать себя со всех своих сторон и показала до того, что пошла в гору. Тем более Елизавета еще с классов умела хорошо говорить с кем надо, а с кем надо — не говорить, а наоборот.

В основном Елизавета следила, чтоб у гимназисток в головах не заводилось лишнего. По совету одного немца Елизавета прописывала им физкультуру, которая при царизме считалась гимнастикой, и обливания холодной водой.

Через сколько-то лет на холодной воде здоровье у Елизаветы подорвалось.

Про свое здоровье Елизавета рассказывала сама. Если б Елизавета сама про свое не рассказывала, никто б на свете ничего такого не заметил.

А заметили люди совсем другое. Елизавета, вроде по службе, вызнавала, кто из папаш девиц вдовый и не хочет ли такой папаша опять на ком-нибудь жениться.

Один вдовый папаша взял и написал инспектору, что жениться на Елизавете ни за что не хочет. Так все и вышло наружу. А Елизавета вышла со службы и зажила дома как сестра брата на братниных хлебах с чистым сливочным маслом.

* * *

И вот Новиков на пятый день поехал узнать, как обстоит дело с его невестой.

Поехал Новиков на место, куда свозили утопленников, утопленниц и прочее.

Новикову в конторе мужчина осторожненько сообщил, что почти что никого из воды больше не выловили, а выловили только одну женщину молодых лет в репсовом голубом платье и прочем. Еще мужчина сказал Новикову, что волос у женщины хороший.

Новиков сказал мужчине, что ему сердце уже тихонечко говорит и предупреждает про плохое.

Интересно, что женщина-утопленница получилась-таки мать Фаины.

У Новикова мужчина спросил, или он узнает тело своей невесты.

Новиков так расстроился, что сказал не как положено по форме. А по своему несчастному чувству одинокого жениха сказал, что да, что это и есть новиковская невеста, что тела своей невесты Новикову из-за судьбы узнать не дано.

Мужчина сильно пожалел Новикова и позвал служителя.

Служитель поднес Новикову воду с каплями.

Мужчина тихонечко подождал, пока Новиков все на свете выпьет.

Потом мужчина сказал Новикову, что надо будет прийти тогда-то и туда-то для дальнейшего.

Прямо от утопленницы Новиков явился в свой дом и все рассказал сестре Елизавете — до самых неприглядных подробностей про теперешнюю внешность своей покойной невесты. Новиков дословно передал и то, что узнал в «Акте поднятия из воды мертвого тела» про отделение мягких частей и про прочее.

Елизавета утешила брата хорошим словом и позвала в комнату Фаину.

Фаина послушала Новикова и упала на пол без всех на свете чувств.

В новиковском доме на полах везде были расстелены ковры, и Фаина ничем своим не ударилась, а просто полежала себе немного, как утопленница на мягком дне.

И еще прошло немножечко дней.

Новиков сильно переживал, что не осчастливил Марию и что Мария не говорит по сколько-то раз на дню Новикову своего спасиба. А если Новиков уже наладился счастливить, так Новикову дай под руку хоть кого.

Как раз под руку Новикову попалась сиротка Фаина. Новиков начал рассказывать всем в городе, что возьмет и скорей скорого осчастливит несчастненькую.

При царизме все делалось по бумагам еще больше, чем у нас в жилконторах. В жилконторах бумага нужна для учета и контроля, а при царизме — для неправды. Потому Новиков постарался, и хорошие люди за копеечку завели дело с голых слов Новикова и выдали бумагу, что дело уже в ходу.

И вот сиротка еще до устройства нужных бумаг называлась новиковской воспитанницей, а Новиков каждый час спрашивал у Фаины, или Фаина стала счастливая. Фаина говорила Новикову, что стала, и просилась подержаться за новиковскую руку.

* * *

Бумаги, которые выдали Новикову на Марию как утопшую, требовали своего хода. Бумаги на Фаину тоже требовали своего. Потому в Батум послался мужчина по фамилии Серковский, который имел новиковское поручение.

Еще Серковский имел рост с плечами еще лучше, чем у Новикова, усы с бородочкой, брови на разные стороны и волос под завив, как на картинке в парикмахерской Зигеля. А на картинке еще было подписано, что это поет артист пения Капуль. Только Капуль был брюнет, а Серковский — шатен с рыжиночкой.

* * *

Пока случилось все, что уже случилось, если считать со дня отхода парохода из Батума в Одессу, дом Фаины сгорел до последней иголочки с ниточкой.

А было в доме Фаины три комнаты. Из хорошей мебели в доме было — комод и шкаф с резьбой в виде винограда под листочками. Интересно, что в Батуме голубцы заворачивают не в капусту, а в виноградные листочки. И называют уже голубцы не голубцы, а долма. Бывает даже, что в долме совсем нету мяса, хоть из науки давно уже известно, что человек всегда надеется на мясо.

Дом Фаины сгорел и пошел себе с дымом.

А что из дома пошло не с дымом, то пошло с хорошими людьми.

Когда пожарная команда со всех на свете сторон тушила огонь, начался сильный дождь с грозой, молнией и прочим. Люди смотрели, как тушат, и не захотели стоять с опущенными рукавами и мокнуть без пользы. Потому люди позабирали себе все, что еще получилось забрать голыми руками.

Почему дом Фаины зажегся, доподлинно не знал никто.

Интересно, что на той же улице больше ничего не сгорело, хоть через забор от дома Фаины торговала керосиновая лавка и у лавки во дворе стояла сильно полная бочка с керосином.

Некоторые люди говорили, что хорошо, что бочка стояла в большой луже. А большая лужа случилась из-за того, что как раз рано утром, за час до пожара, хозяйка керосинщика стирала рядом с бочкой и нечаянно перевернула свое корыто.

Другие некоторые люди говорили, что правду знает один только Бог.

* * *

Серковский не испугался потопления и поехал в Батум морем.

Серковский доехал благополучно и поселился в гостинице на улице Набережной, почти что рядом с самой водой. Серковский был смелый человек, потому Новиков ему сильно доверял все свои дела.

Гостиницу как-то звали. Похоже на «Белье», только не «Белье». Гостиница была вся белая, и балконы по краям вроде завернутые кружевом из железа.

Серковский сразу узнал, что дом Фаины сгорел. Но Серковский опять не испугался, а начал ходить по нужным местам и говорить с такими же людьми.

У Серковского был портфель — черный, яловый, с вдавленным узором спереди и назади. Спереди на портфельном узоре летела большая птица, а под ней скакал маленький зайчик. Назади тоже летела большая птица, а маленький зайчик уже не скакал. Зайчик телепался на небе, потому что находился в когтях у птицы.

Серковский сообщал тем, кто спрашивал про событие, которое описано на портфеле, что так же бывает и в жизни и что важно иметь у себя в голове две стороны одного дела.

У Фаины дома жил волнистый попугайчик. Фаина просовывала свой пальчик между прутиками, и попугайчик целовал фаинский пальчик. Попугайчик был не человек, а целовал пальчик, как усатый мужчина, с укольчиком. Фаина не плакала и на следующий раз опять шла к попугайчику за поцелуем.

Еще у Фаины жил сшитый зайчик. У зайчика глаза и рот были пуговичные, а пуговички были сделанные из ракушек, которые с острющими краями. Когда зайчик целовал Фаину, Фаине было такое же, что Фаине было от попугайчика.

Мать тоже любила попугайчика и хвалила за цвет и за талант к песне. Фаина не знала, или мать любит зайчика, но знала, что мать никогда зайчика не хвалит.

Фаина на слух сочинила про это стих:

Зайчик, мой зайчик!

А ты ж не попугайчик…

Зайчик мой скачет,

И попугайчик скачет.

А если б мой зайчик

Пел, как попугайчик…

* * *

Серковский считался хорошим адвокатом, потому в серковском портфеле всегда лежали важные бумаги.

А бумаги, которые Серковский повез из Батума Новикову в Одессу, получились сильно важные.

Как-то оказалось, что у Фаины отца никогда не было, что мать Фаины родила дочечку просто от мужчины, что она придумала все на свете, хоть своего ребеночка и не придумала.

Сведения Серковский получил из достоверных рук в двух местах сразу. Одно место получилась консистория с бумагами про Фаину без отца, а второе место получилась полиция — тоже с бумагами, только с другими.

В полиции мещанка Такая-то Мария была давно известная со всех на свете сторон, хоть в последние годы в этих самых сторонах уже вроде и не замечалась.

В молодом прошлом у Марии дело почти что дошло до желтого билета, но скоренько остановилось, потому что одна женщина, мадам Петухова с Мариинского проспекта, нашла молодой тихой девушке-сиротке хорошего пожилого мужчину, который взял Марию к себе в дом для тихого удовольствия, а не как другие — чтоб возить перед разными глазами и по-дурному тратиться.

Петухова тоже была хорошая и взяла с того хорошего мужчины совсем чуточку. Петухова могла б взять и больше, потому что господин Баранидзе хорошо разжился на керосинопроводе.

Интересно, что Петухова тоже хорошо разжилась на том же самом.

В 1875-м капиталист Нобель начал в Батуме переливать нефть туда-сюда, а через годик Петухова открыла свой дом с женщинами. Получилось удачно, потому что много мужчин, которые переливали с Нобелем, требовали свое. Из науки давно уже известно, что если кто требует, тому дается. Так и тут.

В полиции Петухову уважали, потому что она на всякий случай всегда все на свете рассказывала полиции.

И вот Серковский пошел к Петуховой, чтоб узнать еще больше нужного для новиковского поручения про Марию, про ее судьбу до самой смерти в воде и прочее.

Петухова встретила Серковского со всем своим сердцем и сообщила про Марию, что знала нужного по новиковскому поручению.

Петухова сказала Серковскому, что не знает, от кого у Марии получился ребеночек, хоть у Марии как девушки всегда мог получиться ребеночек от мужчины.

Еще Петухова сказала, что ребеночек получился у Марии только не от господина Баранидзе. Что если б от Баранидзе, тогда ребеночек по цвету получился бы брюнет. Тем более жизнь к тому времени забрала у Баранидзе свое, и он был уже насчет любви — больше потрогать-погладить.

Серковский спросил у Петуховой, когда умер Баранидзе и почему такое с ним случилось.

Петухова сказала, что Баранидзе умер почти что восемь лет назад. Баранидзе запутался ногами в одеяле у себя в кровати и плохо упал на пол. Умер Баранидзе, слава Богу, не сию секундочку, а после того, как уже совсем очнулся. Мария как раз успела подставить Баранидзе свои руки, и он на этих руках взял и тихонечко умер.

Петухова еще сказала Серковскому, что доктор Иванов, который осматривал покойного для порядка, рассказывал Петуховой, что это получилось для Баранидзе как мужчины самое последнее удовольствие. Еще Петухова сказала Серковскому, что вот что значит руки женщины.

Серковский сказал Петуховой, что ему как мужчине и адвокату известно про руки женщины все на свете.

Серковский попросил Петухову хорошо вспомнить и про другие рассказы доктора Иванова.

Петухова подумала и сказала Серковскому, что у Петуховой сильно защемило сердце, когда доктор рассказал, что кухарка, которая прибежала на крики горя Марии, застала Баранидзе в виде почти что младенца на коленях матери, то есть Марии. Что доктор даже сразу не угадал, где получилось лицо Баранидзе.

Серковский спросил, где же доктор угадал лицо Баранидзе.

Петухова сказала, что лицо Баранидзе получилось у Марии между двух грудей — правой и левой. Что лицо Баранидзе было обкружено грудями молодой девушки. Еще Петухова сказала, что получилось, как в театре, — две груди женщины приняли один вздох мужчины, тем более последний.

Серковский как мужчина согласился, что получилось, как в театре, что бывают у женщин такие груди — правая и левая тоже, которые примут и вздох, и прочее.

Потом Серковский спросил, или не оставил Баранидзе хоть каких-то тайных распоряжений на пользу Марии.

Петухова не знала и это, но посоветовала Серковскому не думать, что Баранидзе не обеспечил Марию. Петухова ходила смотреть на домик Марии, и ей сильно показалось, что он похож на Баранидзе — маленький, и труба торчит не крепко, хоть и ровно.

Серковский спросил у Петуховой, кому же досталось все на свете имущество Баранидзе.

Петухова сообщила, что у Баранидзе в Петербурге жил троюродный племянник. Племяннику дядя свое все на свете имущество и отписал.

* * *

Серковский был еще и сильно способный к пониманию.

Серковский у себя в голове сложил одно с другим, и у Серковского там получилось такое.

Доктор Иванов сообщил Петуховой о последнем удовольствии Баранидзе. А последнее потому и считается в науке последнее, что бывает же и предпоследнее.

Баранидзе умер в самом начале зарождения в Марии ребеночка.

Мария подставила руки так хорошо, что Баранидзе очнулся, а все ж таки умер.

Баранидзе имел капитал, а прямых наследников, наоборот, не имел.

Серковский у себя в голове сложил одно с другим, и у Серковского опять получилось.

Ребеночек у Марии зародился от Баранидзе. А брюнетность Баранидзе ничего не значит.

Серковский взял для примера такое: Серковский всю свою жизнь мечтал быть блондином, а никогда не стал больше шатена. На таком примере Серковский вывел, что ребенок у Марии от Баранидзе.

И вот Мария поделилась с Баранидзе новостью.

Баранидзе новость Марии про ребеночка не понравилась.

Мария на такое сильно обиделась и столкнула Баранидзе с кровати.

По своей привычке Серковский увидел в своей голове такое.

Сначала руки Марии скинули Баранидзе с кровати.

Потом Мария не поторопилась подставить две свои руки — левую и правую — под удовольствие Баранидзе, а подождала, или Баранидзе очнется.

Баранидзе очнулся. И Мария опять нашла дело своим рукам и сильно захотела придушить Баранидзе.

Мария, которая была хоть и тихая, но уже опытная с мужчинами, побоялась наследить всеми своими руками и потому уперлась всеми своими грудями в лицо Баранидзе, а руки направила в безопасное для себя — как для убийцы — место.

И вот Баранидзе уже телепается на небе, а Мария рыдает без капитала на себя со своим будущим младенчиком и считает, или хватит полученного при жизни Баранидзе своего обеспечения на домик.

Серковский не остановился на том, что у Серковского уже получилось, а вывел такое.

Мария через прошедшее малюсенькое время сильно пожалела, что погубила Баранидзе, но сделанное сделалось и обратно идти уже никак не хотело.

Возле Марии в нужную минуточку не было доверенного, пускай бы и опять хорошего, мужчины, который пояснил бы, что хоть наследства от Баранидзе незаконному ребеночку не полагалось, а все ж таки у законного наследника можно было б и попросить то и сё — под честное слово не рассказывать на всех на свете углах Батума про Баранидзе то и это.

И вот наследник-племянник Баранидзе явился и получил. А Мария, наоборот, осталась, где уже получилась.

После всего такого Серковскому пожар увиделся в новом свете огня.

Когда Новиков сватал Марию, он сватал законную мать-вдову с малолетней дочечкой. Дура-сваха божилась, что личными глазами видела бумаги на мужа вдовы, не говоря уже про карточку с часами, и обещала, что Мария привезет и покажет — и себя, и бумаги, и прочее.

А где Мария?

А Мария показала себя — хоть и во всей своей мокрой неприглядности.

А бумаги где?

А не было никаких законных бумаг.

Дуру-сваху Мария подкупила и недорого дала.

Может, поддельные бумаги и были, так они теперь водой скушанные и водой же запитые. Тем более при жизни Мария рассчитывала, что она перед Новиковым будет сильней всех на свете бумаг. Из науки уже давно известно, что женщина в сравнении с бумагой — это большая сила.

Серковский у себя в голове еще поскладывал одно с другим, и у Серковского там получилось, что не было у Марии для Новикова никаких бумаг — ни дельных, ни поддельных.

А была у Марии голая сила женщины перед мужчиной.

А чтоб такая сила стала еще сильней, Мария сговорилась с нехорошим человеком, и дом зажегся. Может, Мария хотела сказать Новикову, что как назло бумаги остались дома и что теперь Бог с ними совсем, и с прошлым домом тоже Бог, а Мария — вся тут и здесь тоже — и голова с волосом в кудельку, и туловище с двумя грудями, и ноги с откуда ноги у женщин растут. Бывает, что ноги у женщин растут с такого места, что Господи, помоги…

Потом Серковский подумал, что Марии жечь свой дом было не сильно надо. Вода в таком случае получалась даже лучше, чем огонь, — уронила бумаги в бурную воду и — ой! Может, потому и поехала Мария морем, хоть и доездилась. А пока бы послали за другими бумагами, за тем, за сем, оно как-то ж уже у Марии и сладилось бы с Новиковым…

С такими мыслями Серковский прилег себе переночевать.

Утром Серковский переночевал и пошел по женщинам.

Серковский обошел улицу, на которой до пожара стоял дом Фаины.

Потом Серковский обошел еще две улицы и почти что все на свете выспросил у женщин, которые знали Марию в бытность ее живой и здоровой.

Женщины знали Марию как честную вдову, у которой на комоде любимый муж и часы с «Дорогому за любовь». Про неправду Марии эти женщины ничего не знали.

Серковский был человек, который про себя считал, что имеет не только совесть, но и стыд. В жизни людей такое случается редко. А не редко — когда у человека имеется одно из двух. Когда у человека всего на свете по одному, это плохо. Но стыд и совесть вместе — это сильно много для человека, потому что в основном получается тесно. Как человек, у которого не тесно, Серковский на всякий случай ничем про Марию с женщинами не поделился.

* * *

Пробыл Серковский в Батуме две недели, а потом поехал обратно в Одессу.

Пока Серковский ехал, он думал.

Сначала Серковский подумал, что Новиков, раз такое дело, может выгнать сиротку бесчестной матери на улицу.

Потом Серковский подумал, что Новиков сиротку не выгонит. Не дурак Новиков, чтоб стать перед людьми и сказать, что Новиков получился дурак дураком.

Потом Серковский подумал, что хорошо бы на всякий случай взять дело сиротки в свои руки. Что надо еще посмотреть, что это за такой Баранидзе-племянник. Что, может, у Баранидзе-племянника есть сладенькое местечко для вкусненького укуса на весь рот с зубами. Что, может, если что, Баранидзе-племянник потихонечку сделается не жадный. Что, если ручеек потечет куда назначено, можно будет со временем к сиротке Фаине и посвататься и через воспитанницу почти что породниться с Новиковым в рассуждении всего хорошего и с этой стороны.

Сам по себе Серковский был как раз без жены. По годам Серковскому исполнилось тридцать лет, и, если что, на восемь лет серковского терпения хватило б. Тем более свечку под ним никто держать не захочет и прочее.

Еще Серковский подумал, что если раньше подвернется хорошая невеста, можно будет Новикову подсказать, что Фаина получилась с грошиком. Новиков — человек большого сердца и отблагодарит Серковского за все на свете труды.

Серковский уже по своему опыту адвоката знал, что главное для человека. А главное — со словами никогда не надо спешить.

* * *

В новиковском доме Фаина жила в комнате с окном от самого пола до самого потолка, еще и с ангелятами в четырех углах. Фаина сказала тому ангеленку, который получился у Фаины с правой руки, чтоб он взял и стал зайчиком. А тому ангеленку, который получился с левой ноги, чтоб он взял и стал попугайчиком.

Фаина сначала не знала, а потом уже и не узнала, что фаинский дом сгорел и пошел прахом, а зайчик с попугайчиком взяли один другого за что получилось и тоже пошли таким же прахом.

Фаине сказали, что с этой минуточки тот дом живет весь тут, в новиковском доме.

Фаина спросила, где же зайчик с попугайчиком.

Фаине сказали, что пускай она сама поищет и сама найдет.

Фаина поискала и не нашла.

Фаина сложила у себя в голове одно с другим, и у Фаины там получилось — если что, у Фаины будет не один и один, а два и два.

Фаина мерила стороны с лежачего положения в кровати. Кровать тоже была большая. Если приложить от самого пола, так получилось бы на половину окна и еще выше.

Из окна Фаине виделся мост, переходи туда-сюда — не хочу. Тем более под мостом не текла вода и ничего никуда не текло. Фаина и не хотела переходить никуда. Мать теперь жила не на свете, а на небо по мосту не перейдешь. В новиковском доме была уборная и комната-ванна с водой. Вода текла там и там тоже.

В комнате-ванне Фаину не оставляли одну. В новиковский дом для Фаины взяли девушку Марину, она и не оставляла.

Марина на вид была толстая и белая, с косой и с длинными руками вроде палок. Марина не брала Фаину за руку и свою руку Фаине не давала, а ходила сзади Фаины.

Марина и в уборной Фаину не оставляла, а почти что все делала за нее. Хоть главное делала сама Фаина, и потом просилась у Марины посмотреть, как все, что сделалось, уходит с водой. В ванне Фаина такого не просила, потому что проводила разницу. Что выходило из Фаины — это ж она и была. А грязь сверху Фаины — это ж уже получалась не Фаина.

Фаина много думала про то, что у людей бывает внутри и что сверху. Взять хоть такое. Бывают мосты, которые строят сверху воды. По такому мосту Фаина переходить тоже не хотела, а про воду под другими мостами думала, куда она несет Фаину, которая из Фаины.

Фаина спросила у Марины.

Марина такое доподлинно не знала, но обещала Фаине, что несет куда-то, куда Бог приведет.

Фаина знала, что Елизавета ответила бы. Но Елизавету Фаина спросить боялась.

Фаина подумала, что, может, надо спросить у Новикова. Но Фаина никогда не слышала, чтоб мать спрашивала у мужчины не про кислое молоко и прочее. Потому Фаина у Новикова и не спросила.

* * *

Так жизнь себе и была.

Новиковский дом жил богато — и еда с подносом, и выезд с кучером.

Еда давалась Фаине легко, потому что в горле ничего не застревало. Чистое сливочное масло есть чистое сливочное масло.

Сначала Фаину на кучере никуда не возили. При царизме считалось, что если кто умер, так другие сиди себе дома и не гуляй.

Елизавета знала науки. Из одной науки Елизавете было хорошо известно, что детям нужен сильно свежий воздух. Потому Елизавета два раза в день гуляла с Фаиной на балконе, который был на спине дома, как раз где человеку даны две лопатки. В сравнении Фаины балкон был большой, а сад маленький, потому что посадился не на всю спину дома, а на половину, которая первая.

Еще в первый день Фаины в новиковском доме Елизавета купила Фаине и белье, и платье, и пару туфель из парусины. Все это купилось готовое, в лавочке у Пронского.

При царизме буржуазия себе готовое почти что не покупала. Буржуазия не могла, чтоб ее туда-сюда не обхаживали портные с веревочкой для мерки. Елизавета сама записала себя в буржуазию, хоть была из купцов. Потому Елизавета и не поехала к Пронскому, а послала Марину купить Фаине на свой глаз.

Елизавета послала Марину к Пронскому не по своей жадности на Фаину, а по срочности — к Елизавете уже начали некоторые знакомые напрашиваться посмотреть на счастливую сиротку.

Елизавета пускала в дом не всех некоторых, а кого пускала, тем говорила, что ей ничего не жалко для Фаины, которая уже и не сиротка. Что еще все на свете увидят, куда Елизавета по своему уму выведет Фаину.

И вот одним утром Елизавета сказала Фаине, что придет сапожник и принесет для примера один фасон на туфли из материи атлас.

Когда Елизавета позвала Фаину мерить туфли, как раз к Новикову пришел Серковский.

Серковский вернулся из Батума с бумагами и готовился рассказать почти что всю правду.

Обычно Новиков выслушивал от Серковского правду по всем вопросам один на один. А тут позвал Елизавету, чтоб слушать правду на пару. Новиков же не знал заранее, какая у Серковского получится правда.

Как раз перед тем, как идти к Новикову, Елизавета дала Фаине в руки примерные туфли, чтоб сиротка начала радоваться.

Фаина сразу начала радоваться и целовать туфли куда попало.

Поцелуи получались гладкие, а не как с попугайчиком или с зайчиком. Потому Фаина не могла остановиться.

Интересно, что до ног Фаины туфли взяли и не дошли.

Когда Новиков позвал Елизавету вместе слушать Серковского, Елизавета забрала у Фаины туфли почти что из самого рта и наказала ждать на месте. Елизавета не терпела, если кто-нибудь из людей что-нибудь целовал и человеку сильно нравилось.

* * *

Серковский заявился в новиковский кабинет для разной работы со своим портфелем.

Серковский всегда все знал на память и потому дал бумаги из своего портфеля в руки Новикову, а сам заговорил из своей головы.

Перед этим Серковский сильно удивился, что Новиков позвал Елизавету, и даже подумал, что не сможет перед ней как женщиной, тем более незамужней, выразить всю на свете жизнь Марии.

Серковский предупредил Новикова на самое правое ухо, что привез из Батума про Марию не рахат-лукум.

Новиков заверил Серковского, что как овдовевший жених готов скушать и не рахат-лукум.

Серковский опять на ухо спросил у Новикова, что, может, Елизавета выйдет и не будет тут ничего кушать.

Новиков сказал Серковскому, что нет такого рахат-лукума или чего-нибудь другого, который бы Елизавета не скушала на свое здоровье.

Серковский не засмеялся, потому что Елизавета по весу была тяжелая, особенно в ширину и прочее.

Серковский знал, что наука уже давно никому не советует рассказывать человеку нехорошую правду с первого раза. На всякий случай Серковский решил рассказать про Марию с какого-то раза.

Сначала Серковский рассказал про гостиницу, в которой поселился, потом про сам город Батум, откуда город произошел и кто там жил, потом про торговлю мануфактурой, потом про тамошний базар и про еду, потом про тамошнюю погоду, потом про тамошнее море.

Новиков слушал Серковского с вниманием и задавал разные вопросы почти что про все на свете. Особенно хорошо Новиков спрашивал про батумскую торговлю мануфактурой.

Когда Серковский начал описывать море в Батуме, Новиков попросил Серковского, чтоб он это пропустил, потому что после смерти дорогой невесты про море ему стало слушать не сильно приятно.

Серковский сказал, что если рассуждать по закону, так Марию утопило другое море, а не то, которое течет в городе Батум, и что наука уже давно советует не звать к ответу одно вместо другого.

Пока шел рассказ Серковского про все на свете в городе Батум, Елизавета слушала тоже с вниманием и тоже спрашивала, особенно про народное образование и особенно про женское.

Серковский рассказал и про это. И про то, что в городе Батум есть много хороших женщин с образованием. Что вот хоть взять мадам Петухову, которая учит молодых девушек совсем бесплатно с их стороны. Что город Батум такой город, что там всегда найдется такая сторона, которая заплатит за учебу молодой девушки.

Еще Серковский рассказал про прочее и про прочее тоже.

Пока Серковский не решил переходить от какого-нибудь раза к правде про Марию, он говорил и сидел на стуле с розовым бархатным сиденьем. А этот стул стоял возле малюсенького столика с верхом из камня мрамор. По камню шли туда-сюда разные жилочки. Жилочки на камне были похожие на жилочки на грудях у девушки Эмилии, которую Серковский хорошо узнал у мадам Петуховой на Мариинском проспекте. Серковский даже хотел совсем не смотреть на стол, чтоб не сбиться, а смотрел, хоть и не сбивался. Адвокат есть адвокат.

И вот Серковский сидел и отдавался жилочкам и своему рассказу тоже.

Когда Серковский отдавался хоть жилочкам, хоть своему рассказу, в нем все тоже отдавалось и оставалось в таком положении до почти что благополучного выхода.

Справа от Серковского сидела Елизавета.

Когда Елизавета пришла слушать Серковского, она держала у себя в руках примерные туфли для Фаины. Елизавета ходила с атласными туфлями в руках не всегда. Получилось, что Елизавета вырвала туфли почти что из самого рта у Фаины, а выпустить из своих рук уже не смогла. А когда Елизавета не выпустила туфли, она начала держать их на своих коленях.

Елизавета была хорошо знакома с такими туфлями и знала, что их гладить даже еще лучше, чем целовать. Когда гладишь, можно своими пальцами дойти почти что до всего на свете. Тем более у туфлей внутри тоже гладкое.

Новиков сидел слева от Серковского и крутил у себя в руках карандашик. Карандашик почти что каждые две минуточки выворачивался из новиковских рук и падал на пол — то возьмет и упадет на сторону Серковского, то возьмет и упадет на сторону Елизаветы. Когда Новиков наклонялся за своим карандашиком, глаза Новикова упирались то в руки с туфлями, то в брюки с отдачей.

Почти что каждые две минуточки Новиков хотел откинуть карандашик на третью сторону, но сила к познанию природы человека в Новикове была сильней. Хоть при царизме никакого познания быть не могло.

Интересно, что при такой нагруженности Новиков пил черный чай без сахара.

Елизавета ничего не пила, а только смотрела сладкими глазками на графин с лимонадом, тем более руки у Елизаветы были сильно занятые.

Серковский тоже ничего не пил, хоть руки у Серковского были свободные. Руки у Серковского были свободные, а рот почти что не закрывался от слов. А человека устроили так, что открытый рот у человека не всегда принимает внутрь, а только когда человек не говорит.

Настал час которого-то раза, и Серковский замолчал, открыл рот и выпил целую чашку чая с лимонадом.

Елизавета заметила такой непорядок и спросила Серковского, что у Серковского происходит.

Елизавета спросила, может, Серковский вернулся из Батума больной. А если больной, так чем? Заразная или не заразная у Серковского болезнь? Если болезнь заразная, так через что именно?

Серковский честно переждал вопросы Елизаветы про свое здоровье и сказал, что сейчас будет рассказывать самое главное, главней мануфактуры и женского образования.

Серковский сказал: Мария — нечестная женщина, ребенок — незаконный, отец — посторонний совратитель господин Баранидзе.

Тут глаза у Елизаветы взяли и закатились без всех на свете чувств.

Сначала на ковер попадали атласные туфли, а потом попадала и сама Елизавета.

Если человеку суждено упасть, сначала это понимает то, что у этого человека держится в руках, и падает первей.

Особенно первей понимает такое кошка.

Серковский и Новиков кинулись к Елизавете.

Глаза у Елизаветы уже вернули себе чувства, хоть и смотрели вбок.

Серковский с Новиковым перенесли Елизавету на диванчик — весь из розового бархата.

Елизавета повернулась к диванской стенке и сказала, чтоб сейчас же выкинули из комнаты туфли, на которые она больше не может смотреть своими глазами.

Серковский взял и выкинул туфли за дверь.

Елизавета не повернулась, а своей спиной сказала Серковскому и Новикову, что, когда по городу пойдут разговоры, к какой женщине сватался Новиков и какую дочечку-сиротку пустил к себе в дом, будет сильный позор. Еще Елизавета сказала, что сейчас заранее умрет и советует Новикову тоже заранее умереть.

Елизавета заранее взяла и не умерла, а Новиков взял — и умер.

Наверно, сердце сильно много всего на свете наподсказывало Новикову, потому он не стерпел и поторопился.

* * *

Серковский имел привычку не теряться ни в какие минуточки своей жизни и даже чужой смерти. И в минуты смерти Новикова Серковский не потерялся.

Когда Новиков упал, где стоял, Серковский скаканул к Новикову.

Новикова уже не было в жизни.

Серковский хорошо знал Елизавету, потому сказал, что Новиков сильно устал и что пока Новиков себе отдыхает, Серковский доскажет свое, и все перевернется на хорошее.

Серковский уже сложил у себя в голове то с этим и не захотел терять будущую фаинскую копеечку, хоть еще не посчитанную и в руках не держанную.

А Серковский переворот получился такой.

Где город Батум, и где город Одесса. И кто такая Мария, чтоб слава про нее дошла оттуда сюда, если даже на соседних с Марией улицах никто ничего плохого про Марию не знает. А кто знает, тот живет себе не на тех улицах и будет тихонечко молчать, потому что имеет понятие о благодарности человека человеку. Тем более у того, кто знает, еще осталось много всяких дел в женском образовании.

Полиция и другое место тоже про Марию знает. А кто полицию и другое место спросит? Чтоб спрашивать и чтоб ответили, человеку надо иметь разум. Где разум и где человек. Это если не считать тех, кто умные. А с умными всегда можно договориться.

Елизавете надо оставить Фаину себе как воспитанницу. Тем более Фаина будет стоить недорого, а сиротке по людской справедливости, хоть и не по голому закону, можно твердой рукой вырвать капитал от наследника господина Баранидзе.

Елизавета слушала Серковского и тихонечко вставала со своих коленей, на которые раньше уже спустилась посмотреть на отдых Новикова. Елизавета не хотела мешать Новикову и потому не трогала его ни своей рукой, ни своей ногой.

Когда Серковский сказал про справедливость, Елизавета спросила, сколько это получится в деньгах.

Серковский сказал, что получится сильно хорошо. Если капитал вырвется, так опекунша в накладе не останется и прочее. Если ничего на свете не вырвется, тогда пойдет сиротка в приют, а людям скажется, что сиротка получилась сильно слабая на здоровье и послалась в лечебницу на долгие годы.

Потом Серковский сказал, что, как видно, Новиков уже не отойдет от своего отдыха и что распоряжаться всем на свете будет Елизавета. Так почему бы сейчас не решить все, что же само просится для решения и прочее.

Серковскому было дано уметь думать быстро. Серковский и подумал, что ему даже будет лучше от смерти Новикова.

Елизавета в делах была еще дурей, чем в другом, потому Елизавете без умного советчика никак. А тут Серковский — все знает, ходы, выходы, отсюда туда и оттуда сюда. И будет Елизавета с новиковскими денежками телепаться в серковских зубах, как зайчик на портфеле. На то дайте хорошему человеку Серковскому, дорогая Елизавета, и на то дайте тоже хорошему человеку Серковскому. И так до самой счастливой женитьбы Серковского на забогатевшей Фаине. А не забогатеет Фаина, так Бог как-то уже даст Серковскому другое хорошее.

С племянником Баранидзе Серковский рассчитал договориться тихонечко и скоренько.

Елизавета послушала, что рассказал Серковский. А что Серковский не рассказал, то Елизавета не послушала.

Послушала Елизавета Серковского и сразу засомневалась насчет вырывания фаинского наследства.

Когда Елизавете было сорок лет, у Елизаветы полезло два зуба мудрости. Оба зуба сильно болели. У человека если мудрость лезет рано, тогда еще можно стерпеть, а если уже в такие годы, совсем плохо.

Лучший в городе доктор по зубам Гуревич сказал Елизавете, что вырвет два зуба мудрости, и вырвал. Но на месте двух зубов остались такие большие ямы, что Елизавета в них проваливалась. Особенно такое происходило, когда Елизавета начинала мудрить.

Потому Елизавета сказала Серковскому, что, с одной стороны, Фаина это Фаина, и как оно там повернется, никто не знает. А с другой стороны, Новиков оставил все на свете свои дела хоть и в хорошем порядке, а кто ж этот порядок хорошо знает.

Елизавета сказала Серковскому, что если б Елизавете кто-то дал мужскую руку, тогда б все на свете устроилось. Еще Елизавета сказала Серковскому, что если у Серковского имеется пустая рука, так пускай Серковский этой самой рукой женится на Елизавете и будет, если что, заодно опекать Фаину.

* * *

Серковский сложил у себя в голове одно с другим, и у Серковского там получилось, что надо жениться на Елизавете, попользоваться Елизаветиным наследством от Новикова, а потом уже как-то Бог приведет ему в жены сиротку-воспитанницу. Тем более из науки Серковский уже знал, что женщины тоже люди и хорошо умирают.

Серковский тихонечко сказал Елизавете, что вот его пустая рука.

Потом Елизавета сказала, что пора бы позвать кого следует к Новикову.

Серковский опять не потерялся и сказал, что хорошо бы к Новикову никого не звать, а потерпеть до ночи и отнести покойничка в погреб. Пускай покойничек еще полежит, пока Серковский через хорошего человека подправит фаинскую метрику под слова, которые говорил Новиков кому следует со слов дуры-свахи. А когда фаинские бумаги выдадутся через Серковского вроде Новикову, тут Новиков вроде и отдаст Богу душу от нахлына чувств, а перед этим вроде словом при Серковском поручит Фаину Елизавете. Тем более Елизавета с Серковским всем на свете расскажут про свое счастье, и сиротке дадутся вроде воспитатели на добрую память и прочее. Новую бумагу спишут со старой, и все хорошо покроется.

И вот как-то уже получилось у Серковского с Елизаветой вынести Новикова и положить в погреб на холодное. Лед с прошлого года в погребе уже весь растекся, а холод еще был, хоть на льду покойничку лежалось бы совсем хорошо. Вот и сейчас папанинцы сильно хвалят лед, говорят, что лед полезный для всего на свете и для науки тоже.

Через сколько-то Серковский взял бумагу. Потом покойничка достали из погреба как живого.

Потом Новиков вроде умер.

Потом сказалось про счастье Елизаветы с Серковским и про Фаину тоже.

Потом Новикова положили в гроб с глазетом.

* * *

Пока гроб с Новиковым стоял на столе в самой большой новиковской комнате, Фаина ничего не ела. Тарелка б на столе поместилась, но Фаине в горло ничего не лезло, хоть с чистым сливочным маслом, хоть без.

Фаина обиделась на всех на свете, что мать на новиковский стол не ставили. Марию из покойницкой повезли в церковь, а потом на кладбище.

Когда поп брызгал на Марию, Фаина плакала сильней. Фаине было страшно, что мать забрызгают до мокроты и мать подумает, что она опять утонула.

Фаина занадеялась, что Новикова в церкви забрызгают до самой ниточной мокроты. Тогда Новиков до рая не успеет высохнуть, и матери будет приятно, что Новиков тоже утонул.

Раз Фаина взяла и положила сухую рубашку на мокрое полотенце, и рубашка потом взяла и вся на свете сделалась с желтыми разводами.

Марина научила Фаину, что сухое мокрому никогда не пара. Фаина подумала, что хорошо человеку быть не материей.

А дальше все начали жить дальше.

Серковский женился на Елизавете, а Елизавета вышла замуж за Серковского.

При Серковском Елизавета сильно похорошела, даже горб у Елизаветы смотрел веселей.

А Фаина при них обоих была Фаиной.

Серковский в душе сильно страдал от наступившего семейного счастья, потому что сам по себе привык к другому счастью и тем более в других домах. Но Серковский по своему опыту человека уже давно знал — если Бог дает человеку, человеку надо брать и тихонечко ждать, когда можно будет сбежать хоть куда.

Женился Серковский на Елизавете и начал сильно хотеть поскорей ехать к Баранидзе-племяннику.

Хотел Серковский поскорей, а получилось, что поехал не с бухты-барахты.

Серковский дождался писем про Баранидзе-племянника и его нехорошую подноготную от хороших людей из Ленинграда, который при царизме звали Петербург. Интересно, что Ленин тогда уже родился, но решил подождать до после Октябрьской революции.

Племянник Баранидзе шел от линии старшего брата Баранидзе-дяди.

Баранидзе как раз ждал хорошего места в самом Министерстве финансов, в Канцелярии по кредитной части. При царизме капиталисты любили брать себе кредиты. А где деньги берут, там как хотят, так и дают.

Племянник Баранидзе с самого своего детства стремился быть при таком месте.

Баранидзе-племянник был мужчина умный, тем более совсем ни на ком не женатый.

Папа Баранидзе-племянника умер за год до Баранидзе, который дядя.

Племянник сначала от родного папы получил хороший капитал, а потом от дяди. Сложилось один и один, и получилось два капитала в одни руки. Другой бы жил и ничего не делал, а Баранидзе был не другой и потому не знал себе покоя.

Особенно Баранидзе-племянник не знал покоя от коней, из-за того что сильно любил с ними играться. Играться с конями — это такое: кони сначала бегут, а потом прибегают. Какой конь первый прибежит, того получаются и деньги. Коням деньги не нужны, потому деньги даются человеку, который загадал на этого самого коня.

Баранидзе-племянник в основном умел загадывать правильно. Наверно, хорошо слышал конское слово. Но случалось и такое, что Баранидзе-племянник плохо расслышивал и тогда отдавал деньги из своих.

При царизме играть в коней было не стыдно, и много кто из буржуазии занимался подобным.

Но этого буржуазии было мало, и некоторые занимались отношениями не с женщинами, а с мужчинами. Баранидзе-племянник как раз был из некоторых и занимался с мужчиной из Атлетического общества.

При царизме мужчины тоже имели болезни. Некоторые имели хорошие болезни, а некоторые — плохие. Баранидзе-племянник опять как раз был из некоторых.

Если б Баранидзе-племянник был некоторый один раз — еще ничего, а два раза — уже сильно много.

И вот Серковский взял свой портфель на замочке и поехал в Петербург.

Баранидзе-племянник жил на Бассейной улице, в богатом доме, на втором этаже. Квартира у Баранидзе была вся в бархатах и канделябрах, а под потолком — люстра с электричеством.

Баранидзе-племянник пустил Серковского к себе.

Этот Баранидзе сам по себе был блондин. Серковский увидел в таком цвете привет от Баранидзе Фаине и заранее обрадовался.

Баранидзе спросил, в чем у Серковского дело.

Серковский начал рассказывать от «а».

Серковский рассказал Баранидзе про Марию и Баранидзе, про большую любовь с разных сторон, про мечты и прочее. Про руки рассказал и про последнее удовольствие тоже.

Потом показал Баранидзе карточку Фаины и стал водить по Фаине руками. Вот носик, вот глазки, вот лобик, вот щечки. И приговорил: дитя похоже на своего родителя как капля в капле.

Баранидзе посмотрел на карточку Фаины, потрогал носик, глазки, лобик, щечки и сказал, что сходства нету никакого. Во-первых, это девочка, а Баранидзе был не девочка.

Серковкий взял и сказал, что бывает интересно — отец девочки брюнет, а девочка пошла по цвету в племянника. А дядя и племянник — это в науке считается родня, и по такой родне можно много сказать на следствии и тем более в суде.

Баранидзе ответил, что у Фаины наука не найдет капель Баранидзе — ни дяди, ни тем более племянника. Из науки уже давно известно — что куда что-то не залилось, то там и не ночевало и прочее.

Серковский взял и достал буквы, каких нету ни в каких азбуках на свете.

Буквы получились такие.

Баранидзе Георгий Александрович инкогнито ездил с господином Карповым Владимиром Матвеевичем в Варшаву, где одиннадцатого дня прошлого мая означенные господа предавались предосудительным действиям в доме господина Юзефа Салецкого (улица Пивная, дом номер двадцать девять, во втором этаже). А шестнадцатого дня прошлого мая господин Карпов обратился к доктору Л., который уже давно знал господина Карпова за больного плохой болезнью, и получил от доктора рецепт на сулему с висмутом и хороший совет показать кому следует, где живет означенный доктор Л. Семнадцатого дня прошлого мая к доктору обратился господин Баранидзе и прочее.

Еще Серковский достал буквы про то, что Баранидзе при живом Атлетическом обществе с плохой болезнью наладился жениться — для порядка и для поправки своего капитала, который был сначала сильно большой, а потом уже стал сильно меньше. И что невеста со своим папой сильно заплачут, если узнают про то и про это тоже.

Из науки уже давно известно — человека устроили так, что все на свете для человека кончается, тем более буквы и слова.

Баранидзе-племянник не стал ждать, когда у Серковского народятся новые буквы, и предложил договориться. Сторговались на сто тысяч без никаких в будущем, и на молчок тоже сторговались. Тем более Баранидзе тихонечко попросил у Серковского расписку, что сто тысяч получаются на сиротку Фаину в знак и прочее.

Серковский и Баранидзе-племянник разошлись хорошо, хоть были как волк волку.

При царизме вся буржуазия между собой была как волк волку. А из науки уже давно известно, что волк волка видит издалека и потому ничего на свете не выклюет. Так и получилось.

* * *

И вот Серковский через бумагу от Елизаветы, которая переняла от Новикова наследство и Фаину, стал по закону опекать Фаину с фаинским капиталом.

Серковский положил капитал под хороший процент и сделал так, чтоб брать оттуда по десять тысяч в год на разное — вроде для Фаины. Еще Серковский сделал на бумаге условие, что Фаина получит свое, только когда выйдет замуж за мужчину, которого Серковский одобрит своими руками. Тем более Серковский уже собрался в нужную минуточку сильно одобрить себя. Еще на бумаге записалось, что если Фаина умрет незамужняя, так капитал перейдет Елизавете или наследнику Елизаветы.

Серковский доложил Елизавете про то, про что Елизавете полагалось знать.

Серковский решил не рассказывать Фаине про капитал, чтоб Фаина не забаловалась.

Елизавета своими руками одобрила решение мужа. Елизавета теперь все время одобряла Серковского и гладила своего мужа каждую минуточку.

Серковский, чтоб не стереться от такой глажки до самой своей печенки, кинулся в советчики по своей присяжной линии к директору Бельгийского акционерного общества конных железных дорог господину месье Камбье. Дело было горячее и без крючкотвора не обходилось. Потому Серковский скоренько получился у Камбье в самых первых людях.

Елизавета продала братнее дело, хоть и продешевила по спешности. На месте, где у Новикова для продажи лежали штуки разной материи, стали расти из горшков в потолок фикусы и прочее. Из ящиков тоже хорошо росло.

Когда еще все на свете не продалось, Фаина ходила расчесывать гребешком разную материю. А когда все на свете стало расти, Фаина расчесывала, что росло.

Елизавета возила Фаину туда-сюда, и Фаина показывалась всем на свете с хорошей стороны. Люди в лицо Елизавете так и говорили, что до чего ж Елизавете ничего не жалко на прошлую сиротку.

А на сиротку много и не шло. Платья и прочее на Фаину портниха перешивала из Елизаветиного. На обувку Фаине Елизавета тратилась, хоть и ругалась, что ноги у Фаины сильно не стоят в росте на месте.

Елизавета Фаину показывала, как живую картинку, а близко к чужим не подпускала. Тем более к детям. Елизавета если что уже держала в своих руках, так крепко — вроде атласных туфель, хоть и до какой-то там минуточки.

А Фаина к чужим, тем более детям, не просилась. Фаина разговаривала и играла с зайчиком и с попугайчиком, которые на потолке жили на месте ангелят.

Елизавета на всякий случай всем на свете знакомым говорила про Фаину, что сиротка не сильно здоровая на здоровье. Еще Елизавета всем на свете знакомым говорила, что сама будет показывать нанятым учителям, как учить Фаину. Что эти учителя до того уже сказали Елизавете спасибо за такую науку, что запросили за свою работу по полцены и ниже.

Учителя посильно учили Фаину чтению, письму, арифметике, французскому языку, немецкому языку и прочему.

Елизавета своими руками и своими ногами тоже учила Фаину, как ходить ногами, как водить руками, как открывать глаза, как закрывать глаза, как открывать рот, как закрывать рот и прочее, что у человека и тем более у девочки открывается и закрывается.

Еще, чтоб в голове у Фаины не залеживалось лишнее, Елизавета учила Фаину физкультуре по советам из книги одного немца. Тем более этот один немец, у которого фамилия похожая на Бебель, только не Бебель, а вроде Фребель, советовал женщинам для физкультуры снимать с себя юбку и ходить на физкультуру совсем без юбки, хоть и в шароварах.

Елизавете для физкультуры пошили шаровары, почти что как показал художник Семирадский у себя на картине про турецкий царизм, которая висела в чайной комнате женской номерной бани Саркисова.

* * *

В баню Елизавета не ходила, потому что при царизме буржуазии такого не полагалось. А шаровары под Семирадского шились Елизавете по выкройке у Лай-Лаевской.

Интересно, что Елизавете сильно мечталось про женскую баню. В бане у человека и тем более у женщины получается все открытое, почти что как в пролетарской науке. Елизавете про никакую науку не думалось, а думалось про разных женщин разное — то и сё. Елизавета складывала женщин у себя в голове, и у Елизаветы там получалась хорошая минуточка слабости.

Про мужскую баню Елизавете тоже сильно мечталось. Если б можно было пойти смотреть в мужскую баню, Елизавета пошла бы. Но при царизме у женщин не было никаких прав, тем более на мужскую баню.

А Фаине тоже пошили шаровары, хоть и не такие, как у Елизаветы.

* * *

Еще Елизавета привела в дом попа Никодима учить Фаину Закону Божию.

В городе Батум Фаина с молоком матери не сильно узнала про Закон Божий, а узнала только, что на небе сидит Боженька, смотрит из своего окошка на землю и ждет, когда люди сделают сильно или не сильно плохое.

А когда Боженька видит от людей сильно или не сильно плохое, тогда он берет длинную иголку и тыкает людей иголкой — тык-тык-тык.

Фаина не боялась Боженькиной иголки, потому что люди — это если какие-нибудь другие, а Фаина — это не люди, а Фаина.

На всякий случай Фаина делала какое-нибудь хорошее. А если все равно получалось плохое, Фаина брала иголку — и немножечко тык-тык-тык себе палец, чтоб Боженька по своей старости лишнее не тревожился и не натруживался.

Фаина умела молиться, хоть и плохо. У Фаины одна рука тянулась за другой рукой, и у порядка получалось, что порядок сильно нарушался.

Порядок нарушался в основном из-за того, что Фаина сильно смотрела на икону про Христа, как Христа поставили двумя ногами на одну полочку и прибили, а две руки прибили на две стороны света. Фаина смотрела на такое и жалела Христа и попугайчика тоже. В голове у Фаины Христос как-то взял и сложился с попугайчиком, как попугайчик стоял двумя ногами на одной палочке, тянул свои руки на две стороны света и пел всем людям про хорошее, хоть и нечеловеческим голосом.

И вот поп Никодим по порядку начал учить Фаину Закону Божию.

В Законе Божием Фаина своим языком пошла далеко, а своей головой стала и застояла на месте, потому что, считай, сразу по Закону везде на свете получилась вода.

Про небо и землю Фаина выучила, про безвидность и про пустоту выучила, про тьму без дна тоже хорошо выучила. А когда поп Никодим сказал, что Дух Божий носился над водой, Фаина запросила, пускай Дух Божий на всякий случай поносится где-нибудь над сухим.

Поп Никодим сказал Фаине, что Дух Божий сам давно уже знает, где ему носиться, и что никому из людей не надо за него сильно переживать.

Фаина спросила попа Никодима, или он своими глазами видел, как Дух Божий носится над водой.

Поп Никодим сказал Фаине, что своими глазами не видел, но хорошо знает по Закону.

Тогда Фаина сказала попу Никодиму, что не будет переживать за Дух Божий.

Фаина переживать за Дух Божий не перестала, потому что своими глазами видела, как мать сначала летела над водой, а потом упала в воду — и всё.

* * *

И вот один раз Фаина своими глазами увидела, что муха, которая под самую зиму умерла и такой осталась лежать в окне, весной воскресла.

Фаина спросила у попа Никодима, муха сама по себе божеское создание или кого.

Поп сказал, что божеское.

Фаина спросила, сколько поп знает в городе божеских людей, которые воскресли.

Поп сказал, что в настоящую минуточку никого не знает, но твердо заверил, что узнает, когда кто-то из людей возьмет себе и воскреснет.

Фаина спросила попа, зачем Бог для людей пожалел воскресение, а для мух не пожалел.

Поп сказал, что Богу для людей ничего не жалко — ни смерти, ни воскресения, что у мух нету терпения ждать, а у людей есть. Тем более мухи притворяются, а людям лишнее расстройство.

Фаина сообщила про воскресение зайчику и попугайчику. Они сказали Фаине, что поделятся с ней терпением, хоть у них самих мало, и что пускай Фаина хорошо научится засыпать-просыпаться и на всякий случай зудеть мухой.

Когда Фаине опять приснился сон про мать, Фаина рассказала все на свете про мух матери.

Мать пожалела дочечку за то, что она зря тратит свои силы. Мать сообщила Фаине, что сама она нисколечко не стремится воскреснуть, потому что в раю до того прекрасно, что там все люди на радостях все время женятся.

* * *

Для всего хорошего в здоровье Фаину начали возить в аркадскую водолечебницу со всеми на то время царизма полезными приспособлениями — разные души имени Шарко, душ из пара, душ с лекарствами, душ из сухого воздуха, из песка и прочего.

Елизавета советовалась с доктором Шмулевичем, и всю на свете водную науку применяла на Фаине. Тем более Елизавета любила применять и смотреть, что будет.

Фаина сильно хотела, чтоб ее взяли за руку, хоть за левую, хоть за правую. Особенно Фаина хотела, чтоб так сделала Елизавета. Елизавета Фаине так не делала, хоть Серковскому делала. Интересно, что Фаина не проводила разницы между собой и Серковским для Елизаветы.

Фаина для Елизаветы хорошо учила все на свете уроки, вышивала крестиком, танцевала. В дýше Фаина стояла тоже хорошо.

Если б Фаина могла чего-то не делать, она б в дýше из воды никогда не стояла. Вода Фаине была как острый ножик. В воде люди тонут, и с людьми в воде случается всякое плохое.

Фаина сочинила про это стих, что если взять немножечко воды, так получится речка, а не море, что в море тонут корабли, а по реке плывут себе двери.

Про речку Фаина узнала из географии. Географию Фаине давал учитель Зябров. Учитель Зябров дал Фаине географию от речек до самых северных морей и пропал. Фаина хотела спросить у Елизаветы, а не спросила, может, учитель Зябров утонул, а если утонул, так где — в речке или в море, а если в речке или в море, так в каких по имени.

В Батуме Фаина не видела речку, и в Одессе тоже. Из рассказов учителя Зяброва речка увиделась Фаине хорошей, лучше моря. Фаина даже обошла весь дом и сказала всем дверям, что на всякий случай дверям надо хорошо поплавать в речке. Двери сказали, что будут сильно рады. И Фаина на всякий случай пустила все на свете двери в речку.

Интересно, что вода в ванной или в корыте Фаину нисколечко не пугала. У ванны и у корыта были два берега — левый и правый, за них можно было держаться двумя руками — левой и правой. Когда вода ровно бежала себе из крана, тоже было не страшно — Фаина назначала крану, и кран вроде сам заворачивался.

А вода в лечебнице сама не заворачивалась, хоть ты ей что.

Фаина сложила у себя в голове одно с другим, и у Фаины там получилось, что надо открыть рот на всю широту и глотать воду в живот, что вода через живот потечет дальше и на самом конце выльется в дырочку. Фаина еще не знала всю науку. Но Фаина у себя в голове понимала, что всю воду человеку выпить не дано. Всю воду Фаина выпить и не стремилась, а стремилась выпить только ту воду, которая главная.

Фаина перед душем спрашивала, какой душ будет. Если с чем-то, тогда душ не считался. Если из чистой воды, — хоть который бьет по всей на свете Фаине, хоть который гладит всю на свете Фаину, — тогда Фаина на всю на свете широту открывала рот.

Тут Фаина узнала, что в животе у человека места сильно мало, а дальше вода идти не хочет, а требует у человека терпения.

Фаина позавидовала Елизавете, что у Елизаветы есть горб. По расчету Фаины, в горбе у Елизаветы находилась пустота. Получается, воде б понравилось туда литься.

Потом Фаина придумала, что надо глотать воду и сразу плакать. По своему опыту Фаина уже давно знала, что на слезы терпение не надо.

* * *

Так было, пока Елизавета не пришла в душ смотреть.

Раньше Елизавета за Фаиной не смотрела, потому что смотрела за своим животом.

Елизавете исполнилось сорок пять лет, и она скоренько стремилась народить своего ребеночка. У женщин в сорок пять лет ребеночек тоже нарождается, но уже сильно хуже. Елизавета получилась из таких женщин, у которых совсем плохо.

Из науки уже давно известно — прежде чем народить ребеночка, женщине надо ребеночка завязать.

У Елизаветы ребеночек никак не завязывался. Елизавета гладила Серковского и тут, и там тоже, а ничего.

По возрасту у Елизаветы начались сильные женские перебои. Елизавета не считала это за перебои, а считала, что это у Елизаветы завязался ребеночек. Елизавета ложилась в кровать и никуда не вставала, даже в уборную.

Елизавета звала к себе Фаину и наказывала, чтоб Фаина разговаривала с завязанным ребеночком.

В первый раз Фаина спросила у Елизаветы, почему будет разговаривать с ребеночком Фаина, а не Елизавета.

Елизавета объяснила, что Фаина еще не выросла и ребеночек не испугается голоса и вида.

Фаина сказала, что пускай Елизавета не переживает из-за своего голоса, что он немножечко писклявый, и из-за своего лица, что оно чуточку скривленное. Ребеночек еще никаких на свете людей не слышал и тем более не видел, потому ничего не испугается.

Елизавета из-за ребеночка была сильно хорошая и сказала, что Фаина еще не знает всей жизни. Ребеночек лежит у Елизаветы в животе, и ему хоть как, а неудобно смотреть на свою мать. А голос у Елизаветы прекрасный, как у знаменитой артистки пения, но от головы до живота доходит сильно тихонечко.

Фаина сказала Елизавете, что теперь все узнала про жизнь и будет говорить с ребеночком, сколько назначат.

Фаина рассказала ребеночку про зайчика и попугайчика и про арифметику — про сложение и вычитание.

На второй раз Фаина сразу села рядом с животом Елизаветы и опять рассказала, что уже рассказала прошлому ребеночку.

И на третий раз, и на четвертый, и на следующий.

После следующего Елизавета никуда не легла, а пошла с Фаиной в душ, чтоб смотреть.

Назло Фаине пустили душ из воды имени Шарко.

Вода выпустила из себя вниз толстые и тонюсенькие нитки, и они начали бить Фаину по чем попадало.

Фаина открыла рот, и туда забила вся на свете вода. Фаина, как уже давно привыкла, заплакала без голоса. И страх у Фаины стал сильно легче на вес.

Как раз на этот день страх стал легче, а вода стала тяжелей. Вода начала бить в самую нутрь Фаины и уже доставала до самого конца живота, а потом даже и еще дальше.

Из Фаины полились не только слезы, а и вода. Одно лилось наверху, а другое лилось нанизу. Фаине стало легко, как на двери.

Все это время Елизавета смотрела, как душ здоровит Фаину.

Тут у Фаины снизу полилась не вода, а кровь.

Елизавета закричала и начала показывать пальцем.

Служительница, которая стояла и тоже смотрела, выключила воду.

Вода выключилась, а кровь нет.

* * *

Фаине было уже тринадцать лет, и Елизавета честно рассказала Фаине про женское.

Фаина не испугалась, что дальше у Фаины все так и будет.

Елизавета тоже не испугалась. Хоть Елизавета и была дурочка, а придумала.

Фаина росла себе в новиковском доме без подруг и чужих знакомых людей. Люди в городе знали, что у Елизаветы и Серковского имеется воспитанница. Люди одобряли доброту, но никто из людей не лез со своими советами и тем более приветами.

Так почему б в своем доме, между своими по-хорошему не сделать хорошее дело.

Елизавета сложила у себя в голове один и один. И у Елизаветы получилась Фаина уже не одна, а с ребеночком для общего хорошего дела.

* * *

Серковский в доме бывал, хоть и редко. Серковский сильно много работал — и по адвокатству, и по трамваю-конке, и по комитетам.

Елизавета просила, чтоб Серковский жалел себя для нее.

А Серковский как раз для Елизаветы жалел, а для всего другого не жалел. Тем более для Верочки Николаевской, 1874 года рождения. Верочка красиво пела в театре хором. Другое Верочка тоже хорошо могла, хоть уже и не хором.

Серковский каждый день помнил про Фаину. Тем более капитал Фаины хорошо копился в банке.

Про Елизавету Серковский тоже помнил. Тем более капитал Елизаветы почти что уже разошелся на все на свете.

Серковский складывал у себя в голове одну с другой, и у Серковского там получались уже не Фаина с Елизаветой, а вертучие цифирки в кудельках. И до того эта вертучесть доходила, что из всех на свете цифирок получался один нуль без никаких куделек. А потом этот нуль брал и начинал себя нулить.

* * *

Серковский учитывал свои деньги как адвокат и как советчик у Корбье при трамвае-конке. Серковскому на себя денег было не жалко, просто жалко было тратить свое.

Елизавета счет своим деньгам не знала. Елизавета чужие деньги считала хорошо, а для своего капитала у Елизаветы имелся муж. А муж у Елизаветы был кто? Серковский. А Серковский чужих денег не считал, у Серковского свои имелись, хоть и сильно текучие.

Серковский у себя в голове понимал, что если б Елизавета не взяла Серковского себе в дом, Серковский не стал бы так близко к Фаине и к фаинскому капиталу. Потому Серковский говорил Елизавете спасибо-пожалуйста и покупал Елизавете за ее деньги хоть что.

По своему опыту адвоката Серковский давно знал, что у людей жены умирают и от чего-нибудь нестрашного. Серковский надеялся на такое же и не хотел, чтоб Елизавета умерла от холеры или от заворота кишок.

Елизавета не собиралась умирать ни от чего, а только здоровела вместе со своим горбом.

* * *

И вот настала минута, и Елизавета сказала Серковскому, что Фаина уже доросла, что чего Фаине собак дома гонять, что пускай Серковский поспит с Фаиной для общего хорошего дела.

Серковский был мужчина. Но и для мужчины бывают в жизни удивления. Интересно, что просьба Елизаветы Серковского не удивила.

Серковский с ходу сказал Елизавете, что согласен ради Елизаветы хоть в эту самую минуточку. Что Фаина будет сильно рада, потому что любит Елизавету до смерти. Что только надо будет придумать все по-семейному.

Серковский сказал от всей своей души. Из науки уже давно известно, что душа у человека — это не голова. В голове у Серковского закрутилось другое.

Серковский сделал себе план жениться на Фаине после Елизаветы. План есть план. А родить ребеночка от Фаины при живой жене для своей жены — это никуда на свете в план не впихивается.

Серковский подумал, что Бог заберет Елизавету себе, а не так скоренько, как у Фаины сможет народиться ребеночек. Перед людьми ребеночек получится от Елизаветы.

Потом останется ребеночек сироткой без мамаши, и будут его сильно жалеть. А мамаша у ребеночка — как раз живая Фаина. Фаина тогда не удержится и расскажет все на свете людям. И никакие деньги такого уже не закроют.

Слово у Елизаветы получилось, почти что как ребеночек — вылезло и обратно уже не запихнешь.

Из науки уже давно известно, что людям в основном дан разум. Серковский был человек из людей. И Серковский в основном имел разум. А разум всегда сильней удивления.

* * *

И вот Елизавета пришла к Фаине после уроков и призналась, что сейчас начнет большой разговор женщины с женщиной, потому Фаина пускай сейчас не делает всю на свете физкультуру, а только приседания.

Фаина начала делать приседания, а Елизавета высказала свою просьбу родить хорошего ребеночка.

Фаина ничего не знала про рождение. Про смерть знала, а про рождения Фаине зачем? Фаину же уже народили.

Фаина доприседала до сто, стала на месте и честно пообещала родить Елизавете все, что надо. Для точности Фаина попросила Елизавету написать по буквам, как надо, что надо и прочее.

Елизавета сказала, что лучше расскажет Фаине на своих словах.

И вот Фаина узнала от Елизаветы, что у людей отцы начинаются еще до того, как появляются дети. Фаине надо будет полежать с мужчиной, а мужчина за это зальет в Фаину из себя. Потом в животе у Фаины завяжется ребеночек и вылезет оттуда, куда его залили.

Фаина сказала Елизавете, что поняла до самого последнего. А самое последнее уже не поняла. У людей заливают куда? В рот. А если ребеночек будет выходить из рта, так он поцарапается об зубы. Пускай Елизавета скажет, зубы Фаине доктор Гуревич вырвет заранее? Или доктор Гуревич успеет вырвать, когда ребеночек наготовится вылезать?

Потом Фаина сказала, что если счет сделается на три-четыре дня, пускай доктор Гуревич рвет в эту минуточку, чтоб сильно не спешить. При спешке зубы потеряются через один, а обратно Фаина в рот ничего чужого не возьмет.

Елизавета сказала, что Фаине рано думать про свой рот, а самое время думать про свое слово перед семьей, куда Фаину взяли и выкормили на чистом сливочном масле и прочем.

Еще Елизавета сказала, что вечером придет и покажет на Фаине, куда мужчина зальет Фаине из себя.

* * *

Фаина взяла слова Елизаветы в свою голову и сильно запереживала.

Фаина попросила Марину тихонечко перестелить постель, хоть постель у Фаины менялась день назад.

Потом Фаина попросила Марину, чтоб она намыла Фаину на ять.

Еще Фаина попросила Марину помыть голову Фаине не розовым брокарским мылом, а брокарским мылом в фасоне зайчика — на хорошую удачу.

Фаина уже три раза писала Брокару в саму Москву, чтоб там наварили Фаине мыло и в виде попугайчика тоже.

Ответ три раза потерялся на дороге в Одессу. Фаина боялась, что ответ три раза утонул в воде, и три раза сильно переживала.

На всякий случай Фаина начистила зубы и прополоскала рот до самого горла абрикосовым полосканием из аптеки Фишеля Адлера. Тем более «адлер» по-немецки значит «орел», а орел боком сильно похож на попугайчика.

По-немецки Фаину учила учительница Розалия Феликсовна Блюменкранц. «Роза» по-немецки будет «блюмен», хоть Розалия боком тоже сильно была похожа на попугайчика.

По-французски Фаину тоже учила Розалия Феликсовна Блюменкранц. Но по-французски — это человеку не по-немецки. Интересно, что по-еврейски — это почти что по-немецки, хоть Фаина про это не знала. Фишель, который был Адлер, — по-еврейски почти что «рыба». Рыбы обычно плавают в воде, а Фаина и без Фишеля, который Адлер, сильно надеялась поймать такую рыбу, которая расскажет Фаине про последнее слово матери. Потому что одно слово — это не много, а два — уже сильно много, хоть слово не цукат.

Еще Адлер продавал розовые леденцы, сваренные тонюсенькими лепесточечками. Лепесточечки было сильно вкусно раскусывать по несколько за раз и хрумтеть всеми на свете зубами.

Фаине про леденцы рассказала Марина.

Марина пошла к Адлеру купить не леденцы, а одеколон по имени «Подмышечный» — мазать под руками, хоть в новиковском доме никаких мышей нигде не водилось.

Пошла Марина за подмышками, а принесла попробовать целый фунт леденцов. Фунт леденцов закончился через час, потому что это человеку не пуд соли.

Марина принесла еще фунт под сильное слово Фаины терпеть и хрумтеть по одному леденцу и одним зубом.

Фаина придумала солить леденцы, чтоб елось дольше. Но дольше никак не елось.

Фаина до того полюбила розовые леденцы Адлера, что сделала секрет из леденцов под пышной юбкой у куклы. А куклу посадила на тумбочку возле своей кровати.

Фаина особенно начистила себе уши и нос. В уши пошло розовое мыло, а в нос — абрикос.

Фаина знала, что в уши и в нос наливают капли. Потому Фаина решила, что мужчина может тоже.

Ужин Марина принесла Фаине в комнату и сказала, что это Елизавета приказала.

Фаина съела запеканку с мясом и черносливом и начала все на свете запивать компотом из яблок с грушами. Компот отдавал Фаине чем-то еще. Фаина хотела понять, чем компот отдает, но не успела, потому что компот выпился быстрей понятия.

Фаина никогда не терпела догонять — хоть понятие, хоть что, хоть кого, и села ждать на кровать.

* * *

Елизавета пришла с полотенцем, когда в доме уже совсем стемнело и затихло.

Фаина подумала, что Елизавета сейчас начнет полотенцем проверять пыль по углам Фаины. Тем более что Фаина забыла попросить Марину почистить у Фаины углы между всеми пальцами на ногах.

Елизавета нигде не села, а стала на месте и начала командовать, как на физкультуре. И то с себя снять, и то с себя снять, и то тоже снять. И ноги разложить на ширину плеч. И ноги согнуть коленями наверх. И руки положить под себя.

Елизавета сказала Фаине, что через три минуты у Фаины начнется новая жизнь женщины. Что еще до мужчины, который придет через назначенное Богом время и зальет, надо сделать большое дело.

Елизавета сказала, что лучше всего ребеночек получается, если заливают через низ, получается до живота самый короткий путь, и потом ребеночек нигде не запутается в кишках. И сейчас Елизавета тихонечко своей рукой посмотрит для ребеночка, как там, что и прочее.

Елизавета стала коленями на кровать перед Фаиной, подпихнула под Фаину полотенце и засунула свою первую руку в Фаину.

Фаина не ожидала руку Елизаветы, хоть все время ожидала руку человека по отношению к себе. И до того Фаина такое ожидала, что за столом сразу хватала вилку. Вилка Фаине виделась как рука, тем более эта рука хорошо кормила.

В комнате было почти что темно. Горела только малюсенькая лампочка в углу, на круглом столике. При царизме были такие лампы — с абажурчиками. Народ как-то терпел без абажурчиков, и ничего, никто из народа от этого не умер. Из науки уже давно известно, что народ мёр от другого.

В Фаине от руки Елизаветы стало сначала тесно, а потом стало больно. Фаина крикнула, но из сильного уважения и сильного страха не дернула ни своими ногами, ни чем своим, и не заплакала.

Елизавета начала гладить второй рукой живот Фаины и шептать тихенькое и сладенькое — ло-ло-пс-пси-сис-сис.

Фаина слушала голос и руки Елизаветы.

Голос и руки у Елизаветы договорились втроем и рассказывали Фаине вместе про ло-ло-пс-пси-сис-сис.

* * *

Еще при матери Фаина плакала и кричала, когда мать резала материю ножницами. Тем более Фаина плакала и кричала, когда мать рвала материю руками. От ножниц шел страшный лязгот, а от рук — страшный трéскот.

Мать кидалась к своей дочечке и шептала тихенькое и сладенькое. Про что — Фаина тогда еще не знала, а сейчас уже не помнила, что тогда не знала, про что это было. Может, и про ло-ло-пс-пси-сис-сис.

Когда Фаина переедала, фельдшерица делала Фаине клизму — отвар из ромашки с льняным маслом. Фельдшерица не сразу засовывала в Фаину. Фельдшерица сначала давала Фаине платочек, мокрый от одеколона провизора Остроумова, и говорила втянуть платочек в нос. Потом фельдшерица гладила вокруг дырочки и шептала что-нибудь тихенькое и сладенькое — ло-ло-пс-пси-сис-сис. От такого утишалось везде, тем более вокруг. Потому Фаина не дергалась, когда фельдшерица засовывала и заливала.

Фаина уже давно знала одеколон по имени Корилопсис. Одеколон пересиливал все на свете, даже весь на свете горшок после клизмы.

У Фаины Корилопсис был не цветок, а грек. Грек Корилопсис служил в магазине, где покупалось все на свете высушенное и пахучее до головного дурмана. Перемолотое тоже покупалось. Там была гвоздика, ваниль, корица и прочее для мучного и сладкого.

Раз Марина, гуляючи с Фаиной, завела Фаину в пахучую дверь.

Марина пошла завесить, за чем пришла, а Фаина осталась стоять на месте. Фаина, может, пошла б дальше, если б не Корилопсис, который стоял и тянул свою руку к Фаине.

Фаина сложила у себя в голове одно с другим, и у Фаины там получилось, что Корилопсис ждал Фаину.

Фаина положила свою руку на руку Корилопсиса. У Корилопсиса рука была не жаркая, по цвету как несильный чай и сильно гладкая. Лицо у Корилопсиса было такое же, хоть Фаина его лицо ничем не трогала.

Фаина сказала Корилопсису:

— Здравствуйте.

Корилопсис ничего не ответил.

Фаина хотела забрать свою руку у Корилопсиса раньше, чем Корилопсис заберет свою руку у Фаины. У Фаины все всегда забирали свою руку раньше, потому Фаине на всякий случай и захотелось.

А Корилопсис молчал, хоть свою руку никуда не забирал.

Тут Марина сказала Фаине, что надо выходить.

Фаина сказала Корилопсису:

— До свидания.

И вышла со своей рукой.

Фаина была дурочка, а не дурочка, и сразу увидела, что грек Корилопсис сделан не из человека, а из дерева.

Так для Фаины получилось еще лучше, потому что дерево при случае хоть и сгорит, а не потонет.

* * *

За хорошее поведение Елизавета водила Фаину в разные кондитерские, чтоб Фаине было приятно и чтоб другие видели.

Фаина просила у Елизаветы цукаты с мороженым и получала.

Цукаты Фаина кушала от всей своей души. Цукаты жили во рту почти что очень долго. Фаина каждый раз хотела не глотать цукаты, а оставлять в живых навсегда. Но из науки давно известно — не всякому человеку дано такое, чтоб не проглотить то, что уже у человека во рту. Тем более сладенькое.

Елизавета говорила Фаине, что девочкам нельзя много сахарного, что от многого сахарного у девочек появляются неправильные мысли. Что сначала такие мысли появляются про сахар, а потом про что попало.

Фаина спросила у Елизаветы, или одна порция цукатов с мороженым — это много.

Елизавета сказала, что нет. Что две порции — это уже много.

* * *

Фаина про что попало думала, а про что попало с сахаром — не думала.

Фаине захотелось испытать себя на сахар.

Фаина ночью встала с кровати, тихонечко пошла, взяла из буфета, который для прислуги, сахарницу и всю съела.

Голый сахар был Фаине еще вкусней всех на свете цукатов. Тем более колотые кусочечки сначала сладенько кололи язык, щеки внутри и верх тоже. Потом кусочечки скоренько успокаивались и сами катились на низ, как вода. Цукаты застревали, а сахар нет, не застревал. Хоть Фаине нравилось носить в зубах цукатные крошки, сахар из сахарницы понравился еще сильней.

Фаина спросила у Марины, где в доме есть сахар кроме сахарниц и банок.

Марина сказала, что в кладовке за кухней есть голова на полпуда.

Фаина попросилась к голове.

Голова стояла без шеи. Если б у головы была шея, тогда б по виду голова была похожая на длинную вверх прическу женщины в синем толстом платке домиком. А так на голове был не платок, а толстая синяя бумажка.

Фаина отвернула бумажку и потрогала голову. Голова была гладкая, как рука у Корилопсиса, хоть белая и никакая по теплу и холоду.

Еще голова была гладкая, как живот у Фаины. Фаина знала про свой живот, потому что сама себя гладила. Фельдшерица научила Фаину гладить живот, когда в животе болело. Фаина для сравнения гладила и свои руки, и свои ноги, и свои щеки с носом и с губами. Живот у Фаины всегда был лучше всего на свете.

По цвету голова у сахара была даже белей, чем живот у Фаины.

Фаина погладила голову у сахара рукой, как учила фельдшерица.

Потом Фаина послюнявила палец и начала кататься пальцем по голове — от самого верха до самого низа.

Потом Фаина встала на скамеечку, обхватила голову двумя руками и начала лизать острый верх. Языку было колко и сладко. Как когда Фаину целовал попугайчик или мужчина с карточки.

Марина сказала Фаине, что уже хватит, и увела из кладовки.

Фаина пришла в свою комнату, легла на кровать, хоть Елизавета запрещала днем лежать. Фаина завернула платье с рубахой, стащила панталоны и начала гладить сама себя сахарными руками.

Фаине было сладко. Фаина хотела, чтоб животу тоже стало сладко от сладких рук.

Животу стало сладко и колко.

И Фаина начала думать про сахар.

* * *

Другая молодая девочка, может, начала думать про сахар с мужчинами. Фаина была не другая и потому думала только про грека. Мужчины как мужчины для Фаины не пахли и не кололись. Мужчины как мужчины были для Фаины никакие, хоть с руками, с ногами и с усами, как у грека. Грек есть грек.

Фаине уже исполнилось тринадцать лет, у Фаины уже началось женское. Но Фаина ничего не знала про мужчин как причину для любви у женщины к мужчине. И как про причину для детей Фаина про мужчин ничего не знала.

Про человеческую любовь Фаина понимала, что любят мать и людей за все хорошее с их стороны, хоть за усы и одеколон. А про нечеловеческую любовь Фаина не знала.

Откуда б Фаина узнала? Может, попугайчик бы и рассказал, но Фаина у попугайчика не спросила. Тем более попугайчик не был человек. А у зайчика и спрашивать не надо. Зайчик есть зайчик. У Елизаветы Фаина ничего не спрашивала. Марина, может, сказала б, но Фаина не знала, про что спрашивать. А про что не знаешь, для того вопроса и нету.

Фаина теперь понимала, что мужчин пускают жить дома отцами. Но зачем — доподлинно не понимала. Не понимала Фаина и про то, как из мужчины получается отец. Женщина как-то рожает ребенка и живет. Отец — делается для ребенка. А вместе у Фаины ничего не складывалось.

* * *

Как из мужчины получается муж, Фаина увидела своими глазами, когда Серковский и Елизавета в церкви отдали один второму колечки и поцеловались в губы.

Потом Серковского Елизавета оставила в доме на целую ночь, потом на целый день. Так и пошло все на свете прочее.

Через неделю Фаина заждала, когда из Серковского получится отец, и спросила у Марины.

Марина пырскнула и ничего не сказала.

Фаина начала каждый день бояться, что Елизавета выгонит Серковского из дома на улицу как негодящего.

Елизавета ни одного раза не выгоняла Серковского из дома на улицу. Фаина подсматривала — Елизавета никогда не выгоняла, а даже целовала, как в церкви, в самые губы с усами и обещала ждать.

Когда Елизавета прощалась с Серковским и стягивала рот в тесную дырочку, Фаина делала то же самое со своими губами, потому что сильно переживала.

Фаина с самого первого дня в новиковском доме говорила Новикову и Елизавете спасибо и своим голосом, и в своей голове тоже — за хлеб, за чистое сливочное масло, за сахар, за кровать, за крышу и за приют для зайчика с попугайчиком.

Фаина решила любить Елизавету как свою мать.

Фаина решила любить Новикова как своего отца, тем более у Новикова были усы, как на комоде.

Фаина умела любить мать, а любить отца — нет. А Новиков умер и ничему на свете из любви Фаину не научил.

У Серковского тоже были усы, и Фаина боялась, что опять ничего не получится.

Месяца через три Фаина подумала, что Елизавета сильно жалостливая и терпеливая. Фаина успокоилась за Серковского.

При жизни мать все время обнимала и целовала дочечку, и Фаина получилась приученная. Тем более женщины, которые приходили на заказ, тоже обнимали и целовали Фаину — кто в щечку, кто в шейку, кто в лобик, кто куда.

При царизме было сильно много поцелуев, объятий и прочего. Тем более при царизме в этом не щадили детей.

* * *

Елизавета скоренько научила Фаину делать ногами реверансы и другие обидные для гордого человека штуки. А поцелуи в лицо от Фаины Елизавета сразу отпихнула двумя своими руками. Фаина за такое на Елизавету не обиделась, а решила любить Елизавету сзади.

Когда Елизавета посредине комнаты наполовину боком сидела, а наполовину боком лежала на малюсеньком диванчике без никакой спинки, Фаина подходила и вроде поправляла на спине у Елизаветы шаль. Шаль была из шелка — с кисточками, красная, синяя и прочая. Елизавета всегда ходила в шалях. У Елизаветы разных шалей было несчетно, из разной материи.

Фаина подходила к Елизавете сзади, пальчиками проводила по шали и на секундочку прижималась к горбу. Горб на секундочку прятался в живот Фаины, и Елизавета получалась уже без горба.

Фаина мечтала рассказать Елизавете, что Фаина может еще лучше спрятать горб, чем все на свете шали. Тем более шали делаются из материи и снашиваются. При царизме от людей скрывали, что люди тоже сделаны из материи и потому тоже снашиваются и прочее.

Фаина ожидала, когда Серковский сделается отцом Фаине, а Серковский не делался. Один раз Фаина стянула перед Серковским рот, как делала своим ртом Елизавета. Серковский засмеялся, а отцом не сделался. Фаина это переживала и еще сильней тянулась к Елизавете.

* * *

И вот настало. Фаина приняла руку Елизаветы в себя, и допустила эту руку до самого своего сердца, и в самое свое сердце допустила тоже. В сердце у Фаины уже стоял Корилопсис. Но Корилопсис стоял возле самой двери, а Елизаветина рука тихонечко пошла себе дальше. Пошла рука туда, где руке сильно запахло корицей, гвоздикой, ванилью и прочим дурманом для всего на свете и для руки тоже.

Еще по пути Фаина хорошо поняла, что рука Елизаветы не запутается ни в кишках, ни тем более в душе. В душе у Фаины Корилопсис не стоял, и ничего не стояло, хоть там и было перекопано. Фаина понадеялась, что душу Бог положил как раз под расчет, тем более сердце положилось не прямо, а наскоски, хоть и самую чуточку.

Елизавета сильно устала и прилегла на Фаину.

В комнате захолодало, потому Елизавета не вытащила свою руку, а держала в Фаине, как женщины держат руку в муфте — для тепла.

А другой рукой Елизавета накрыла Фаине лицо — опять для тепла, хоть уже Фаины. Получилась на лице у Фаины шаль с кистями, только из другой материи.

Фаина лежала и боялась потревожить Елизавету. К руке Фаина уже привыкла, Фаине было уже не тесно и не больно.

Фаина думала, что рука Елизаветы тоже уже хорошо привыкла.

Когда зайчик с попугайчиком были еще маленькими, Фаина водила зайчика с попугайчиком по всем углам дома, чтоб они там привыкли. Когда Фаина попала к Новикову, Фаину тоже водили. Из науки известно, что привычка — большое дело для животного и для человека тоже, тем более человек — не животное.

Дышать ничем на своем лице — ртом или носом — Фаина не могла. Фаина тихонечко задышала своим животом и засмотрела через пальцы Елизаветы. Фаина смотрела на потолок, на зайчика с попугайчиком. Фаина водила свои глаза туда-сюда, и глаза быстро запутались, где кто.

Потом Фаина смотрела на пустую высоту до самого высокого потолка и думала, что Елизавета сладкая, как грек Корилопсис.

Потом Фаина уснула.

* * *

Утром Фаина проснулась и встала.

Фаина встала и села.

Голова у Фаины была сильно круглая, крутилась кругом и ничем ни за что не цеплялась — ни носом, ни ушами, ни бровями.

Фаина посидела, пока голова расставилась по всем на свете своим углам.

Фаина потянула шнурок, чтоб прибежала Марина.

Марина не прибежала.

Пришла Елизавета.

Елизавета пришла, и у Фаины отдалось в животе.

Живот у Фаины не заболел, а тихонечко сказал:

— Ко-ри-лоп-сис-сссссс.

Елизавета сказала Фаине, что с сегодня Марину рассчитали, что теперь возле Фаины будет ходить Галина.

Галина была немая и плохо слышащая девушка. Раньше Галина тоже находилась в доме у Новиковых, стирала и гладила всю дорогую женскую материю — кружевное, батистовое, шелковое. Считалось, что Галина сильней других работниц понимает утюг, за это Галине полагалась копеечка сверху. Еще Галина понимала пятна на шелке и умела хорошо их выводить на чистое.

Галина мало того что была немая и плохо слышащая. Галина была совсем придурковатая, хоть чистая на лицо и с длинной черной косой.

Сначала с Галиной никто из прислуги не дружил по поводу слуха вместе с голосом. Зачем дружить, если ни поговорить, ничего. А когда у Галины нашлась еще и придурковатость, тогда тем более. И вот такая девушка выслужилась почти что до верхов.

Марина говорила, вроде танцевала после рюмки, — направо и налево без передышки. Елизавета за Мариной это знала, но терпела Марину как хорошую прислугу. При царизме буржуазия все время плакалась, что хорошей прислуги нету, хоть сама угнетала и хорошую тоже.

А тут в доме настала минуточка, когда язык у Марины мог натанцевать не на рюмку, а на целое ведро.

Елизавета знала, что в доме будут обсуждать, почему хозяйка рассчитала хорошую Марину.

Елизавета сделала умно.

Елизавета у Павлы, которая смотрела в новиковском доме за всем на свете хозяйством, узнала про Марину, что у Марины на подходе имеется один хороший мужчина. Этот мужчина женихался с прицелом на женитьбу. Кроме женитьбы у мужчины было желание получить за Мариной приданое. Марина этому мужчине сама наобещала приданое. А какое у Марины приданое, если у Марины больная мать на руках и на доктора не всегда хватает.

Елизавета подошла к Марине и тихонечко сказала, что краем узнала про жениха Марины. Что мечтает осчастливить Марину за труды вокруг сиротки Фаины. Что дает Марине деньги — две тысячи рублей. Что дает деньги не на руки, а как приданое. Что никогда бы не отпустила Марину, если б сама не вкусила мужа.

У Марины от такого язык упал в обморок. Счастье вкусить мужа — есть счастье вкусить мужа, хоть и за приданое.

Галина жила не в доме, а была приходящая на день с утра до вечера.

* * *

Елизавета тоже стала приходящей к Фаине, только с вечера, и приходила почти что месяц.

Елизавета все про Фаину знала, и когда у Фаины под юбкой что, тоже знала. А еще раньше Елизавета узнала секрет под пышной юбкой у куклы. Елизавета не объявила секрета, а сама при случае хрумтела по пять леденцов за один раз.

Елизавета, когда приходила смотреть дорогу для ребеночка, всегда спрашивала, или выпила Фаина компот. Фаина всегда честно признавалась Елизавете в компоте. Елизавета хвалила Фаину за компот и за то, что компот до того хорошо разливается по всем углам Фаины, что все твердые углы у Фаины делаются мягкими и круглыми.

Настал день, когда Елизавета пришла к Фаине с Серковским.

Раньше Елизавета никогда не говорила Фаине, кто из мужчин будет заливать.

Фаина подумала, что Елизавета решила сама залить, чтоб наверняка. Тем более Елизавета долго делала упражнения.

А нет, Елизавета и не собиралась сама.

* * *

Интересно, что у Фаины не было стыда ни перед женщинами, ни перед мужчинами. Что не было перед женщинами, такое объясняется и без науки. А что перед мужчинами — про такое надо было бы спросить у науки. Но у науки никто, кому надо было бы, не спросил. А с наукой так — про что не спрашивают, про то наука не отвечает.

Фаина не понимала разницу между мужчиной и женщиной, которую понимают другие люди, тем более женщины. Фаина, когда жила с матерью, мужчин в доме не видела, чтоб Фаине мать подсказала, как в доме стесняться. На улице Фаина мужчин видела, но на улице мать тоже не подсказала. Тем более на улице и стесняться не надо, если человек или женщина идет себе одетый. В Батуме и при царизме по улице люди ходили в основном одетые, потому со стеснением было плохо.

Фаина выросла среди раздетых женщин. Женщины приходили в дом и раздевались, кто до чего. Мать шила на раздетых, потому что надо всегда все на свете хорошо обмерить. Одетых женщин через одежду хорошо не обмеряешь. Были среди швеек и такие, которые шили впригляд и без примерки. Это стоило дешевле. А мать Фаины шила дорого.

Корсеты мать не шила, потому что корсеты почти что строили. А двух рук было для такой стройки мало. Но мать умела доводить построенные корсеты до невиданных высот женских грудей. Мать знала секрет подклада в нужное место. Может, и другие швейки знали, куда напихать, а мать знала меру, которая отмерялась на потолке для каждой приходящей женщины. Из науки известно, что мера есть мера всех вещей. Тем более грудей у женщин.

Фаина с самого мала слышала сначала слова «обхват груди», потом другие короткие слова — то два, то три слова. Потом Фаина видела, что мать поднимала глаза на потолок, и слышала, что потолок говорил матери материным голосом свои короткие слова. Мать карандашом писала на бумажке значки с потолка и всё.

При царизме женщины через таких людей, как швейка Мария, обманывали мужчин. Швейка Мария сделает женщине высоту грудей, мужчина посмотрит и понадеется. А ложь есть ложь.

* * *

Когда к Фаине Серковский пришел с Елизаветой на первый раз, ничего страшного ни для кого не получилось. Серковский сначала пришел, потом присел рядом с Фаиной, потом прилег. Елизавета то же самое, только с другого бока.

Полежали, поотдыхали и пошли себе обратно.

Фаина ни про что не спросила, а Фаине ни про что не сказали.

Когда Серковский пришел с Елизаветой на второй раз, тогда страшного опять ни для кого не получилось.

А было такое.

Елизавета еще от самой двери сказала Фаине, что настала пора заливать ребеночка, что, по опыту Елизаветы, — заливать лучше всего из мужчин умеет Серковский, что Серковский и будет.

Серковский пришел в халате из парчи, и веревочка поперек халата тоже была из парчи. Еще Серковский пришел в парчовых туфлях с загнутыми носами.

Лампочка под абажурчиком в уголочке в фаинской комнате тихонечко горела на полсвечечки, но и такого света хватало на разноцветные нитяные блестки. Фаина хорошо знала и халат, и туфли. Халат у Серковского взялся от известного всей Одессе индуса из цирка. А в цирк Фаину возила Елизавета, потому что в цирке туда и сюда прыгали почти что голые мужчины и женщины тоже. Елизавета всем говорила, что любит цирк за физкультуру, а сама любила не за это.

Носы на серковских туфлях тоже взялись от индуса. Только у индуса был один нос, а у серковских туфель носов получилось два и носы взяло и перевернуло с низа наверх. Фокусы есть фокусы, хоть Серковский был по нации не индус.

Елизавета пришла в халате из шелка. На розовом шелке распускались цветы всех на свете цветов и фасонов и росли разные зеленые травы. Травы разрослись до того, что обкружили все обхваты Елизаветы по нескольку раз.

У Елизаветы тоже были туфли с носами. Только носы получились не от индуса, потому что даже фокус никому не даст четыре носа. Носы были от китайца с Приморского бульвара. Из науки уже давно известно, что у китайцев от самого рождения два носа, потому что китайцы сильно качают головами туда-сюда, когда имеют фарфоровые головы. Фарфор бьется на мелкие кусочечки, потому у китайцев и два носа.

Про все это Фаина успела подумать еще в первый раз, пока Серковский и Елизавета отдыхали в халатах и прочем рядышком с боками Фаины. А на второй раз отдыхать было всем людям уже некогда.

Серковский остановился возле кровати Фаины, напротив ног. Фаина подумала, что надо, как в физкультуре, разложить свои ноги на широту носов Серковского, но ничего не успела. Тем более носы почти что скрутились между собой.

Елизавета двумя руками согнула ноги Фаины и расставила на ширину плеч. Фаина удивилась, где получились плечи, а потом посмотрела на блестки по углам парчового халата и поняла, что это ширина плеч Серковского. Серковский ответил на полученную ширину своими носами и расставил носы на ширину плеч Фаины.

Физкультура есть физкультура.

Потом Елизавета смотрела одной рукой дорожку для ребеночка, а другой рукой гладила живот Фаины.

Когда в Фаине рука Елизаветы зарастекалась, Елизавета перестала и быстрей циркачки Зизи села Фаине почти что на горло и загородила все блестки Серковского.

Фаина хотела обидеться на Елизавету за блестки Серковского. Но опять не успела.

На тумбочке возле кровати Фаины сидела кукла с секретом из розовых леденцов под пышной юбкой. Елизавета забрала свою руку с фаинского живота, засунула в розовый секрет, схватила сколько-то леденцов и запихнула Фаине в рот.

Леденцы сразу прилепились на фаинский язык, а палец Елизаветы, который леденцы запихивал, сразу не отлепился. Из науки известно, что палец в рот — это не сильно хорошо, тем более когда сладко.

Может, Елизавете была известна не вся наука, может, сама наука знала про палец не полной мерой. Но только Елизавета оставила свой палец во рту у Фаины.

Фаина не выплюнула ни палец, ни тем более леденцы. Леденцы были острыми, а палец был сладким. И наоборот, леденцы с пальцем были одинаковые — сладкое с острым.

Фаина подумала, что в рот залетел попугайчик, хоть попугайчик был острым, а не сладким.

Фаина засмотрела на потолок, чтоб не увидеть попугайчика, а не увидела зайчика.

Потом Фаине стало тесно на обхвате горла от веревки из травы с халата Елизаветы.

Потом Фаину стало толкать внутри и качать, как на пароходе.

Ноги Фаины заходили коленями по спине Елизаветы.

Когда из Фаины раздался хлюп, Фаина подумала, что уже утонула и теперь всегда будет компотом.

* * *

Утром Фаина проснулась и завспоминала, или нашелся у веревочки конец. Фаина потрогала себе шею. На шее веревки уже не было.

Фаина села на кровати, чтоб удобней было обхватить шею и проверить, или нашелся конец у шеи. Конца у обхвата шеи тоже не нашлось.

Про Серковского Фаина не думала. Если б Елизавета не закрыла Серковского от Фаины, тогда получилось бы совсем другое дело. Тогда Фаина полюбила бы и Серковского, как Елизавету, — в лицо. Тем более Корилопсиса Фаина тоже любила в лицо.

С первого раза Фаина и днем целовала Елизавету в лицо, а в горб уже не целовала. На запас теперь у Фаины был палец Елизаветы.

Про палец Серковского Фаина не думала, потому что без лица палец для Фаины ничего не играл.

* * *

Даже при царизме было сильно мало таких хитрых женщин, как Елизавета.

Но и таких мужчин, как Серковский, при царизме было сильно мало.

Серковский сам посоветовал Елизавете сесть Фаине на шею и засунуть в фаинский рот леденец, чтоб Фаина не увидела у Серковского лишнее и сразу не полюбила Серковского за его сладкое.

Елизавета с самого начала хотела давать Фаине больше компота, чтоб Фаина ничего не запомнила ни про что, тем более про лишнее у Серковского и про сладенькое от Серковского тоже. Если бы Елизавета согласилась на компот, тогда Елизавета не села б на фаинскую шею, а села смотреть, как Серковский старается для ребеночка. А Серковский надумал стараться только наполовину, которая была как раз не для ребеночка, а так.

* * *

Первый месяц Елизавета ходила вся на свете радостная. Елизавета закармливала Фаину вкусной едой и сказала учителям, чтоб учителя учили Фаину поменьше. Учительнице музыки Елизавета сказала, чтоб учительница учила Фаину потише. А физкультуру Елизавета взяла и отменила.

У Елизаветы была душевная подушечка под голову — думка. Елизавета надумала сделать из этой думки себе живот на первое время, чтоб доверять из своей головы все мысли про ребеночка привычному месту.

Две недели подряд индус с китайцем утыкались носами в ковер возле кровати Фаины и ждали, пока веревочка завьется, а нужное зальется.

На третью неделю подряд Серковский устал и запросился у Елизаветы на белый воздух от подабажурной лампочки в полсвечечки.

Елизавета взяла и отпустила отдохнуть Серковского на заседание комитета.

Прошел почти что месяц, и у Фаины вылилось наружу то, что ничего в Фаину правильно не залилось.

Елизавета расстроилась и заплакала.

Фаина тоже заплакала.

И Серковский заплакал, потому что Елизавета сказала, что теперь Серковский будет без отдыха и без комитета. Серковский очень скучал по комитету, тем более по гужевому вопросу.

Душевная подушечка думка так и не узнала полной мерой живота Елизаветы.

На четвертый месяц Елизавета решила, что надо пропустить у Фаины годик. Тем более тогда настанет новый век, и никто в городе не вспомнит, сколько годов было Елизавете перед нулями. Из науки известно, что нули все на свете списывают.

* * *

Фаина сильно заобижалась на себя, что у Фаины не получилось залиться ребеночком.

Фаине каждую ночь заснился сон.

В фаинскую комнату приходит горб Елизаветы и тихонечко просится прилечь рядышком.

Фаина скидывает с себя стеганое монашками малиновое одеяло, а горб ложится сразу с двух фаинских боков — слева и справа тоже.

Фаина каждую ночь просила горб Елизаветы для удобства и спокойствия горба прилечь целиком посередине, на живот Фаины.

Горб сердечно благодарил Фаину и не ложился, а еще теснее умащивался там и там под самые ребра Фаины и начинал болеть до самых фаинских печенок.

Утром после горбатых снов у Фаины было горько во рту по самые зубы.

Фаина заедала горькое от горба сладким, которое от леденцов.

А не заедалось.

Еще Фаина сильно переживала, что вечером надо было спускаться на еду в столовую комнату, что надо было пить какао, а не компот без понятия.

Фаина начала сильно скучать по беспонятию, которое с компотом заливалось через рот в самую голову и завивалось в голове веревочкой до наиблестящих блесток.

От всего этого Фаина решила больше не обижаться на саму себя, а обижаться на Елизавету с Серковским за напрасные обманы надежды со всех на свете боков.

Фаина уже не тянулась ни к лицу Елизаветы, ни к горбу, ни тем более к Серковскому с носом.

Тянулась теперь Фаина только к Корилопсису. Тем более у Корилопсиса не было никакого на свете горба, а нос с усами был.

А так — все в доме жили хорошо.

* * *

Еще когда Елизавета нанимала Фаине учителей, она не наняла учителя по рисованию всего на свете.

Елизавета сама начала учить Фаину рисовать то и это.

Елизавета умела рисовать чашку и ромашку. А все на свете другое то и это Елизавета рисовать не умела.

Фаина научилась чашке с ромашкой, потому рисование взяло и закончилось через две недели.

* * *

С той чашки и ромашки прошло четыре года и получилось такое.

Летом Елизавета выпускала Фаину без никого гулять в сад за домом. В саду был забор, чтоб сад без никого не ушел на улицу.

В саду росла трава. Эта трава сама по себе ходила туда-обратно через маленькие неровные дырки в заборе возле земли. Фаина взяла хороший пример с травы и давно уже расколупала между досками дырку, чтоб тоже ходить туда-обратно, хоть и одними глазами.

Улица за новиковским забором была небольшая, но с хорошим видом впереди. Как раз можно было смотреть на бок моста без воды.

По мосту ходили и ездили туда-обратно. Под животом у моста были ровные большие дырки. Через них тоже ходили и ездили.

Еще мост имел лестницы. Но про лестницы Фаина не думала и на лестницы не смотрела. Лестницы Фаине надоели дома, потому что Елизавета давала физкультуру на подъем и спуск. Такое туда-обратно Фаине сильно не нравилось.

У моста на лестнице люди в полный рост виделись туда и виделись обратно. А когда люди ходили через дырки, у людей все на свете виделось по-другому.

У Фаины к мосту было одно дело.

Елизавета водила Фаину по мосту в церковь попа Никодима за мостом.

Фаина уже давно увидела, что мост был не просто каменный, а с ракушками. Фаина заметила место с хорошей ракушкой и всегда гладила по дороге туда. Фаина сначала вроде невзначай слюнила палец, а потом трогала колкое место. Фаина нарочно делали слюни сильно мокрые, чтоб сухая ракушка вспомнила про дно в воде и про мать на дне тоже вспомнила.

Фаина не понимала, что ракушке про воду вспомнить дано, а про фаинскую мать ни за что на свете не дано. По науке выходило, что ракушка и мать лежали на дне в сильно разные дни. При царизме науку не слушали, а считали, что у Господа один день вроде тысячи лет, а тысяча лет вроде один день.

И до того Фаина тяжело думала по дороге про дно, что боялась заходить в церковь. А боялась, потому что у церкви получалась не золотая круглая крыша с крестом, а перевернутое морское дно с колким якорем в блескучем песке.

* * *

И вот в какой-то раз Фаина смотрела в забор. На тот раз Фаина увидела одну руку, одетую в серый рукав с перламутровыми пуговичками до самой середины. Фаина сразу узнала материю батист, тем более батист был с шитьем из шелковой нитки. Рука была не бедная и махала сама по себе в сторону сухого моста.

Фаина задумалась, зачем рука себе махает. Если б рука была бедная, она б махала, чтоб ей дали копеечку. А рука бедная не была.

Рука была вроде близко, а понять цель руки было ни за что на свете нельзя.

Фаина легла на траву и посмотрела в нижнюю дырку. В нижней дырке виднелся край черной юбки из толстого шелка.

Фаина стала на колени, руками подцепила заборную доску и дернула. Интересно, что Фаина дергала одну доску, а сдвинулись с места две доски. Получился треск, который и дал Фаине вид на ширину плеч.

Рука оказалась от женщины. Рука махала уголечком по сильно белой бумаге.

Женщина была рыжая и в шляпе с висячими краями. На шее у женщины была завязана голубая косынка из тонюсенького шелка.

Когда Елизавета учила Фаину рисовать чашку с ромашкой, Фаина, считай, ничему и не научилась. Из науки давно уже известно, что чему человека не учат, тому человек на всякий случай и не учится. А когда Фаину учили чистописанию, учили и показывали, как нажимать и что выводить. Фаину учили писать по-русски, по-французски и по-немецки тоже учили. Рука Фаины быстро схватывала все на свете линии, тем более буквы были круглые или не круглые.

Фаина уже давно знала, что есть люди, которые рисуют картинки.

Фаина быстро поняла, что писать буквы — это не рисовать картинки. Хоть то и это похоже одно на другое. Фаина знала, что можно срисовать картинку по примеру — для такого есть клеточки, черточки, точечки, наколки, можно обводом — через папиросную бумажку.

Фаина пробовала писать буквы из самой своей головы, а не как показано в раскладках. Но в голове у Фаины своих букв не было. А картинки были, хоть Фаина не умела эти картинки выпустить на бумагу.

Фаина мечтала научиться рисовать из головы.

Елизавета сказала Фаине, что из головы умеют сильно мало людей, потому и не надо тратить силы на баловство.

В новиковском доме на стенках было много картинок, в основном там жили люди и лошади с собаками. У картинок были толстые и тонюсенькие рамы. Фаина придумала, что это заборы, и по силе возможности отколупывала кусочечки — на случай, если кто из людей или лошадей с собаками захочет выйти на улицу посмотреть или что.

* * *

И вот после заборного треска Фаина вышла на улицу и оказалась перед самой женщиной.

Фаина приложила руки к своему сердцу и попросила у женщины прощения за помеху в труде.

Женщина засмеялась и сказала, что у вас, барышня, такие черные руки, как будто вы, барышня, тоже рисовали уголечком, и что, где же ваша, барышня, бумага.

Пока женщина говорила, Фаина смотрела на бумагу. На бумаге был мост и были лестницы туда-обратно. Но это был не сухой мост, а другой, и дома вокруг были не такие, а другие, и люди были тоже другие. Фаина сразу поняла, что женщина умеет рисовать из своей головы, а не из голой видимости перед своими глазами.

Эта умелая женщина получилась художница по имени Боровикова-Лесовская.

Боровикова-Лесовская была совсем нестарая бездетная вдова с хорошим капиталом и деревянным домом на фундаменте в обкладку. Боровиковский дом стоял по-соседски с новиковским, и Боровикова-Лесовская давно знала Елизавету, с годов, когда Елизавета считалась женским педагогом и учила барышень в гимназии. Боровикова-Лесовская тогда называлась Щукина-Рыбальская Серафима.

Боровикова-Лесовская знала про воспитанницу у Елизаветы — Фаину и жалела сиротку. Когда Фаина сломала забор и вышла на вид, Боровикова-Лесовская не испугалась, а только подумала, что зря Елизавета не успокоилась в своей физкультуре на девочках.

Сама Боровикова-Лесовская уважала немца Фребеля, который придумал для детей активность и даже прописывал беготню напеременку с ручными трудами. Из науки уже давно известно, что немцы всегда знают предел. Елизавета немца Фребеля уважала еще раньше, чем Боровикова-Лесовская, но Елизавета не знала предела ни в чем, тем более ни в ком.

И вот Фаина попросилась смотреть, как художница рисует.

Боровикова-Лесовская сказала, что покажет Фаине, что только надо предупредить Елизавету.

Боровикова-Лесовская посоветовала Фаине пойти за забор и сильно помыть руки мылом.

Еще Боровикова-Лесовская сказала, что Фаине не надо тревожить Елизавету поломанным забором и знакомством с незнакомой женщиной, тем более на улице.

Боровикова-Лесовская пообещала сама прийти к Елизавете поговорить про уроки рисования для Фаины.

Назавтра Боровикова-Лесовская пришла и поговорила с Елизаветой.

Боровикова-Лесовская сказала Елизавете, что уже давно хотела зайти по-соседски, что как обожала Елизавету в гимназии, так не перестает обожать по сей день. Что Елизавету в гимназии обожали все девочки, что особенно девочки обожали у Елизаветы приседания в разные стороны и холодные обтирания всего на свете. Боровикова-Лесовская сказала Елизавете, что Елизавета перед всем городом — святая за то, что оставила у себя в доме чужую сиротку; что сейчас же всему городу надо стать на два колена, говорить спасибо и молиться на Елизавету. Сказала, что Бог уже сказал свое спасибо Елизавете — послал Елизавете для поддержки мужа Серковского, а это такой столб, прямо дуб…

Елизавета слушала Боровикову-Лесовскую и куталась в новую шелковую шаль с канарейками и канарейской бахромой почти что до самого пола.

Потом Елизавета и Боровикова-Лесовская заговорили на два канарейских голоса.

Фаина стояла возле двери с другой стороны, смотрела в дырочку от ключа и слушала.

Пока Боровикова-Лесовская говорила Елизавете по-человечески, Фаина понимала все слова, хоть и волновалась, почему от Боровиковой-Лесовской не слышно слова про рисование.

По-канарейски Фаина не понимала, но решила, что про рисование надо говорить как раз по-канарейски и что надо бежать за пониманием к попугайчику.

Фаина развернулась и побежала.

Но у Фаины не побежалось далеко. Фаина от волнения повернулась не через те плечи, споткнулась на ровном месте и упала возле двери головой вперед. Интересно, что Фаина могла никуда и не поворачиваться, а сразу открывать двери головой. Но человеку не дано такое знать.

Фаина, где упала, там и встала, тем более двери открылись шире ширины плеч, и уже пора было говорить «здравствуйте» Елизавете и Боровиковой-Лесовской тоже.

Фаина тихонечко сказала:

— Здравствуйте.

Елизавета и Боровикова-Лесовская даже не моргнули Фаине ни одним глазом или ухом из своих четыре плюс четыре, потому что как раз обсуждали кнопки «Страсть испанца» для дамской одежды, которые продавали в «Пассаже» и про которые в объявлении обещали такой щелк, от какого у мужчин разбегается весь остатний разум.

Потом Боровикова-Лесовская сказала Елизавете, что в доме Мангуби на Тираспольской устроился зубоврачебный кабинет госпожи Швехвель, что Боровикова-Лесовская как женщина будет ходить к госпоже Швехвель, тем более сильно удобно прогуляться до Дитманов, попить чаю с пирожным или булочкой, как раз за дорогу эфир из головы хорошо выветрится на все стороны света.

А Елизавета сказала Боровиковой-Лесовской, что у женщины лечить зубы не будет, потому что перед женщиной Елизавете стыдно сидеть с открытым ртом, что доктор Гуревич использует не эфир, а морфин или кокаин, что в аптеке у Адлера продаются особые шанхайские капли для сладкого сна, что Адлер нарочно ночью зажигает фонарь у себя на улице, чтоб кому надо знал и приходил…

Фаина стояла на одном месте и ничего из канарейства не слушала, потому что уже не ожидала слова про рисование, а ожидала замечаний про свое нехорошее поведение. По опыту Фаина уже знала, что про чужое поведение люди всегда говорят на понятном языке, тем более Елизавета.

* * *

И вот Боровикова-Лесовская начала учить Фаину и проучила до самого 1899 года. Дальше дело не пошло, потому что Елизавета назначила Фаине новую жизнь с заливкой.

Фаина все схватывала у Боровиковой-Лесовской из рук. Как вести линию, как закручивать круг, как рисовать все на свете из глаз или из головы.

Елизавета попросила Боровикову-Лесовскую не учить Фаину рисовать людей без одежды, а если что, тогда прикрывать нескромность.

Фаина научилась рисовать и карандашом, и уголечком, и разными красками.

Особенно Фаина тянулась к краске на воде. Фаина рисовала и смывала — вода к воде. Потом Фаина опять рисовала — новое и другое.

К уголечку Фаина тоже тянулась. Уголечек Фаина не смывала, а стирала хлебным мякишем. Уголечек не давался, чтоб совсем, а оставался на бумаге почти что прахом. Фаина на прахе опять рисовала — новое и другое.

Так оно и шло жизненно — вода к воде, прах к праху.

* * *

В 1900-м Фаине предстояло четырнадцать лет.

Интересно, что за два месяца раньше в городе появился мужчина. Мужчина умел делать представления из электричества и рассказывал про себя, что без него не обошлось, когда делали коронацию царю Николаю с женой. Про коронацию печатали в газетах, в журналах тоже печатали, чтоб все шло в народ. Царизм тогда не загадывал, чем кончится, а то б молчал и не дразнил никого на свете.

Елизавета хоть и была далека от народа, а сильно раздразнилась. Елизавета насмотрелась и начала представлять себе, что держит в своих руках электрические цветы, как царица, и гладит эти самые электрические цветы от самых низов до самых верхов. А цветы за это берут и горят Елизавете ясным пламенем и жгут гирлянды по всему на свете саду.

Мужчина как приехал в Одессу, так сразу пошел к главному капиталисту Маразли и сделал все на свете у Маразли на даче. А дача у Маразли была сильно выдающаяся. Никто не знает, сколько Маразли потратил на дом, а оранжерея стоила тридцать тысяч. Если на наши советские деньги, такое и пересчитать нельзя. Про оранжерею известно, потому что после революции там назначили растить картошку зимой и нашли бумаги на строительство. Бумаги не помогли, и картошка замерзла.

Интересно, что у мужчины электричество не замерзло и светило сильно светло. Про заморозки — это сказано наоборот, потому что тогда было лето.

Все люди в Одессе говорили и удивлялись, тем более своими глазами представление видел мало кто. Елизавета тоже не видела. А Корбье видел и пересказал Серковскому, а он уже взял и пересказал близко к жизни Елизавете.

Елизавета сказала Серковскому, что пускай ей тоже сделают сильно светло.

Елизавета по своему характеру была завидючая.

Получилось, что Елизавета позавидовала на электричество два раза. Это для электричества сильно много. Электричество не любит завидючести два раза.

Интересно, что острота тоже не любит завидючести.

Режет у себя в хозяйстве человек острым ножиком кусок мяса, а сам завидует тому, который угадал с лучшим куском. Острота на завидючесть свое ответит — чик, и получите.

Пришел в магазин, стал в очередь, стой и смотри, какой кусок лучший. Час смотрел, а не угадал? Кого виноватить?

* * *

Елизавета попросила Серковского про электричество. Серковский сказал, что сделает.

Елизавета верила словам Серковского и гладила его за любое. Серковский же с самого начала не сказал Елизавете, что у Серковского от глажки вся шкура тошнит. Сказал бы, может, Елизавета и перестала. Перестала б гладить и кинулась кусать. Из науки уже давно известно, что у людей есть много привычек. Тем более одна другой — не хуже.

Когда Серковский шел к Верочке, Елизавете говорилось, что по делу.

Серковский почти что никогда не врал, а говорил как есть, хоть и не до конца. Потому Серковский на словах всегда уходил из дома по делам.

Серковский всегда приходил домой уставший, потому что дело требует свое.

И вот в один вечер, уже под утро, Серковский засобирался домой от Верочки, которая тоже потребовала свое.

Верочка застегнула все пуговицы у Серковского, на брюках спереди тоже застегнула и сказала:

— До свидания.

Пришел Серковский домой, разделся себе и тихонечко прилег отдохнуть на топчанчик.

А Елизавета всегда обсматривала и обнюхивала одежду Серковского — не чтоб подумать, может, надо простирнуть или что другое, а для порядка.

На завтрак Елизавета спросила Серковского, почему у Серковского на брюках спереди на самой нижней пуговице длинный черный волос, как из хвоста кобылы.

Серковский сказал Елизавете, что волос и есть из кобылы. Еще Серковский сказал, что до утра заседал в комитете по гужевому вопросу, что там волос и зацепился.

Интересно, что Верочка была жгущая брюнетка с длинным прямым волосом. Еще интересней, что Серковский с Верочкой и разговаривал тоже. Рассказывал о культуре, о писателях, читал в голос книжки, чтоб Верочка поскорей уже успокоилась. Серковский не рассказывал Верочке про музыку, потому что Верочка сама пела.

В тот приход Серковский читал Верочке французскую книжку про жгущую любовь с одним милым другом. Верочка любила шутку и смех и взяла себе в пример женщину, которая обкрутила пуговицу у мужчины своим волосом.

Так у Серковского и получилось с кобылой.

Со стороны Серковского как мужчины это было нехорошим поведением. Тем более Елизавета сейчас не поверила Серковскому.

Недоверие от Елизаветы получилось для Серковского сильно неожиданное. Серковский даже обиделся на Елизавету за недоверие и высказался.

Елизавета смолчала и только плюнула Серковскому в чашку с чаем и сахаром.

Над Серковским сильно закапало.

* * *

И вот в новиковском саду настал вечер праздника с электрическим представлением.

Мужчина, который все обещал, так все и сделал. Мужчина возился со своими тремя помощниками две недели. Потом помощники мужчины накрутили на деревья от земли до самого неба провода с лампочками разных расцветок.

Елизавета сразу хотела, чтоб представление было для гостей вроде неожиданности. Вроде позвали человека пить пустой чай, а сами взяли и налили суп с вареньем. Радость есть радость.

Елизавета приказала прислуге молчать и по-хорошему пояснила, что если кто скажет, того сразу выгонят на все стороны улицы.

Елизавета сама не стерпела и начала рассказывать направо и налево. Тем более Елизавета шила для представления три платья на перемену и делала два шиньона себе на голову. Шиньоны Елизавете делал дорогой парикмахер Пьер, а для хорошего подклада Елизавета дала Пьеру мешочек с оческами от себя и от Фаины.

Фаина знала про лампочки от Елизаветы и от Серковского. А про электричество Фаина уже раньше знала от учителя физики Тусузова.

Фаина знала про электричество до того, что мечтала выступать в цирке на пересечении Коблевской и Торговой или в Париже со своим смертельным номером.

Номер Фаина придумала такой.

Посередине ставится железная клетка, как с дикими по своему характеру зверями, только без самого верха. В клетке из-под земли по приказу Фаины «Оп!» выходит много электрического тока. Фаина опять говорит «Оп!», и электрический ток со всех своих мест прыгает выше себя на сколько может и летает вокруг всех на свете голов с заходом в уши и остается, где ему находится хоть одна ямка. А голов с ушами и ямками в цирке несчитанные тысячи — две почти что с половиной человека, а в Париже будет даже больше.

Билеты на номер Фаины все продадутся, и все билеты купятся. Кто в самую ложу купит — тот будет брать по восемь рублей сорок копеек, а кто на галерку — будет брать по тридцать копеек. Дорого. А кому надо дешево, ходи на своей голове в своем доме.

Учитель Тусузов учил Фаину и арифметике со всеми цифирками. Где цифирки, там человеку светит хороший процент. Тусузов научил Фаину считать процент от всего на свете. Когда пришел час, Фаина посчитала, сколько ей дадут от билетов. Фаина решила, что закопает деньги в саду до радостного утра.

* * *

На представление в новиковский сад пришли дамы в платьях. Посредине у всех женщин была талия, у кого-то своя, а у кого-то нет. Материя у всех женщин была шелковая или шифоновая, переливчатая, какая бывает, когда воду переливают из пустого в порожнее. И цвета у материи переливались туда-сюда. Бронзовая материя, как на ручках у дверей в новиковском доме; гранатная, как фрукт гранат, если разрезать и нажать, чтоб потекло; розовая, как розовая сахарная вода в хрустальном графине у Елизаветы; табачная, как пальцы у Секровского, какими Серковский берет и держит папиросу с табачной фабрики братьев Шапшал; серая, как горячий пепел в серебряном блюдечке, когда Серковский курит и сбивает прошлый табак.

Шляпы у женщин тоже были интересные — большие и круглые, с перьями, камнями и булавками насквозь всего на свете. Мужчины тоже пришли в черном парадном, с хвостами налево и направо.

Мужчины и женщины как пришли в новиковский сад, так начали веселиться и пить из всяких стаканов. Стаканы брали на столах, которые расставили раньше под стеной дома и застелили белыми скатертями. На других столах наставили тарелки с едой.

Картошки не было, а что было, уже доподлинно неизвестно.

А известно другое. Чтоб люди не особенно разбирали еду, сильно громко играла музыка. Впереди стоял на своих ногах скрипач и играл двумя руками. Первая рука у скрипача делала смык-смык, это называется в музыке «смычок». А вторая рука у скрипача держала, чтоб струны никуда на свете не разбежались.

Это сильно трудное дело. На скрипача люди учатся долго, потому что скрипач сам играет и зовет своей скрипкой к игре других людей, которые тоже с ним подрядились. Интересно, что на артиста танца и пляски тоже учат, а не так долго. Ноги есть ноги.

Люди — кто с трубой, кто с чем, расселись на стульях. Люди есть люди, хоть и с музыкой. Кто-то должен стоять впереди и звать.

Интересно, что у писателя пролетариата Горького Данко тоже стоял впереди. Данко стоял, а потом взял, вырвал у себя сердце и кинул людям. А люди как свиньи. Из науки известно, что свиньи едят черт-те что.

И вот уже в новиковском саду затемнело.

Все люди, которые гости, уже наелись, напились, находились под музыку туда-сюда, тем более насиделись на лавочках. Все уже сильно ждали, когда же загорится искра, то есть когда оттуда-сюда ударит ток и побежит свет.

Под большой яблоней рабочие за день сколотили доски в хорошую высоту, чтоб всем было видней. Доски обтянули зеленым сукном, сукно по краям накрыли ветками с листьями, а дальше — травой и цветами. Тут и назначалось место для Елизаветы.

Музыка на сколько-то замолкла, а потом ударила, как шваброй в потолок, когда сосед мебель совает и совает. Музыка ударила шваброй и опять замолкла себе.

Серковский заприглашал людей стать поближе к доскам, чтоб все видеть своими глазами, а потом рассказать другим людям близко к жизни.

И вот Елизавета поднялась на доски и вытянула руки перед собой, вроде артистка пения или даже танца.

В эту же минуточку Серковский, которого научил мужчина — инженер-монтер, поднес Елизавете богатый букет из стеклянных цветов с проводами, которые как-то заложили под сукно. И как-то так сделалось, что провода знали, кто из людей взял их в свои руки. Провода узнали руки Елизаветы и исполнили поручение мужчины — инженера-монтера.

Исполнилось поручение не совсем хорошо, даже халатно. Искра загорелась не как в истории про нашу партию, а как в нашей жизни. Ток побежал, но споткнулся об эту самую искру и стал жарить того, кого уже узнал. А ток через руки уже узнал Елизавету.

И Елизавета возгорелась в пламя.

В саду поднялся сильный крик.

Кто кричал от себя, кто звал монтера, кто полицию, а кто мог, упал себе в обморок.

Серковский один не потерялся в обмороке или где-нибудь, и кинулся к Елизавете тушить. А что тушить, если уже нечего тушить.

Фаина в сад не спустилась, а смотрела из своего окна на втором этаже.

Фаина еще с самого утра сказала зайчику с попугайчиком, что будет праздник и что она не пойдет мешаться со всеми, а сделает «Оп!» из своего окна.

Когда Елизавета загорелась, Фаина сильно расстроилась за ток. Зачем ток пошел не туда, куда должен был пойти по фаинскому номеру, а пошел, куда знал…

На всякий случай Фаина попросила зайчика с попугайчиком никому не докладывать про фаинский «Оп!». Зайчик с попугайчиком пообещали насмерть.

* * *

Мужчину, который пообещал хороший ток со светом, искали два дня, и нашли сначала на верхнем этаже у Фанкони с боксерками из труппы мадам Тринкер, потом в номерах «Райский уголек» на Привозе, а потом на даче у некоей вдовы на каком-то по счету Фонтане. Мужчина был сам по себе один, а нашлось таких мужчин три.

Полиция спрашивала у трех мужчин.

Трое мужчин честно признались, что наука пока до самого конца ничего не знает. Что не знает? Почему такое? При царизме народу и даже людям не докладывали.

Народ молчал, а некоторые из людей говорили, что всех на свете мужчин подменили, что у Маразли был один, а у Серковского тот один получился уже другой и даже третий.

* * *

Елизавета стояла на столе, как давно уже стоял Новиков. Новиков был без крышки, а Елизавета с крышкой.

Интересно, что в доме запахло жареным, хоть и из-под крышки.

Фаина уже была взрослой и все про мертвых понимала, тем более про потопленных и пожаренных. Понимала Фаина про мокрое и сухое, а все-таки на всякий случай сдвинула крышку и вылила на черную Елизавету кувшин лимонада.

Несмотря ни на что, тем более на саму Елизавету, Фаина решила забыть свою обиду на Елизавету и начала желать Елизавете самого сладенького — тем более в смерти.

Сладенькое есть сладенькое, и Фаина заждала, когда на лимонад прилетят мухи. Мухи прилетели скоро и обсели сладенькую Елизавету.

Фаина сказала Елизавете, что не помнит зло, что мухи помогут Елизавете воскреснуть, и чтоб Елизавета поделилась мухами с матерью и Новиковым.

Потом Фаина сказала Елизавете, чтоб Елизавета сейчас не расстраивалась от своей черноты, потому что черное на белом всегда получается красиво.

* * *

Без Елизаветы новиковский дом остался стоять на своем месте.

И сад остался и никуда навсегда не пошел за забор, хоть сад никто больше не держал.

Серковский тоже никуда навсегда не пошел за забор.

Для Серковского все получилось сильно хорошо. Жена Елизавета умерла, Верочка пела, капитал Фаины копился себе.

* * *

А Фаина что?

А Фаина ничего.

Серковский считал Фаину дурочкой от самого рождения.

Фаина была дурочка не от рождения, а от жизни. У таких дурочек, как Фаина, в голове много ума. Но ум у таких дурочек дергается не за те ниточки.

Серковский считал, что Фаина не понимает — кто, кого, зачем, тем более куда.

А Фаина все понимала не только про зайчика с попугайчиком.

* * *

И вот Серковский после жены Елизаветы зажил хозяином в новиковском доме. Дом был сильно хороший, каменный. А все-таки камень — не деньги.

С деньгами у Серковского получилось не так хорошо, как с камнем. Деньги, которые Елизавета получила после брата, почти что закончились. Заработок у Серковского все эти годы был хороший, но текучий, вроде воды. Серковскому хорошо капало в карман и кроме заработка — из фаинского капитала. Серковский жалел свои деньги, а воду не жалел, это ж вода. Тем более в новиковском доме имелись краны.

Серковский опять задумался.

Серковский сложил у себя в голове одно с другим, и у него там получилось. Можно было продать дом, съехать на квартиру, отправить Фаину в село к хорошим людям до нужного времени на два года, а Верочку, наоборот, взять к себе. А можно было лучше не брать Верочку к себе, а брать Верочку там, где брал раньше.

Верочка тоже была дурочка с ниточками, хоть ниточки у Верочки завязались не в голове.

Верочка уже давно хотела петь только на дому у законного мужа.

Серковский рассказал Верочке про свои мысли.

Верочка рассказала Серковскому про свои.

И у Серковского с Верочкой не получилось, хоть получилось, что Серковский хорошо увернулся от рук Верочки, и крови натекла совсем чуточка.

Серковский не хотел признаваться Верочке в своих планах на Фаину. Но при царизме люди ради денег признавались в чем угодно.

Серковский сказал Верочке, что женится и на Верочке тоже, но потом, а сначала женится на Фаине и перепишет капитал на себя.

Верочка спросила, где же будет Фаина, когда для Верочки настанет потом.

Серковский сказал Верочке, что Фаина через полгодика семейной жизни с годик поотдыхает в окружной душевнобольной лечебнице доктора Рувинского в Виннице, тем более Фаина там попьет водичку. А через годик Серковскому на руки доктор Рувинский даст хорошую бумагу. Серковский с этой бумагой пойдет куда следует, и уже совсем скоро законным порядком сделается развод жены и мужа.

Серковский сказал Верочке, что доктор Рувинский еще не знает про Фаину, но всему свое время и тем более свой доктор.

Верочка сложила у себя в голове одно с другим, и у Верочки там получилось, что Верочке надо ждать полного законного счастья два года плюс полгода, плюс год, и еще сколько-то. Столько — в уме у Верочки складывалось плохо.

Верочка сильно в голос заплакала и сказала, что пускай Серковский честно выбирает и честно выберет Верочку без всякого отклада.

Верочка почти что не думала, а придумала умней Серковского такое.

Новиковский дом продать.

С хорошими деньгами поехать в другой город, хоть в город Киев, тем более в городе Одессе Верочка все свое уже пропела, и пора было Верочке не горлом брать.

Жить в Киеве на съемной квартире.

Жить вдвоем — Серковский как хозяин, Верочка как племянница.

Фаину поселить у хорошей женщины.

Придет время Серковскому жениться на Фаине — Серковский женится. Женится, а не переменится, потому что глаз никто Серковскому колоть не будет.

Потом — и доктор, и развод, и радостное утро.

Серковский послушал Верочку и сказал, что можно и продать, и поехать. Что Серковскому в Одессе как раз тоже надоело брать горлом.

* * *

Когда Серковский сказал Верочке про свое горло, это было сказано не про горло.

Когда был жив Новиков, Серковский вел у Новикова все на свете дела. Вел дела Новикова Серковский почти что по законам, а два раза даже по совести. Новиков Серковскому хорошо платил и хвалил другим людям. Другие люди слушали Новикова и тоже нанимали Серковского поработать горлом.

Среди людей был и Абовиц, известный на всю Одессу ювелир.

И вот Абовиц позвал к себе Серковского и сделал сильное предложение. Пускай Серковский поработает и на Абовица, но чтоб Новиков и вся Одесса про это ничего не знали.

Серковский подумал и согласился, хоть по опыту адвоката и понимал риск подавиться от такой работы.

Серковский узнал у Абовица, сколько Абовиц будет давать за то и за это, и сию минуточку попросил у Абовица ссуду без никаких процентов. Ссуду Серковский божился вернуть по первому требованию, хоть и не раньше чем через сколько-то лет. Кроме божбы Серковский в расписке дал свою руку Абовицу на отсечение. Абовиц принял от Серковского руку на отсечение и дал, что просилось.

И потянулась завиваться веревочка. А по этой веревочке туда-сюда забегал Серковский, как Леотар-второй в цирке.

* * *

При царизме были люди, которые не знали, куда потратить деньги. У таких людей уже все свое было — и дом, и из еды, и из одежды. А если таким людям подсказывали — там и там можно купить то и то, такие люди сразу кидались.

Такие люди сначала кидались, а думали в основном потом.

Тогда была страшная привычка тащить в дом старье. И вот Абовиц захотел на этой плохой привычке разбогатеть, хоть и не как капиталист Терещенко, а все-таки.

Абовиц умел хорошо договариваться по всем вопросам.

Абовиц познакомился с научным человеком Лизаровым, который служил в Одессе в музее. Лизаров был на подхвате у музейного директора, хорошего немца Штерна.

Лизаров между другими разговорами узнал у Штерна, что наука все время говорит, где б в земле или в воде было хорошо поискать то и это.

Штерн радовался, что человек сильно интересуется, и много рассуждал, тем более Лизаров терпел и тихонечко все на свете слушал.

И вот Штерн передал Лизарову от науки, что в земле возле города Очакова, там, где Сто могил, можно было б поискать стародавние камни необыкновенной ценности и дамские изделия из золота подходящей пробы. Штерн еще сказал, что никто не посчитает, сколько богатства дремлет на оба глаза, и прослезился тоже на оба глаза, потому что откуда же у науки возьмутся деньги на копание.

Лизаров сообщил новость Абовицу.

Абовиц сразу начал разворачиваться в разные нужные для своих дел стороны.

Первая сторона. Абовиц устроил Серковского на безденежную должность советчика в городское Общество помощи изучению древностей, в земле российской до времени сокрытых.

Вторая сторона. Абовиц через одного пожарного унтер-офицера за двадцать пять рублей нашел мужчин Сидорова и Каширова, которых как раз выпустили из тюрьмы.

Сидоров и Каширов сидели за водовозную бочку.

Интересно, что Сидоров и Каширов нацелились на бочку с другим.

Рядом с пожарной частью, почти что напротив, была лавка Айвазяна, в которой торговали вином в готовых бутылках и в розлив.

Где розлив, там и тара, где тара, там и бочки. Сидоров и Каширов пришли и увидели, что по правую руку на подводу загружают пустую бочку от Айвазяна, а по левую руку на подводу загружают полную бочку для одного пожарного унтер-офицера — полить огород. Сидоров и Каширов ничего не перепутали, хоть всегда ночью все бочки похожи между собой. А не перепутали, потому что пустая бочка громыхала, а полная даже по виду была сильно полной. Сидоров и Каширов забрали полную, а не пустую, тем более уже нацелились.

Эти Сидоров и Каширов происходили из села Парутино и нанимались в Одессе на зиму.

Третья сторона. Абовиц подговорил своего работника Мотача на большое дело. До этих самых пор Мотач считался на подхвате у Абовица и делал дела по-маленькому.

Мотач умел писать всеми руками на свете. Интересно, что фаинскую метрику чуточку поправил для Серковского Мотач своей правой рукой.

Абовиц случайно нашел Мотача уже давно.

Мотач сидел в чайной, которая стояла как раз возле базара и как раз возле почты тоже.

Абовиц по своему положению в такую чайную не ходил. А тут ударила сильнейшая жара, и в голову Абовицу сильно вступило, тем более Абовиц ехал на извозчике без всякого верха. Абовиц сделал тпру извозчику и скоренько забежал попить холодненького кваса с изюмом, чтоб оттянуло от головы.

Пока у Абовица оттягивало, Абовиц услышал, как Мотач громко звал людей подходить и хвалился хоть с какого голоса написать письма для родственников и вывести буквы на совесть. По всему получалось, что Мотача уже люди хорошо знали, тем более при царизме грамотность была сильно не у всех.

Абовиц подошел и посмотрел, как Мотач выводит.

Абовиц удивился, потому что Мотач выводил каждому и под голос, и под лицо, и под место жительства. Особенно Мотач отдавался букве В.

Это было в 1893 году. Мотачу тогда исполнилось хорошо за тридцать. У Мотача имелись сыночек и жена, работа тоже была. Мотач работал на второй смене в портовой конторе, считал оборот и прочее. А в базарный день Мотач шел в чайную часам к восьми утра. Мотач брал с людей посильно и даже меньше. Мотач в деньгах не сильно нуждался, хоть копейка была нелишняя.

Мотач сильно нуждался, чтоб писать буквы. Если Мотач долго не писал, у Мотача в голове начиналась нечеловеческая боль. Другой бы нашел службу с письмом, а Мотач не искал из-за скромности и несмелости характера, тем более Мотачу уже было неудобно перед цифрами. Другой бы для здоровья писал дома, а Мотачу писать дома никогда не помогало.

Абовиц не смог выманить Мотача из чайной, хоть из портовой конторы Абовиц Мотача выманил.

И пошло-поехало у Мотача с Абовицем на новой работе.

У Мотача была хваткость, и Мотач научился писать на всем на свете и резать разные печати. Мотач стал называться гравер.

И вот Серковский с Лизаровым надавили на голову людям, которые не знали, куда потратиться, и получили для науки деньги на копание земли. Этим людям Серковский с Лизаровым пообещали за доброту тихонечко уступить кое-что из выкопанного, хоть и в другом месте.

Штерн честно начинал свое, а Абовиц — свое, хоть и нечестно.

Через сколько-то получилось, что из земли выкопалось хорошее.

Когда выкапывалось, все люди сбегались и всё видели. Звали фотографа, и выкопанное снималось в разных видах на карточки.

Штерн особенно плакал от счастья, когда выкапывались камни с буквами. Когда выкапывались дамские изделия из золота, Штерн почти что не плакал. Тем более золота выкопалось две штуки.

Сидоров и Каширов в нужное время нанялись в артель землекопов и копали по мере сил. Ночью артель не копала, а Сидоров и Каширов наоборот, тем более под присмотром одного пожарного унтер-офицера. Сидоров и Каширов накопали сколько-то камней, хоть и без букв. Эти камни Сидоров и Каширов привезли к Абовицу.

Абовиц через Лизарова получал карточки и бумаги с научными удостоверениями честности выкопанного.

Абовиц своими руками делал похожие изделия из золота под приглядом Лизарова, а Мотач делал похожие бумаги с печатями. Еще Мотач под приглядом Лизарова писал похожее на камнях. А Серковский заверял своей рукой уступку кое-чего кому надо.

Кому надо при уступке говорилось, что кое-что выкопалось на огороде у Сидорова или Каширова как раз в десяти верстах от Штерна. При царизме не все люди были честными, потому Сидоров или Каширов божились на чем свет стоит и давали всем на свете расписки.

Дело у Абовица с Серковским пошло хорошо, и за столько лет много кому кое-чего выписалось и кое-что отвезлось.

Из науки уже давно известно, что если у кого начнет пахнуть жареным, так и не остановится. У Серковского пахло сначала от Елизаветы, а потом еще запахло.

Сидоров и Каширов оба не удержались и убили одного пожарного унтер-офицера за неуважение — отравили ядом. Сидоров и Каширов травили за неуважение три дня и в конце добились своего.

Сидоров и Каширов ходили травить при людях, которые видели, что двое заходят, а один не выходит.

Полиция Сидорова и Каширова взяла и поймала.

Сидоров и Каширов не хотели на каторгу и сказали, что надо позвать адвоката Серковского.

Серковского позвали.

Сидоров и Каширов пообещали Серковскому, что, если он их не спасет, они все доложат по начальству, а пока что попросили поселиться в одну камеру.

Серковский договорился про одну камеру и пообещал Сидорову и Каширову, что все у них будет хорошо.

На следующее утро Сидоров и Каширов получили от неизвестного хорошего человека бутыль кваса, два круга колбасы с чесноком и буханку хлеба.

Вечером, ближе к ночи, Сидоров и Каширов спели песню, что никто их не разлýчит, лишь мать сыра земля, и заснули.

Утром Сидоров и Каширов не проснулись, а просто лежали себе, как две голые ложки. Может, если б под ними была трава, хоть и помятая, они б проснулись. А доски есть доски.

Для порядка полиция спросила у Серковского, может, он что скажет.

Серковский сказал полиции, что случился Божий суд.

При царизме у Божьего суда ни на небе, ни на земле не было ни одного народного заседателя.

* * *

Абовиц, Лизаров и Серковский собрались и начали думать, как жить дальше.

Лизаров сразу сказал, что, пока не поздно, он перестает быть нечестным.

Серковский сказал то же самое.

Абовиц их обоих послушал и сказал, что ладно, хоть и жалко.

Мотача никто ни про что не спрашивал.

Серковский все еще был должный Абовицу по своей расписке.

Серковский раньше тратил деньги в основном не свои, а Елизаветы. Но и свои деньги Серковский тратил, хоть не в основном и с тяжелым сердцем. Получилось, что там и там Серковский сильно протратился.

Когда Серковский сказал Абовицу, что хочет перестать, Абовиц по-хорошему попросил завтра рассчитаться.

Серковский рассчитался и заплакал, почти что как Штерн, только по другому случаю.

Интересно, что Леотар-второй, когда спускался с веревочки, становился Иваном Швецом из Чабановки, тем более при своих.

А Серковский, когда сошел с веревочки, остался Серковским без всякой выгоды.

Лучше б Серковскому было устроиться возить из Америки швейные машинки Зингера. Тык-тык-тык иголка с ниткой по материи — и хорошо, и ровненько.

* * *

У Серковского язык не поворачивался признаться Верочке, что у Серковского, кроме каменного дома, почти что ничего нету.

Тем более Серковский переживал за правдивость силы любви Верочки к себе. Эти переживания уже сделали так, что Серковский отдал Верочке Елизаветины кольца с камнями, бусы, сережки и прочее тоже отдал. Всего товара насчиталось на двенадцать тысяч триста рублей. Считал по дружбе — бесплатно — Абовиц и даже предложил посчитанное выкупить у Серковского за шесть с половиной тысяч.

Пока шло время до наследства от Елизаветы, Серковский написал хорошему человеку в Киев и спросил, как там и что.

Человек из Киева написал Серковскому и сказал, что там хорошо.

Серковский прикинул, сколько выручится за дом со всем домашним потрохом. Выручка на бумаге получилась слава Богу, но смотря на что.

Серковский опять прикинул и решился переехать в Киев на богатую съемную квартиру, как-то пристегнуться к окружному суду, жить с Верочкой, потом жениться на Фаине, заполучить капитал, потом жениться на Верочке, зажить с Верочкой с самого начала и желательно до самого конца попозже.

И вот Серковский продал дом и переехал в Киев.

А Фаина что?

А Фаина ничего.

Фаину за руку возьмут и поведут, куда надо руке. Так и тут.

Дом продался, переезд сделался.

Киев есть Киев.

* * *

А на предпоследней улице Киева в своем доме проживала бездетная вдова Пилипейко, женщина неболтливая, нестарая, некрасивая, небогатая. Про себя Пилипейко говорила, что она женщина добрая и умная.

Серковскому хороший человек посоветовал определить Фаину под присмотр к Пилипейко и вызвался похлопотать. Серковский сказал, чтоб хороший человек похлопотал.

Пилипейко согласилась принять сиротку за хорошие деньги и за кое-что по хозяйству.

Вдова Пилипейко жила на пенсию. Эту самую пенсию вдове платил царизм за упокоенного мужа Пилипейко, который всю свою жизнь служил царизму чиновником по чему-то там. Царизм платил пенсии не от чистого сердца, как люди при советской власти уже привыкли, а через все зубы и не абы кому. Еще хороший человек посоветовал Серковскому порадоваться, потому что сам Серковский и все какие будут знакомые Серковского и другие знакомые этих знакомых никогда ни на какой дорожке не сойдутся с вдовой Пилипейко и ничего от нее не услышат. Из науки уже давно известно, что человек — не гора, и ни с кем на свете не сходится.

* * *

Еще в Одессе, когда Серковский сказал Фаине про переезд в Киев, у Фаины не появилась радость или наоборот. Фаина за все эти годы толком не видела Одессы, как в детстве не видела Батума. Фаине было все равно, на каких улицах не прогуливаться туда-сюда, на каких людей не смотреть, каких чихов от людей не слышать, кого не здравствовать.

Со своими учительницами и учителями Фаина почти что не говорила, хоть и хорошо их слушала и отвечала на все поставленные вопросы. Запоминала Фаина тоже сильно хорошо.

До встречи с Боровиковой-Лесовской Фаина часто жалела свою память за то, что памяти приходится напихиваться чем попало. Самое первое время учебы Фаина пробовала отдавать по кусочечкам из своей памяти памятям зайчика с попугайчиком. Но в их памяти ничего из памяти Фаины не входило. А если и входило, так сразу вываливалось. Фаина скоро перестала, хоть и пообещала своей памяти что-нибудь придумать.

И Фаина придумала.

Боровикова-Лесовская научила Фаину хорошо рисовать. Но пока Боровикова-Лесовская учила Фаину, получалось, что стиралось с бумаги больше, чем оставалось готового. Фаина не переживала, потому что Фаине понравилось посылать прах с бумаги к другому праху. Понравилось Фаине, потому что на место старого праха всегда через фаинские руки приходил новый и даже мог остаться и сделаться уже не прахом на той же самой бумаге. И получалось, что прах уходил к праху, а не пропадал насовсем. Даже если Фаина смывала краску водой, прах не пропадал, а приходил обратно, хоть и по-другому.

В один день после урока Блюменкранц Фаина опять пожалела свою память, потому что как раз в память впихнулось длиннющее немецкое слово. Память у Фаины заболела и попросилась на свежий воздух.

Раньше память у Фаины никуда не просилась. Но из науки уже давно известно, что у всего в человеке есть свой предел.

Сначала Фаина хотела отпустить память от себя на день-два. Потом Фаина испугалась, вдруг не сегодня завтра память для чего-нибудь понадобится.

И вот после немецкого урока пришла Боровикова-Лесовская и дала Фаине задание — нарисовать карандашом на бумаге, что Фаина увидит из окна, а сама пошла к Елизавете пить чай.

Фаина нарисовала вид, потом посмотрела в окно еще. Фаине не понравилось ни на виду, ни на бумаге. Фаина не начала стирать по кусочечкам, а взяла и выкинула целую бумагу со всем, что нарисовалось, в ведро.

Тут Фаина подумала, что прах ушел с бумагой, и потому ему возврата уже не будет.

Фаина решила, что нужно из памяти тоже выкидывать куски с бумагой без возврата. В памяти запустеет, там завеет свежий воздух, тогда память никуда не запросится.

Фаина задумалась, что бы взять и выкинуть из своей памяти.

Ночь Фаина прикидывала и почти что утром решила.

Фаина рано встала, не евши пошла по сухому мосту с Елизаветой и Серковским в церковь.

В церкви Фаина повставала сколько-то на колени, сделала сколько-то наклонов вперед до самого пола, руками тоже сделала туда-сюда, напустила в голову через рот с носом и ушами пахучего дыма, приняла ложку сладкого красного вина. И подумала Фаина, что хорошо, что плохо только — когда говорились молитвы, зубы с языком перегораживали ход для дыма, а то б его в голове стало еще больше. Тем более через глаза ничего в голову не проходило, а всегда выходило соленой водой, как из моря.

Фаина пришла домой, хорошо покушала и поучила уроки, хоть было воскресенье. При царизме по воскресеньям учиться не полагалось из-за того, что как раз Христос воскрес и ему надо было отдохнуть. Люди посмотрели на такое дело — и давай себе тоже отдыхать. Отдых у людей получился дармовой, они ж взялись за отдых еще не умерши, ничего.

Потом Фаина взяла тоненькую бумажку, через которую перерисовывают то, что сами сделать не могут. Фаина нарезала из бумаги квадратики с четвертушку и начала рисовать тонюсеньким острюсеньким карандашиком — вроде вышивала тонюсенькой иголочкой шелковой ниточкой по тонюсенькой материи.

Первое. Фаина нарисовала утюжок из своего старого дома и почти что все орехи, которые разбила этим самым утюжком. Если для руки, утюжок с орехами получился сильно тяжелый, а для памяти — так и говорить страшно.

Второе Фаина не нарисовала, потому что остановилась попробовать, как в памяти получится без первого.

Фаина свернула тонюсенькую трубочку и еще закрутила вроде веревочки, связала веревочку узелочком, чтоб ничего по дороге не сбежало обратно в память, и засунула в малюсенькую щелку в полу под самой стенкой. Потом Фаина три раза плюнула в это самое место и три раза перекрестила.

Плевать надо было обязательно, а крестить можно было и не надо. Фаина видела, что когда работник Филипп заделывал щели от мышей, обязательно плевал туда. Это не сильно помогало, и пол опять щелился, потому Фаина для крепости и добавила три креста.

Потом Фаина спросила у памяти, как там у памяти.

Память сказала Фаине, что хорошо, что уже немножечко запустело и завеяло свежим воздухом.

Фаина сильно обрадовалась.

Потом пришла Галина и рукой показала, что пора идти гулять в саду.

На следующее утро Фаина полезла посмотреть щель.

А щели не было.

Фаина захотела вспомнить, зачем ей бывшая щель, и не вспомнила ни про что, тем более про утюжок с орехами.

Через время Фаина еще сколько-то вытащила из своей памяти.

Через другое время — сколько-то еще.

* * *

И вот когда Серковский сказал Фаине про Киев, Фаина сразу спросила, на чем туда ехать. Серковский сказал, что на скорейшем поезде ехать три дня.

Фаина подумала и приготовилась.

Вытащила из памяти водолечебницу, Серковского в блестящем халате и носатые туфли Серковского.

Фаина спросила память, или она помнит про то, как Серковский заливал в Фаину, потому что сама Фаина не помнила.

Память сказала Фаине, что помнит вкусный компот и мечтает опять его пережить, а больше ничего у памяти про заливку нету.

Тогда Фаина остановилась в рисовании на бумажках, свернула водолечебницу и все другое, как уже сворачивала раньше, и начала ждать часа.

Интересно, что всякую Елизавету Фаина из памяти не вытащила, а попросила положить где-нибудь сбоку главной дороги.

Серковский отправил Верочку 20 марта в желтом вагоне, а сам с Фаиной поехал 22-го в синем вагоне. Галина тоже ехала, только в зеленом вагоне.

Раньше Фаина не видела живой поезд, а тут увидела. Поезд Фаине понравился, тем более поезд ходил почти что по земле, а не по воде.

Фаина зажала у себя в кулаке бумажные веревочки и, когда поднималась по железной лестничке в вагон, кинула веревочки в самую середку черного просвета под ногами. Потом Фаина скоренько плюнула себе под ноги ровно три раза и ровно три раза перекрестила место, а потом уже ступила ногами дальше.

Ехать в поезде Фаине понравилось не сильно, потому что качало, как на пароходе, и лязгало ножницами по самим ушам с заходом в голову.

* * *

И вот поезд приехал в Киев.

Серковская квартира была на втором этаже дома в четыре этажа. В квартире было пять комнат, кухня и все, что при царизме положено буржуям.

Фаина как ступила в коридор, так сразу выпустила зайчика с попугайчиком посмотреть по углам, и сама пошла за ними.

Пока Фаина гуляла по всем на свете углам, Серковский приказывал, что куда из чемоданов, ящиков и другого всякого прочего.

Через сколько-то времени Серковский позвал Фаину и сказал, что Фаина с Галиной сейчас поедут дальше, к хорошей женщине Пилипейко.

Фаина взяла и услышала Пилипейко как Пилипейка, потому что как канарейка и тоже красиво.

И вот Фаина зажила у Пилипейки.

Дом у Пилипейки был как толстый деревянный гриб с приростком тоже из гриба, только сухого. Толстый был как грязный белый гриб, а приросток — как гриб опенок.

Фаине выделили комнату в опенке. Опенок как раз красился под цвет толстого гриба — под мокрую глину. Фаина знала такой цвет, потому что Боровикова-Лесовская учила вылепливать и обжигать горшки и людей.

В комнате у Фаины имелись кровать, шкаф, комод, два стула и круглый стол на одной ноге. На этой ноге в разные стороны света шли три пальца. И окно имелось, и потолок с лампой — тоже на одной ноге, только без никаких пальцев, а с наростом, вроде на боку у больного дерева. Эта нога шла ни в какую ни в сторону, а непонятно куда, хоть и наверх.

Фаина распределила зайчика с попугайчиком на потолке. Потом Фаина пошла из комнаты искать Галину, чтоб принести что есть в свой шкаф с комодом и разложить по всем на свете новым местам.

Пилипейка стояла за дверью и подхватила Фаину под ручку.

Пилипейка заговорила, но Фаина не сильно понимала пилипейские слова.

Пилипейка говорила не по-канарейски, а даже еще непонятней.

На всякий случай Фаина все время говорила «спасибо» и делала наклоны вперед, вроде на физкультуре у Елизаветы. На ходу делать наклоны было неудобно, но Фаина сильно старалась.

Пилипейка провела Фаину по дому, поразводила по всем на свете сторонам свободной рукой, показала, где что для чего.

Из всего Фаина ясно увидела только то, что никакой музыки в доме нету. Ни рояля, ни даже граммофона, и уборная была на улице.

Когда Пилипейка замолкла, Фаина спросила, где Галина.

Пилипейка понимала человеческий язык и поняла, что хотела узнать Фаина.

Пилипейка сказала сильно похоже на фаинский язык:

— На вулыци.

Фаина попросилась выйти за Галиной и дыхнуть два глотка.

Пилипейка сказала:

— Ага. Тилькы одягныся.

Фаина подумала, что теперь будет знать не только французский с немецким и канарейским, а еще и пилипейский язык.

На улице было не сильно холодно, хоть и сильно холодней, чем в Одессе. На земле лежало много грязи и самая чуточка снега.

Галина стояла возле стены и смотрела на покраску.

Покраску вел мужчина.

Сначала Фаина не увидела мужчину в лицо, но сразу поняла, что это не грек.

Фаина захотела спросить у Пилипейки, или в Киеве живут греки.

Тут мужчина повернулся лицом и всей своей фигурой в сторону Галины, положил кисточку на ведро с краской, потом интересно замотал руками и замычал. Точно так же замотала руками и замычала Галина, только с отложкой на сколько-то.

Мужчина был немой и глухой тоже.

Фаина посмотрела на Пилипейку.

Пилипейка сказала:

— Нэ бийся. Цэ Гэрасымук. Вин добрый и всэ розумие.

Потом Пилипейка спросила, вроде сама была слепая и ничего не увидела своими глазами:

— А Галына ваша така ж?

Фаина сказала, что Галина да, что Галина такая же и что Галина тоже все человеческое понимает.

Пилипейка тяжко вздохнула на весь свой нос.

* * *

И вот все взяло и разложилось, и Фаина зажила на своем новом месте.

К месту Фаина приладилась почти что скоренько, хоть место получилось совсем другое, чем новиковский дом. Фаине все по-другому ударяло по ногам и бокам, все пахло по-другому.

Еще в доме шипело. Шипело в доме, когда начиналась темнота и когда включался свет.

У Пилипейки в доме весь на свете свет происходил не от электричества, а от газа.

Про электричество Фаина хорошо знала не только из-за учителя Тусузова и цирка с óпом. Фаина откуда-то знала, что электричество придумал Бог, чтоб в темноте смотреть на людей через лампу. Без лампы Бог тоже все на свете видел, но чуточку хуже. Здоровье есть здоровье.

Про газ Фаина тоже знала, хоть и не так, как про электричество.

На всякий случай Фаина решила, что на газ шипит пилипейская темнота. А шипит темнота из-за того, что всей своей душой тянется к электричеству по имени Корилопсис.

Целыми днями Фаина обстукивала углы в доме или тихонечко рисовала.

Бумага у Фаины была, но чуточка. Чтоб бумаги хватило на много, Фаина сначала рисовала карандашом, а потом стирала.

Стирка получалась два раза, а потом получалась сильная каша или дыркость. Тогда Фаина начала рисовать одно на другое. Так Фаине было даже интересней.

Рисовала Фаина из своей головы, а не из окна в комнате. Из окна рисовать было нечего, а из головы было чего. Фаина уже знала, что голова и память — это у людей разное, и не трогала память по глупостям, потому что по глупостям человеку надо трогать голову.

Первые дни Фаина спрашивала у Пилипейки, когда придет в гости Серковский.

Пилипейка сказала, что не знает.

Фаина спрашивала про Серковского ни для чего, а просто. Без халата и туфлей Серковский стал для Фаины никакой. Фаина даже не болела душой за то, что Серковский был после Елизаветы никому не муж, и новая квартира, наверно, уже взяла и выгнала Серковского на улицу, к другим не мужам.

Фаина от отсутствия труда и других занятий по учебе потихонечку через день на третий выносила из своей памяти, хоть и по самой чуточке.

Когда стало сильно скучно, Фаина вынесла из памяти фельдшерицу с клизмой, и горшок, который после клизмы, тоже вынесла, чтоб не портить памяти почти что совсем свежий воздух, который уже там веял.

Память помахала ручкой горшку и на всякий случай разложила всюду розовое мыло.

* * *

В Киеве стоял апрель, почти что конец.

Исполнился уже месяц, как Фаина заселилась к Пилипейке.

Пилипейка кормила Фаину хорошо, на чистом сливочном масле. Компоты Пилипейка тоже давала.

Фаина спросила, или у Пилипейки в доме есть груши, чтоб положить в компот.

Пилипейка сказала, что у Пилипейки для компота засушено много и груш, и яблок.

Пилипейка хвалила себя как сильно хозяйственную женщину и выставляла на стол разные варенья и соленья.

Фаина кушала все, что выставлялось, и особенно налегала на грушевый компот. Как Фаина ни старалась над пилипейским компотом, компот не доходил до того места, куда доходил компот Елизаветы.

Во сне Фаина тоже скучала.

Сны Фаине снились скучные, хоть и на чистом сливочном масле.

В основном Фаина во сне стирала разрисованную бумагу розовым мылом. Стирала, а потом полоскала в бочке с бывшим дождем.

Один раз Фаина все на свете перестирала и переполоскала и зачем-то увидела себя в бочке. Вода в бочке уже не трепыхалась, а стояла себе тихонечко.

Фаина зачем-то взяла и выпила всю бочку.

Вода взяла и начала стоять у Фаины везде.

Фаина взяла и сама получилась бочкой с бывшим дождем.

Фаина подумала, что это хорошо, потому что теперь никогда и никуда идти не надо.

Фаина проснулась и потрогала себе живот. Живот у Фаины был не деревянный.

Фаина встала и села на горшок, потому что еще была ночь.

Из Фаины выливалось и переливалось за все на свете края.

Фаина хотела перестать.

Оно не переставало и лилось.

Когда оно долилось почти что до щелей в полу возле стен, оно перестало.

Фаина опять проснулась и решила, что больше никогда не будет пить воду из никаких на свете бочек.

* * *

И вот Галина в какой уже раз вывела Фаину погулять, а сама пошла по своим делам.

Раньше Галина выводила гулять Фаину во дворе, потому что в саду была грязнучая грязь. А теперь грязь в саду стала почти что негрязнучая.

Сад у пилипейского дома был не такой, как у новиковского. У пилипейского дома сад был сильно в разные стороны и без всякого порядка.

Из науки уже давно известно, что если что без порядка, так лезет куда попало. То же самое и сад пролез даже через дырки в заборе.

Фаина подошла к одной такой дырке и выглянула.

Фаина не увидела никакую руку, а увидела сарайчик. Сарайчик был под черной соломой.

Сначала Фаина не хотела идти к сарайчику, а хотела идти обратно. Потом Фаина перехотела и пошла, куда раньше не хотела.

Фаина на сколько-то подошла к сарайчику и увидела, что у сарайчика имеется дверь, а у двери по самой серединке края прибит толстый черный палец, а возле сарайчика накиданы другие пальцы — еще толстей и больше в длину.

Фаина подошла к сарайчику совсем близко и увидела уже не толстый черный палец, а щеколду из дерева. Щеколда ничего на себя не закрывала.

Фаина постучала в дверь.

Получилось безответно, хоть Фаина услышала, вроде Боженька тыкает людей иголкой, а люди ойкают, хоть и не как люди.

Фаина подумала и повернула щеколду, как надо для хорошего порядка.

Дверь сарайчика взяла и закрылась, но открылась большая щель, в сто раз больше, чем все на свете щели в пол у.

Фаина испугалась, что через эту щель вылезут наружу все на свете бумажные веревочки. Фаина подняла с земли большой толстый палец, который сейчас стал поленом, и подперла дверь.

Потом Фаина подумала, что стало хорошо, и пошла себе обратно.

И вот Фаина уже зашла к себе в комнату и села отдохнуть.

Сидит Фаина отдыхает час, два, а Галины нету. Галине б самое время повести Фаину на обед за стол к Пилипейке, а нету ни стола, ни обеда.

Фаина подумала, придумала себе Галину и пошла на обед.

Пилипейка уже сидела за столом и доедала булку с чистым сливочным маслом и сладким чаем со всеми на свете вареньями.

Пилипейка увидела Фаину и сказала:

— Хто пизно ходить, сам соби шкодыть! Сидай!

Кухарка Одарка налила Фаине борщ на чистом сливочном масле, потом дала две рубленые котлеты на чистом сливочном масле, а потом — компот с грушами. Фаина попросила не кидать в компот чистое сливочное масло, но Одарка кинула.

Когда Фаина пообедала, Пилипейка спросила, почему сейчас получилось такое нехорошее опоздание.

Фаина рассказала Пилипейке про сад и про сарайчик с пальцами, и про Галину, которой нету.

Пилипейка сказала, что Галина плохо следит за дитём, что дитё может само как попало убиться.

И вот Фаина у себя в комнате отдыхает после обеда и рисует на бумажке. Как раз у Фаины вторым кругом, поверх приходящего горба, рисовался сарайчик и то, как нигде нету Галины.

Тут у Фаины чистое сливочное масло со всего обеда попросилось наружу. И так жалобно попросилось, что Фаина заплакала и разрешила маслу все на свете, только попросила заодно поискать Галину. А чтоб маслу было удобней, Фаина побежала в сад.

И вот Фаина наклонилась почти что до самой земли и начала выпускать масло на весь свет.

Тут Фаина услышала страшный топот, а потом увидела страшную Пилипейку. Пилипейка страшно пробежала мимо Фаины и не остановилась у себя на пути.

А Фаина остановилась на пути у своего масла и побежала за Пилипейкой.

Когда Фаина побежала за Пилипейкой, Фаина услышала страшное шипение, которое происходило от Пилипейки.

Фаина подумала, что, хоть еще был день, Пилипейка превратилась в темноту и сейчас всем настанет корилопсис.

Пилипейка добежала до сарайчика, откинула полено, оторвала щеколду и почти что забежала в дверь. А на Пилипейку из-за двери почти что навалились Галина с Герасимуком. И это самое почти что получилось такое сильное, что Пилипейка и Галина с Герасимуком совсем перепутались своими всеми на свете ногами и руками.

* * *

Интересно, что Галина уже давно не гуляла за Фаиной, а сразу шла по своим делам и приходила назад через час и не такая, какая уходила. Фаина видела, что Галина не такая, но ничего такого не думала, потому что Фаина ничего такого думать не умела, даже про Корилопсиса.

Галина не умела говорить и слышать, а думать Галина умела, хоть и не про Корилопсиса. Галина задумала про Герасимука. Получилось, что Герасимук тоже задумал, только про Галину.

И вот Галина с Герасимуком сначала задумали каждый про другого, а потом сошлись через руки и мычание.

Когда Герасимук с Галиной сошлись, они пошли ходить в сарайчик, который через дырку в заборе пилипейского сада. Получилось, что Галина выводила гулять Фаину, а сама шла гулять с Герасимуком в сарайчике.

Герасимук был мужчина, хоть и не такой, как Серковский. Но и таких мужчин, как Герасимук, при царизме женщины брали кто для чего. Пилипейка была вдова и взяла себе Герасимука для радости, тем более Герасимук молчал, а свое дело делал хорошо. Герасимук и красил хорошо, и дрова рубил, и за печкой смотрел, и за садом, и прочее.

За садом Герасимук и попался.

А попался Герасимук через кухарку Одарку, которая уже давно ожидала своей очереди на радость.

Одарка была в доме у Пилипейки кухарка и всякая работница за угол и за половину деньгами. А перед соседскими кухарками и всякими работницами Одарка хвалилась, что живет у Пилипейки, как бывает у барынь, которые держат возле себя женщину для доверия и в карты. Тем более Одарка не абы какая затурканная, а знает письмо со счетом. А что Одарка на базар ходит, варит и другое тоже, так на то и доверие.

А Герасимук как мужчина Одарке ничего не обещал. Но если мужчина мычит, женщина всегда возьмет и поймет такое в свою сторону.

И вот Одарка заметила из окна, что Галина выводит Фаину гулять во двор, а сама не гуляет следом, а идет в сад. Потом Одарка заметила, что Фаина в саду гуляет тоже без Галины.

Потом Одарка залезла на чердак и с чердака начала замечать, куда Галина пойдет из сада.

У Одарки глаз был алмаз, и этот глаз заметил, как Галина была в саду за забором с этой стороны, а потом получилась с той стороны и уже скóком бежала до сарайчика. А возле сарайчика стоял кто-то и махал руками во все стороны, с каких скóком уже бежала Галина. Когда Галина доскакала, кто-то кинулся и заскакал руками по Галине. Тогда Одарка поняла, что это Герасимук.

Одарка не заплакала, потому что алмаз никогда ни у кого не плачет. Одарка даже настроилась на хорошее, потому что Пилипейка сейчас обязательно прогонит Галину как пролезшую без очереди и очередь пойдет себе по-старому.

При царизме очередей не было, но Одарка забежала вперед своего времени и привыкла стоять в очереди за Герасимуком.

Из науки уже известно, что при царизме нашлись кухарки, которые успели добежать до 17-го года и по очереди начали управлять государством. Советская власть есть советская власть.

Про то, что Пилипейка прогонит Герасимука, Одарка и не подумала. Тем более Одарка не подумала, что Герасимук сам прогонится от Пилипейки.

И вот когда Галина из-за своего отсутствия вылезла наружу для всех, Одарка решилась на доклад Пилипейке страшной правды.

Страшная правда и довела всех до того, что Пилипейка и Галина с Герасимуком перепутались своими всеми на свете ногами и руками.

На следующий день утром Пилипейка сказала Фаине, что Галина уехала в Одессу, что Фаина уже почти что взрослая и что пора все самой, что никто не придет и никто не оденет и тем более не разденет.

Пилипейка говорила, а Фаина смотрела на веревочку, которая одним концом держалась за Пилипейку, а другой конец был у веревочки за дверью.

Пилипейка пошла уходить, открыла дверь и дернула за веревочку.

Фаина услышала мычание и подумала, что это собачка сильно заболела. Хоть никакая собачка в пилипейском доме не жила, а жила во дворе под именем Жучка.

* * *

Когда в новиковском доме складывали вещи ехать в Киев, Фаина положила все свои книжки для учебы по разным наукам в ящик. Ящик был такой, что после книжек осталась пустой половина простора. Фаина поискала другой ящик, а подходящего уже не нашлось.

Галина увидела старания Фаины и начала приносить из коморы, что осталось от Елизаветы. Интересно, что все человеческое от Елизаветы сгорело, а бумажное осталось целым. Галина с Фаиной доскладывали ящик Елизаветиными книжками и журналами тоже.

Еще в поезде Фаина вытащила ящик с книжками из своей памяти. Фаина подумала, что обойдется без своих книжек для учебы по разным наукам, потому что уже все на свете выучила, а углы у ящика сильно занозные, и память может об них больно занозиться.

И вот Фаина осталась без Галины. Галина хоть и не умела говорить, была в основном живой человек.

Фаина одна заскучала еще сильней.

Фаина попробовала говорить с Пилипейкой. Но теперь у Пилипейки на веревочке находился Герасимук, а с Герасимуком было ни поговорить, ничего.

Тогда Фаина подумала, что надо попробовать, или она не разучилась читать.

У Пилипейки из чтения было только божественное. Фаина про такое читать побоялась — в одной книжке из-за воды, а в другой книжке — из-за мух, про которых там не написано.

И вот Фаина ходила по своему грибу и нудилась, пока не споткнулась на одну ногу возле коморки в коридорчике.

У коморки имелась незакрытая дверка, а пальчика на дверке не имелось. Если б пальчик имелся, Фаина б закрыла дверку на пальчик и пошла нудиться дальше, куда глаза смотрят. А так Фаина открыла дверцу, ступила вперед и споткнулась другой ногой об занозный угол.

Это был ящик с книжками для фаинской учебы, Елизаветиными книжками и прочим.

Фаина подумала, что плохо нарисовала, и потому ящик не вытащился из памяти, а засунулся в уголочек, который в отместку споткнул другую фаинскую ногу.

И вот Фаина оставила свои прошлые знания в ящике, а все другое перебрала по одному и сложила себе под кровать.

При царизме считалось, что в самом начале должно лежать слово, потому Фаина в самый низ положила книжки без картинок — и дальше сложила все тоже по порядку.

На самом верху получились разные платья мод и разные причесанные головы женщин. Картинки были нарисованы красиво, но сильно плохо. Фаина умела сделать лучше и сразу делала по десять голов в платьях на одной бумажке, даже сахарную голову нарисовала в горбатых прическах.

Потом пошли журналы, где было больше слов, чем в платьях и прическах. Но все-таки и там рисовалось. Такого хватило на месяц, потому что сначала Фаина читала все слова, а потом рисовала все рисунки.

Журналы Фаина сложила по порядку циферок — снизу наверх. И нанизу получились «Нивы» за 1894 год.

При царизме в «Ниве» отображалось все на свете. А про рабочую жизнь «Нива» молчала.

«Нива» в свое время отобразила и пароход «Владимир»: пароход падает на самое дно, люди тоже — кто тонет, кто цепляется за воду или за то, что не тонет. А кто утонул, тот и не виноват, тем более что таких не видно.

На бумаге Фаине показалось страшно, но не сильно. Журнал люди специально придумали делать так, чтоб написанное и нарисованное закрывалось друг на друга. Оно сильно перемешивалось между собой, и вроде ничего. Главное — опять не открывать. Тем более если человек один раз открыл, ему уже хватит.

Фаина была человек, но ей не хватило.

Фаина взяла и повесила картинку у себя над самой кроватью.

Когда на Фаину находило, Фаина рассматривала каждый уголочек. И каждую срединку того, что на картинке происходило, Фаина рассматривала тоже. Фаина выучила по виду женщину, мужчину, ребеночка, еще женщину, еще мужчину, еще ребеночка, еще женщину, еще женщину, еще женщину…

Фаина с самого начала занадеялась узнать на картинке мать и себя тоже. Но такое никак не узнавалось.

На картинке была дверь, которая плавала без никого на себе. Сначала Фаина задумала застать дверь врасплох и для этого зажигала ночью свечку. Но дверь плавала пустая и ночью, без матери и без Фаины.

Почему без матери, Фаина хорошо понимала — потому что мать уже упала с двери.

А почему без Фаины, у Фаины в голове никак не понималось.

Фаина задумала перерисовать картинку по-своему, а потом с бумажкой завить веревочкой и затолкать вместе с морем в сарайную щель.

Но потом Фаина передумала, потому что море не уместится даже в сарайную щель, а дверь с дверью всегда сговорятся, и будет у одной щели две двери.

Фаина решила, что будет отпивать от картинки по глоточку моря, а потом посмотрит.

* * *

Интересно, что на картинку Фаина смотрела и отпивала, пока не начала читать книжку поэта Пушкина, который после 17-го года пошел к пролетариату, а при царизме ходил вокруг царя.

При царизме Пушкин сочинил хороший стих про голого мужчину-утопленника. Пушкин сочинил, что у этого мужчины с бороды на все на свете стороны текла вода, а глаза у мужчины никак не закрывались, хоть ты им что. И еще Пушкин сочинил, что все на свете у мужчины страшно занемело, а руки взяли и опустились в самый низ мужчины, а черные раки взяли и впились во все на свете распухнувшее тело мужчины.

Фаина передумала отпивать от картинки. Сначала из-за того, что мужчина-утопленник лежал в воде голый, даже без парчового халата. А потом еще раз передумала, потому что вдруг этот голый мужчина и есть муж матери и отец Фаины. Мужчина утонул давно, при царе Николае Первом Палкине, лежал и ожидал, пока его жена тоже утонет. А ожидаючи, мужчина с тоски распухнул и поддался черным ракам. Фаина подумала, что ни за что не лишит мать и отца стакана воды перед смертью.

И вот Фаина дошла в ящике до книжек без всяких картинок.

Фаина никогда не читала книжек, в которых ничему не училось, а просто жизненно рассказывалось.

Получилось, что Фаина из книжек заузнавала многое интересное из жизни людей. И до того заузнавала, что забыла про все, что еще не успела вытащить из своей памяти и засунуть во все на свете щели мира.

* * *

И вот для всех людей настал 1901 год.

Серковский жил себе с Верочкой и почти что целыми днями наслаждался.

А Верочка жила себе с Серковским и наслаждалась не целыми днями.

Почти что все время на Верочку находило. Тогда Верочка сильно задумывалась, где бы развеяться от Серковского в ожидании своего законного брака.

Верочка не сильно умела развеиваться, а только «так» и «по-другому». «Так» — это когда женщина сначала подлизывается к мужчине, а потом вьет из подлизанного мужчины веревки. А «по-другому» — это когда женщина у веревки выманивает деньги и идет тратить по всяким магазинам.

Серковский хотел в Киеве пойти работать по своей специальности адвоката.

Серковского знала вся Одесса, а весь Киев Серковского не знал и вроде не сильно собирался. Потому Серковский больше говорил со своим портфелем на замочке и даром, чем с судом и за деньги.

Серковский походил себе, походил, подбил копеечку и прочее и сильно задумался.

До женитьбы на Фаине Серковскому остался один год, а до денег — осталось еще о-го-го сколько. Тем более при царизме некоторые люди не доживали до наступления денег. При советской власти деньги для людей уже ничего не значат, потому люди не доживают до наступления коммунизма. Коммунизм есть коммунизм.

Серковский из своего опыта как человека знал, что два раза от одинакового не прилипает. Хоть подряд, хоть не подряд, а в разбивку. Потому Серковский подумал не про Баранидзе-племянника, а про Абовица.

Разошлись Серковский с Абовицем почти что хорошо. Тем более и один, и другой уже давно поставили другой одному правильную цену.

И вот Серковский написал Абовицу письмо и спросил, или Абовицу ничего в жизни не давит, потому что Серковскому сильно давит. И не мог бы Абовиц облегчить Серковского ради прошлой жизни и совместных трудов для наук.

Чего греха таить, при царизме почта работала. Абовиц получил письмо Серковского через два дня и с ходу ответил.

Абовиц написал Серковскому, что ему ничего никуда не давит, а наоборот, даже везде сильно просторно. Что если Серковскому куда-нибудь давит, так пускай Серковский возьмет свои ручки и будет давить это обратно. И если что, так Абовиц готов помочь Серковскому умным советом и даже добрым словом.

Еще Абовиц написал Серковскому, что каждый день вспоминает покойную жену Серковского Елизавету, которую зачем-то постигла смерть от электричества.

Еще Абовиц написал Серковскому, чтоб Серковский был к себе осторожный во все на свете минуточки, потому что в мире есть многое и кроме электричества.

Серковскому стало плохо везде — до самых последних косточек за ушами.

Абовицу стало тоже нехорошо, хоть и не за ушами.

Абовиц решил, что за Серковским нужен глаз и плюс еще глаз. Что Серковский начал проявлять себя дурак дураком. Из науки известно, что когда человек из умного делается дураком, так обратного хода никуда не бывает.

* * *

Абовиц не умел ничего не задумывать про деньги. Потому Абовиц как раз задумался про то, чтоб делать фальшивые бумажки.

Делать такое в Одессе Абовиц на всякий случай не захотел. Абовиц задумался про Киев, потому что задумал поставить новое дело на большую ногу.

И вот Абовиц все ставил и почти что поставил. А тут — Серковский, который тоже в Киеве, тем более с дурной головой и ногами, которые могут пойти не туда и сказать не то.

До чего же наука играет человеком! Из науки уже давно известно, что если кто-то из города уезжает, так кто-то в город и приезжает.

Когда Галина вечером села в поезд ехать третьим классом в Одессу, на этом же поезде вторым классом, только рано утром, приехал в Киев молодой мужчина-брюнет в прическе под барчука и в пиджаке с брюками под хорошего человека. У мужчины имелся большой чемодан на два ремня и чемоданчик, с каким доктора ходят от одного к другому.

С вокзала мужчина на дорогом кучере поехал в гостиницу Мармурова на улице Заречной.

Этот молодой брюнет был родной сын того Мотача, что работал на подхвате у Абовица. Этого Мотача по имени звали Петр Мотач, 1879 года рождения.

Петру в 1901 году исполнилось ровно двадцать два года.

А когда Петру исполнилось ровно пятнадцать лет, он уже умел своими руками почти что все на свете, что хорошо умел своими руками папа Мотач на работе у Абовица.

При царизме среди людей находилось много тех, кто с утра до вечера кланялся коммерции. После 17-го года рабочие сделали так, что коммерция закончилась. Потому что коммерция — это когда купи-продай и никакой заботы о рабочих.

И вот папа Мотач докланялся до того, что отдал своего единственного сыночка в коммерческое училище. Петр тогда по уму был дурачок, потому начал хорошо учиться и даже получил в самом конце похвальный лист. Петр на радостях выписал себе еще пять листов даже красивей и решил весь отдаться делу в мастерской у Абовица.

Петр взял и стал в работе еще лучше своего папы Мотача. Тем более папа Мотач был по характеру несмелый. А Петр по характеру был смелый. Папе Мотачу было неудобно перед цифрами. А Петру было удобно и перед цифрами, и перед всем на свете, что при хорошем случае хорошо считалось в свой карман.

Интересно, что Петр Мотач уже давно по мужской красоте брал пример с Серковского, которого то тогда, то в другой день все время видел в мастерской у Абовица.

Петр завел себе прическу под Серковского, мазал голову и, как только у Петра получилось по закону природы, завел серковские усы, хоть сильно меньшие по сторонам, и попросился учиться у Серковского говорить под адвоката.

Петр почти что научился говорить и сильно хорошо научился делать левым глазом, как Серковский в суде перед людьми. Серковский говорил, делал глазом — и люди все на свете хорошо слушали.

Петр как-то научился говорить не под одного Серковского, а и под людей. То заговорит под барчука, то под возчика, а то под приезжего проездом. Петр и ногами научился ходить под кого попало тоже.

* * *

В суд Петр ходил не только для Серковского, но и для одного мужчины-секретаря. Этот мужчина-секретарь сидел и записывал, что слышал своими ушами от всех людей.

Петр сначала удивлялся, как же у мужчины успевалось за всеми людьми. Надо ж было, чтоб и буквочка мимо не пролетела, а летела мухой и садилась на бумагу, куда бумага положена.

Петр подумал, что мужчине дает скорость карандаш, потому что не намакáешься.

Петр попробовал сам. Буквочки полетели к Петру как мухи, только половина летела совсем не туда, куда бумага положена.

Петр подумал, что мужчина-секретарь увидел, как Петр старается, и чем-то заподманивал чужих мух к себе.

Петр спросил Серковского.

Серковский сказал, что этот мужчина-секретарь — хороший знакомый и ничего чужого из мух себе не подманивает. Тем более из мухи шубы не сошьешь.

Петр знал, что людям не шьют шубу из одной мухи. Потому Петр подумал, что мужчина посадил в карандаш паука. Паук глотает мух, и получается мух сильно много, на целую шубу или хоть на шапку. А в суде мужчина всегда ходит по порядку — без шубы и тем более без шапки.

Петр попросил Серковского устроить себя на учебу. Петр не хотел сидеть в суде хоть в шубе, хоть без шапки, а хотел узнать, как через паука ловить всех на свете мух до одной.

Через полгода Петр хорошо выучился на стенографа и даже получил про это бумагу и похвалу на словах от учителя.

Когда Петр узнал, что занятие мужчины в суде называется «стенограф», он сильно обрадовался за свой ум. Если взять это слово и посмотреть на него по-русски, прочтется «буквочкам сильно тесно». А где тесно? В пауке!

* * *

Абовиц хорошо понял про Петра и весь его ум. Абовиц всегда все понимал про другие умы и делал, чтоб они шли на пользу делу Абовица.

У Абовица на Петра и его ум получились какие-то виды.

И вот эти виды встали в глазах у Абовица на полный рост.

Киев при царизме был большой город, хоть и не такой, как при советской власти.

Из науки известно, что где есть большой город, там есть и люди с разными руками и тем более локтями. Абовицу надо были такие люди, у которых бы руки были по локоть в нескромности.

У Петра в 1901 году нескромность как раз дошла до нужной полосочки на локте — одном и другом. Потому Абовиц доверился Петру и хорошо попросил вступить в большое дело.

Абовиц для нового дела купил каменный дом на один этаж и восемь окон с сухим подвалом на улице Заречной. Чтоб никто ничего не подумал, Абовиц купчую сделал на Петра. А с Петра по своей хорошей привычке взял расписку. В расписке Петр написал под диктовку Абовица, что от Абовица получена такая-то сумма в долг и что Петр дает взамен свое честное слово и две руки на отсечение. При царизме люди людям не верили, потому получались безрукие инвалиды. Безногие тоже получались, и наука еще скажет о них свое честное слово.

Абовиц для большого дела закупился машинами и всем на свете, нанял за триста рублей и хорошие обещания через одного пожарного унтер-офицера из Киева двоих тоже с полосочками и приготовился начинать. Этот пожарный унтер-офицер был троюродный брат того пожарного унтер-офицера, только уже в Киеве и еще живой.

Интересно, что Верочка не была секретом для Абовица. Серковский сам своим языком все рассказал Абовицу и даже показал своими руками, какое у Верочки что.

У Абовица с Серковским были секреты от других людей и тем более от Елизаветы. Потому Абовиц для секретных бумаг пользовался Петром. Петр брал свои ноги в свои руки и приносил что следует Серковскому в квартиру Верочки.

Верочка тогда еще была девушка первой молодости и сильно понравилась Петру. Тем более Петр не слышал, как Верочка поет хором, а видел черные жгущие кудельки, зеленые глаза, красные губы, розовую шею и разрез между грудями до самого сердца.

Верочка родилась в 1874 году, а Петр в 1879-м. Пять лет в таком порядке — это сильно много. Из науки уже давно известно, что у людей, тем более у мужчины всякого возраста, в один день настает чувство. У Петра настало чувство к Верочке 15 мая 1893 года.

У Верочки к Петру ничего не настало. Потому что Петр был для Верочки мальчик на побегеньках.

А Петр тогда записал себе на бумажке, что переманит Верочку у Серковского. Петр положил эту бумажку под свою подушку на целую ночь с четверга на пятницу, чтоб жениху приснилась невеста.

Интересно, что невеста приснилась. Петр понял, что так у Петра в будущей жизни и получится, и начал ждать своего часа с Верочкой.

Как раз утром, когда Петр заждал своего часа, он решил хорошо научиться у Серковского красоте с разговорами и еще решил делать так, чтоб до нужного времени не мозолить глаза Верочке.

Потом было, что было.

А потом Серковский увез Верочку в Киев, и Петр заплакал до самой глубины своего разреза между грудями. Из науки уже давно известно, что у мужчин тоже есть груди и тоже может быть разрез до самого сердца.

И вот Абовиц сказал Петру про Киев.

Петр сразу подумал, что настал его час с Верочкой. Тем более Абовиц попросил Петра между работами с деньгами немножко посмотреть за Серковским и его поведением в жизни. Петр пообещал Абовицу отдаться и этому тоже.

* * *

А что Фаина?

А Фаина ничего.

Человек по своему опыту человека знает, что у людей бывает утро, день, вечер и ночь, что, когда одно приходит, другое уже ушло. У Фаины утро, день, вечер и ночь намазывали себя чистым сливочным маслом и слепливались, чтоб ничего никуда не уходило. Фаина сама себя ничем не намазывала, потому что и так каталась в масле. И до того Фаина каталась, что все на свете скатывалось и получался клубок. Фаина б, может, и захотела, чтоб как-то потянулось за ниточку, но не знала, где ж эта ниточка есть.

Фаина жила себе у Пилипейки, гуляла в саду, рисовала все из своей головы и чуточку из своего окна или из дырки в заборе.

В чтении Фаина дошла до того, что начала читать уже не из книг, а тоже из своей головы. Так получилось у Фаины не от хорошей жизни.

У Елизаветы были книжки толстые, но все на свете до одной буквочки про мужчин и женщин. Хоть буквочки сами по себе были русские, французские и немецкие, разницы у них не было ни с начала, ни с конца. Все про какое-то дурное. Вроде все время про то, что люди спрыгнули для спасения с парохода в воду, летят, а про себя думают, что сию минуточку тихонечко станут на воду и поскачут за цукатом. И почему ж люди решили, что если пароход им плохой, так вода будет им хорошая?

Для Фаины главная дурость в книжках была такая, что там женщины прыгали за мужчинами, а если наоборот, так получалось еще хуже.

Фаина начала думать, почему женщины дрожат за мужчинами.

Фаина завспоминала, как ей дрожалось за деревянным мужчиной Корилопсисом. Фаина повспоминала один раз, потом другой.

На третий раз Фаина взяла и отрезала мужчину от Корилопсиса, хоть деревянное и оставила.

Потом Фаина опять завспоминала, но уже отрезанные половинки поврозь.

И получилось, что у Фаины за мужчиной ничего не дрожит, а за Корилопсисом то самое ничего дрожит до самого неба.

Тогда Фаина завспоминала, как ей дрожалось за женщиной Елизаветой.

Фаина повспоминала один раз, потом другой.

На третий раз Фаина взяла и отрезала женщину от Елизаветы.

И получилось у Фаины от Елизаветы-половинки тоже до неба.

Фаина была приучена к наукам и решила много думать про это.

В книжках прыгали не только женщины и мужчины. Там описывалась погода почти что на всем свете, где наступала или зима, или весна, или лето, или осень.

Описывалось почти что все, что было или на людях, или в домах, или на улицах. Описывались поля, леса с горами и речки с морями. Фаина не хотела больше никогда знать про текучую воду, потому выливала из книжки всю воду и читала только сухое. Еще Фаина читала про комаров с мошками и даже про паровоз.

Про мух Фаине в книжках не попадалось, а попадалось только мушиное говно. Фаина решила, что мухи так делают назло, потому что буквочкам мухи не нужны. Получается, буквочки не умирают. А кто не умирает, того не надо поднимать из гроба.

Фаина решила подумать про это тоже.

А пока что Фаина перестала читать книжки и начала читать из своей головы. Буквочки же в голове не умирают, а садятся по уголочкам — ручки на коленки. Посидят-посидят и давай бегать туда-сюда в гости или зачем-то еще.

Фаина уже давно умела говорить «Оп!», и потому сказала «Оп!» буквочкам. Фаина óпает, когда захочет, буквочки останавливаются где попало. Фаина берет свою голову и читает, как получилось.

* * *

Никакого рояля у Пилипейки в доме не стояло. Потому Фаина слушала, как поет попугайчик с зайчиком, и подстукивала им обоим по столу одной рукой.

Музыка у фаинской руки получалась не сильно хорошая, но не хуже, чем музыка, какую играл на гармошке однорукий человек Семен.

Семен ходил по домам людей и просил за свою музыку еду.

Семен ходил туда-сюда по одной пилипейской улице, и Пилипейка мужчину всегда пускала и сильно кормила.

Семен наедался, закусывал горчицей и играл, что Пилипейка просила.

Кухарка Одарка звала Фаину послушать.

Фаина слушала и смотрела на руку Семена, как она жмет на пимпочки, как из пимпочки выпрыгивает музыка, и как сразу запрыгивает в черный твердый мешочек в сборку, и как из мешочка вытягивается по одной ниточке, и как сматывается и разматывается, и как тихонечко прячется в семенский рукав.

Сначала Фаина подумала, что Семен делает с музыкой фокус из цирка. А потом решила, что это не цирк, что музыка тоже однорукая, потому куда ж ей уходить.

Интересно, что и Герасимук никуда не уходил с пилипейской веревочки, даже когда играл Семен. Хоть Герасимуку для здоровья было б хорошо уйти на часик продышать себе уши и язык.

Фаина из книжек узнала уже почти что все про мужчину с женщиной. В голове у Фаины буквочки про это слепливались и так, и так. Когда буквочки слепливались сильно красиво, у Фаины наставало дрожание и без Корилопсиса с Елизаветой. Фаина слепливала буквочки и про Пилипейку с Герасимуком — как они двое дрожат на одной веревочке.

* * *

В книжках не рассказывалось, что получается у мужчины с женщиной после дрожания и зачем они еще раньше выпивают лимонад с шампанским.

Всю воду Фаина из книжек выливала, а другое жидкое — лимонад с шампанским — заодно не выливалось. Фаина придумала, почему. Потому что люди за такое всегда держатся всеми на свете зубами. Когда Фаина не знала ответ на одно «зачем», она придумывала ответ на совсем другое.

Про саму себя Фаина спрашивала у самой себя шесть раз:

— Зачем?

Каждый раз у Фаины ответ получался про другое.

На седьмой раз Фаина придумала ответ на то, про что спрашивала.

У Фаины получилось:

— Низачем.

Фаина захотела ответить наоборот, но буквочки налипали на веревочку Пилипейки с Герасимуком, на веревочку с халата Елизаветы, на веревочку с халата Серковского, на веревочку Леотара-второго, и получался уже не клубок с одной ниточкой на выходе, а собачий колтун, как у Герасимука на голове, когда Пилипейка выпускает Герасимука утром из пилипейской спальни. А из науки уже давно известно, что собакам не дано говорить буквочками.

* * *

Хоть Петр не каждый свой час сидел в подвале, время на Серковского оставалось сильно мало. Петр решил, что для дела надо перевернуться и сначала подсматривать за Серковским, а потом уже сидеть в подвале.

Петр был несовестный еще больше, чем нескромный. Потому Петр кинулся подсматривать не так за Серковским, как за Верочкой. Тем более Петр и не собирался сильно подсматривать за Серковским, а только чтоб узнать подступы к Верочке.

Петр от человека, который со своей правой стороны был хороший для Серковского, а со своей левой стороны был хороший для Абовица, уже знал про Серковского.

Знание у Петра получилось такое.

Серковский по своей адвокатской линии почти что не пристегнулся, потому в понедельник и в четверг ходил к хорошему человеку-адвокату, который пристегнулся как следует, вести бумаги для суда. А хороший человек платил Серковскому процент от того, что получалось по выигрышам. Процент получался малюсенький, потому Серковский сказал Верочке, что процент у Серковского большой. Может, Серковский подумал, что сейчас сделается фокус про большое из маленького. Но Серковский получился не в цирке.

Другой бы рассказал подруге про нехватку цирка. Серковский был не другой и ничего не рассказал, а начал прибавлять по-маленькому в свой маленький процент из своего и так уже текучего капитала. Наука уже давно говорит человеку: сколько ни перекладывай из своего кармана в свой карман, будет только хуже. Оно и стало.

* * *

И вот Петр оделся под мастерового и утречком пошел на серковскую улицу.

При царизме дворников заставляли подметать грязь за буржуазией, потому дворники пили водку и за полтинник рассказывали почти что каждому все на свете.

Городовые и другие такие же пользовались бедой дворников и слушали их в два своих уха.

Петр поздоровался с дворником Мазурко и спросил, может, в доме есть к кому наняться.

Мазурко сказал Петру, что, может, в доме наняться есть к кому, что, может, Мазурко б поделился с хорошим человеком, если б в голове у Мазурко не стукала чугунка.

Петр как мог помог Мазурко, и Мазурко начал делиться про жильцов.

Петр был несовестный и нескромный, зато у Петра было сильное терпение. Петр дотерпел до того, когда Мазурко начал про Серковского.

Мазурко поделился, что барин выходит из дома почти что каждый день утром, что барыня тоже выходит, только после трех часов, что вместе обое выходят из дома редко, а раньше выходили часто, что к обоим хоть кто ходят редко, а раньше ходили часто, что прислуга в доме раньше держалась за гладкую копеечку, а сейчас копеечка стерлась.

Еще прислуга рассказывает, что никакая барыня не племянница своему дяде, а барыня. Что барыня желает скакать гóпки, а у барина на гóпки силов нету. По годам барину б еще поскакать, а Бог берет и всякому гóпки меряет по-своему.

Петр, когда помогал чем мог дворнику Мазурко, спросил про ту девушку, которая прислуживает Верочке, кто девушка такая, и, может, девушке тоже надо помочь.

Мазурко пообещал спросить у девушки, сколько девушка возьмет за то, чтоб Петр помог девушке чем может.

Так Петр узнал про прислужницу Катерину, а Катерина так узнала про Петра как хорошего человека.

Петр у себя в голове сложил одно с другим, и у него там получилось, что терпеть осталось совсем чуточку, что Верочка через эту чуточку скоро перескочит прямо в карман к Петру.

Интересно, что в кармане у Петра как раз начало звякать от гладких копеечек. Тем более копеечки были большими бумажными рублями и не звякали себе по-дурному.

Петр думал, что для себя уже все на свете узнал про Верочку и что теперь Петру будет прямая дорожка к радостному утру.

До чего же знание играет человеком!

Наука давно говорит человеку, что все знают по-одному, а дурные по-разному. Такое сказано уже не про деньги, а про людей с мужчинами и женщинами.

При царизме люди плохо знали про диалектику, что диалектика есть у человека. А диалектике все равно, знают про нее люди или не знают. Диалектика всегда возьмет у человека свое. Ученые даже сложили про диалектику такое: «Отдай и не греши».

* * *

Когда Серковский уходил из дома, Верочка еще лежала в кровати и кушала шоколад из коробки.

От коробочного шоколада голос у Верочки стал толстый и никак не держался в горле. Потому Верочка все время говорила Серковскому, что у Верочки от ожидания полного счастья почти что пропали последние нервы.

Серковский давал Верочке на нервы, сколько было в кармане, и шел из дома передохнуть в заведение «Ранет» мадам Рыльской на улице Магистратской.

И вот в одно скорое утро Верочка докушала коробку шоколада.

Потом Верочка позвала шнурком девушку Катерину и сказала, что пора начинать день.

Катерина взяла и начала день Верочке.

А Серковский в этот день свой день уже давно начал. Тем более Серковский уже не каждый свой день начинал с Верочки. Потому Верочка зря и не просыпалась, а спала, пока не просыпалась не зря — в уборную или водички попить с шоколадной коробкой.

А Петр уже договорился с Катериной. И Катерина уже начала рассказывать Петру, куда Верочка ездит развеяться от серковской жизни. Получалось, что Верочка ездила и днем, и вечером, и даже ночью. Особенно Верочка веялась по ночам, когда Серковский спал. Тем более уже почти что два месяца Серковский по совету доктора Стороженко ложился головой не на одну подушку с Верочкой, а валетом. Доктор Стороженко сказал Серковскому, что от валета у Серовского как мужчины все будет крепче и крепче, что надо только не спешить пробовать — или настала крепость.

* * *

И вот Петр от Катерины узнал, где надо встретить Верочку, чтоб познакомиться как новый человек с новым человеком.

Так и получилось 6 числа июля месяца в половине двенадцатого ночи на улице Торговой в ресторане «Волна».

Петр оделся по картинке, причесался у парикмахерского мастера и пришел в ресторан ждать своего часа, которому настала последняя минуточка.

Верочка взяла и зашла в ресторан. Верочка тоже была одетая и причесанная.

Верочка посмотрела по всем сторонам света и села под пальму, которая стояла между светом оттуда и светом отсюда. При царизме буржуазия всегда садилась под пальму, тем более когда у жены муж спал валетом.

Петр последний раз видел Верочку своим лицом к лицу Верочки много лет тому назад, тем более тогда Петр смотрел в основном не на лицо. Сейчас Петр тоже смотрел в основном не на лицо. Петр опять увидел разрез до самого сердца и опять решил пролезть в этот разрез вместе с руками и даже с ногами.

Петр подошел к пальме и сказал под пальму Верочке, что давно мечтал сказать, что вы, дама, еще лучше, чем эта пальма.

Верочка улыбнулась и сказала Петру, что пускай мужчина тоже сядет под пальму и доскажет все, что у мужчины сейчас отложилось на языке.

Верочке Петр понравился как высокий и красивый молодой мужчина, которому в жизни оставалось до валета еще далеко. Тем более Верочка сразу по виду Петра поняла, что у мужчины в кошельке сложились хорошие деньги. Потому Верочка решила, что возьмет этого мужчину в свои руки. Про то, чтоб взять этого мужчину в свои ноги, Верочка тоже подумала.

Петр досказал Верочке, что у Петра сейчас отложилось на языке.

Верочке понравилось, и Верочка спросила, кто же Петр такой.

Из науки уже давно известно, что люди, как мухи, хорошо идут на заманчивое, хоть и на разное.

Когда Петру было еще семнадцать лет, он решил, что будет испытывать женщин, которые почти что такие, как Верочка, на что их подманить. Сначала Петр испытал Липочку, потом Милочку, потом Нюсечку, потом других, у которых годы и разрезы просили свое и даже не разное.

У Петра получилось, что лучше всего подманивалось на сиротку сыночка немецкого графа с капиталом. Потому Петр сказал Верочке, что его мама была по нации немка, которая приехала в Россию еще до появления Петра под фамилией Мотач, чтоб никто ни про что на свете не догадался. Мама умерла от чахотки, когда Петру было пять лет. Мама оставила сыночку медальон и на словах передала, что в медальоне лежит веревочка, сделанная из волос мамы и папы. На крышке медальона тонюсенько написалось по-немецки: «Фриде навек от Ферди Г.» Так Петр узнал, что он сыночек немецкого графа, который ни за что не мог жениться на честной бедной девушке и потому отправил бедную девушку жить в Россию, а сам записался на войну и погиб от пули, когда назло летел на лошади впереди всей на свете кавалерии.

Петр пообещал при случае показать Верочке медальон и веревочку с буквами.

Еще Петр сказал Верочке, что папа обеспечил своего сыночка капиталом, который теперь надо хорошо пустить в дело.

Верочка сказала Петру, что сию же минуточку надо выпить шампанского и поехать в одно место на улице Затонской, чтоб в тишине посмотреть на медальон и хоть пальчиком потрогать дорогую Петру веревочку.

* * *

И вот Петр с Верочкой поехали и начали трогать все, что им обоим попадалось под четыре руки.

Причем потом Петр с Верочкой трогали почти что через день.

Петр с Верочкой могли б трогать и каждый день. Но Верочка сразу призналась Петру, что у Верочки есть Серковский, который хоть и не муж, но все равно расстроится, если Верочка с Петром будут трогаться каждый день.

Верочка спросила у Петра, или Петр может жениться на Верочке.

Петр сказал, что жениться на Верочке может, но через время, годика через три, когда разбогатеет навек.

Верочка сложила у себя в голове одно и другое, и у Верочки там получилось, что так даже лучше. Что пускай Петр еще побогатеет. Что пускай сначала Серковский получит фаинские деньги, женится на Верочке, перепишет деньги на Верочку, а потом Верочка с этими деньгами перескочит к Петру и заживет.

Верочка начала думать про радостную жизнь с Петром.

Но Верочка не могла придумать, с какой ноги будет перескакивать на жительство к Петру, тем более с серковскими деньгами в кармане.

Без денег Верочка на всякий случай перескакивать не хотела.

Верочке с понедельника на вторник даже приснился сон про то, как некий молодой красивый графский сыночек спросил у Верочки, сколько и в чем Верочка имеет, а потом полез сам искать у Верочки во всех разрезах.

Верочка подумала, что это сон предупреждает про волнение графского сыночка про то, что графский сыночек, богатый, возьмет в жены бедную.

Чтоб Петр не расстраивался, что сам богатый, а в жены возьмет бедную, Верочка рассказала Петру про расписание Серковского на женитьбы, сказала, что деньги у Верочки получатся по очереди — как у законной жены, а потом — как у разведенной женщины.

Петр сразу хотел написать Абовицу, что Серковского за придуманное мошенничество с Фаиной можно держать сильней, чем за всякое другое его поведение.

Потом Петр решил, что Абовицу ничего про это докладывать не надо.

* * *

В подвале дела у Петра шли хорошо. Деньги получились красивые и на вид почти что настоящие на хруст. Петр сам такими деньгами не пользовался и работникам запретил, хоть сколько-то и положил в карман на мелкие расходы.

Деньги через одного хорошего человека ехали к Абовицу. А от Абовица ехали к Петру уже другие деньги. Интересно, что абовицкие деньги были хоть настоящие, а малюсенькие. Абовиц на словах через хорошего человека передавал, что надо тихонечко подождать, и все будет большое.

Если б Верочка меньше кушала шоколада, а Петр не назвался б Верочке графским сыночком, ему б, может, и хватило. А так Петр через сколько-то получился почти что голый с посторонней веревочкой в медальоне.

Наука давно говорит человеку, что лучше б людям без конца не трогать руками все на свете. А при царизме, если у людей руки без денег, — так тем более.

И вот Верочка опять сложила у себя в голове одно и другое, и у Верочки там получилось, что ничего хорошего из графского сыночка не выкручивается; что сейчас графский сыночек запросит у Верочки деньги в долг до своего богатства навек.

Сон с понедельника на вторник уже давно честно предупредил Верочку. А Верочка тогда тоже была дурочка, потому и подумала про другое.

Сейчас Верочка подумала, что уже навек не будет дурочкой.

На всякий случай Верочка сказала Серковскому, что пора попробовать валет на крепость.

А Петр подумал, что без Верочки жить будет лучше и даже веселей.

Петр взял и начал отрезать от себя все Верочкины ниточки.

Когда Петр дорезáл самую последнюю Верочкину ниточку, Петр подумал, что хорошо бы эту ниточку перекинуть от Верочки на Фаину, пока на Фаину не накинул свою веревочку Серковский.

* * *

А Фаина что?

А Фаина ничего.

У людей настал 1902 год.

И у Фаины тоже настал такой же.

У людей получилось у каждого по-разному.

А у Фаины получилось одно — Фаине должно было исполниться шестнадцать лет и больше никаких.

Год, как всегда, начался с января, а рождение у Фаины считалось 20 июля 1886 года и шло дальше без переменок.

* * *

Петр с Верочкой отрезались один от другого в конце марта месяца.

Верочка на всякий случай хотела отрезаться от Петра по-хорошему. Потому Верочка сказала, что у людей уже идет пост, что Верочка про пост сначала забыла, а в эту минуточку вспомнила и тоже будет.

Еще Верочка сказала, что, поскольку сильно привыкла грешить едой и мужчинами, так решила в пост по слабости грешить только едой.

Еще Верочка сказала, что Бог женщине простит еду скорей, чем мужчину.

Еще Верочка сказала, что пускай Петр спросит у Бога, или Бог простит Петру женщину, и, если простит, так Верочка Петру уже сейчас прощает, раз Петр слабый и без женщины не может кушать даже в пост.

Потом Верочка повернулась и пошла от Петра к Серковскому.

Петр послушал Верочку, потом поднял с пола щелкучую кнопку и проглотил.

Кнопка была с шелкового платья Верочки.

А платье Верочки шилось у Мойсея Бехеля с улицы Земляной.

Бехелю было дано кроить фасон из своей головы и по картинке тоже. Тем более у Бехеля все равно получалось как нарисованное.

Бехелю платилось за материю и за работу бумажкой в пятьсот рублей (на размен).

А бумажка взялась сначала из подвала, в котором Петр делал дело своими руками, а потом из кармана, куда Петр своими руками положил сколько-то на размен на настоящие.

На тот момент, по Верочкиным словам, Серковский к Фаине еще не подступался со своим жениховством. По Верочкиным словам, Серковский собирался прийти к Фаине свататься как раз 20 июля. Серковский собирался лишнее не ходить, а сразу пойти от Фаины в церковь — подать бумаги на венчание.

Верочка передала Петру, что Серковский из своего опыта знал: если нацелился убить муху — так бей сразу.

Петр подумал, что запомнит опыт Серковского про мух на всю свою жизнь.

А про Фаину Петр подумал, что Фаину надо убивать с хорошим подходом.

* * *

И вот Петр пошел на пилипейскую улицу к пилипейскому дому.

Когда Петр стоял и ждал, кому бы помочь, чем может, из пилипейского дома вышла кухарка Одарка с корзиной для базара.

Одарка уже сколько-то месяцев тому назад опять сильно запереживала насчет Герасимука и своей очереди.

Пилипейка как посадила Герасимука на веревочку, так и отвязывала только по слабостям в уборную.

Герасимук уже давно совсем не работал, потому что собачкам такое не дано. Собачкам дано бегать, скакать и гавкать на все свое собачье горло.

Герасимук не гавкал, потому что у собачек гавкать — это как у людей говорить, а Герасимук не говорил. Из науки уже давно известно, что если где чего нету, так оно там переходит в другое — что есть. И у Герасимука произошло по науке. Герасимук начал выть, тем более что собачки тоже.

Когда Одарка услышала, что Герасимук завыл, Одарка сильно расстроилась. Одарка даже подумала, что пускай бы Одарка не показывала Пилипейке на сарайчик. Пускай бы Пилипейка не прогоняла Галину. И пускай бы Герасимук не получился на безотвязной веревочке у Пилипейки.

Одарка расстроилась, что уже никогда не дождется своей очереди на Герасимука.

Пилипейка не думала, что Одарка стоит на очереди к Герасимуку. Пилипейка думала, что Одарка гуляет с одноруким мужчиной, который играет музыку на гармошке. Тем более Одарка хвалилась соседской Христине-солдатке, что мажет мужчине обрубок чистым сливочным маслом и мужчина для Одраки играет этим самым обрубком, и что получается еще лучше, чем живой рукой.

Как-то до Пилипейки дошло, что Одарка мажет мужчинам все на свете хозяйским маслом, а потом пользуется.

Пилипейка накричала на Одарку за покражу.

Одарка сильно испугалась, что Пилипейка ее прогонит, и придумала такое.

Одарка выбрала минутку, когда Пилипейка отвязала Герасимука по его слабости, и сказала, что мажет однорукого мужчину для пробы.

Одарка сказала Пилипейке, что еще на Илью Одарке был сон.

Сон сказал Одарке, что от чистого сливочного масла у мужчин все на свете отрастает. Еще сон сказал Одарке, что даже если взять и мазать Герасимуку в ушах и в горле, так у Герасимука отрастет слух и голос тоже. Еще сон сказал Одарке тайные слова без передачи хоть кому на всем свете, которые надо замешивать в масло. А мазать надо ночью через три ночи, и чтоб на мужчине не было ни одной ниточки. Потому что черт возьмет мужчину за ниточку и потянет черт-те куда попало.

Одарка сказала про ниточку, а не про веревочку, чтоб Пилипейка ни про что не догадалась.

Пилипейка не догадалась и сама сказала, что надо и веревочку снять, потому что если черт возьмет мужчину за веревочку, так будет еще хуже, чем за ниточку.

Еще при живом муже Пилипейка получила себе привычку ночью на переменку спать и разговаривать с мужчиной по хозяйству.

Одарка знала про эту привычку, потому что Пилипейка ночью ставила Одарку под свою дверь сторожить, а если что, заходить и вступать мужским голосом или чем придется — смотря как раз по переменке.

А с Герасимуком Пилипейка ночью ставила Одарку только для голоса по хозяйству, тем более в комнату уже не пускала.

При пилипейском муже Одарка не расстраивалась и вступала в комнату и так, и так. При Герасимуке Одарка начала расстраиваться, хоть работы получилось и меньше.

А когда Герасимук посадился на веревочку, Одарка расстроилась на всю свою силу и решилась.

Потому Одарка и придумала про сон.

Пилипейка сначала поверила Одарке.

Потом Пилипейка двумя своими руками пояснила Герасимуку про голос и выдала Герасимука на помазание Одарке.

Одарка начала мазать Герасимука и тихонечко сама примазываться.

И вот через сколько-то Пилипейка за обедом похвасталась Фаине, что скоро Герасимук заговорит голосом.

Фаина спросила, чьим же голосом Герасимук заговорит.

Пилипейка сказала, что не знает, и рассказала Фаине про сон Одарки на Илью.

Фаина была молодая девушка, потому Пилипейка рассказала только про голос у Герасимука.

Фаина послушала и сказала, что бессловесность Герасимука — это Божий знак и не надо учить Герасимука голосу. Потому что, наверно, Бог положил в голову Герасимуку такое, что людям знать не дано.

Пилипейка спросила Фаину, зачем же тогда Бог зря трудился в голове Герасимука.

Фаина сказала, что про это лучше спросить у самого Бога, и сейчас же спросила.

Бог сейчас же промолчал.

После компота Фаина спросила Бога опять.

Бог взял и опять промолчал.

Тогда Фаина сказала, что спросит про голос Герасимука у Ильи на следующего Илью.

Пилипейка сказала, что пускай Фаина обязательно спросит, что, может, Одарка по своей дурости не все правильно расслышала.

Одарка как раз крутилась возле стола.

Одарка сложила у себя в голове одно и другое, и у Одарки там получилось, что не надо бы Фаине спрашивать у Ильи про Герасимука, тем более на следующего Илью.

Одарка подумала, что Фаина как молодая девушка может не выгадать хорошую минутку и помешает Илье сделать свое дело. При царизме кухарки не знали про науку, но знали, что на Илью Илья ходит писять на всю на свете воду, что оттуда и происходят такие сны женщинам.

Одарка решила не допустить Фаину до Ильи.

* * *

И вот когда Петр стоял и ждал, кому бы помочь, чем может, в пилипейском доме, Одарка вышла из пилипейского дома и пошла на базар.

Одарка пошла на базар, а в голове у Одарки думалось не про базар, а про Илью с Фаиной.

При царизме была религия. Потому Илья всегда брал и выпадал. Илья всегда выпадал на 20 июля. Фаина тоже выпала на 20 июля, хоть и по другому случаю. У Одарки в голове другой случай не помещался, а помещалось, что раз такое дело, Илья с Фаиной обязательно сговорятся.

По своему опыту Одарка уже давно знала, что если кто между собой сговаривается, так обязательно получится против Одарки.

Интересно, что Одарка шла сначала не на базар, а к бабе Рачихе. Баба Рачиха торговала травками от всего человеческого — хоть от горла, хоть от носа, хоть от живота, хоть от головы. Одарка шла к бабе Рачихе за травкой от Фаины.

И вот в такую хорошую минуточку Петр встретил Одарку.

Петр спросил у Одарки, может, хозяйка наймет кого-то в дом.

Одарка сказала Петру, что хозяйка давно никого не нанимает, потому что в доме уже и без нанятых сильно много кого попало, и что хоть бы Бог забрал с дома кого следует.

Петр сказал Одарке, что, по правде, не ищет, к кому наняться, а ищет от околоточного начальства, кому бы помочь, чем может.

Еще Петр сказал Одарке, что сразу увидел честность Одарки и что даст за честность сейчас десять рублей и потом сколько-то, смотря по тому, как повернется.

При царизме кухарки знали, что Бог почти что всё про всех уже прочитал у себя в книге. В своей голове Одарка понадеялась, что про Одарку Бог не дочитал до нужного. Тем более Одарка знала, что Герасимук никогда никому ничего не заговорит ни своим голосом, ни каким на свете.

И вот на дороге у Одарки стал чужой человек и сказал про честность за десять рублей. Потому Одарка подумала, что Бог решил поберечь свои два глаза и наслал на Одарку проверяльщика-испытальщика.

Одарка подумала, что этот мужчина хоть и без бороды, а все равно апостол Петр, который при царизме стоял с ключами и смотрел по бумаге от начальства, или можно пускать покойника дальше.

На всякий случай Одарка спросила, как звать мужчину без бороды.

Петр сказал, что зовется Петр.

Одарка сразу сказала Петру, что покается за всё на свете без копейки денег и что пускай десять рублей и еще сколько-то Петр возьмет себе в свой карман.

Петр подумал, что Одарка дурочка.

Потом Петр сказал Одарке, что ему не по чину слушать про все на свете, что пускай Одарка расскажет только про девушку Фаину.

Одарка подумала, что раз так, тогда получается, Бог про Илью с маслом уже прочитал и надо рассказать про Фаину с рачихинской травкой.

Одарка не умела рассказывать только конец, потому рассказала с самого начала.

Петр послушал Одарку с самого начала.

Потом Петр сказал, что Одарка ни в чем не виноватая, что виноватые все другие по очереди, тем более Фаина, хоть Фаина ни к какой на свете очереди не приставала.

Еще Петр сказал, что ради Одаркиной честности возьмет и заберет Фаину из пилипейского дома куда следует.

Одарка сказала, что на такое дело она б дала Петру в карман еще пять рублей серебром. Потом Одарка сказала, что дала б еще пять, если б Петр заступился перед своим начальством, чтоб его начальство дало Герасимуку голос, хоть хрипучий и застревучий.

Петр сказал, что, конечно, заступится, хоть на хрипучий с застревучим у петровского начальства особая нехватка.

* * *

Петр от Верочки почти что ничего не знал про Фаину. Если б Верочка знала про Фаину от Серковского сильно много, тогда б и Петр знал. А так Петр знал только, что Фаина дурочка в разные стороны.

У Одарки Фаина тоже получилась дурочка в разные стороны. Одарка по своей дурости сильно путалась в Фаининых сторонах. Но Петр уже по своему опыту знал про стороны у дурочек, потому почти что все понял в свою сторону.

Про Фаину Одарка рассказала Петру, что Фаина сначала жила у Пилипейки как панночка, а потом стала не панночка, потому что панночки — это такие, за которыми ходят и за которых горшки носят.

Еще Одарка рассказала Петру, что Фаина напросилась к Одарке смотреть, как у людей делается хозяйство. Сначала Фаина смотрела, а потом взялась все на свете трогать своими руками. И дотрогалась Фаина своими руками до самых курячих ног. Одарка курям своими руками головы рубает, а Фаина своими руками держит курей за ноги, вроде за руки у людского почти что покойника, когда сильно жалко. Другая б подержалась за ноги и побежала гулять, а Фаина сядет и смотрит, как Одарка курячий потрох вытаскивает. Другая б посидела, посмотрела и побежала гулять, а Фаина не другая, а с кармана бумажку вытащит, вроде потрох с курицы, и давай себе малювать.

Еще Одарка сказала Петру, что, по правде, у Фаины от панства если что и осталось, так дурость. То Фаина сидит и смотрит в книжку. То Фаина сидит и малюет на бумажке. То Фаина сидит и пальцами наперерыв тыцает по столу. То Фаина сидит и копырсается у себя в голове. Если б у Фаины чесалось, тогда б ладно. А Фаине ж в голове Бог не дал чему чесаться. Фаина ж раз в неделю ходит с Пилипейкой в хорошую баню. И вот бы про что Петру Бог дал разобраться, так это про голову у Фаины, что там Фаина держит сильно свербучего. Еще Одарка рассказала Петру, что Фаина разговаривает со своим потолком с левой руки на правую и обратно, а потолок Фаине отвечает без всякого понятия руки.

Еще Одарка рассказала Петру, что Фаина никакой своей ногой далеко с дома не ходит, а только до обеда в погоду час гуляет крýгом по саду и после обеда от забора до крýчи и назад. В церкву Фаина ходит, как в баню, — раз в неделю. Тем более баня налево и под горку, а церква направо и в горку. Письма Фаина никому не пишет. Может, шлет голосом через потолок, или уже как. А волос у Фаины на цвет дурной, вроде перегорелый до белого пороха и крутится круглым бесом. А глаза у Фаины не круглые, как у хороших людей. У хороших людей глаза круглые, чтоб, когда придется, пятаки с глаз не попадали, а лежали вовеки веков, аминь.

Петр сказал Одарке, что аминь и что пускай Одарка покажет Петру, где Фаина гуляет за забором до крýчи.

Одарка показала и рассказала еще, что обедают у Пилипейки в половину второго. Сядут и обедают, а Одарка бегает туда-сюда, без рук, без ног, хоть бы им уже животы поразрывало обедать целый час по кукушке, хоть по счету сначала берется половина кукушки, потом берется еще половина кукушки и жарится на чистом сливочном масле.

А Фаина что?

А Фаина ничего.

Фаина уже давно сказала часовой кукушке, что сведет для музыки кукушку с попугайчиком, что надо сколько-то подождать, когда попугайчик заскачет, как зайчик.

* * *

Из науки уже давно известно, что у людей животы разрываются от разного. Другой бы от щелкучей кнопки в животе разорвался весь на свете. Петр был не другой. У Петра все на свете не разрывалось, а проскакивало оттуда, как заскакивало туда.

А у портного Мойсея Бехеля петровская бумажка не проскочила.

У Мойсея бумажки всегда проскакивали, а петровская застряла, как ниточка в зубах, когда Мойсей кушал тонюсенько зашитую шейку с напиханным потрохом.

У Мойсея имелся левый глаз, через который Мойсею материя виделась еще сильней, чем через правый. Мойсей всегда боялся зайти глазом дальше и потому смотрел на материю через правый глаз. А на деньги Мойсей всегда смотрел через левый.

Через левый глаз Мойсей увидел, что на петровской бумажке на самой срединке сидит себе муха и сидит.

Мойсей дунул на муху.

Муха не испугалась и осталась крепко сидеть на своем месте со всеми своими ногами.

Другой бы плюнул на муху и растер муху по всей на свете бумажке. Мойсей тоже так сделал.

Другая б муха растерлась. А петровская муха не растерлась и опять осталась крепко сидеть на своем месте со всеми своими ногами.

Тут Мойсей сложил у себя в голове одно и другое, и у Мойсея там получилось, что петровская бумажка подделанна нечестными руками.

У Петра в подвале мухи никогда не жили и не рассиживались. Тем более из науки давно известно: если что-то никогда нигде не живет, тогда то никогда нигде не рассиживается. А муха есть муха.

Мойсей сначала подумал, что надо петровскую бумажку пустить на размен дальше. Потом Мойсей подумал, что пускать дальше ничего не надо, а надо пойти и заявить на бумажку.

* * *

При царизме органы тоже не дремали, хоть и в другую сторону.

У Мойсея Бехеля был двоюродный брат — Соломон Швицер.

Швицер был в советчиках у охранки на Бульварно-Кудрявской. Если что, Швицера спрашивали по еврейской линии и потом слушали, что Швицер скажет. Тем более тогда царизм уже лютовал, и царизму надо было хорошо знать, что себе думают пролетарии всех наций.

Швицеру было сорок лет. Швицер как сильно умный думал про все на свете.

Швицер жил на Подоле, в доме Раткина, на втором этаже.

Интересно, что Швицер носил дома на голове фуражку на вате. По религии еврею давалась на голову маленькая шапочка, а не фуражка, тем более на теплой вате. У евреев находились такие, которые носили на голове одно под другое или другое без одного.

Швицер носил фуражку на вате, чтоб голова никогда не болела. Голова у Швицера никогда не болела, хоть всегда была горячая. Вата есть вата. Тем более под ватой находились еврейские слова и читались в голове Швицера в столбик, тем более не отсюда сюда, а оттуда сюда: вино с самой горы Кармель мы будем выпивать, мясо бегемота мы будем хорошо кушать, Дебора, наша мама, возьмет и сядет в суде, Моисей, наш учитель, будет сильно в голос читать нам закон, царь наш Давид будет перед нами делать танцы, и мы возьмем и устроим пир, куда возьмет и придет Мессия.

Еще у Швицера были длинные связанные голубые с белым шерстяные нитки. Нитки эти смотрели на четыре угла и каждую минуточку тихонечко говорили Швицеру, чтоб Швицер ничего на свете не забывал и все на свете делал оттуда сюда.

Швицер был вдовец с четырьмя детьми-девочками — Дорой, Басей, Голдой и Соней. Швицер как раз сватался к девушке Перл Полиновской из Чернобыля. Швицер уже почти что договорился с папой Перл насчет всего и насчет приданого тоже. Полиновский имел хорошие деньги от лесосплавной конторы, а Перл имела не сильно хорошие годы, и надо было на всякий случай скоренько сложить одно с другим.

У самого Швицера деньги тоже были, хоть и сильно меньше, чем у Полиновского. От царизма деньги Швицеру шли малюсенькие, а немалюсенькие деньги шли Швицеру от лавочки со всем на свете. Все на свете приказчик Швицера продавал на Подоле, а сам Швицер проверял по кассе.

У кассы от рождения была одна ручка. Когда дело кончалось деньгами, приказчик брал эту ручку и сначала выкручивал туда-сюда, а потом касса дзинькала нечеловеческим голосом.

Швицер хоть и работал на царизм, своей рукой ничего ни у кого не выкручивал туда-сюда и даже просил приказчика выкручивать ручку у кассы не на полную силу.

* * *

И вот Мойсей пошел к Швицеру посоветоваться про бумажку.

Бехель рассказал Швицеру про заказ. Про то, что дама шилась у Бехеля в первый раз и записалась как графиня С-кая, хоть была сильно похожая на скрипачку из румынского оркестра. Дама была почти что свежая и с богатым кольцом. При даме пришел мужчина, который по годам как младший брат с племянником. На мужчине сидел костюм, который шился у Перского.

Еще Бехель рассказал, что не спросил у мужчины про костюм, а только посмотрел через правый глаз. Что Перский тоже дает крой и пошив, тем более на мужчин шить легко — мужская материя не скользкая и никуда не лезет по краям.

Бехель принял пятьсот рублей у мужчины и дал сдачу триста шестьдесят пять рублей.

Бехель мог тогда посмотреть на бумажку через сильный глаз, а не посмотрел.

И вот Бехель дошел своим сильным глазом до мухи на бумажке в пятьсот рублей и до того, что пошел к Перскому спросить про мужчину в костюме перского пошива.

Перский рассказал Бехелю, что хорошо сбавил цену этому мужчине под согласие этого мужчины сняться на карточку для показа пошива в альбоме.

Перский показал Бехелю карточку этого мужчины в перском пошиве. А в учетной книге Перский показал Бехелю взятую с этого мужчины цену. Бехель спросил, или Перский смотрел на деньги от мужчины. Перский сказал, что смотрел и что Перскому деньги сильно понравились.

Потом Перский показал в книге подпись этого мужчины. Потом показал адрес для пошитого.

Цена за материю и за пошив Бехелю понравилась, хоть и сбавленная. Улица тоже понравилась, хоть и шла вбок. Фамилия Бехелю не понравилась, хоть фамилия у человека в основном от Бога.

И тут Бехель сказал Швицеру, что у Бехеля в голове сложилось.

У Бехеля сложилось, что получается большое дело. Что муху Бехелю послало начальство. Что через эту муху начальство захотело испытать Бехеля. Тем более из своего опыта Бехель уже знал, что человеку дано испытываться через всё на свете.

Бехель спросил у Швицера, может, Швицер знает, как сказать испытальщикам, что Бехель хороший человек и что на всякий случай у Бехеля немножечко отложено.

Швицер послушал и сказал Бехелю написать на бумажке фамилию мужчины с адресом и пойти себе домой тихонечко ждать.

* * *

Швицера слушали в охранке по еврейской линии, а Швицер по своему уму мог посоветовать почти что по всем линиям на свете.

Сначала Швицер через хорошего человека узнал, что к Бехелю никого из испытальщиков никто не посылал, тем более Бехель находился у охранского начальства на заслуженном счету.

Потом Швицер через хорошего человека узнал, что по написанному адресу в собственном доме проживает мужчина Мотач Петр Терентьевич. Что занятия у мужчины никакие.

Потом Швицер своими ногами пошел по адресу и обсмотрел адрес своими глазами, хоть и за забором.

Сразу Швицер ничего не увидел, и сколько-то дней потом — тоже.

А еще потом Швицер своими глазами увидел, что возле дома остановилась подвода с ящиками.

Ящиков было три. Если смотреть, ящики были не сильно тяжелые, а если нести, так кому как.

Возчик еще не слез с места, а из передней двери по ступенькам уже соскочил мужчина Мотач Петр. Петр был не в перском пошиве, а почти что в обдергайском.

Мужчина и возчик взяли ящики и понесли в дом. Мужчина и возчик — это получилось два человека, потому ящика понеслось два. На подводе везлось три ящика, потому на подводе остался один ящик.

Швицер пошел к подводе и обсмотрел ящик. По всем сторонам ящик был меньше двух, которые уже понеслись.

Доски наверху у ящика из-за тряскости дороги сильно отскочили от своих гвоздей.

Швицер засунул свою руку в ящик и защупал от самой стенки до самой стенки. Рука выщупала твердое, замотанное в толстую бумажку и перевязанное крученой веревкой крест- накрест. Другой бы подумал на большой кирпич для утопленника. Швицер был не другой, тем более при царизме утопленникам крест не давался, а твердое было на твердость не как кирпич.

Швицер взял свой ноготь и царапнул твердое с самого уголочка. Толстая бумажка тихонечко поддалась швицерскому ногтю и показала, как показывает плохая женщина, когда тихонечко задирает себе юбку.

Из науки уже давно известно, что есть под юбкой у плохой женщины. А под юбкой у бумаги была тоже бумага, хоть и совсем другая по красоте, чем то, что под юбкой у плохой женщины.

Швицер сложил у себя в голове поддельную бумажку на пятьсот рублей с ящиками. И у Швицера получилось, что мужчина по своему адресу тайно от царизма делает деньги.

Швицер мог посоветовать Бехелю пойти в полицию и тихонечко заявить на мужчину.

Но Швицер не посоветовал, а задумался.

* * *

Швицер все на свете слушал, тем более по работе — хоть в своей лавочке, хоть в охранке царизма. Там говорилось: «Завесьте и посчитайте», а там говорилось разное.

Как раз сколько-то назад Швицер почти что случайно через хорошую щелочку у двери услышал такое.

Работник царизма Порецков Прокоп сказал работнику Дудко Григорию, что начальство сказало, что пора идти в самое дупло революционеров. Что как раз такое дупло сделалось возле моторного завода. Что надо, как придешь, так сразу брать и выводить всех на свете с дупла на воду. Дудко Григорий сказал Порецкову Прокопу, что где ж взять человека, который бы был. Что кого попало в самое дупло не пошлешь. Тем более в самом дупле сидят не дураки.

Потом работники поклялись один одному, что сами без хорошей надбавки своими ногами не пойдут хоть в дупло, хоть куда.

И вот Швицер придумал пойти по своему начальству и сказать про мужчину Мотача Петра, который молодой, а уже крутит большие дела. Еще сказать, что по таким делам другие б взяли и посадили Петра в кутузку. Еще сказать, что охранное начальство — это не другие. Что, может, начальство возьмет и обкрутит Петра хорошей веревочкой и пустит по дорожке до самого дупла и до прочего.

* * *

Царизм делал трудовому еврейскому народу плохо, а сам хотел за такое получать спасибо.

Швицер был не трудовой народ, но Швицеру тоже было плохо. Если б Швицеру было хорошо, он бы не посоветовал царизму пускать Мотача Петра в дупло революционеров. Это дупло получилось для Швицера почти что родственное. Гранат Исаак был по своей крови шестиюродный брат швицерской покойной жены Двойры. А по своей специальности Гранат был слесарь на моторном заводе. Гранат жил на Николаевской улице и был за старшего в рабочей организации. Еще Гранат держал в разных местах одно дупло и одну рабочую кассу.

Интересно, что в рабочей организации был мужчина-плотник Иван, рождения 1870 года, женатый и детный.

Иван с самого детства был неграмотный. Когда Иван пришел в рабочую организацию, Гранат сказал, что неграмотность стоит на службе царизма и рабочим надо самим учиться читать все на свете.

Иван не хотел сам учиться читать, потому что сильно уставал на работе. Гранат поспорил с Иваном на рубль с полтиной, что возьмет его на страшный интерес и Иван сам зачитает.

Гранат открыл тонюсенькую книжечку и по буквочке начал читать про явление призрака.

И такой в Иване проснулся интерес насчет призрака — повесят призрака или, может, утопят, что он проспорил Гранату рубль с полтиной.

Так у Граната от Маркса завелась рабочая касса.

* * *

У Швицера тоже была касса. Эта касса завелась не от Маркса, потому Швицер уже давно задумался про революционный пролетариат. Швицер почему-то додумался, что у его кассы и у еврейских слов, которые пока что находились под ватой и читались в голове в столбик оттуда сюда, не получится с революционным пролетариатом еще больше, чем с царизмом.

Швицер так и говорил Гранату. А Гранат говорил Швицеру не так, а наоборот. Но родная кровь есть родная кровь.

На всякий случай Швицер решил давать советы и революционному пролетариату. Тем более советы Швицер давал не свои.

С пятниц на субботы Швицеру снились сны. В этих снах Швицер разговаривал насчет «Капитала» с самим Марксом и записывал все на свете советы Маркса для Граната.

Раз такое дело, Швицер сказал Марксу, чтоб Маркс не думал нехорошее про Швицера, вроде Швицер посоветовал царизму про Мотача Петра для своей выгоды. Выгоды Швицеру от этого не получалось никакой. А если б и была, так выгода пошла б новым будущим могильщикам царизма — деткам, которых народит Перл Швицер.

* * *

А Фаина что?

А Фаина ничего.

Фаину никто на веревочку не сажал, тем более веревочкой не обкручивал. Хоть ходи на своих ногах, хоть бегай на своих руках. Фаина и ходила, хоть и не бегала.

Сначала Фаина сходила за сарай. Потом Фаина сходила за сарай и еще дальше. Потом дальше дальшего. Потом до самой крýчи Днепра. Потом опять до самой крýчи.

Потом настал самый конец июня месяца, и Фаина решила пойти на самую кручу.

С кручи вся вода в Днепре виделась сильно большой, хоть и меньшей, чем вода в море. Фаина решила на всякий случай подойти потрогать воду в Днепре на мокрость.

Фаина стояла и думала, как же человеку дано сходить с круч.

Пока голова у Фаины думала, глаза у Фаины смотрели и увидели. От верха до самого низа шла дорожка, которую протоптали некоторые люди. Фаина подумала, что если люди могут, так и Фаина тоже сможет. Тем более земля на дорожке была сухая и похожая на сухой мост, хоть и перевернутый не туда.

Фаина ступила на дорожку одной ногой и пошла на самый низ.

Фаина дошла до самого низа и не спотыкнулась ни об что на свете.

И вот Фаина потрогала воду своими руками. Вода была сильно мокрая.

Фаина повернулась и пошла назад, на самый верх кручи.

Получилось, что назад Фаина шла в сильный наклон. Вроде кто-то все время держал у Фаины перед глазами землю для рисования, а Фаина высматривала, где ловчей начать. Фаина всегда начинала с любого места и особенно ничего не высматривала. Но у бумаги была белая гладкая бумага, а тут черная земля с камушками и щепочками, вроде ракушек с камушками в сухом мосту.

Еще у бумаги всегда были края, а у земли краев не было, как и у воды тоже.

Фаина подумала, что дорожка — такая же земля, хоть и убитая. У дорожки края обманные, ступи за край, пошоркай ногой — и будет тебе новый край. Потом Фаина подумала, зачем же человеку шоркать? Зачем же человеку делать себе новый край? Край — с боков, а человеку назначено идти на самый низ или на самый верх. А если человек уже пошел на самый верх, на самый низ ему идти не с ноги, хоть с той, хоть с этой.

Фаина в своей голове думала и про другое. Про одно Фаина тоже думала.

Из науки уже давно известно, что мозги у людей круглые, а мысли с них стекают, как пахта с масла. Потому у Фаины в голове стало сильно много пахты с маслом, аж тихонечко запросилось наружу. Фаина сказала одному с другим, что надо держаться и идти себе дальше.

Тут Фаина начала смотреть на землю уже не как на бумагу, а как на парчовую дорожку, которая вытянулась от серковской парчовой веревочки с парчового халата до самой Фаины. Фаина не хотела ступать на эту дорожку, а дорожка сама взяла и подлезала под фаинские ноги. Получалось, что Фаина заманивала Серковского. Тем более что назади у Фаины был зад и получалось бесстыдно.

Фаине стало тяжко двигать своими ногами, глазами и даже задом.

Фаина назначила дорожке сейчас вытянуться от Фаины хоть куда на свете.

Дорожка взяла себя и вытянулась.

Фаина тоже взяла себя и опять пошла дальше.

Потом Фаина оглянулась и увидела, что на самом низу стоит Елизавета и примеряется, как бы взять и дернуть дорожку, чтоб Фаина упала со всех своих ног и разбилась на кусочечки.

Фаина решила, что никому на свете не дастся разбиться, тем более живой.

И Фаина не далась Елизавете.

И вот до самого верха кручи уже не осталось почти что ничего.

У Фаины в ногах тоже не осталось почти что ничего.

Из науки давно известно, что если кто-то сложит одно такое с другим таким же, не останется совсем-совсем ничегосеньки.

Тут до Фаины дотянулась рука человека.

Рука сказала, чтоб Фаина хорошо схватила эту руку.

Фаина послушалась руку.

Эта рука была рука Мотача Петра.

* * *

А до Фаины руку Мотача Петра хорошо схватил почти что старший работник царизма Дятловский Иван, которому Швицер рассказал про все на свете и посоветовал тоже.

Дятловский сначала обкрутил Петра веревочкой, а потом поставил ребром. Петр взял и застоял на этом самом ребре. Другой бы сразу упал, а Петр был не другой.

Петр еще раньше сложил у себя в голове, и у Петра там получилось, хоть и не сильно хорошо.

Когда Дятловский послал своих людей подглядывать за Петром, Петр увидел этих людей первей.

Петр из своего опыта уже знал, что один человек всегда может спихнуть на другого человека. Петр знал и такое — другой человек может спихнуть на одного еще сильней.

Петр скоренько через хорошего человека передал в Одессу, что пускай Абовиц режет все на свете веревочки и забудет про большое дело.

Еще Петр передал, что возьмет большое дело на себя, а за это Абовиц в нужную минуточку поможет Петру чем сможет.

Сам Петр веревочки уже не резал. В голове у Петра сказалось свыше: если что, надо вырубать топором.

Петр зарубил топором своих двух помощников. Зарубанное Петр разрубил на малюсенькие кусочечки, тихонечко разнес по трем ямкам, хорошо притрусил едучим-вонючим и закопал.

И вот до чего же материя играет человеком! Человека тихонечко притрусишь чем-нибудь едучим-вонючим — и хорошо. А денежная машина — не человек. Машину Петр по кусочечкам вынести-закопать не успел. Так машина подвела человека Мотача Петра. А еще до машины Петра подвела муха. Но муха — почти что не материя, а летучесть.

Дятловский послал своих людей в Одессу, чтоб узнать про Петра.

В Одессе люди начали спрашивать. А кого начали, тем Абовиц уже сказал, что рассказывать. Что Петр — человек с двумя руками, что мог бы, как папа, честно служить у Абовица. А Петр отбился от папы, и потому получилось.

Когда Дятловский заспрашивал Петра, Петр сказал, что деньги на дом с подвалом взял в долг. Что в долг дал Петру хороший человек, который дал и сразу умер вместе со своей фамилией. Что на машине деньги Петр делал сам своими руками. Еще Петр сказал, что машину и все на свете нужное для денег купил тоже в долг. Что на это в долг дал Петру хороший человек, который уже дал и сразу умер вместе со своей фамилией. Что, если надо, Петр сто раз покается за свою жадность до денег и прочее.

* * *

Так Петр стал работником царизма.

На деньги царизма Петр выехал с дома, снял комнату у вдового мужчины-рабочего через три дома напротив моторного завода.

Петр обкарнался у парикмахера на базаре. Потом немножко побил себе руки об железки, а лицо намазал смальцем и два дня не умывался. Еще Петр купил на барахолке две пары штанов, пару рубашек и пролетарский пиджак.

Все свое хорошее Петр сложил в четыре чемодана на ремнях, по два на каждый, и сдал на вокзале под печатную квитанцию.

Потом Петр пошел на завод.

На заводе Петра уже ждали и записали учеником к слесарю Гранату.

Петр сразу как зашел, так завел с Гранатом разговор про рабочую жизнь, про правду и кривду.

Гранат Петру два дня ничего про это не отвечал, а тихонечко переправлял петровские руки туда, куда полагалось по инструменту.

Раньше Швицер уже рассказал Гранату про Петра.

Гранат сложил у себя в голове одно с другим, и у Граната там получилось. Гранат решил не поддаваться на провокацию охранки и даже наоборот.

Для наоборота Гранат решил начать играть с Петром. Из науки уже давно известно, что сразу начинать играть с человеком рано, а позже, чем на третий день, — уже поздно. Потому Гранат и не играл с Петром два дня. Смекалка есть смекалка.

* * *

При царизме рабочим людям тоже полагался перерыв, хоть и добытый кровью стачек и забастовок.

И вот на моторном заводе пробил обед.

Гранат был по нации еврей, но в Гранате уже жила сознательность по линии религии и питания. Потому Гранат не пошел в сторонку, а подошел к Петру и сел рядом.

У Граната на обед был кусок вареной говядины, кусок черного хлеба с горбушки и бутылка молока.

До сознательности Гранат ни за что на свете не запивал молоком мясное — хоть говядину, хоть курочку. Свиное евреям не полагалось по религии, а то бы Гранат и свиное не запивал. У евреев по религии считалось, что одно с другим перемешивать нельзя.

Интересно, что, когда Гранат стал сознательным и заперемешивал, с Гранатом ничего не случилось.

Гранат пришел к Швицеру сказать, что ничего не случилось, и посоветоваться насчет дальнейшего. Швицер сначала смолчал, а потом посоветовал тихонечко ждать.

У Петра на обед был кусок колбасы, кусок черного хлеба с горбушки и бутылка с квасом.

И вот Петр с Гранатом начали кушать каждый свое.

Когда Петр с Ганатом начали запивать кто чем, Гранат спросил Петра, откуда Петр знает про жизнь, про правду и кривду.

Петр рассказал Гранату, что произошел из многодетной семьи — десять сестер и Петр. Петр был старший. Жили они в Козельце, отец плотничал, на жизнь хватало, хоть и почти что.

И вот отец Петра взял и умер. Петру тогда исполнилось одиннадцать лет. Уметь Петр ничего не умел, потому что отец Петра жалел как единственного сына и отдал в трехклассную школу. Если б отец прожил еще, может, родился бы второй сын, и тогда Петр чему-то научился по работе.

Хороший человек подсказал, что на почте требуется ямщик.

Ямщиком Петра не взяли, а взяли помощником ямщика.

Через пять лет Петр дорос до ямщика, потому что был грамотный и быстрый на ум.

Петру давали самые ответственные поручения и даже работу с документами под красным сургучом.

Еще Петр рассказал Гранату, что, бывало, летит по работе полем или даже лесом, а сам мечтает принести пользу народному делу против царизма.

Гранат сказал Петру, что с такими словами надо среди людей быть осторожней.

А Петр сказал, что ничего не боится и всех испытывает, потому берет и начинает сразу говорить про правду с кривдой, что должен же откликнуться на такие слова хороший человек.

Гранат сказал, что пускай Петр сейчас узнает Граната за человека, который испытался и откликнулся.

Петр сказал, что раз такое дело, он расскажет Гранату всю свою печаль.

И Петр рассказал такое.

Петр был совсем молодой, в Петре громко играла сила с кровью.

Как-то по работе Петр заехал в село Терновку. Там жила девушка Татьяна. Петр увидел Татьяну и полюбил. Татьяна тоже полюбила Петра.

Сначала Петр не почуял беду и потому стал допускать нарушения в работе.

Бывало, отправляют Петра в Чернигов, а Петр хоть на минуточку, а заглянет в Терновку к Татьяне. Получался крюк верст в тридцать.

Потом Петру сердце все-таки подсказало, но непонятными словами. На всякий случай у Петра совсем исчез покой по всему телу.

И вот однажды начальник дал Петру пакет и попросил быстро отвезти по назначению. Петр принял пакет, запрыгнул на коня и поскакал полем.

Пока Петр ехал, у Петра сильно болело сердце. Тем более ветер выл сильно тоскливо. И вот конь взял и замер на всем бегу, а потом взял и засмотрелся в какую-то сторону, вроде там коню было сильно страшно. У Петра сердце забилось сильней сильного.

Петр соскочил с коня — прыг-прыг — и увидел в сугробе труп.

Петр разрыл сугроб своими голыми руками.

Интересно, что под снегом лежала мертвая Татьяна.

Гранат спросил, кто же убил Татьяну.

Петр тихонечко сказал:

— Царизм.

Еще Петр сказал Гранату, что через смерть Татьяны пришел к думам про борьбу с царизмом.

Гранат ничего не сказал Петру, а сам подумал, до чего же у Петра в голове все со всем играет.

* * *

И вот Гранат начал играть с Петром.

Гранат был в своей рабочей организации за старшего. Для учебы боевому делу Гранат разбивал товарищей на пятерки и тройки. На четверки и шестерки Гранат товарищей не разбивал. Из науки уже давно известно, что людей лучше разбивать на то, что делится на два с остатком. Если что, остаток возьмет и перевесит в ту или не в ту сторону. Безмен есть безмен.

Еще Гранат собирал деньги для подпольной типографии и для закупки оружия.

Еще Гранат учил, как агитировать несознательных, давал листовки и литературу.

Еще передавал на словах разные советы от Карла Маркса и от других товарищей по революционному делу, тем более Гранату и его товарищам тоже много снилось.

Гранат понимал всем своим умом революционера-подпольщика, что Петра просто так не проведешь. Что надо провести Петра не так, а по обманной дорожке. Надо, чтоб Петр все время докладывал царизму про недозрелость рабочего движения.

Гранат сказал Петру, что запишет его в свою рабочую организацию, а потом хорошо присмотрится и даст боевое дело — хоть по агитации на женских производствах.

Петр сказал, что ему хотелось бы поскорей отомстить царизму за Татьяну.

Гранат сказал, что пускай Петр не надеется на скорую гибель царизма. Что царизм сильно сильный, а рабочий сильно слабый, тем более рабочий от слабости тихонечко спит.

Для разгона Петр попросил у Граната дать что-нибудь хорошее почитать для учебы по марксизму.

Гранат дал и сказал Петру, что поможет в учебе и прочее.

* * *

Чтоб не тянуть никого на свете за хвост, Гранат сам позвал Петра в дупло.

И Петр начал ходить в дупло по воскресеньям. Дупло каждый раз было в другом месте — то на Семеновской улице, то на Гавриловской. А настоящее дупло было то на Лесной, то на Луговой.

Гранат на Семеновскую и на Гавриловскую собирал проверенных товарищей, которые хорошо понимали про провокацию и тоже решили не поддаваться, а поиграться.

По виду ненастоящее дупло было такое же, как настоящее. Самовар, на тарелках бублики, булки с изюмом, простое варенье, даже балабухи с Андреевской улицы. Еще вишневая наливка, потому что чай хорошо с наливкой.

На стол делали складчину, мужчины давали больше. Еще больше мужчин давал Швицер. Швицер давал и советовал Гранату на всякий случай записать в голове для будущего отчета перед революцией.

Из рабочей кассы на стол не бралось ни копеечки. Рабочая касса отдельно, а мухи тоже отдельно.

Не то чтоб товарищи хотели хорошо покушать, а чтоб жандармы не догадались, зачем по правде люди пришли на самый край Киева в хатку на два окна и одну комнатку, хоть и с печкой.

У жандармов на уме про женщин с мужчинами известно что. А тут — придут жандармы, посмотрят на все стороны, увидят и подумают: если разорились на балабухи с булками, точно расчет идет на сладкое дело.

На первый раз Петр слушал агитацию и почти что ничего не кушал. А что кушал, то не запивал.

У Петра еще не было привычки запивать агитацию, тем более чаем.

Петр попробовал хватать агитацию в свой рот на сухую. Третий кусок чуть не задавил Петра до смерти. Большой кусок застрял у Петра в самом узком месте.

Петр — пырх-пырх, а кусок от сухости в самом узком месте ни туда, ни сюда.

Запивка есть запивка.

Гранат посоветовал Петру про жидкое.

На второй раз Петр запивал, но молчал.

На третий раз Петр сам попросился говорить агитацию, потому что уже выучил весь марксизм, который ему дал Гранат.

Когда Петр замолк, Гранат его похвалил. Еще Гранат сказал, что пускай Петр всегда будет говорить, что это получится закалка для Петра, что товарищи будут слушать и разносить дальше.

С этого раза в дупле говорил один Петр, а все другие слушали, хоть и понарошку, а кушали по-настоящему, чтоб вроде были силы разносить дальше.

Петр умел красиво играть на гитаре. И предложил для конспирации брать в дупло гитару.

Петр играл песни из подпольного «Рабочего песенника» и сам пел. У Петра был голос почти что как у знаменитого певца царизма Шаляпина.

Интересно, что Шаляпин для маскировки любил петь про народную дубинушку, а после 17-го попел то-сё и удрал за границу.

Лучше всего у Петра получалось петь «Нас давит, товарищи, власть капитала».

Долой же позорную власть капитала,

Пусть рухнет мир старый повсюду!

К оружью, товарищи, время настало

Подняться рабочему люду.

Когда наливка уже почти что кончалась, Петр показывал своим голосом, как хорошо обманывать жандармов. Петру было дано с любого лада перейти на другой любой лад. Начнет Петр с «долой же позорную власть капитала», а перескочит на «под окном стою я с гитарою». И поет уже Петр не под Шаляпина, а под Нешишкина. А это, считай, как спрыгнуть с протодьякона на дьячка. Или, по-нашему, как с предместкома на страхделегата.

Про Нешишкина Петр знал из грампластинки «Э. Граммофон Э. Берлинера», которую купил в магазине Зайончика на Крещатике. На пластинку наклеили бумажку, на бумажке так твердо и написали — Тенор Нешишкин.

* * *

Перед каким-то разом Петр сложил у себя в голове одно с другим, и у Петра там получилось, что в дупле ему ничего нужного не слышится. Тем более что слышал Петр только свою агитацию и своего Шаляпина с Нешишкиным.

Не слышалось Петру ничего, а доклады писать в охранку надо.

И Петр начал писать из своей головы про то-сё.

И вот Петр ходил на завод уже три месяца и, считай, столько же ходил в дупло.

Другой бы от всего такого забыл про Фаину. А Петр был не другой. Петр сильно переживал, что из-за царизма фаинский капитал как-нибудь пролетит мухой мимо.

Петр решил, что надо попытать счастья.

По своему опыту Петр уже знал, что счастье дается в руки тому человеку, который умеет хорошо пытать. Петр умел и пытать, и прочее.

Петр три раза ходил на пилипейскую улицу смотреть, где бы как бы подхватить Фаину для знакомства. А Фаина три раза из дома никуда не выходила.

И вот когда Петр в четвертый раз пошел на пилипейскую улицу смотреть, где бы как бы подхватить Фаину для всего на свете, Фаина вышла из дома и пошла себе.

Петр все время держал в своей голове, как Одарка расписала Фаину, потому сразу узнал. Узнал Петр Фаину по вроде перегорелому до белого пороха волосу, который крутится себе круглым бесом. По глазам Петр тоже узнал Фаину. Тем более у Фаины глаза были не круглые и без пятаков.

Как Верочка описала Фаину, Петр тоже все время держал у себя в голове, потому сразу узнал тоже. Узнал по виду вроде дурочки. Тем более от дурочки и услышал.

Интересно, что Фаина только еще шла на крýчу, считай, поближе к воде, а Петр уже подумал, что Фаина рыбная, а не мясная.

Интересно тоже, что если б Фаина не была такая рыбная, Петр бы Фаину скушал. Петр кушал и рыбное, но только под водку и после мясного.

* * *

Когда Фаина схватилась за руку, Фаина сразу подумала, что это рука от Корилопсиса, хоть и удивилась, что рука получилась с рабочими цыпками и говорила не как греки и тем более не как Корилопсис, хоть Корилопсис был сделанный из дерева и тихонечко себе молчал.

Грек сказал Фаине, что он не грек, а Мотач Петр, помощник слесаря с моторного завода.

Еще Петр сказал, что случайно проходил мимо кручи проездом на работу, и спросил у Фаины, кто она такая и куда Фаину отвести хорошо отдохнуть.

Фаина сказала, что она Фаина, живет в доме у Пилипейки.

Еще Фаина сказала, что отдыхать не хочет, а хочет подержать руку, на сколько дадут.

Петр сказал, что даст свою руку на сколько-то, а потом возьмет и заберет обратно себе.

Фаина подержала руку до обратности.

Потом Петр с Фаиной тихонечко пошли.

Фаина хоть и была дурочка, а поняла разницу грека и Петра. Тем более когда Петр сказал про проезд и про завод — муха сделала «ззз».

Петр сразу сказал Фаине, что хоть по виду он рабочий человек, в нем бьются через край знания из книг, которые он прочитал ночью после тяжкого труда.

Потом Петр сказал Фаине, что увидел в Фаине человека. Что в книгах женщина не всегда бывает человек, а Фаина не такая. Потому Петр просит Фаину послушать про его печаль.

Фаина сказала, что послушает.

Петр рассказал такое.

Сначала Петр работал помощником ямщика по развозу документов. Через время Петра повысили по работе и перевели в Киев, на почтамт. И Петр заездил на паровозе.

Как-то по работе Петр возле базара на Подоле увидел девушку Оксану и полюбил. Оксана тоже полюбила.

У Оксаны была походка, накрученные локоны и румяное все на свете.

Петр стремился узнать про Оксану — на что она живет, что кушает и сколько. Оксана почти что ничего про себя не рассказывала Петру, а всегда спрашивала, куда Петр поедет на паровозе. Потом Оксана приходила на вокзал, обходила своей походкой все на свете. Потом становилась на месте. Потом ожидала.

Когда паровоз, на котором ехал Петр, проезжал мимо Оксаны, Петр махал Оксане двумя своими руками.

Как-то Петр ехал по делу в Козелец на паровозе, который ехал до Житомира. По своей привычке Петр увидел Оксану сбоку от паровоза и опять замахал.

На сто первой версте паровоз взял и повернул за угол и потому замедлил свой скорый ход.

Интересно, что, когда паровоз замедлил свой скорый ход, Петр увидел Оксану, хоть уже видел Оксану сегодня там же, где видел всегда. Но разница у Оксаны получилась страшная. Сейчас Оксана не стояла в локонах, а лежала в некошеном рву.

Фаина спросила, за что паровоз переехал Оксану. Тем более Петр сам не сошел с паровоза и не обратился к Оксане с таким расспросом.

Петр тихонечко сказал:

— Это был не паровоз. Это был царизм.

Петр уже хотел начать агитацию Фаины.

Тут сильно задул ветер, и с неба закапало как из ведра.

Фаина сказала Петру, что пускай Петр бежит промокать себе, а Фаина побежит промокать себе. Что, если можно, пускай Петр даст Фаине свою руку с собой, а если нельзя, так пускай придет завтра на крýчу, как сегодня.

Петр сказал Фаине, что Петру без руки не будет хорошо трудиться на заводе, потому Петр придет завтра.

* * *

Завтра с самого утра Петр замотал руку тряпкой, покровил кровью из проходящей курицы, пошел на завод и отпросился у мастера на три дня для лечения.

Потом Петр понес свою руку в тряпке Фаине.

Петр сказал Фаине, что станок сильно порезал Петру руку. Что мастер сделал большой начет на Петра за непорядок в цеху.

Еще Петр сказал, что другому б человеку была сейчас одна дорожка — кинуться с кручи на самую середину Днепра и утопиться до самого дна.

Потом Петр сказал, что Петр не другой, что Петр даже если б кинулся на середину Днепра, так не утопился бы, а взял бы и вылез сухим из воды.

Фаина попросила Петра, если что, оставить руку на бережку.

Петр сказал, что без руки Петру не будет хорошо ни кидаться, ни вылезать, ни тем более бороться с царизмом.

Потом Петр рассказал Фаине про царизм.

Про Маркса Петр тоже рассказал.

Фаина послушала Петра про царизм и сказала, что у Фаины в жизни не было никакого царизма, что Маркса тоже не было. Что Фаине сильно жалко всех на свете мозольных рабочих и их бедных голодных деток. Что Маркса тоже сильно жалко, потому что Маркс уже умер и не дожил до всего на свете.

Потом Фаина попросилась рассказать Петру, что у Фаины было в жизни.

Фаина рассказывала Петру, что Фаина сирота, что на Илью ей исполнится полных шестнадцать лет.

Потом Фаина честно рассказала Петру про свою жизнь, хоть и не все на свете. Фаина рассказала б все, но память у Фаины уже давно начала сама из себя выкидывать что попало.

Интересно, что Корилопсис никуда не выкинулся, а даже наоборот. Потому Фаина сказала Петру, что есть на всем свете человек, к которому Фаина стремится, — это грек Корилопсис. Про деревянность Фаина Петру ничего не сказала, потому что про такое не всем дано понимать.

Петр послушал Фаину, сложил у себя в голове, и у Петра там получилось, что надо еще два дня рассказывать Фаине про царизм. И раз такое дело — про интернационал для Корилопсиса.

На третий день Петр договорился с Фаиной, что заберет Фаину из пилипейского дома и по-хорошему договорится с Серковским, чтоб Серковский забыл про Фаину.

Еще Петр сказал Фаине, что Петр хоть и мужчина, а заберет Фаину не для себя, а для грека Корилопсиса. Что поехать к Корилопсису получится только после борьбы за революцию.

Чтоб Фаина правильней все поняла про революцию, Петр спел песню про то, как капитал душит людей.

Потом Петр договорился с Фаиной, что устроит Фаину в угол к хорошей рабочей старухе, у которой сам столуется. Что будет приходить вроде столоваться, а сам будет столоваться и советовать Фаине про все на свете.

* * *

На четвертый день Петр пришел на завод и сказал мастеру, что рука у Петра совсем уже вылечилась.

* * *

На пятый день Петр пошел к дому Серковского.

Сначала Петр опять помог чем мог дворнику Мазурко.

Дворник Мазурко взял от Петра рублевик и бумажку для Серковского.

И вот Серковский прочитал петровскую бумажку. А в этой своей бумажке Петр тихонечко просил Серковского прийти в портерную на Банковой.

Сначала Серковский не хотел идти в портерную, потому что как раз у Серковского заполучалась крепость, как и рассказывал доктор Стороженко.

Потом Серковский подумал, что можно было б и пойти, потому что в этой портерной дают сильно хорошее крепкое темное. Серковский из науки не знал, что крепость на крепость — будет две крепости на одну голову и прочее.

Серковский пришел.

Петр уже сидел и пил сразу две кружки темного крепкого.

Серковский поздоровался с Петром и спросил, или Петру крепко от темного.

Петр сказал, что сильно крепко, аж в двух глазах темней темного.

И вот Петр с Серковским начал разговор.

Петр особо не раскачивался и тихонечко попросил, чтоб Серковский скоренько отдал в петровские руки все на свете бумаги на Фаину и банковские бумаги на капитал тоже.

Серковский спросил, зачем же Петр так спешит.

Петр сказал, что это такая любовь между людьми.

Серковский сказал, что а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

Петр сказал, что если Серковский не отдаст бумаги по-хорошему, тогда Петр пойдет и заявит про Серковского, что Серковский убил-таки свою жену Елизавету через ток. И что первый раз полиция посмотрела на такое одним глазом, а теперь пускай посмотрит в два глаза или даже в три.

Серковский сказал, что а-а-а-а-а-а-а.

Петр сказал, что про дела Серковского с Абовицем пока ничего не расскажет, а подождет, или будет у Серковского совесть.

Серковский сказал, что а-а-а-а-а-а.

Потом Серковский сказал, что папа у Петра тоже хорошо наделал с Абовицем.

Петр сказал, что и своего родного папу не пожалеет, чтоб только Серковский пожалел про все на свете. И пускай Серковский не думает, что спихнет все на свете на Абовица. Потому что Абовиц не пожалеет Серковского еще больше, чем Петр своего родного папу, и спихнет куда поглубже еще раньше раньшего. Тем более веревочка у Серковского так перекрутилась, что веревочку чикнуть — одно человеческое удовольствие.

Серковский сказал, что пускай Петр посидит в портерной, хорошо отдохнет. Что Серковский поедет домой и привезет фаинские бумаги.

И вот Серковский поехал и приехал, и привез.

Серковский ничего не знал про большое дело Петра с Абовицем. Если б Серковский знал, Петр бы Серковского не взял голыми руками. А так Петр голыми руками взял и взял, хоть и не так, как думалось.

* * *

На пятый день перед самым сном Фаина наносила в свою комнату воды — три ведра. Фаина порвала на мелкие кусочечки все свои нарисованные бумажки и позатыкала в щели вдобавок к тому, что уже раньше выкинулось у Фаины из головы и тихонечко там лежало.

Потом Фаина залила воду во все на свете щели, чтоб все позатыканное утонуло и как-нибудь не вернулось назад в голову.

Фаина увязала свои носильные вещи в два узла. Потом сказала зайчику с попугайчиком спрятаться у Фаины в голове и села на стул ждать радостного утра.

* * *

На шестой день утром, пока еще все спали, Фаина вынесла узлы.

Возле ворот Фаину ждал Петр в пролетке, сам за кучера.

Ближе к обеду Пилипейка послала Одарку разбудить Фаину.

Одарка пришла к Фаине, а Фаины нету.

Интересно, что Одарка с Пилипейкой еще ничего не поняли, а Герасимук взял и завыл на другой вой.

Раньше Герасимук выл, вроде собачку берут и давят, а потом берут и отпускают. А тут Герасимук завыл, вроде собачку берут и давят до смерти. Для собачки это получается большая разница.

* * *

На седьмой день Фаина проснулась, чтоб начать жить на новом месте, и узнала от старухи хозяйки, что на базаре бабы рассказывали, что дом вдовы Пилипейки сплыл, что не осталось от всего на свете дома ни одной ниточки с веревочкой.

Фаина подумала, что есть много непонятного хоть по щелям, хоть везде на свете.

Потом Фаина подумала, что хорошо.

* * *

Вечером седьмого дня, перед самым Ильей, Петр пришел к Фаине поговорить про ее новую жизнь.

Сначала Петр хорошо постоловался, а потом сказал Фаине, что теперь все будет по-новому.

Фаина сказала, что хорошо.

Потом Петр спросил у Фаины, или Фаина помнит песню про власть капитала, про то, как капитал душит людей.

Фаина сказала, что про капитал помнит хорошо.

Тогда Петр сказал Фаине, что этот самый капитал наметил задушить Фаину.

Фаина сказала, что имеет два рубля серебром и медными тоже, что Елизавета давала каждый год на Пасху гостинцем по сколько-то, что потому хорошо и скопилось. Фаина спросила, что, может, такие деньги сильно и не задушат.

Петр сказал, что у Фаины не два рубля серебром и медными тоже, а сто тысяч золотом. А сто тысяч — такие деньги как раз и хорошо для душения.

Так Фаина узнала про свое богатство.

Интересно, что Фаина у себя в голове никогда денег не держала. В руках держала. При царизме без денег никто никому ничего в руки не давал. Фаина знала полкопейки, копейку, пятак, гривенник. Такие деньги были сильно катучие и в голове все равно не удержались бы.

Еще у таких денег был голос, а в голове у Фаины и так хватало разговоров.

Бумажные деньги Фаина бы в свою голову пустила — за ровность сторон и тихую переливчатость. Но такие деньги в руки Фаине не давались, а в голову все на свете проходило через руки.

И вот Петр сказал Фаине про сто тысяч.

Сначала Фаина потерялась, тем более в голове у Фаины все на свете задвигалось, чтоб высвободить место.

Петр увидел, что Фаина потерялась, и давай продолжать агитацию против капитала.

Петр сказал, что говядина стоит столько, что масло стоит столько и прочее. Что где ж это рабочему напастись столько.

Что надо уже поскорей добороться до нужного места вроде коммунизма.

Петр пока что не рассказывал Фаине про коммунизм, а только про Маркса и борьбу пролетариата для наступления революции.

Фаина спросила, зачем человеку коммунизм.

Петр сказал, что коммунизм человеку сильно нужен для вечной жизни. При коммунизме капитала не бывает и человек заживет вечно. Потому что кто ж еще сможет задушить человека.

Фаина спросила, или будут при коммунизме мухи, если все заживут вечно.

Петр сказал, что из науки уже давно известно — хоть одна муха всегда останется.

Фаина спросила, как же быть.

Петр сказал, что надо взять и отдать сто тысяч на борьбу пролетариата.

Фаина сказала, что пускай борьба берет себе сто тысяч и даст сдачу тысячу крупными. Потому что крупные — самые переливчатые.

Петр пообещал, что борьба даст крупными.

Тут Петр сказал Фаине, что для борьбы и для Карилопсиса Петру с Фаиной надо будет повенчаться. Что деньги невенчанной Фаине не положены. А без денег не на что будет бороться. А без борьбы не будет революции и интернационала с греком.

Еще Петр сказал, что пускай Фаина не беспокоится за свое девичество. Что Петру чужое девичество не надо, тем более у Петра таких девичеств половина всех женщин на свете.

Фаина сказала, что согласна, хоть Фаине еще надо учиться и учиться у Маркса.

* * *

И вот Петр скоренько взял все бумаги для венчания.

Потом Петр договорился с одним попом, чтоб дело обкрутилось тоже скоренько и без никаких. За никаких Петр сам подпишется двумя своими руками.

Фаина одела черную шерстяную юбку, белую блузку со стоячим воротничком с прошвой, голубую бархатную жакетку и туфли некрашеной свинячей кожи. На голове Фаина завязала розовую шелковую косынку, а в руки взяла пустой кружевной ридикюльчик цветом под мокрую землю.

Петр пришел за Фаиной, одетый как выходной рабочий.

Петр с Фаиной прошли две улицы пешком. Потом сели на ваньку и доехали до церкви посередине Могилянского шляха.

Когда Петр с Фаиной зашли в церковь, Фаина у себя в голове закрыла два своих глаза и позатыкала два своих уха. Рот себе Фаина тоже заткнула, тем более в самый фаинский рот из самой головы упала компотная груша, которая без понятия. И две свои ноги Фаина связала веревочкой, и две свои руки тоже.

Фаина сделала с собой такое не от страха или прочего, а потому что хотела быть честной девушкой перед Корилопсисом. Корилопсис же хоть по-деревянски, а спросит, или шла Фаина под венец. Фаина скажет, что не шла. И все другое тоже не делала. Не видела, не слышала, не говорила. А вид есть вид.

* * *

Чтоб не вить дурную веревочку, Петр хотел с самого утречка пойти в банк с бумагами на фаинские деньги, а вечером зарубить Фаину, разрубить на меленькие кусочечки и тихонечко разнести по трем ямкам с притрусом.

И до чего же мелкость букв играет человеком!

В девять часов утра Петр оделся в перский пошив и пришел в банк, куда Серковский уже давно перевел все на свете деньги Фаины. Переводил Серковский для себя, а пришел уже не Серковский. Жизнь есть жизнь.

А в банке Петру сказали, что в бумаге, которая самая последняя из всех на свете бумаг, мелюсенькими буквочками записано: «В случае если жениху поименованной выше девицы на момент венчания будет менее сорока лет, означенный выше капитал надлежит выдать на руки законному на тот момент просителю не ранее чем через шесть месяцев после заключения законного брака с поименованной выше девицей».

Петр сложил у себя в голове маленькие буквочки, и у Петра там получилась ясная ясность про серковский гадский разум.

Потом Петр подумал, что ай да Серковский, ай да сукин сын.

* * *

Другой бы потерялся, а Петр не другой.

Петр подумал, что пускай на всякий случай Фаина еще поживет. Что так даже хорошо, что Петр поиграет с царизмом в свою пользу, что, может, разживется копеечкой к фаинскому капиталу минус переливчатая тысяча по две бумажки.

Петр решил написать доклад тоже из своей головы, только уже не про то-сё, а про сильно интересное для царизма. Потому что если царизму долго будет не сильно интересно, так царизм посадит Петра на сильно короткую веревочку. А тут шесть месяцев — это вам не муха чихнула.

* * *

До чего же Пушкин играет человеком!

Петр ничего не знал про то, что Фаина читала поэта Пушкина про раков с мужчиной и сама пила из-под этого мужчины с раками воду. Тем более Петр воду ни из-под кого не пил, а читал для развития у себя коммерции на случай торговли раками и прочим.

И вот когда Петр сильно думал про свой доклад, Петру с воскресенья на понедельник приснился сон.

Петру приснился распухнувший мужчина и черные раки, которые впились во всего на свете мужчину и начали на этого мужчину давить, как капитал давит на рабочий класс.

Потом в петровском сне вышел на срединку поэт Пушкин, отставил вперед одну ногу и сказал, что в своей агитации он хотел сказать людям. И сказать такое: мужчина — это царизм, который аж лопается от сытости и от злобы на все на свете, а раки — это рабочий люд, который впился, чтоб хоть уже хорошо покушать и заодно покончить с царизмом.

Петр спросил у поэта Пушкина, зачем же все это получилось в сетке и зачем детки взяли и указали своими ручками на сетку своему папе. Может, детки своими ручками отвлекли рабочий люд от хорошего дела и прочее.

Поэт Пушкин сказал Петру, что не было б сетки, тогда б царизм плавал себе туда-сюда, портил хорошую воду и еще больше распухал на рабочих хлебах. Еще Пушкин сказал, что на сетку указано детскими ручками для вразумления несознательных.

Петр проснулся от своего сна и аж подкинулся, вроде его полили водой.

Петр ничего не попил и ничего не поел, а сел за стол, взял бумажку и начал писать из своей головы.

И вот по докладу Петра получалось, что в гранатском дупле Петр узнал про сильно тайную рабочую боевую организацию, которая плетет против царизма длинные веревочки. Что уже много веревочек заплелось в разные стороны. Что когда эти веревочки заплетутся по всем на свете сторонам, тогда получится сеть из сетей. Что эта сеть из сетей возьмет и накинется на царизм, а потом возьмет и начнет душить весь царизм от мала до велика.

Еще Петр написал, что эта организация называется «Черные раки». Что черные раки — это есть люди, которые своими руками и ногами заплелись в организацию. Что все они готовы кусать царизм насмерть или пускай их царизм сам покусает до смерти. Что таких, которые пойдут на покусание, много по всей империи.

Еще по докладу Петра получалось, что не надо торопиться брать дупло, а надо тихонечко смотреть, куда какая веревочка потянется и где заплетется. Тем более Петр уже сам заплелся во все веревочки.

Еще Петр попросил, чтоб за Петром не пускали никакую веревочку, потому что раки сильно хитрые и видят все на свете на все стороны света.

Еще Петр попросил дать два револьвера «бульдог». Одним «бульдогом» Петр будет вроде учить боевиков стрелять по чему попало, а другим «бульдогом» будет на всякий случай отстреливаться от покусания раков.

Петр написал, что такого-то в дупле говорили про молодую гимназистку-боевичку, которую никто в дупле не знает, а все только знают, что она никого не боится, что она уже стреляла по царизму в Харькове и в Чернигове, хоть чуточку и не попала, что она заявилась от «Черных раков» на помощь самому Гершуни, что она главная веревочка и есть.

Про Гершуни все кому надо в Киеве знали, что Гершуни никак не дается никому в руки, тем более охранке. Петр тоже знал, потому и сложил Фаину с Гершуни.

Петр подумал и не запереживал, что вдруг охранка поймает Гершуни завтра.

Охранка же возьмет и спросит у Гершуни про боевичку.

А Гершуни как боевик скажет охранке, что ничего про боевичку не знает, что даже если б и знал, не сказал бы.

Тогда охранка сложит у себя в голове, и у охранки там получится, что боевичка сильно важная. И кинется охранка искать сильно важную боевичку.

Петр подождет, а потом и скажет охранке, что своими руками нашел веревочку от боевички. Что только надо столько-то тысяч на подкуп хорошего человека и прочее.

А когда пройдет шесть месяцев по меленьким буквочкам, все на свете веревочки и стянутся.

Веревочки стянутся, а боевичка возьмет и не дастся живой Петру в руки.

А дастся боевичка мертвой.

А при боевичке и бумага дастся — буквочка к буквочке, Петром написанная.

Ой, и игручие же буквочки!

Ой, и скокýчие!

Скок-поскок с банковской бумаги на боевичкину и обратно тоже скок-поскок.

В одной бумаге жизнь для Петра, в другой бумаге смерть для Фаины.

И как же одно с другим хорошо складывается!

И похоронят Фаину как безродную боевичку.

А законную Фаину никто искать не будет.

А и будет, так не найдет.

Петр хоть и притрушивал людей вонючим-едучим, по своему характеру был не злой. По своему характеру Петр бы как-нибудь извернулся и отпустил Фаину жить дальше. Но Петр хотел, чтоб Фаина в будущем не мучилась из-за Корилопсиса. Грек есть грек.

* * *

Работники царизма сложили у себя в голове, и у работников там получилось, что надо дать Петру пойти с «бульдогами» по всем веревочкам, что царизм всегда успеет взять эти все веревочки и тихонечко чикнуть вместе с петровской головой.

* * *

А Фаина что?

А Фаина ничего.

У Фаины в жизни получилась отсрочка на шесть месяцев.

Петр уже понял про фаинскую голову, что там все на свете может перемешаться вроде борща на чистом сливочном масле и лучше до такого не допускать. Петр подумал, что раз такое дело, фаинской голове будет лучше с занятыми руками.

Петр мог бы и не трудить фаинские руки, а сам своими руками положить туда хорошую копеечку. У Петра на сдачу с большого дела имелась закопанная в тихом месте торбочка с золотыми червонцами — десять замацанных и двадцать новеньких. Незакопанное у Петра тоже имелось. Тем более Петр получал еще от царизма по тридцать рублей в месяц и от завода сколько-то, хоть и самую чуточку, потому что капитал сильно экономил на пролетариате.

Петр по своему характеру был не жадный на деньги для женщин с девушками. Тем более по своему опыту Петр уже давно знал, что нет на всем свете таких женщин с девушками, которым не дано разреза между грудями и прочее, что надо только хорошо прицениться и дать нужную цену. Но Фаина для Петра была не женщина с девушкой, а муха, которую Петр прихлопнет своей рукой в хорошую минуточку, а сам вылетит в форточку на свежий воздух и с капиталом. Тем более по своему опыту Петр уже давно знал, что нельзя перемешивать муху хоть с чем.

* * *

И вот Петр сказал Фаине, что теперь она будет работать. Что для фабрики Фаина не подходит, а для надомной работы сильно подходит. Что завтра с утра Петр принесет Фаине вещи на порку, что Фаина будет на подхвате у портного-лицовщика.

Фаина взяла и начала пороть на все стороны света.

* * *

С субботы на воскресенье Фаине заснился сон, как Маркс тихонечко зовет из фаинской головы крупные, которые сдача с капитала, выйти к нему на часочек.

* * *

Потом все шло как шлось.

Петр писал доклады царизму.

Царизм лютовал.

А Фаина что?

Фаина ничего.

Фаина порола все на все на свете стороны.

* * *

И вот настал 1903 год, а шесть месяцев еще не настали.

Фаина сказала Петру, что, может, Петр пристроит Фаину к революции, чтоб поскорей поехать к Корилопсису.

Петр подумал и сказал, что хорошо бы еще приналечь на фаинскую голову.

Петр сказал Фаине, что пускай Фаина днем порет, а вечером Петр будет учить Фаину тайному скорому письму.

Фаина спросила, зачем это.

Петр сказал, это для того, чтоб, когда настанет время борьбы, Фаина не сидела сложивши руки, а все на свете скоренько записывала для поколений.

И начались у Фаины крючочки с петельками.

Фаина крючочки с петельками в своей жизни уже видела. Видела там, где пуговички, кнопочки, ленточки, бантики, кантики и похожие женские заблуждения. А по лицовке Фаина уже столько поотпарывала крючочков со всем на свете со всего на свете, что Фаине снилось, как Маркс считает споротое и сбивается.

Фаина жалела Маркса и советовала зря не трудиться.

Но Маркс есть Маркс.

Петровские крючочки с петельками были другие.

Учение пошло у Фаины хорошо. Через месяц Фаина уже бежала в письме впереди Петра.

Интересно, что если б Фаина никогда не узнала про тайное письмо, она б никогда правильно не поняла про курячие кишки.

Раньше Фаина поняла про курячие кишки, что курячие кишки красивые из-за цветов, в которые Бог их взял и покрасил. Что кишками Бог взял и написал у курей в животах петельки и крючочки, Фаина тогда правильно не поняла.

Теперь Фаина сложила у себя в голове одно с другим, и у Фаины там получилось, что Бог написал сильно тайное в курячих животах, чтоб кто попало не прочитал. И вот Бог послал Фаине руку с тайными петельками и крючочками, чтоб Фаина стала не кто попало.

Фаина хотела спросить у Петра, или Петр уже прочитал в животах у курей важное для всего на свете.

Потом Фаина подумала, что если б человеку было дано признаваться в таком другому человеку, так Петр бы Фаине уже признался. Потому что человеку не дано держаться больше трех дней. Про три дня Фаине давно рассказала фельдшерица, когда рассказывала про клизму.

Потом Фаина подумала, что Петр Фаину испытывает, или Фаина не загордится.

Еще Фаина подумала, что надо тихонечко ждать, когда Бог даст Фаине курицу с важными для всего на свете кишками.

* * *

И вот настал темный вечер перед самым днем конца серковских месяцев — десять часов.

Петр пришел к Фаине и сказал, что сию минуточку поведет Фаину на станцию и посадит в поезд поехать навек к Корилопсису.

Фаина спросила у Петра насчет сдачи с капитала, которая как раз будет хорошо Фаине с Корилопсисом для радостного утра.

Петр сказал, что а как же, что пускай Фаина не беспокоится, что Петр на станции и даст две по пятьсот, тем более с переливом для радостного утра.

Еще Петр сказал, чтоб Фаина с собой ничего не брала, что на месте начнется у Фаины новая жизнь со всем на свете.

Фаина от радости ничего больше не спросила.

Петр ничего больше не сказал, а пошел ждать Фаину на улицу.

Фаина скоренько одела черную шерстяную юбку, белую блузку со стоячим воротничком с прошвой, голубую бархатную жакетку и туфли некрашеной свинячей кожи. На голову Фаина завязала розовую шелковую косынку, а в руки взяла пустой кружевной ридикюльчик цветом под мокрую землю.

На свою шею Фаина повесила малюсенькую торбочку, в которую уже давно положились два рубля мелкими. Фаина сказала зайчику с попугайчиком, чтоб оба залезли в торбочку и тихонечко сели на полкопейках справа налево.

* * *

И вот Петр привел Фаину на станцию. Интересно, что Петр привел Фаину не туда, где горели фонари и совались люди с чемоданами и прочим, а на дальние пути без всего на свете.

Фаина спросила у Петра, где же поезд ехать к Карилопсису.

Петр остановился и показал Фаине рукой, где же.

Поезд по показанию Петра получился впереди шагов на двадцать.

Фаина со всех своих двух глаз начала смотреть, где же. Никакого поезда там же не было.

Фаина подумала, что, может, там же — это совсем не там, где же.

Фаина спросила про это у Петра.

Петр сказал, что такое у поездов случается. Когда он служил ямщиком на поезде, такое случилось тринадцать раз.

Еще Петр сказал, что пойдет посмотрит.

Петр пошел вперед шагов на пять, а потом повернулся и выстрелил в Фаину из «бульдога».

Фаина успела увидеть неизвестную себе собачку и даже вспомнить про Герасимука на веревочке. А собачая пуля уже залетела в фаинский разрез между грудями.

Фаина закричала на весь свой рот и даже на больше.

Через одну секундочку рот у Фаины стал на свое место, а фаинский разрез со всем на свете фаинским тихонечко лег себе на железном пути.

Петр пошел к Фаине, чтоб оттащить Фаину с железных путей, тихонечко вытащить из руки ридикюльчик и положить туда интересное для царизма, написанное петровской рукой вроде под руку безродной боевички. А интересное лежало у Петра на голове под картузом.

И вот Петр подошел к Фаине, потрогал, или бьется у Фаины везде на свете пульс.

Пульс нигде на свете у Фаины не бился.

Петр начал тащить Фаину.

Фаина не тащилась.

Петр для хорошего упора уперся одной своей ногой, куда уперся, и опять начал тащить Фаину.

Фаина тихонечко потащилась и стащилась со всех на свете путей.

Петровская упорная нога на радостях захотела переступить на новое место.

Одна нога захотела, а сама другую ногу не предупредила.

И до чего же ноги играют человеком!

Людям не дано знать, когда придется упасть. А падает человек, когда у человека сразу две ноги получаются в воздухе. Первая нога берет и подымается в воздух, хоть и чуточку. А вторая нога всегда надеется на первую ногу и потому хорошо не следит за первой и тоже подымается в воздух.

Другой бы, раз такое дело, полетел, как птица. Петр был не птица и не полетел, а упал на землю. Тем более Петр упал своей головой в картузе с интересной для царизма бумажкой на железный путь, который шел с фаинским путем крест-накрест, хоть и наскоски.

Петровская голова в картузе с интересной для царизма бумажкой треснула тоже наскоски и дала звук, как трескается маца, когда мацу берут на разлом.

И кровь потекла из-под петровского картуза с интересной для царизма бумажкой, и мухи вылетели из интересной для царизма бумажки и полетели себе куда-то тоже наскоски.

А из Фаины кровь текла пряменько по ниточке, как нарисованная черным карандашиком по черному праху.

* * *

И вот Фаина получилась вся на свете оттащенная с железного пути, а Петр получился наоборот, хоть и только головой. Паровоз такую разницу не понял и переехал петровскую голову в картузе с пустой бумажкой. Второй паровоз ехал уже по хорошо накатанной дорожке, потому деться второму паровозу было некуда.

Остались на петровском железном пути красные мелко посéченные волосиночки, как ниточки с распоротого фаинскими руками салопчика из сильно облезлой бархатной материи.

* * *

Сначала Фаина хотела открыть глаза, а глаза никак не открывались.

Потом Фаина хотела открыть рот, а рот никак не открывался.

Фаина хотела открыть уши, а уши тоже никак не открывались.

И руки не открывались, и ноги, и все на свете у Фаины не открывалось.

Фаина подумала и перестала хотеть открывать у себя хоть что.

Еще Фаина подумала, что можно жить и не открываючись, что так будет даже хорошо и лучше.

* * *

А через час у Фаины открылись уши и ушам услышалось.

Один мужчина тихонечко говорил мухам, что мужчина от мух уже сильно страдал, что мужчина бы еще от мух пострадал, если б одна муха взяла и согрела душу мужчины хоть чем. А потом мужчина начал жалостливо проситься, что мииииилая, ты ж уже услышь меня…

Фаина подумала, что как же это мужчина не понимает про уши, которые у мух никогда не открываются, и зря трудит себе горло.

Потом фаинские уши опять закрылись, а глаза, наоборот, открылись.

Глазам Фаины увиделся свет.

Потом Фаине увиделось, что она вся на свете голая и лежит на столе, как лежал Новиков и Елизавета, хоть и не в гробу. Тем более Новиков с Елизаветой лежали себе одетые.

Еще увиделось, что на страдательном мужчине сидит сильно длинный серый халат. На спине у халата держатся завязанные одна с другой четыре тонюсенькие ручечки — на самой шее и на самой середине спины. На голове у мужчины сидит докторская шапочка. Шапочка свесила свои завязанные беленькие коротенькие ножки на самую шею мужчины.

Мужчина скакал туда-сюда, потому все у мужчины получилось наружу, тем более черная сильно соленая борода и очечки в железных кружочках.

Из-за халата, бороды и скакания Фаине увиделось, что мужчина сильно похожий на бородатую женщину из цирка, которая «последнее представление в Одессе, следующее в Париже».

И вот мужчина подошел и протянул свою руку с длинным блескучим пальцем к фаинскому разрезу между грудями.

Тут у Фаины открылся правый палец и схватился за блескучесть. Из фаинского пальца потекла кровь.

Кровь потекла и открыла у Фаины все на свете.

* * *

Доктора звали профессор Михайлинский.

Михайлинский был хороший профессор, учил студентов знанию, а больных учил, как по силе возможности выздороветь. Еще Михайлинский учил, что движение — это жизнь, и каждую свою свободную минуточку не стоял на одном месте. Еще Михайлинский учил кровь, как правильно переливаться туда-сюда. Люди уже давно знали, что кровь людская — не водица. Михайлинский тоже знал такое, но никак не мог остановиться и потому лил.

Когда Фаина стащилась с пути, Михайлинский начал подъезжать к станции как раз с сильно задней стороны.

Михайлинский ехал на извозчике без верха. И на повороте у Михайлинского слетела шляпа. Шляпа у Михайлинского была черная, из материи фетр, а по фасону вроде тарелка с борщом на хороший черпак, хоть и надетая наоборот.

Михайлинский сказал извозчику, что надо остановиться и поискать борщ.

Извозчик пошел искать борщ, а нашел Фаину и Петра без головы.

Извозчик позвал Михайлинского.

Михайлинский пришел, увидел, пощупал, сказал, что обóе мертвые, чтоб извозчик взял Фаину, а Петра не брал.

Другой, когда находил два разных трупа, всегда сразу кричал, что караул-убили-полиция.

Михайлинский был не другой и ничего такого не кричал, а тихонечко забирал женщину, если женщина была сильно молодая. А мужчину Михайлинский никуда не забирал.

И вот Фаина получилась в мертвецкой.

И Михайлинский хорошо наладился Фаину резать.

Когда Фаина схватилась за докторский ножик, Михайлинский сложил у себя в голове одно с другим, и у Михайлинского там получилось, что Фаина живая, а не мертвая без всех на свете пульсов.

Михайлинский решил по науке, что пуля залетела в торбочку с фаинскими деньгами, зацепилась сначала за полкопейки, потом за копейку, потом за пятак, потом за гривенник. Раз такое дело, пуля подумала насчет полтинника, а полтинника в торбочке не было. Пуля полетела себе дальше, хоть уже без всякого интереса. Тем более пуле на пути сразу попалась косточка. Пуля опять подумала про интерес и тихонечко засела себе в косточке.

* * *

Рана у Фаины получилась на полмизинчика, хоть и сильно болючая.

Михайлинский сказал Фаине, что вытащит пулю и все само залечится навек.

Еще Михайлинский сказал, что с пульсом у Фаины случилось научное чудо, что Фаину надо изучать со всех на свете сторон.

И вот Фаину повезли на каталке вытаскивать пулю.

Сначала Фаине положили на лицо материю и налили куда надо сколько-то чего-то.

Фаине понравилось, потому что в голове сделалось как от компота без понятия и даже еще сильней.

А потом Фаина увидела у себя в голове, что доктор разрезал фаинский живот от разреза между грудями до самого низа. Разрез шел по ниточке, потому что у доктора рука была сильная. Фаина подумала, что такая рука с ноги никогда не собьется, тем более с ниточки.

Потом Фаина подумала, зачем же доктор разрезал фаинский живот до самого низа, раз пуля засела в косточке, тем более в самом начале ниточки.

Фаина спросила у доктора, зачем же.

Доктор сказал Фаине, что это б доктор резал не до самого низа. А тот, кто режет по ниточке до самого низа, тот бородатая женщина Занзиза.

Еще бородатая женщина сказала, чтоб Фаина не боялась и не просилась, а встала б со стола и посмотрела своими глазами.

Фаина встала и увидела своими глазами, что фаинские кишки сильно красивые на цвет, еще лучше, чем курячие.

Фаина сначала вспомнила про курячесть, а потом вспомнила про тайные петельки с крючочками.

Фаина подумала, что вот бывает — человек ждет, когда человеку Бог даст курицу. А Бог берет и дает человеку самого человека, чтоб человек сам у себя в кишках прочитал все на свете и прочее тоже.

Фаина подумала, что вот зачем бородатая женщина из цирка. Что вот зачем ровненько проложенная через весь фаинский живот ниточка-бородиночка. Что сейчас же надо сказать «Оп!» и все на свете поймется. Тем более пуля в косточке — это ж не пуля в косточке, а точечка. И такая точечка, что Господи спаси и прочее. Потому что если б было не Господи спаси, так читать крючочки с петельками надо было б сверху наниз, а тут получается с низа наверх до самой точечеки-пулечки в косточке.

И Фаина сказала «Оп!».

* * *

И вот Михайлинский вытащил из Фаины пулю и хорошо зашил ниточкой дырочку.

Через сколько-то Фаина проснулась.

Беспонятного сна в фаинской голове не было. Только в фаинском горле сидел, ручки на коленках, нитяной узелок. Фаина хотела потянуть за узелок, чтоб вытянуть весь сон и узнать про все на свете. А вытянулось только слово «Оп!». Фаина сейчас не знала такое слово и подумала, что это Фаине сильно поперхнулось.

* * *

Еще через сколько-то пришел Михайлинский и спросил, что Фаина может рассказать про бывшее и кто Фаина такая.

Фаина сказала, что она Фаина, что больше Фаина не знает и тем более не помнит.

Михайлинский спросил Фаину еще про то и про это.

Фаина опять сказала, что про то не знает и про это не помнит, что только просит найти такого-то зайчика с таким-то попугайчком, которые тихонечко сидели на полкопейках в торбочке как раз по железному пути пули. Что про зайчика с попугайчиком Фаина тоже не знает и не помнит, а так сказалось, как уже сказалось.

Михайлинский тихонечко посоветовал Фаине, что лучше б Фаине не говорить больше никому про свое имя и про торбочку с зайчиком-попугайчиком. Что лучше б Фаине называть себя Любочкой, а дальше сильно молчать. Что если кто-то и кто-то узнает, что Фаина это Фаина, которая ничего не знает и тем более ничего не помнит, тогда люди возьмут Фаину и увезут туда, где ни тебе зайчика, ни тебе попугайчика. Что если Фаина сделается по имени Любочкой, тогда Михайлинский найдет то и это и прочее.

Фаина сказала, что она Любочка, и сильно замолчала.

Михайлинский решил, что Фаина несчастная, родства не помнящая, тем более не в себе и не в прочем тоже.

Михайлинский еще раньше доложил в полицию, что такого-то и такого-то в столько-то и столько-то Михайлинским была подобрана у самых задних ворот такой-то больницы девица; что у девицы при осмотре нашлась там-то и там-то пуля, каковая и извлеклась тогда-то и тогда-то тем-то и тем-то.

Еще Михайлинский доложил, что при девице не нашлось ни бумаг, ни прочего; что когда девица пришла в себя, тогда назвалась Любочкой, родства и прочего не помнящей.

И вот в палату к Фаине пришел дознаватель и начал спрашивать.

Фаина на все на свете говорила, что она Любочка.

Дознаватель сильно вздохнул и сказал Михайлинскому, что раз такое дело, пускай кто-то и кто-то похлопочет насчет нужных бумаг и потом отвезет дурочку Любочку в приют для умалишенных девиц простого звания.

* * *

Еще через сколько-то на Фаине все зажило, как на собачке.

* * *

Интересно, что Фаина потихонечку начала вспоминать про то и про это, про газ с электричеством, про Занзизу, хоть и не из сна, а из цирка, про других людей тоже вспомнила, хоть не из цирка. Фаина вспомнила и про деревянство Корилопсиса с сахарной головой, и про клизму с Марксом. А про то, зачем все это было дано Фаине, Фаина не вспомнила.

* * *

И вот Михайлинский пришел к Фаине и сказал, что просится взять Любочку жить к себе домой в память про научное чудо и для своей старухи матери, чтоб старухе жить стало лучше и веселей. Тем более Михайлинский через хорошего человека все устроил по закону и получил в свои руки все бумаги на Любочку, родства не помнящую.

Фаина сказала, что пойдет к Михайлинскому в дом и будет там жить как Любочка для научного чуда и старухи матери.

* * *

Михайлинский жил в каменном доме на три этажа.

Жил Михайлинский на втором этаже в квартире на шесть комнат с уборной, ванной и всем на свете.

Старую мать Михайлинского звали Елена Михайловна. На лицо и тем более на глаза Елена Михайловна была похожая на Надежду Константиновну Крупскую, близкого друга нашего Ильича. Еще у Елены Михайловны на горле всегда держалась брошка, похожая на брошку, которая всегда держалась на горле у Надежды Константиновны Крупской. Хоть из науки уже давно известно, что не все на свете надо сравнивать и равнять.

Фаине сразу дали хорошую комнату на два окна с потолком.

Фаина как зашла, так зачем-то посмотрела на потолок. Если б этот потолок случился у Фаины еще до пули, тогда б Фаина посмотрела на потолок и увидела, что там расселись зайчик с попугайчиком и тихонечко сидят себе, ручки на коленках. А так — Фаина посмотрела — и ничего, тем более никаких ручек.

Посередине потолка рос головой наоборот каменный цветок. А из каменного цветка на чистом электричестве рос зеленый абажур.

На полу стояла кровать, тумбочка с куклой в пышной юбке, большой шкаф с одежкой по фаинскому росту и прочему.

Фаина села на кровать и засидела себе.

И вот к Фаине пришла Елена Михайловна и плакучим голосом позвала Любочку пить чай.

Фаина спросила, или будет в чае чистое сливочное масло.

Елена Михайловна сказала, что будет.

* * *

Михайлинский дома был редко, а Елена Михайловна из дома почти что не выходила.

Елена Михайловна читала книжки. Когда Елена Михайловна не читала, тогда плакала толстыми, вроде узлы на веревке, слезами и звала Любочку.

Фаина приходила и садилась сбоку от Елены Михайловны или на диванчике, или на стульчике, или на скамеечке и тихонечко сидела, ручки на коленках.

Елена Михайловна никогда не плакала на весь свой рост, а только когда сидела.

Фаина хотела сказать Елене Михайловне, что всем слезам больше нравится литься из человека сверху на низ по прямой веревочке. Что если человек берет и плачет на весь рост, тогда слезы нигде на свете не поломаются.

Фаина подумала, а не сказала.

* * *

И вот в один день Михайлинского не было дома, а Елена Михайловна пока что читала книжку.

Прислуга Василина послалась куда-то зачем-то, а прислуга Зинаида послалась в другое место по другому случаю.

Фаина получилась без присмотра, хоть и раньше за Фаиной никто не смотрел, а только считалось, что Фаина сама по себе не выходит из своей комнаты.

Раньше Фаина уже видела двери от всех комнат, тем более от своей. А тут Фаине зачем-то захотелось хорошо потрогать все на свете двери своими руками и хорошо потрогать все на свете ручки. И от кухни потрогать, и от кладовок, и от уборной, и от ванной потрогать тоже.

Фаина взяла и пошла хорошо трогать.

Двери у комнат, у кухни, у ванной с уборной были сильно похожие друг на друга. Двери были из дерева и расходились ровно на две половинки. По цвету двери были белые, как бумага. А двери у кладовок были серые, на одну половинку и никуда не расходились.

Ручки у дверей были одинаковые по гладкости и по фасону.

Когда все двери с ручками потрогались и обошлись, Фаина увидела в своей голове сломанный утюжок без ручки. Потом Фаина увидела в своей голове ручку от поломанного утюжка без ручки.

Потом Фаина увидела в своей голове дверь, которая разошлась до того, что начала плавать рыбкой по полу елочкой.

Потом в голове у Фаины вся белость закрасилась канарейским цветом и завыла разным воем.

Фаина захотела спрятаться за всеми на свете дверями, пока они не сплыли.

Для начала Фаина сильно толкнула одну дверь. Дверь была толстая, а слабенькая, и не толкнула Фаину обратно, а пустила в себя.

Комната после двери была большая, со всем большим — полом, потолком, окошком, креслом, столом для бумажек, шкафами, книжками и с прочим большим.

Фаина вытащила из шкафа большую книжку.

В книжке было много картинок под тонюсенькой, почти что прозрачной бумажкой.

Картинки шли на всю ширину и высоту. И на всю ширину и высоту шли разрезанные животы человека со всеми на свете кишками.

Были картинки и с головами, и с прочим тоже. Но по таким картинкам Фаина не хотела водить своими глазами со своими руками. Глаза с руками у Фаины водились только по кишкам, которые уложились на картинках крючочками и петельками.

Фаина зачем-то захотела сказать «Оп!».

А у Фаины «Оп!» не сказалось, потому что язык у Фаины взял и завязался нитяным узелочком, похожим на другой такой же, который с самой пули уже жил в фаинском горле.

Фаина хотела развязать нитяной узелочек на языке, а не развязала.

* * *

Раз в неделю к Михайлинскому в квартиру вечером часов в восемь приходило человек десять людей — и мужчины, и женщины.

Когда люди приходили, Елена Михайловна просила Любочку не беспокоиться и сидеть себе в Любочкиной комнате ручки на коленках.

Фаина и не беспокоилась, и сидела себе минуточек пять, а потом шла к комнате, куда сходились приходящие, хорошо слушала и хорошо смотрела в ключную щелочку.

Приходящие люди были по годам сильно разные.

Михайлинский выступал с докладом, люди слушали и потом спрашивали кто про что.

Сначала Фаина слушала Михайлинского, а ничего не понимала.

Потом Фаина слушала Михайлинского и начала не понимать уже другое.

Михайлинский язык был сильно трудный, хоть там слышались и хорошо понятные слова.

Каждый раз Михайлинский после доклада рассказывал людям, что работа у Михайлинского идет туго и еще туже, и прочее.

* * *

А через неделю, если считать от двери-рыбкой, Михайлинский сказал, что раньше следующей Пасхи работа у Михайлинского никак не получится.

Из приходящих людей приходила одна женщина, по годам не молодая, а и не старая. Эта женщина до того запереживала от михайлинских слов про следующую Пасху, что встала со своего стула и вышла за дверь вроде тихонечко отдохнуть от переживания.

Женщина вышла и увидела возле самой двери Фаину.

Женщина спросила, или девушка сама по себе прислуга, и если прислуга, так пускай скоренько посадит женщину на диванчик и принесет горячий чай с сахаром и прочим.

Фаина сказала, что сама по себе не прислуга, а все ж таки посадит женщину на диванчик и прочее.

И вот женщина посадилась и напилась с сахаром.

Женщина напилась и спросила Фаину, кто же девушка такая в квартире у Михайлинского, что раньше женщина девушку не видела.

Фаина честно сказала, что сама по себе есть память про научное чудо.

От таких слов Фаины женщина вся на свете затрусилась и спросила, что, может, девушка зовется Любочка.

Фаина опять честно сказала, что она зовется Любочка.

Женщина хватанула Фаину за руку и спросила, или Любочка в эту самую минуточку живая.

Фаина опять честно сказала, что сначала была без пульсов, а потом как-то ожила и стала жить дальше.

Женщина спросила, что почему же папа Любочки не показал всем людям живую Любочку, что почему же папа Любочки обещает живую Любочку только к следующей Пасхе, и прочее.

Фаина опять честно сказала, что ничего такого про своего папу не знает.

Женщина сказала, что сейчас пойдет домой, и спросила, или Любочка выходит из квартиры на улицу.

Фаина сказала, что такое еще не пробовала, что если б попробовала, тогда б взяла и пошла в садик за домом, что из своего окна видела в садике хорошую беседку, хоть зачем-то хотела увидеть сарайчик.

Женщина сказала, что пускай завтра Любочка попробует пойти в садик в три часа и тихонечко сядет в беседку.

* * *

И вот завтра почти что в три часа Елена Михайловна села читать книжку.

Фаина у себя в голове сложила одно с другим, и у Фаины там получилось, что до слез у Елены Михайловны дойдет почти что через час.

Фаина взяла и вышла в садик и села в беседке.

Женщина тоже пришла и села рядышком.

Женщина сказала, что зовется Нина Григорьевна, что дома всю на свете ночь женщина сильно думала, и что пускай девушка честно скажет, или девушка родная дочечка Михайлинского.

Фаина честно сказала женщине, что не родная, хоть и Любочка.

Нина Григорьевна спросила, или Михайлинский хвалил Любочку, что у Любочки кровь с молоком.

Фаина сказала, что хвалил.

Нина Григорьевна спросила, или Любочка имеет образование.

Фаина сказала, что образование имеет вплоть до электричества.

Нина Григорьевна спросила, или Любочка знает про дела Михайлинского с родной дочечкой Любочкой.

Фаина сказала, что ничего про это не знает.

Нина Григорьевна сказала, что все на свете расскажет Любочке, а потом пускай Любочка поклянется Богом и прочим, что поможет женщине.

* * *

У Нины Григорьевны получилось в жизни большое горе — на Покрова от сильно скоренькой чахотки у женщины умерла дочечка Таисочка двадцати лет, которая хорошо училась на курсах по агрономии.

Нина Григорьевна как начала убиваться, так и убивалась. А на Рождество один хороший человек под секретом сказал Нине Григорьевне, что есть в городе доктор-профессор по имени Михайлинский, что Нине Григорьевне надо пойти к Михайлинскому и поделиться пока не поздно. Что этот Михайлинский льет кровь не так, а для продолжения жизни после смерти.

Хороший человек дал Нине Григорьевне бумажку для знакомства с Михайлинским.

Возле Михайлинского уже собрались другие люди, хоть и не много. У всех людей, у кого когда, а не сильно давно, дорогие дочечки умерли от того и от сего. И всем на свете дочечкам было по крайности двадцать лет.

Интересно, что у Михайлинского была своя дочечка 1896 года рождения, Любочка.

Любочка была сильно хорошая и красивая. Умная Любочка тоже была.

Когда Любочке исполнилось шестнадцать лет, Любочка где-то заразилась корью, помучалась и на Прощеное воскресенье умерла.

Обычно детки болеют и тем более умирают от кори раньше, когда еще почти что маленькие. При царизме некоторые думали, что Бог так назначил хорошо подумавши. Что Бог так пожалел папу с мамой, чтоб пораньше отплакали свое и осталось время еще хоть сколько-то пожить и народить следующих по очереди деток.

Любочка умерла в шестнадцать лет, а Михайлинскому с женой получилось уже под самые пятьдесят. Любочка была у папы с мамой сильно поздненькая. Считай, жить папе с мамой уже было некогда, тем более родить хоть кого.

Любочкина мама сразу взяла и наложила на себя руки.

Михайлинский тоже начал собираться насчет своих рук, тем более на очереди со своими руками уже стояла старая михайлинская мама.

Михайлинский ничего на себя не наложил.

Михайлинский сказал своей маме, что, если что, сын всегда пропустит маму по очереди вперед себя, а сам возьмет и попробует через науку воскресить свою дочечку.

Мама сказала, что если пошел разговор про воскресение, так маме сильно интересно, и мама еще сколько-то подождет.

Мама спросила Михайлинского про михайлинскую жену.

Михайлинский сказал, что свою жену воскрешать не будет из-за сильной обиды, зачем она не договорилась со всеми на свете по-хорошему, а сразу со своими руками полезла без очереди.

Нина Григорьевна сказала, что про Михайлинского люди начали говорить разное.

Некоторые люди говорили, что Михайлинский ездит по темным уголочкам и тихонечко собирает ничейных молодых покойниц, чтоб узнать сильно важное насчет воскресения Любочки.

Еще некоторые люди говорили, что тем, у кого покойницы — девушки под годы Любочке и умерли не дальше года тому, сильно повезло. Про год сказал сам Михайлинский. Что если больше года, тогда Михайлинский не возьмется своими руками за покойницу ни за какие деньги. Тем более что люди уже положили Михайлинскому на науку сильно по скольку-то.

Еще Михайлинский сразу сказал, что пускай все люди честно принесут бумаги про своих покойниц, что наука покойниц не резала, что покойницы получились в земле целыми и невредимыми.

Интересно, что Михайлинский свою целую дочечку в землю не положил, а положил в научный ящик и чем-то залил от скиса.

Когда Михайлинский сказал людям, что работа сделается только к следующей Пасхе, люди сильно заволновались, потому что у людей начали проходить все на свете сроки по году.

У Михайлинского срок тоже поджимал, а не сильно. Потому что в ящичке — это вам не в земле. В земле от скиса не спасешься.

Люди решили, что Михайлинский свою дочечку оживить успеет хоть что, а другим лежать себе с Богом до радостного утра такого-то пришествия.

Нина Григорьевна сказала, что пускай Любочка ради Бога узнает, где у Михайлинского стоит ящичек с Любочкой, а потом возьмет и нальет оттуда научное от скиса в бидончик. А на старое место пускай Любочка нальет кипяченую водичку — не горячую и не холодную тоже, чтоб Любочка не обиделась. Нина Григорьевна возьмет бидончик с научным от скиса и выльет на Таисочкину могилку. Может, если что, Таисочка и дотянет на одном бидончике. Оно б хорошо было налить и побольше. Но если налить побольше, так ящичек сразу заметит, скажет Михайлинскому, и Нине Григорьевне получится неудобно.

Фаина подумала минуточку, а потом сказала, что поможет Нине Григорьевне, чем сможет.

Что пускай Нина Григорьевна через два дня придет в беседку часа в три.

* * *

И вот Фаина пришла в свою комнату и начала думать и складывать у себя в голове, чтоб там получилось хоть что.

Фаина хотела сложить и получить у себя в голове про Нину Григорьевну с Таисочкой, про свою кровь с молоком на чистом сливочном масле, а там не складывалось и тем более не получалось.

В фаинской голове стало тесно. Там уже и так было тесно. Там уже сидели все на свете кто где, ручки на коленках, и в голос говорили каждый про свое.

Мама про то, Новиков про сё, Серковский про это.

И Елизавета говорила, и Марина, и Пилипейка, и Одарка, и Галина с Герасимуком, и Боровикова с Лесовской, и Петр с Марксом, и муха с мухой, и чистое сливочное масло с чистым сливочным маслом, и бумажки-веревочки с всякими щелями, и зайчик с попугайчиком.

И Карилопсис говорил со всем на свете пахучим.

Куры говорили с курями про человеческие петельки-крючочки.

Тут еще карандашик взял и начал говорить про прах к праху.

Карандашик начал говорить, а сам начал колоть все стороны света фаинской головы.

И до того фаинской голове стало колко, что фаинская голова тихонечко развязала какой-то на свете узелок и тихонечко сказала «Оп!».

Фаина не подумала, что поперхнулась, потому что как раз вспомнила про бородатую женщину Занзизу.

Фаине начало вспоминаться, чтó в разрезанном фаинском животе прочиталось по крючочкам и петелькам такое-то и такое-то.

И вот такое-то как раз дошло до такого-го крючочка и остановилось.

Фаина была хоть и дурочка, а не дурочка. Дурочка б пошла к Михайлинскому и попросила себе еще один беспамятный сон.

А Фаина понимала, что сильно важный сон дается человеку один раз и прочитать его нужно так, чтоб.

Другая б дурочка взяла ножик и сама себя разрезала, чтоб дочитать до сильно нужного, и тем более дальше.

А Фаина подумала, что человеку самому без Занзизы ножиком резаться не дано.

Что самому можно зацепить за петельку или за крючочек, тогда сильно важное прочитается не так. Что не в беспамятном сне человеку не дано хорошо прочитать в своих кишках сильно важное.

* * *

Фаина перестала складывать другое с другим, взяла у кухарки бидончик и пошла, куда пошлось.

Пошлось Фаине в комнату с кишками под бумажками.

Фаина постояла посредине, посмотрела на все углы.

В углу, который по счету был третий, угла не было, а была докторская ширмочка.

Фаина сдвинула ширмочку в сторону.

За ширмочкой угла тоже не было, а наскоски была дверка под рост большой собаки.

Фаина начала искать, где у дверки ручка, а ручки не было.

И замочка тоже не было.

Фаина толкнула дверку, и дверка открылась и не закрылась сама. У дверки как раз получилось хорошо, потому что в кладовке ничего никому не светило.

Посередине кладовки на столе вроде мертвецкого стоял ящик, накрытый чистенькой простынкой.

Фаина сняла простынку, сложила уголочек к уголочку и положила в сторонке на пол.

Ящик был сделан из сильно толстого стекла.

Фаинские глаза видели плохо. Фаина подумала, что в ящик напихались распущенные клубки из пушистых ниток шерсти, которые еще все взяли и заузлились.

Когда Фаина была маленькая, у Фаины руки тянулись захватить кончик ниточки на катушке или в клубке и потянуть со всей силы.

Мать ругала дочечку, потому что потянутые нитки сильно узлились и не давались кругленько смотаться назад.

Фаина поставила бидончик на пол и начала трогать ящичные строны с углами. Стороны сильно держались друг за друга и за углы замазкой.

Замазка была сильно похожая на замазку из окна, в котором жила неумирущая муха.

Фаина на всякий случай тихонечко постучала кулачком по стеклу, которое было у ящика вроде потолка, тем более мухе дано жить и на потолке тоже.

Муха молчала.

Фаина застучала по всему другому ящичному.

Муха молчала.

Фаина взяла и застучала бидончиком по всем сторонам с углами ящичного темного света.

Стекло отдавало стýкотом.

Замазка отдавала малюсенькими кусочками.

Потом с одного угла закапало.

Фаина подставила бидончик, чтоб муха не упала на пол и не разбилась на малюсенькие кусочки.

Потом с угла полилось вроде из душа в водолечебнице, только коричневое с вонючим и тягучее с хватучим.

Про хватучее Фаина сразу поняла, что это Любочка с Любочкиными петельками, крючочками, узелочками и всем на свете — хоть кругленьким, хоть остреньким.

Фаина подумала, что ящичные ниточки назад никто не смотает ни к следующей Пасхе, ни к какой.

Что это и написалось, и прочиталось в фаинском животе. Хоть зачем же такое было и писать, и тем более читать. Аминь.

Фаина захотела вспомнить, может, поэт Пушкин давно посоветовал что-то насчет чего-то. А не вспомнила.

Фаина вспомнила только, что поэт Пушкин тихонечко посоветовал папе и деточкам не тянуть нитяную сеточку в узелочках ни за что на свете.

Content

Алла Хемлин
Интересная Фаина