Нина Халикова

Желания требуют жертв

Роман

Литературно-художественное издание

Редактор Е. В. Величкина

Дизайн обложки и оригинал-макет Н. Л. Балицкая

На обложке справа — Анастасия Васильева

В оформлении использована авторская графика Марка Олича

© Н. Н. Халикова, 2017

© Марк Олич, 2017

© Фонд развития конфликтологии, 2017

* * *

Всё тайное рано или поздно становится явным. Или не всё?

Как бы ни бушевала разнузданная фальсификация всего, знающему ещё остаётся первозданный покой гор, спокойное сияние ранней мессы, безмолвный полёт сокола, светлое облако в огромном небе — то, в чём уже высказалась великая тишина отдаленнейшей близи Бытия.

М. Хайдеггер

I

Никто и никогда не бывает абсолютно совершенным. Разве что вымышленный идеал, или идеальный вымысел. Однако даже самый идеальный вымысел рано или поздно начинает казаться неидеальным. Поначалу мы просто им любуемся, наслаждаемся его безупречной целостностью, его завершённой полнотой, не видя подвоха, но спустя какое-то время, постоянно чувствуя его довлеющее превосходство над собой, начинаем слегка раздражаться — так, буквально самую малость. Это смутно ощущаемое раздражение как раз и заставляет нас предположить, что вымышленный идеал, возможно, имеет какие-то недостатки. Тогда мы, с некоторой насмешливостью, будто не всерьёз, находим у него несущественный, незначительный изъян, но такой изъян, который приносит нам невероятное облегчение. Мы чувствуем себя гораздо лучше, гораздо свободнее, увереннее, и если нам не суждено подняться до нашего безукоризненного идеала, дорасти до него, дотянуться и быть с ним вровень, то по крайней мере опустить его до своего, более низкого, уровня мы в состоянии. И это нам почти удается…

Мысль, разумеется, спорная, но доля истины в ней всё же присутствует…

«Может быть, я её выдумал? И она лишь плод моего нездорового воображения? — рассуждал сам с собой Платон. — Да, прекрасный и недоступный вымысел, а на деле она… Она не идеальна, — думал Платон, — она совершенна лишь на первый взгляд, как скульптура Родена, но если внимательно присмотреться, то… То — так, ничего особенного». Внезапно он почувствовал острое отвращение к себе: «Вот ведь до чего дошёл!»

Недавний выпускник балетной школы, а ныне начинающий артист балета Платон Кантор во время очередной нескончаемой репетиции в театре сидел в дальнем углу балетного класса, напротив огромного арочного окна, на хорошо отполированном полу. Он был одет в плотное чёрное трико и чистую белую рубаху, которая лишь подчёркивала романтическую бледность его лица, мужского привлекательного лица, чуть тронутого оспой. Платон угрюмо смотрел на Милену Соловьёву и других порхающих в воздухе будущих Жизелей и, непременно, Аврор. Девушки пытались оттачивать чистоту каждого pas[1], демонстрировать единство рук, ног и корпуса, но получалось у них как-то с большой натяжкой. Им приходилось невероятно трудно, не хватало дыхания, а легкость была только видимой. Платон отлично понимал, что происходит в танце, видел каждую промашку, ведь он отучился балету почти десять лет и уже несколько лет работал в театре. И одна лишь Милена наполняла весь хореографический класс своей взрывчатой энергией, у неё одной тело отзывалось на музыку, прорезая собой пространство, только у неё на лице было написано абсолютное слияние с исполняемым образом. Платона это порядком раздражало, отчего его бледные щёки то и дело становились пунцовыми. Ну разве она, эта будущая балетная «звёздочка», способна сделать его счастливым? Какой дурацкий вопрос. У неё отлично получается делать его несчастным; впрочем, в любви так всё переплетено, в любви счастье и несчастье почти одно и то же. Он уже привык к мукам безответной любви, к их сладкой отраве, ядовитой отраве, что привязывает к себе ещё сильнее, чем радость разделённой любви. И освободиться от них, от этих мук, всё равно, что освободиться от самого себя. «А может быть, набраться храбрости и пригласить её куда-нибудь?» — мучился Платон. Да, но он совершенно не владеет искусством обхождения, и к тому же она уже несколько раз ему отказывала. Ну и что? По крайней мере она отказывает ему по-простому, без ядовитых колкостей, можно потерпеть, а то, что всё переворачивается внутри, ни ей ни другим не видно. Так что общее поругание и смех ему не грозят, а если и грозят — наплевать. Ему всё равно.

Милена не обращала на Платона ровным счётом никакого внимания. Он целый год предпринимал неловкие попытки поухаживать за ней, но всякий раз она находила предлог для отказа, а то и просто так отказывала, без всякого предлога. А ведь Милена не похожа на тех женщин, которые пропускают мимо ушей интересные для себя предложения. Выходит, он ей совсем неинтересен. Он продолжал сидеть на полу, поочерёдно разглядывая то Милену настоящую, то Милену, отражающуюся в глубине матовых зеркал, и пытался поймать на себе её взгляд. Но, как Платон ни старался, у него ничего не получалось — взгляд Милены был невозмутим, непроницаем, и девушка будто нарочито безжалостно его не замечала. Лишь изредка она, словно невзначай, смотрела на Сержа Романовского, сидящего чуть правее Платона, как если бы она танцевала именно для него, для Сержа. Или Платону это всё показалось? Нет, не показалось, он был готов голову дать на отсечение, что не показалось, он и прежде это замечал. Милена и Серж — любовники, весь театр знает, что любовники. Ну даже если и так, то это не препятствие, Серж — нарцисс, он по уши влюблён в себя самого, и никакие женщины на свете не способны уменьшить это сильнейшее чувство. Глаза Платона ревниво сверкнули и уставились в пол. Почему Серж, а не он, чем он хуже Сержа? Дался им всем этот Серж, тоже мне — Зигфрид, мать его, выискался. Платон опустил голову и уткнутся лицом в собственную белоснежную рубаху. Он прекрасно понимал, что представляют собой любовные отношения между людьми в их среде, в их профессии, представлял, но всё равно мучился. Он чувствовал злость на себя, и на неё, и на Сержа, будь он неладен, и не одобрял всех этих своих чувств. Ему захотелось немедленно к ней прикоснуться, ощутить её запах, запах её духов или её пота, неважно. Но это было немыслимо, они никогда не танцевали в паре, а просто подойти и по- дружески обнять девушку ему не позволяло воспитание. Если в недоступности и было поначалу какое-то очарование, то сейчас кроме навязчивого желания ею обладать ничего не осталось.

Совсем скоро придёт Ася Петровская и объявит исполнителей главных партий в спектакле, а его имя в этом списке, как всегда, не прозвучит. Так что бессмысленно продолжать сидеть здесь, на полу, и попусту растравлять себя.

Платон ловко поднялся с пола и выскользнул в коридор. Он быстро шёл, подгоняемый острой нервной дрожью, по причудливым лабиринтам, увешанным нескончаемыми портретами Кшесинской, Преображенской, Егоровой, Улановой, он шёл, и сам не знал куда. Здесь он всегда себя чувствовал как рыба в воде, а теперь как будто не узнавал этих стен, и они даже казались ему враждебными. Какие-то внутренние, бесконтрольные толчки подгоняли его вперёд, в сторону гримёрок. Он и сам толком не понимал, что собирается сделать, уверенно шагая мимо различных кабинетов по потёртой ковровой дорожке. У одной из дверей Платон резко остановился, поправил растрепавшиеся волосы, воровато оглянулся, прислушался к тишине коридора и, набрав в лёгкие побольше воздуха, бесшумно вошёл.

Ему оказалось странно и неловко находиться посреди царившего хаоса женских принадлежностей. Повсюду на стульях бесцеремонно расположилось нижнее бельё, а дамские сумочки прикусывали торчащие из них внутренности, потому и не закрывались. Окно на улицу было приоткрыто, об него шуршал ветер вперемешку с осенними свежими каплями, и всё равно здесь стоял терпкий запах дешёвой женской косметики, при помощи которой местные красавицы предпринимали отчаянные попытки сделаться ещё краше.

Платон шарил глазами по всей гримёрке, по туалетным столикам, вешалкам с одеждой, разбросанным по полу туфлям, сапогам и целлофановым пакетам, в поисках её вещей. Ему хотелось прикоснуться к её одежде, подержать в руках её расчёску, ту самую, которой она расчёсывает свои короткие смоляные волосы, увидеть высокие грубые ботинки со шнурками, стягивающие её ноги. Даже вздумалось уличить её в неряшливости, ведь если бы у неё были недостатки, ему стало бы легче. Но, увы, среди всего этого гримёрного девичьего беспорядка из искусственного шёлка и сукна шерстяной костюм Милены Соловьёвой оказался скучно развешенным на спинке стула, по соседству с идеально убранным туалетным столиком, под которым ровно отдыхали её тяжёлые, почти солдатские ботинки. На туалетном столике Милены разные женские безделушки — шпильки, помадки, невидимки, палетки с профессиональным гримом, расчёски, сеточки для волос и прочая необходимая в театре дребедень — были аккуратно расставлены в прямоугольное каре, примерно так, как выстраивались декабристы во время восстания на Сенатской площади.

Разглядывая её вещи, Платон ощутил, как его насквозь пронизало приятное возбуждение, он зачем-то взял со столика сначала помаду, снял колпачок, понюхал и поставил на место, затем взял белую пластмассовую баночку витаминов с надписью «Women’s life»[2], покрутил в руках, быстрыми, но нервными движениями отвинтил крышку и высыпал содержимое на ладонь. Это были самые обычные бело-молочные капсулы без всякого запаха. Платон зажал их в кулаке, потряс, будто взвесил, а затем высыпал обратно в баночку и вернул на столик, на прежнее место.

В полутрансовом состоянии Платон смотрел на её вещи, пахнущие ею, своей хозяйкой, радуясь мимолётной возможности прикоснуться к её жизни, к ней самой, пусть даже таким несколько возмутительным способом, на который, как ему казалось, он имеет право. Он увидел сокровенный краешек её жизни и совсем растерялся. Он эгоистично ревновал её. Ревновал к Сержу, к сцене, к воздуху, который она вдыхает, и даже к одежде, которую она носит. Ему хотелось, чтобы она была только его, хотелось владеть ею полностью. Временами, как сейчас, становилось совсем тяжело, казалось, что он легонько трогается умом, испытывает необоримое желание сделать какую-нибудь чудовищную гадость, подлость, глупость, лишь бы не оставаться в стороне, лишь бы приблизиться к ней, лишь бы она его заметила.

Из гримёрки Платон вышел раздосадованный собственным сумасбродством. Он вполне осознавал, насколько глубоко эта молодая женщина проникла в его мозг, а он не знает, как ему к этому приспособиться. Сегодня он как-то совершенно позабыл о безопасности. Ведь если бы кто-нибудь случайно его там обнаружил, то его поведение могло быть истолковано более чем превратно. Возвращаться в репетиционный зал и вновь на неё таращиться не было никаких сил, и он пошёл курить на улицу, хотя это было категорически запрещено строжайшими правилами внутреннего распорядка.

II

Ася Петровская толкнула рукой скрипучую старинную дверь и, миновав гладкий пол вестибюля, быстрым шагом направилась в сторону балетного класса по пыльной ковровой дорожке пустого коридора. «Почему этот лысый ковролин никто до сих пор не выбросит? Он приглушает любые шаги, и если кто-нибудь кого-нибудь захочет прикончить и бесшумно скрыться, у него будет такая возможность в недрах этого самого нескончаемого коридора, — рассуждала Ася. — Что за бред лезет в голову? Здесь все слишком заняты собой, чтобы обращать внимание на других. Если кого и пристукнут в этом заведении, так это меня, после того как я объявлю распределение партий в „Жизели“. И произойдёт это не в глухом коридоре на облысевшем ковре, а прямо в классе, на сверкающем полу».

Ася, старший хореограф Ася Николаевна Петровская, худощавая, высокая рыжеволосая женщина с зелёными глазами и тонкими трогательными губами, пыталась отвлечь себя от какого-то странного беспокойства. Примерно год назад, одинокая и неприступная, как Троя, Ася Николаевна позволила себе более чем нелепый роман с мужчиной вдвое младше себя. В роли троянского коня выступил сын её давней подруги и сослуживицы Сони Романовской Серж. Вот с тех пор это самое неуёмное беспокойство и поселилось внутри.

«Итак, предположим, Милена начнёт репетировать Жизель, но она ещё слишком скованна, незрела для такого непростого образа, но зато она способна на свободу. Пусть пробует, — обманывала себя Ася, хотя прекрасно понимала, что из себя представляет эта девушка в профессиональном плане, и объективно оценивала блестящие способности Милены Соловьёвой. — А что делать? Другие девочки и того хуже, и знают об этом, а хотят танцевать главные партии. Дурёхи!» Ася вспоминала тяжёлые репетиции предыдущего спектакля. Тогда все тоже без удержу рвались солировать, и она не ленилась и устраивала просмотры в своё свободное время. Только что толку-то? Если в Одетте девочек ещё как-то выручала детская непосредственность, то уж Одилия у них и вовсе выходила негодная. Девчонки хорошие, но ноги у всех слишком мягкие, да и вообще они просто ещё маленькие кокетки, неспособные вскружить голову не только Принцу, но и просто какому-нибудь парнишке. Одилия — роковая женщина, а её подопечные не знают, что это такое. Глядя на настоящую la femme fatale[3], даже самый отъявленный циник, даже самый умудрённый опытом ловелас должен сходить с ума от желания. А у девчонок ничего этого нет. Все они слишком, слишком доступны. Да и fouetté[4] все боятся как огня, прямо дуреют от ужаса. Вертятся, а сами от страха свои плечики поджимают. Глупышки, просто они ещё не знают, что обольстить и удовлетворить — это совсем не одно и то же, между ними пропасть. Девчонкам это невдомёк. Они готовы через каждые несколько шагов падать в объятия очередного кавалера. А Милена Соловьёва — совсем другое дело. Пируэтов не боится, не горбится, — пожалуй, она справится. Это будет трудная победа в её жизни, но она справится.

При мысли о Милене Ася недовольно скривилась. Ася нежно любила своих воспитанниц, хоть они ей порядком надоели, но это и по сей день не осушило её преподавательскую жилу. Единственная ученица, которую Ася недолюбливала откровенно, не кривя душой, была самая одарённая из всех учениц, порядочная стерва Соловьёва Милена. Она не просто самая способная из всех, у неё особый дар тела — вырабатывать заражающую, завораживающую энергию движения. Это проглядывалось с самого первого дня, как только Ася её увидела совсем девочкой. Работоспособность в сочетании со стервозностью Ася тоже отметила практически сразу.

Даже в самых простых движениях — как она тянет носок, как управляет руками — сразу становились видны её способности наполнять танец эмоциями. Для зрителя это самое главное, иначе никто не ходил бы по десять раз смотреть один и тот же спектакль. Публику, притаившуюся, замершую в темноте зала, нельзя обмануть или запутать, её нельзя заставить аплодировать, — она, эта самая публика, сама принимает решение, кем восхищаться, а кем нет, кого сухо не замечать, а кому кричать громоподобное нескончаемое «браво».

Как хореограф, Ася радовалась успехам своей подопечной, но никак не могла ей простить одного — романа с Сержем Романовским. Она, конечно же, стремилась быть максимально терпимой, но уязвимое женское сердце слишком ненадёжный союзник разуму в подобных стремлениях. Тем не менее сцена есть сцена, и её не обманешь закулисными любовными интрижками, в противном случае останется лишь посыпать голову едким женским пеплом и отправиться на пенсию.

Воздух в балетном классе был душным и раскалённым, как летний асфальт в горячий день. Большие старинные окна впускали мрачный дневной свет, которого было совершенно недостаточно, и этот недостаток, от зари до зари, восполняли элегантные потолочные лампы. Репетиция была в самом разгаре, если судить по промокшей одежде, по утомлённым, но всё ещё дружелюбным лицам. Ася вошла осторожно, как если бы боялась расшибить себе лоб в стеклянном лабиринте. Она остановилась у сверкающего чёрным лаком старого «Стейнвея» за которым наигрывала Соня Романовская. Постояв с минуту, Ася сделала рукой сдерживающий жест, немного рассеянно поглядев по сторонам. Сейчас она должна будет объявить о том, что Жизель танцует Милена Соловьёва, принца Альберта — Серж Романовский. Девушки расстроятся, но ничего не поделаешь. На мгновение Ася Николаевна внутренне сгруппировалась, предвидя, что сейчас дружелюбие слетит с прелестных девичьих лиц, а затем громким уверенным голосом сухо и ясно произнесла:

— Минуточку внимания, пожалуйста. Рабочее объявление. Жизель танцует Соловьёва, Альберта — Романовский. Относительно Мирты сообщу завтра, все остальные — виллисы. Да, влюблённый лесничий — Платон Кантор. Кстати, где он? Почему Платон не в зале? — обратилась Ася неизвестно к кому и, не дождавшись ответа, тут же продолжила: — Спасибо за внимание. На сегодня это всё. Все свободны.

Воцарилась тишина. Девушки, смотрящие в упор на Асю, растерялись лишь в первое мгновение. Их растерянность быстро сменилась хорошо читаемой досадой. Почти детские личики неприятно оживились, стали дерзкими, если не сказать враждебными. Густые, загнутые вверх ресницы едва удерживали навернувшуюся слезу по поводу очередной жизненной несправедливости. Петровская попыталась успокоить их долгим внимательным взглядом, без ненужных слов утешения. Девчонки и сами прекрасно знают, что для обиды нет ни малейшего повода, а нежелательные эмоции следует научиться обуздывать и не показывать на людях. Она, Ася, уже пятнадцать лет преподаёт, творит, шлифует, лепит, и за это время выпустила столько профессионалов, что они не вместились бы ни в один балетный класс. Так что нет у неё ни желания, ни необходимости бить себя кулаком в грудь, обосновывая свою собственную точку зрения.

Широкоплечий, смуглощёкий красавец Серж Романовский сначала сделал пустые глаза, похожие на деревянные пуговицы, а потом, благодаря гибкости своего уверенного стана, обыденно потёр подъём одной ноги о колено другой и, ни на кого не глядя, особенно на Асю или Милену, расслабленной походкой направился прямиком к двери. Двадцатитрехлетний Серж считался прекрасным танцором, одним из лучших, сильным и изящным. С этим он не спорил, он и сам о себе был примерно такого же мнения. В его возрасте полагалось выглядеть опытным, познавшим женщин, быть несколько разочарованным в жизни, и именно так Серж и выглядел. Ещё он любил делать усталые жесты старца, бросать небрежно-скользящие взгляды, любил напускное равнодушие, как некое оборонительное средство, но в целом был довольно простодушен и мил. В самых дверях он наткнулся на входящего Платона Кантора:

— Ты слышал новость, Тоник? Мои поздравления тебе и бедняге лесничему, — устало обронил Серж, как и положено с выражением нескрываемой скуки на лице, и размашистым шагом направился из балетного зала в темноту коридора.

Эти вполне безобидные слова Романовского почему-то больно задели Платона за живое, они показались ему слишком едкими, и он укоризненно, с ревностью посмотрел на Сержа в упор. Серж вдруг ему опротивел до невозможности, до лёгкого зубного скрежета, до того, что даже на щеке под кожей у Платона заметно заходил, заиграл желвачок. Если бы Серж сказал какую-нибудь дерзость или гнусность, Платон с удовольствием врезал бы ему по шее или по роже, там уж как придётся, но Романовский, похоже, не имел ничего против Платона, он, по всей видимости, банально спасался бегством, он был равнодушно вежлив, так что у Платона не было ни малейшей возможности прицепиться к нему. В итоге пришлось остаться ни с чем. Иногда, наблюдая за Сержем издали, Платон пытался вообразить, каким он должен быть в постели, и, представив себе его склоняющимся над Миленой, леденел от злобы и бессилия.

Платон почувствовал, как нервно под рёбрами забилось сердце. Да, досадная аллегория, теперь и на сцене он тоже будет отвергнут той же самой женщиной, что и в жизни, его чувства так же останутся незамеченными, ненужными, невостребованными, они так же, как и чувства самого Платона, будут не в счёт. Ни главные персонажи, ни сам зритель никогда всерьёз не относился к его любви, к любви бедолаги лесничего. Кто он такой, этот самый лесничий? Он слишком робок, а потому неинтересен, такие, как он, не желанная добыча для женщины. Это линия второго или даже третьего плана, а он сам персонаж второсортный, точно так же, как и в жизни, несмотря на всю его трагичность, выстраданную романтичность, покорную преданность и ещё чёрт знает что. Для зрителя что важно? Для зрителя важно, что чувствует отвергнутая непостижимая Жизель, а что приходится пережить мужчине, которого отвергла и предала эта самая трогательная, практически святая Жизель, в общем-то несущественно. Только её образ вызывает интерес, только её болезненные стоны заставляют всех содрогнуться и, не жалея себя, сострадать. Легкомысленное пренебрежение главной героини к любви другого мужчины, пусть и лесничего, ну, это же мелочь, в самом деле. Её отказ от любви лесничего вполне естествен, а когда Принц отказывается от её любви — вот это уже серьёзно, вот это оборачивается целой трагедией. Сначала предаём мы, а затем предают нас. Ничего особенного, но одним можно, а другим нельзя. Одни вызывают искреннюю симпатию, а другие — неподдельное осуждение, но бывает и того хуже — полнейшее равнодушие. Это как раз про него, про Платона, и про лесничего, будь он неладен.

А что, кстати сказать, чудесный дуэт «лесничий и принц» делают ночью на кладбище? Ну за каким чёртом они туда поперлись, порезвиться, что ли? Так могли бы и днём. А что, собственно, связывало старого князя и мать Жизель? Чего это он вдруг отправился в её лачугу? Бывшая любовь, что ли? «Уж лучше бы вообще не участвовать в этом спектакле», — с некоторой грустью подумал Платон. Не нужны ему роли второго плана, равно как и главные тоже не нужны, наплевать ему на своё собственное ничтожество в этом, без пафоса сказать не получается, бесконечном мире великого русского балета. Это всё не его, не для него, уже проверено и доказано. Да никаких особых доказательств-то и не требуется. У него есть одно единственное, одно навязчивое конкретное желание, поглотившее его целиком, и его имя — Милена Соловьёва.

…Ася Петровская так и осталась стоять у рояля, она искала глазами Сержа среди пестреющей молодёжи, но не нашла, и быстро повернулась лицом к подошедшей Милене, ожидая от неё сама не зная чего.

— Спасибо, Ася. Надеюсь… это будет… интересная работа, — Милена сухо, слишком сухо, и даже несколько наигранно, поблагодарила Асю, всем своим видом давая понять, что выбор её для главной партии столь же естествен, как завтрашний день. Она не собирается прыгать от радости. Никаких неожиданностей. Всё вполне закономерно.

Так же сдержанно, как и Милена, Ася склонила голову набок, давая понять, что все приличия соблюдены и благодарность принята. Ей показалось, что здесь и сейчас, в этом балетном классе, она столкнулась со множеством каких-то видимых и невидимых препятствий. Она даже не поняла, что ей было более неприятно в данный конкретный момент — внезапное необъяснимое исчезновение Сержа Романовского, ледяная сухость Милены, по видимому считающей свою необыкновенную одарённость неким краеугольным камнем в строении классического русского балета, строением, куда она то и дело закладывала мощные фундаментальные слои равнодушного пренебрежения ко всем и к каждому, или же глупая дерзость кордебалетных девушек, помноженная на их же бесконечное тщеславие.

III

Зал быстро опустел, и как-то даже поблёк. Ася Петровская одиноко стояла посредине и пыталась понять причину своего неуёмного, надоедливого беспокойства. И ещё причину обиды. Да, было очень обидно. Ей хотелось максимально точно определить, что же всё-таки с ней не так. С каждым днём она просыпается всё раньше и раньше, а ложится спать всё позже и позже ради того, чтобы работать, чтобы заниматься не самым пустым занятием на свете. Каждый год к ней приводили глупых, слабеньких подростков, мало соображающих что к чему и вызывающих лишь смутную жалость, и она, не жалея собственных сил, заставляла их чувствовать движения, невероятными усилиями вытаскивала из их нутра спрятанные там возможности. Она учила их принципам Вагановой: не отделять душу от тела, помнить, что техника танца и его эмоции должны всегда сливаться воедино. Балерин не хвалят за то, что у них есть ноги. Конечно, без ног в балете невозможно, но балет — это не только ноги. Имена некоторых её учеников навсегда впишут в историю мирового балета. Казалось бы, что еще нужно, живи да радуйся. Что же не так? Или просто блажь, дурь?

Её мучили сомнения, правильно ли она поступила, отдав в партнёрши своему юному возлюбленному женщину, способную вызывать восхищение почти у каждого мужчины. С точки зрения женской логики она поступила совершенно неправильно, чудовищно, аморально по отношению к самой себе. Ведь больше всего на свете ей хотелось продлить собственную партию, партию возлюбленной, прежде чем перейти к исполнению последующей — партии брошенной женщины. А Милену, эту самую неотразимую Милену Соловьёву, она готова была придушить голыми руками, отравить мышьяком, цианидом, чтобы та не маячила перед глазами со своей ослепительной красотой и безусловным талантом и не отнимала бы у неё, у Аси Петровской, её личную жизнь. Как же она её достала! Возможно, это была бы самая чудовищная и неисправимая ошибка, но человеку нельзя отказывать в праве на ошибку. Боже, что за глупости сегодня в голову лезут? И при чём здесь её личная жизнь? В этих стенах она вовсе не влюблённая женщина, а главный хореограф, и её долг служить искусству, а не решать свои проблемы за счёт сцены. Ибо сцена свята и неприкосновенна. Выходит, она поступила правильно. Стало быть, всё верно. Отчего же так тошно? Где она допустила ошибку? Возможно, ошибка в том, что она опять позволила стать ее любовником не тому мужчине?

Ася Петровская стояла посреди огромного зала спиной к окнам, лицом к плохо натёртым зеркалам со множественными разводами и заглядывала в пронзительные глаза, полные слёз. День за днём — а время бежит суетливо, как вода в ливень из сточных труб, — день за днём, всю жизнь она подчиняется магии окружающих её зеркал, этому чудовищному, надоедливому засилью балетных зеркал. Она обречена пожизненно всматриваться в эту женщину в зеркале. Профессия обязывает всматриваться, и с испугом разглядывать эту самую желтеющую женщину, стареющую и дурнеющую с каждым днём. Вглядываться, словно та передаёт ей какое-то зашифрованное послание, а Ася пытается уловить его тайный смысл. Прежде в зеркале всегда что-то сияло, отбрасывая наружу радужные цвета, а вот теперь всё не так ярко горит — нет, всё гаснет, словно у жизни для неё остались исключительно пепельно-серые тона. Ася заправила рыжие волосы за ухо, оттянула вниз свитер, и её двойник синхронно повторял её движения. Или это она повторяла за двойником? Асе не слишком нравилась разглаженная, ухоженная до ненатуральности (верный признак неуверенности в себе) женщина в зеркале. «От этой работы я потихоньку схожу с ума. Так и до нервного срыва недалеко», — устало подумала Ася, продолжая смотреть на испуганную женщину, внешность которой скорее её отталкивала своими некрасивыми складками вокруг рта и обречённо-гибельным выражением глаз. Она начала её опасаться после того, как тайно стала встречаться с молодым мужчиной. Потому что как-то сразу обнаружила, что её собственная тесная кожа на лице и теле стала гораздо свободнее, уже не такой плотно обтягивающей, какой была прежде. И чем больше Ася в неё всматривалась, тем большая тоска её охватывала. Стало быть, чтобы не бояться зеркал, нужно поставить крест на любви. Правильнее было бы сказать, крест не на любви в целом, а на отношениях с молодым. Легко сказать! У неё самой не хватит на это сил, она дождётся, пока это сделает он. «А что же со мной будет, когда он меня бросит? От горя женщины стареют вдвое быстрей», — подумала она с болью, свойственной женскому отчаянию. Сейчас Ася почувствовала себя побитой белкой, загнанной рыжеволосой белкой, закрашивающей собственную седину на висках, — белкой, которую загнали и побили неумолимые стрелки часов, чей ход невозможно ни остановить, ни замедлить, ни оспорить.

IV

В это время дня служебный буфет, как правило, пустовал, пока все прилежные ученики не отходят от станка и, как трудолюбивые рабочие лошадки, изнуряют себя до седьмого пота, пока им всё на свете не осточертеет, ну а менее прилежные уже озверели и под благовидными предлогами отправились на все четыре стороны наслаждаться свободой…

Буфетчица Ивета Георгиевна, старая, проворная и быстроглазая, старательно выкладывала на пирожковые тарелки крохотные морковные котлетки с такой же крохотной порцией салата из свежей капусты и разливала по доисторическим гранёным стаканам клюквенный морс из большого стеклянного кувшина, держа при этом мизинец отдельно от всей кисти. Она была довольно стройной, несмотря на свой возраст, темноволосой, с небольшим острым носом, немного выкатывающимися из орбит глазами и независимым нравом.

Увидев очень прямую спину вошедшей Аси Петровской, Ивета машинально кивнула ей, не отрываясь от морса.

— Веточка, зелёный чай, пожалуйста. Нет, пожалуй, лучше кофе.

— Что-то у тебя ручки дрожат, Асенька? — участливо спросила Ивета тонким и звучным голосом, медленно моргая глазами. Она ко всем относилась с симпатией, со всеми была доброжелательна, со всеми — на короткой ноге, а выглядела так, словно ей было известно значительно больше, чем она говорила. Ко всему прочему, ей всегда и до всего в театре было дело.

— Всё в порядке, Веточка. Спасибо! — Ася принуждённо улыбнулась, поджав тонкие губы.

— Эх, девочка, кого хочешь обмануть? Старую Вету? Знаешь ли ты самую распространённую ложь на свете? Это ваше «всё в порядке» и есть первостепеннейшее враньё. Ну да ладно, попей кофейку, глядишь, и повеселеешь.

Софья Павловна Романовская заглянула в буфет будто бы случайно, но, обнаружив там Асю Петровскую, запивающую чёрным кофе свой очередной рабочий день, хитро заулыбалась, подмигнув ей от двери.

— Давай наконец-то сознаемся друг другу, — иронично заговорила Соня, усаживаясь без разрешения за Асин стол, — сознаемся, что хорошая отбивная с жареной картошкой, гораздо интереснее, чем все эти чаи, кофеи и яблочные муссы вместе взятые. А, Асенька? На фоне отбивной ты бы смотрелась гораздо лучше.

— Восхитительная мысль, — быстро отозвалась Ася. — Привет, Сонь. Кофе — это ещё что? И без него есть от чего затосковать.

— От чего же ещё, Асенька? Молодёжь заурядная, что ли? Темпераменты не живописны? Или я ничего не понимаю в искусстве?!

— Молодёжь? — зачем-то переспросила Ася.

— Она самая, та, что теперь совершенно не интересуется окружающими людьми, боже их упаси, а интересуется исключительно собой, да ещё тем впечатлением, которое она производит на окружающих людей. Кстати, как там мой сынок? Говорят, он будет танцевать Альберта. По-моему, они с Милкой Соловьёвой отлично смотрятся? Плохо только, что эта сумасбродка Милка помешана на сцене и собственной независимости, а то я, глядишь, могла бы и внуков понянчить. А так, видно, не удастся.

Говоря всё это, Соня внимательно наблюдала за Асей и отметила, что та при упоминании о Серже и Милене как-то вдруг дёрнулась и постаралась незаметно для Сони выпустить задержанное на мгновение дыхание, но Соня эту крохотную деталь всё-таки заметила.

На лице у Аси появилось неловкое выражение, она даже улыбнулась невинной улыбкой простушки, не понимающей о чём, собственно, идёт речь. Однако же ей очень хотелось, чтобы говорящая Соня сию же минуту замолчала. Ася никогда не придумывала себе нарочно огорчений, но эти банальные женские разглагольствования доставили ей почти что физическое страдание.

— Что такое, Асенька, что случилось? Сейчас у тебя вид сотрудника из агентства ритуальных услуг.

Ася хоть и пыталась делать большие глаза, всё равно выглядела подавленной и уставшей.

— Уверена, тебе давно никто не говорил, что ты хороша, что выглядишь ты соблазнительно, — не унималась Софья Павловна.

— Именно это я слышала сегодня ночью и даже утром, — уверенно солгала Ася.

— Ах, ну если ещё и утром, — ненатурально оживилась Соня, — то это уже почти серьёзно. Кто же этот эстет?

Ася припомнила свою прошлую ночь, одиноко проведённую в обнимку с зачастившей бессонницей, и своё одинокое, раздражённое пробуждение. Да, ей уже довольно давно не говорили нежных слов, погружающих любую, даже очень взрослую и даже очень умную женщину в состояние глупой, лёгкой беззаботности. Да, сегодня утром она проснулась одна на своей широченной ледяной кровати, сегодня она в одиночестве сделала пару глотков очень крепкого чёрного кофе, в одиночестве затянулась несколько раз сигаретой, нервозно раздавила её о пепельницу и опять же в одиночестве отправилась на работу. Ася прикрыла глаза, поджала бескровные тонкие губы, чтобы сдержать гнев и не послать Соню ко всем чертям, или ещё куда подальше, и желательно при этом не быть стеснённой в выборе фраз.

— Сонечка, ты ведь отлично осведомлена о нас с Сержем. Зачем же ломать комедию? Он интересуется мною уже целый год, и ты это знаешь.

— Брось ты, Аська, — Соня небрежно махнула рукой, — в его нежном возрасте мужчины интересуются всякими разными женщинами, а бывает что и не только женщинами. Как же это называется… подожди, сейчас вспомню. Транзисторность. Вот как это называется. Сексуальная транзисторность.

— Транзиторность, Софья Павловна, — сквозь зубы поправила её Ася.

— Я ведь не о нём печалюсь, подружка. У него вся жизнь впереди, он разберётся. Мне жаль твоего времени, Ася, которого почти не осталось. Ну что тебя ожидает, подумай сама? Безуспешные попытки долго не стариться, чтобы удержать молодого любовника? Ведь так? Но это же слишком утомительно, и даже как-то примитивно для такой здравомыслящей женщины, как ты. А ты же у нас умница, Ася. Или что, по ночам он пробуждает в тебе нереализованное материнство?

Софья говорила тихо, неестественным тоном, совсем не свойственным ей — шумной, громкоголосой. Говорила, словно ядовито насмехалась. Так, во всяком случае, показалось Асе. И она машинально потёрла лоб рукой, словно там было написано нечто, не позволяющее окружающим, и Соне в том числе, оставить без внимания её душевное состояние.

— Сонь, а ты с ножа есть не пробовала? Тебе надо начинать с ножа есть, чтобы злее быть, а то ты какая-то добрая в последнее время. Извини, у меня репетиция. — Ася торопливо встала и длинными шагами вышла из буфета.

— Иди, Асенька, иди, прививай детишкам душевное благородство.

V

Ася шла по коридору не просто быстро, она шла с такой энергией, будто разрезала кусок мрамора кухонным ножом. Её сильно задел этот отвратительный разговор якобы по душам с Соней Романовской. Да пропади оно всё пропадом, подруга называется. Змея подколодная. Почему Соня так с ней разговаривала, откуда такая жестокость? Что она, Ася, ей такого сделала? Ведь Соня умна, слишком умна, а умный человек не может быть жестоким. «Или она попросту ненавидит меня, — рассуждала Ася Петровская, — или ненавидит Милену? Либо пытается меня на неё натравить. Но зачем? Женская ревность? Интриги, милые сердцу интриги, обожаемые слабым полом междоусобицы?» Асе захотелось застать Сержа где-нибудь случайно у выхода или на улице и откровенно пригласить его к себе домой, чтобы немедленно опровергнуть беспощадные рассуждения Софьи Павловны и зачем-то доказать себе обратное, но он, как назло, нигде не попадался ей на глаза. А она жаждала его объятий, и это не было простым желанием одинокой, тоскующей женщины, — сейчас они стали бы самой настоящей болеутоляющей таблеткой, прямым массажем сердца.

На последнем повороте, у самого гардероба, Ася услышала громкий смех одевающийся молодёжи, беззаботной театрально-местной молодёжи, среди которой был он, Серж. Ей давно не случалось видеть Сержа так от души, вот как сейчас, смеющегося рядом с ней, с Асей. Она остановилась за колонной, но так, чтобы её не было видно, сжалась и обхватила себя руками. В этот момент, на выходе из театральной двери, он показался ей невероятно, пьяняще-ликующе счастливым, и, что самое неприятное, счастливым без неё. Какая жалость! Она не любила этот дурацкий, бессмысленный смех, который всегда сопутствует молодости. Ей стало вдруг как- то неуютно, неловко, холодно, словно она поступает очень дурно, подглядывает за ним в замочную скважину, по всему её худенькому телу пробежал сильный сквозняк ревности и ностальгии по давно прошедшей молодости. Однако, немного постояв в терзаниях за колонной, она набралась духу и окликнула его:

— Романовский! Можно вас на минутку… — Неожиданно для неё самой голос её прозвучал оглушительно громко, совсем как у старого полкового командира.

Серж быстро обернулся, подошёл к ней, подавляя остатки смеха, и уставился на неё внимательными карими глазами, одновременно завязывая нелепый узкий галстук, который суетливо путался у него между пальцев.

— Прости, прости что отвлекаю… — она запнулась, и её тонкие трогательные губы сделались ещё трогательнее и тоньше. — Ты сегодня как-то неестественно весел. Серж, со мной ты так никогда не радуешься, со мной ты вообще редко смеёшься. И за последнюю неделю ни разу меня не вспомнил. Почему, Серж? Тебе со мной скучно? — едва произнеся всё это, Ася тут же пожалела об этих своих ненужных словах.

— Ась, ты чего? Задаёшь вопрос и сама же на него отвечаешь, — стараясь не улыбаться, чтобы не раздражать, но довольно дружелюбно ответил Серж. — Ты ж сама отдала главную мне. Мне, а не Платону, а теперь упрекаешь, что я счастлив. Здрасте вам! Да и видимся мы каждый день. Ну, в смысле на репетициях видимся. Ты чего, Ась?

— На репетициях, — монотонно повторила Ася, задумчиво глядя ему в глаза, — на репетициях, мы видимся на репетициях. Так, значит, у нас с тобой всё прекрасно, раз мы видимся на репетициях?

От неловкости она не старалась быть обольстительной, у неё не было на это сил, напротив, сейчас Ася выглядела очень уставшей, посеревшей, задёрганной жизнью, и даже как будто больной, и Сержу стало совестно, что он заставляет страдать женщину, что он уже две или даже три недели, пользуясь всевозможными предлогами, пытается избежать обязанностей любовника.

— Ладно, ладно, я не то сказал. Извини, Ась. Я тебе сегодня вечером позвоню. Честное слово. И обязательно заеду. Ну, я побегу, Ася Николаевна, а то неудобно, ребята ждут.

Он торопливо ушёл, она посмотрела ему вслед с мрачной недоверчивостью и опустила на глаза тяжёлые веки. Его молодость и красота, его мужественность, перемешенная с остатками детскости, делали его недоступным и причиняли ей боль. Он опять поставил её в режим невыносимого ожидания. Позвоню. Позвоню. Нет-нет, это не он её поставил, не следует лукавить, это не он ей навязывается, это она сама вынудила его воспользоваться листом ожидания. Разница в возрасте, разница во времени. Презрение ко времени хорошо только на словах, ещё оно хорошо в музыке, в танце — да, на сцене и в сорок лет можно, сколько хочешь, девочек танцевать. А в жизни… Как долго она сможет выносить это пренебрежение? Пренебрежение. Как правило, мужчины пренебрегают именно теми нетребовательными женщинами, которые сами же им навязываются, так что жаловаться особенно не приходится. Кажется, круг замкнулся. На сколько у неё хватить выдержки, чтобы внешне казаться нетребовательной, всем довольной женщиной? Да, она всегда боялась болезненного женского смирения в отношениях с мужчинами, даже с очень молодым любовником. Неважно.

С детства, с самого детства Ася терпеть не могла нелепую, ненужную, бессмысленную покорность андерсеновской русалочки. Эта трогательная история любви никогда не приводила её в восторг. Любовь даётся людям для жизни, а не для смерти. Впрочем, в юности все девчонки жаждут принести себя в жертву ради единственной вечной любви и даже гордятся своими переломанными шеями. А чуть позже выясняется, что единственная и вечная может неоднократно и неожиданно повторяться много раз. Асе Петровской всегда больше нравился образ лукавой и хитрой итальянки Мирандолины, ловко перебирающей мужчин, словно чётки между пальцев. Когда- то она и сама пыталась быть такой, но те времена давно прошли, забылись, почти стёрлись из памяти, отошли куда-то в мир иной. И теперь вот ей, хоть она и не русалочка, приходится терпеть чёрт знает что. Разница в возрасте… Лет двадцать назад ей, конечно, не пришлось бы прятаться за колонну, краснеть, бледнеть и раздражаться на его юношескую беззаботность. Да, он беззаботен, он юн и ни за что не отвечает, в этом вся его вина. Её, взрослую женщину, подобное не должно выводить из себя. Не должно, но выводит. Лет двадцать назад она бы, не задумываясь, подошла к нему, поцеловала бы его в щёку при всех, не стесняясь, не борясь с искушением просто постоять рядом. Сейчас она бы многое отдала за это. От таких мыслей в Асе шевельнулась жалость к себе, но только жалость эта была вперемешку с чувством презрения — за собственную слабость, за отказ от принятия решения, за выученную женскую беспомощность, за упоение любовными горестями, чёрт бы их побрал. Если бы она умела плакать, то непременно бы всплакнула, но она давно разучилась, и сейчас ничего не оставалось, как твёрдо дать себе обещание по возможности в самое ближайшее время избавиться от подобных трагических красок.

VI

Низкие серые тучи, кое-где подмазанные светлыми пастельными нитями, расползались плотной тяжёлой пеленой, постепенно смешиваясь со скучным тёмным небом. В сыром воздухе растворялись звуки проезжающих машин. Разноцветные огоньки сквозили, дребезжали в подползающих сумерках, булыжник под ногами блестел мокрым металлом. Ася Петровская уже давно вышла из театра и стояла посреди широкой улицы, словно в лёгком опьянении, упрямо упираясь глазами в проходящих мимо осенних людей с хмурыми осенними лицами, не видя, не замечая их. В её голове, в её сознании и в области грудной клетки, как навязчивая галлюцинация, расстилался унылый мрак, и вдобавок опять же он — слишком юный Серж Романовский. Серж стоял с улыбкой на открытом смуглом лице, естественно развёрнутыми плечами, и блаженный взгляд его византийских глаз был нацелен в пустоту. Да, он младше её на много лет, и с этим ничего нельзя поделать. Видимо, ей следует уехать в другой город… А что, это идея! Сменить работу, окружение, не видеть его больше, не иметь возможности даже издали за ним наблюдать. А зачем ей за ним наблюдать? На нём что — свет клином сошёлся? Нет, наверное, сегодня выдался не слишком удачный день, и она, Ася, всё несколько драматизирует. Так уж ли она к нему прикипела? Или ей просто-напросто грустно по вечерам возвращаться в собственное одиночество? Может, нужно перестать хныкать как маленькая стареющая девочка и попытаться покончить с назойливой мольбой о любви, наконец-то избавиться от осознания своей горькой обречённости, перестать мучиться невозможностью хоть сколько-нибудь близких отношений? Может, взяв себя в руки, утереть собственный чудесный носик и чего-нибудь выпить? Хотя бы кофе. Да, она, Ася Петровская, не сумела привязать его к себе, да и чем?! Мужчины ведь любят глазами! Она не оставит даже случайный след в его жизни, он ей этого не позволит. Ну и что? Очень скоро он вообще перестанет её замечать, её — женщину в возрасте. А женщина бессильна перед возрастом, об этом не следует забывать. Хотя робкая надежда на женское счастье все равно теплится где-то внутри, но в ней, в Асе, достаточно здравого смысла, чтобы не пребывать слишком долго в мучительно-неразрешимой ситуации и не платить за любовный акт цену, равную собственному существованию. Да, не платить! Ну что же, превосходно. Впрочем, возможно, это всё пустословие, рассуждать всегда легко.

Сейчас ей почему-то вспомнилась первая любовь. Ася поймала себя на мысли, что с тем мужчиной у них была такая же разница в возрасте, только он, наоборот, был её вдвое старше, но так же красив, как Серж, и так же притягателен и недосягаем. Тогда она болезненно пережила разрыв, тогда она искренне не понимала, зачем всё, зачем продолжать жить, если его нет рядом, но прошли годы, и эта рана напоминает о себе всё реже и реже. Однако и по сей день у неё в спальне, в верхнем ящике платяного шкафа, хранится коробка со связками воспоминаний, с толстыми пачками воспоминаний о первой любви. При виде той коробки у Аси до сих пор всё болезненно сжимается внутри. Но иногда она всё же позволяет себе доставать её, раскрывать и вспоминать время, когда впервые в жизни была счастлива. Ася садится на пол, ставит пред собой коробку и с нетерпеливой горечью перебирает старые фото, оказавшиеся невольными свидетелями тех незабываемых мгновений, тех кипящих страстей. Два восхитительных года, которые они провели в объятиях друг друга, их невозможно уничтожить или отменить, потому что всё это было. После разлуки с тем мужчиной, с Евгением, Ася долго-долго грустила, пока не встретила Сержа, — грустила по промелькнувшей, прошмыгнувшей мимо любви, с её чудесными мечтами, смелыми планами, любви нежной и настоящей, обещавшей быть вечной и никогда не закончиться. Ася и сейчас не понимала, как же они посмели расстаться, пережив такое буйное помешательство. Или они его вовсе не пережили? Он оставил прежнюю семью, а она сцену, но они оказались слишком разными людьми и не смогли, не сумели быть вместе. Противоположности, получается, не притягиваются, нет, они существуют в параллельных мирах. Это более логично — если в рассуждениях о мужчине и женщине вообще уместна какая бы то ни было логика. А её, Асю, похоже, всегда привлекало недоступное. Так, стоп! Это было всего два раза в жизни. И подобные рассуждения, как ни прискорбно констатировать, напоминают исповедь прирождённой неудачницы. А что нужно делать, чтобы избежать мучений? Нужно срочно перестать копаться в чувствах, а пытаться наслаждаться текущим днём, ну, или хотя бы чем там, его остатками, и, конечно же, чашкой кофе, очень большой и очень горячей.

Тяжёлые дождевые тучи всё-таки прокололись, прохудились, стал накрапывать нудный мелкий дождик. Но ветер сделался немного спокойнее и тише. Ася Петровская, утомлённая разошедшимися нервами, воспоминаниями, внутренним грохотаньем эмоций и вместе с тем немного успокоенная их временным, пусть и недолгим затишьем, не раскрывая зонтика, а лишь поправив высокие перчатки, наконец зашагала по прохладному булыжному тротуару куда глаза глядят. Она удивилась и обрадовалась, что почему-то сделалась совершенно спокойной. Да, она женщина, а женщина — это как распаханная земля после дождя, готовая к оплодотворению, это естество, в некотором смысле священное, и не из-за чего здесь нервничать и лезть на стенку. Тонкие кожаные каблуки Аси ныряли в грязь между калиброванным булыжником, но Ася не обращала внимания. «Всё не так уж и плохо, — думала Ася, — совсем неплохо, любовь, страсть, радость, мука. Да, пусть всё будет, за исключением одного. Милена Соловьёва, она здесь лишняя».

VII

Сквозь дома был виден едва уловимый дождливый закат. Серж стоял на остановке, дожидался троллейбуса, втягивая в себя прохладный воздух улицы, и заодно с удовольствием и полной боевой готовностью разглядывал проходящих мимо него женщин. Несмотря на тот факт, что Серж был избалован женщинами, пресыщен женщинами, и временами ему казалось, что даже самые разные женщины все более или менее одинаковы, сейчас он с определённым мужским азартом смотрел им вслед, и они, казалось, также не без интереса обращали на него внимание. Он знал, что нравится женщинам, видел, как они любуются его узкими бёдрами, как их пленяет его мощная грудь, сильная шея, он затылком ощущал, как эта мужская победоносная красота их притягивает, как она их привораживает. Только на улице Серж чувствовал себя настоящим хозяином жизни, отчего высоко и глупо задирал свой подбородок. Дома всё было не так. Там вечно опекающая мать, обволакивающая своей заботой, будто он какой-то недоразвитый уродился. В театре Аська с Милкой вцепились в него мёртвой хваткой, просто прохода не дают, даже несмотря на его лёгкое, но плохо скрываемое пренебрежение по отношению к ним. Ася, правда, пытается цепляться за него деликатно, со свойственным ей сдержанным благородством, и на том спасибо, а Милка… ну, Милка есть Милка, это отдельная история.

А Серж мечтал встретить недоступную женщину, ускользающую женщину, женщину-видение, женщину-призрак, которую нужно долго и трудно завоёвывать. В чём он как раз видел неиспытанное доселе наслаждение, ибо таких женщин ему пока не довелось повстречать. В долгие ухаживания он вкладывал особый смысл, для него они означали зарождение главного, ещё неиспытанного, неведомого чувства. В этом-то, как ему казалось, была особая прелесть душевного наслаждения, совершенно несравнимая с наслаждением физическим. Он понимал, что такие отношения не имеют ничего общего с обыденной заученной фальшью, которой сейчас все так ловко научились пользоваться.

Подобные юношеские фантазии, конечно же, ничуть не мешали ему обращать внимание на женщин в целом, не сторониться их, но на его лице всё чаще и чаще стала появляться циничная мужская ухмылка. О чём эта бесовская усмешка, было понятно только ему самому да ещё, пожалуй, его ясновидящей матери Софье Павловне.

Наконец-то замёрзший, продрогший Серж увидел вдали приближающиеся огоньки. В троллейбусе было немноголюдно и тепло, усталая кондукторша из последних сил окидывала сканирующим взглядом вошедших, таких же усталых пассажиров. Ей бы очень хотелось, чтоб все поскорей расплатились и ушли, и вообще чтобы весь этот день — впрочем, как и все предыдущие и все последующие — побыстрее уже закончился. В троллейбусе сидели люди с лицами не то чтобы опустошёнными или потерявшими надежду, бедняги, измученные тяжким трудом, но люди как будто слишком уставшие от жизни, с печатью отчаяния в глазах, отчаянием, не маскирующимся этикетом, а, напротив, хорошо читающимся по их вечерним лицам.

Серж, не обращая особого внимания на окружающих, уселся на двойное сиденье из коричневого, сильно потрёпанного дерматина, засунув руки поглубже в карманы брюк и запрятав подбородок и всю нижнюю часть лица в высокий воротник куртки. Ему хотелось и отдохнуть, и отогреться. Троллейбус с глухим скрежетом медленно тащился по освещённому проспекту, городские мерцающие фонари сначала плыли ему навстречу, а поравнявшись, на мгновение замирали и потом разбегались в разные стороны. В тепле троллейбуса Сержа разморило, появилась лёгкая осоловелость от привычной езды по одной и той же дороге, и ему захотелось спать. Он поуютнее укутался в свою куртку из искусственного меха, прижался головой к прохладному запотевшему стеклу и быстро задремал. Перед глазами тут же возникла женщина в тёмном платье с выпуклыми пуговицами на полной груди и почему-то белыми босыми ногами. Она медленно наклонила своё свежее молодое незнакомое лицо к лицу Сержа, а затем, проведя кончиком пальца по его щеке, осторожно прикоснулась к ней пухлыми губами. Серж испытал чарующее восхищение, смешанное с жадным мужским любопытством к её волнующим формам. Горячая волна прошлась по его телу, от затылка до пяток, мурашки так и побежали по голове. Ему тут же захотелось ощутить на себе всю тяжесть её крепкого, упитанного тела и в тишине уснувших мыслей, но пробудившихся желаний погрузиться в теплоту её женских объятий и поскорее позабыть давно опостылевшую балетную худобу вместе с костлявой утончённостью его нынешних подруг. Он даже почувствовал лёгкую ломоту в шее и спине и, предвкушая наслаждение, собирался протянуть руку, чтобы половчее и покрепче обнять девушку. Но тут же так некстати проснулся. Девушка исчезла, а всё его тело ломило от неудобного положения. В первое мгновение пробуждения Серж растерялся, щека ещё чувствовала поцелуй и оттого горела, а ему самому не хотелось отрываться от сладостных фантазий. Он снова сомкнул веки, чтобы увидеть её ещё раз, но вместо прелестной незнакомки появилось просящее, умоляющее лицо Аси Петровской. Серж быстро открыл глаза, спать ему резко расхотелось. Сегодня он опять сам себе пообещал наконец-то ей позвонить или даже забежать к ней на часок перед сном, и опять, кажется, обманул. Не её обманул, нет, он обманул самого себя. Ася, конечно, не первой свежести невеста, это понятно, но когда он её ласкает, в ней проступает что-то очень настоящее, волнующее, цепляющее за душу, что-то такое неподдельное, чего он никогда не встречал у других женщин. И ему это нравится. Жаль, что она не родилась лет на двадцать позже. Возможно, тогда у них бы вышла чудесная love story[5].

Если бы у него, у Сержа, были силы и время, то он обязательно испытал бы сейчас к себе нечто похожее на отвращение, но ему было всегда недосуг, к тому же эти чёртовы репетиции выматывают так, что и сил катастрофически недостаёт. Он научился прощать себя. Он ведь не образец совершенства, и потому незачем себя казнить. И ему захотелось вдруг, чтобы Ася Петровская его пожалела, чтоб она его утешила, потому что в её утешениях, в её объятиях можно и спастись от терзаний совести, и оправдаться, и потеряться во времени, и не слышать и не видеть ничего, как в материнской утробе. И рука Сержа, как бы сама по себе, проворно достала телефон из кармана куртки и набрала её номер:

— Ася, до утра я свободен. Угостишь чашкой кофе? — и, не услышав мгновенного радостного ответа, он спросил уже более настойчиво и почти раздражённо: — Ну так примешь или нет?

VIII

Уже октябрь. Лето давно сошло на нет, закончилось, а Женька никак не могла взять себя в руки и заставить трудиться в театре. Она брела по переполненному проспекту по направлению от балетной сцены, сама не зная куда, то и дело натыкаясь на извивающиеся реки прохожих. Город ломился от спешащего многолюдства. Всякие разные лица — бледные и загорелые, молодые и старые, бодрые и усталые — мелькали перед глазами. Все чем-то заняты, у каждого свои дела, свои мысли, разговоры. «Ну хоть бы кто-нибудь с интересом посмотрел в мою сторону», — думала Женя, и от этого одиночества среди людей, среди толпы делалась озлобленной. В унылом однообразии осеннего ветра лихорадочно вспыхивали ледяные вывески магазинов и ресторанов. В зеркальной витрине она поймала своё отражение, остановилась и стала разглядывать. Прямая как стрела, тонкая, долговязая девица двадцати лет. Каштановые волосы стянуты в тугой пучок, широкие плечи, короткое коричневое пальто из шотландки под цвет волос (немного великовато и висит как на вешалке, но сейчас в моде лёгкая небрежность), плотно облегающие джинсы, белые кроссовки на босу ногу (холодно, правда, но зато как шикарно!). Ей показалось, что она неплохо выглядит сегодня, но вместо удовольствия или симпатии почувствовала только сострадание к себе. Как мало, в сущности, она себя знает, если не считать внешность, выученную до миллиметра, то она с собой почти незнакома. Суждено ли её нерождённой радости появиться на свет, взять верх над тусклой беспросветностью? Или ей и дальше придётся прозябать среди неприступных дебрей большого света. Никто не возлагал на неё никаких надежд, никому не было дело до её балетной карьеры, и это досадно. Да она и сама, по правде сказать, не слишком верила в свой талант. Она вздыхала со смешанным чувством жалости к себе и озлобленности на весь свет. «Главная роль опять досталась этой ехидной, высокомерной выскочке. Платон слушается её, волочится за ней как собачонка, Серж её любовник. Мышьяк по ней давно плачет, ну или чем там ещё можно отравить ненасытную крысу. Именно крысу, она из-под носа утащила Платона». Мысль о мышьяке определённо нравилась Евгении, она её будоражила, приводила в восторг и даже наполняла жизнь своеобразным смыслом. Женя вспоминала ядовитое снадобье, приготовленное по приказу Екатерины Медичи и упакованное в баночку для губной помады. Красавица красит губы, затем их облизывает, и готово дело. Правосудие свершилось. А как прикажите выживать в мире, где нет справедливости? «И что Платон в ней нашёл? Почему мужчины нежно любят только тех женщин, которые их жестоко наказывают, которые делают им больно, и совсем, совсем не замечают других, способных их осчастливить? Если бы он только отрезвел от этого своего дурмана и увидел меня, всё могло бы сложиться по-другому. Почему одним всё, а другим ничего. Это нечестно», — хлюпала озябшим носом Женя Васильева.

Ничего страшного, она подождёт, она сумеет. Радость ведь нельзя запланировать, выносить и родить, она появляется на свет неожиданно, — говорят, она появляется именно тогда, когда утрачена всякая надежда. А до тех пор придётся смотреть на это мутное плаксивое однообразие большого города, затянутого тусклым туманом, — серое однообразие, которое никогда-никогда здесь у них не заканчивается. «Господи, — шевелила губами Женька, — как же они живут-то тут, эти серолицые люди, не зная, что такое чистый белый снег, даже не подозревая о прозрачном воздухе, зелёных полях и искрящемся небе цвета спелой антоновки. Они не знают, как по-настоящему пахнут листья, потому что здесь, в этом городе, листья пахнут бензиновой пылью. Им здесь знакома только бесконечная мутно-серая дымка над головой, мутные лужи под ногами, вперемешку с мутным дождём и снегом… Так, если я в ближайшее время не решусь на это, то сойду с ума… или умру во всей этой мутной хлипкости».

В её родной захолустной Алексеевке Женя была несчастна вместе с матерью, так что туда возврата, скорее всего, нет. Главное — не перейти грань отчаяния, главное — найти какое-то утешение. Но какое и в чём? Ни с какой стороны у неё нет поддержки — ни в дружбе, ни в любови, ни в религии. Она даже не представляет, что это такое, особенно после того, как их с мамой бросил отец- предатель. В театре она никому не интересна, никто её больше не ободряет, верить теперь не во что, надеяться тоже не на кого, лишь на саму себя. Да, исключительно на саму себя. А это уже и есть определенно кое-что. Она не подведёт саму себя, нет-нет, она не какая-нибудь там заблудшая овца, то есть, конечно же, душа; она обязательно пройдёт этот межевой столб и сумеет заполучить положенную ей награду.

Женя ведь ухала из родного города, чтобы не видеть измученную мать с её пустыми страданиями, чтобы хоть как-то преуспеть в этой сложной, хитроумной жизни, бросить ей вызов, обвести вокруг пальца, обмануть её или переманить на свою сторону. Переманить… но тут уж как получится… и, наконец-то, выделиться из серой толпы в её сумасшедшем водовороте. Справедливость обязательно восторжествует. Женька питала определённые надежды на случай, который поможет ей, заставит поскорее забыть о том, что произошло в Алексеевке. Или…

IX

Наутро в коридорах, гримёрных и балетных классах хореографического царства бушевало, или, лучше сказать, клокотало, праведное возмущение. Сегодня Ася Петровская была очаровательна в бежевом брючном костюме из тонкого джерси и с длинной ниткой чёрного жемчуга, завязанной узелком на груди. Она с непринуждённой естественностью нарочно прохаживалась мерным уверенным шагом туда-сюда по нескончаемому коридору, окидывая пространство взглядом хищной птицы и внимательно вслушиваясь в утренний гомон своих подопечных.

— Я просто уверена, что Жизель будет такой же кощунственной, как и сама Милена, — долетали до чуткого уха Аси чьи-то убийственно-красноречивые, возбуждённые речи из женской гримёрки.

«Батюшки, какие слова-то мы, оказывается, знаем», — ехидно подивилась Петровская, продолжая вышагивать и заинтересованно слушать.

— Да, Аська промахнулась, это точно! Жизель выйдет странной. Вот если бы я танцевала, я бы не делала её слишком робкой, и только не провинциалкой, нет, нет. Ну, вот я из Алексеевки, уж куда провинциальнее, так у нас робких вообще нет. У нас все боевые, а если что, так и постоять за себя могут. Моя Жизель была бы настоящая городская девушка, с эдаким налётом независимости. А что? По-моему, это так привлекательно.

От подобных бесцеремонных разглагольствований о глубинных замыслах сценической драматургии Ася, не выдержав, скривилась, словно съела лимон, но не ушла. «Как славно и как скучно начинается день», — думала она.

— А если бы я в главной выступила, то мой пузан из стоматологической поликлиники мне бы сразу «Мерина» купил, — сладким голоском похвасталась совсем юная Лера Ильина, — он прям так и сказал: «Мерина куплю, если спляшешь».

— Какой пузан?

— Ну, я зубы лечила в поликлинике зубной, — с певучей томностью продолжала девушка, — а доктор ихний, как меня увидал, так и сразу обомлел и ноги у него прям подкосились. Говорит, что влюбился в меня с первого взгляда. На Мальдивы звал. Интересно, откуда у зубного врача деньги? Старый, правда, лет под сорок, как наша Аська, но видно, что разбирается в настоящей красоте, раз ко мне прилип как банный лист.

— Может быть, у них есть негласная договорённость, давать главные роли только Милке?

— Девчонки, я, правда, немного стыжусь с этим пузаном по улицам ходить. Он ведь такой весь обрюзгший, изо рта болезнью пахнет, но зато с деньгами, — продолжала рассуждать сама с собой Лера, — ладно уж, всё лучше, чем ничего. А что делать, если красавчики на меня внимания не обращают? А пузанчик мне в любви на каждом шагу объясняется, ну и я ему соответственно тоже, жалко, что ли. Пусть порадуется, человек ведь все-таки, не скотина. А «Мерина» жалко. Ой как жалко, девочки!

— Да хватит тебе со своим «Мерином». Чего пристала-то? Мы ведь о святом, об искусстве, а ты заладила: всё пузан да «Мерин», — не выдержав, с укоризной и раздражением бросил кто-то из девушек.

— А я о чём? Так ведь и я о святом! — не поняла Лера. — А ты бы лучше свои наливные прыщи повыдавила, чем на меня огрызаться.

— Слушайте, девчонки, не ссорьтесь вы, сюжет ведь ничего особенного. Подумаешь, бедная селянка, обманутая переодетым графом. Сумасшествие, смерть, ну, что ещё, загробное прощение. Ничего нового, всё банально. Любая из нас станцевала бы лучше неё. Мы здесь все, можно сказать, поглощены искусством, а главных партий никому не дают, — шумели голоса.

— Боюсь, ваша страсть к искусству несколько преувеличена, девушки, — Ася услышала очень низкий и очень спокойный голос Платона Кантора, — а воображение ваше, увы, не знает границ.

— В чём, в чём, а уж в искусстве мы разбираемся, Тоник, — ответил кто-то из пока не состоявшихся балетных прим.

— Дамы, я завидую вашей уверенности, но ваши жалкие рассуждения на эту тему лично у меня вызывают улыбку, в сочетании с лёёёгггоньким раздражением, — съязвил Платон. — Это сложная роль, и она под силу только Милене, и вы это знаете, и ничего тут не поделаешь.

— Молчал бы лучше. Неудачник. Скоро свечку у Милкиной койки держать станешь. Сам танцевать не умеешь, лажаешь на каждой репетиции. И не стыдно?

— А у меня нет таланта, — затухающим голосом говорил Платон, стараясь «койку» пропустить мимо ушей, — и это факт. Но в отличие от вас я могу открыто говорить об этом, без всякой стыдливости. Да, я бездарность, а ваши громкие рассуждения напоминают мне свистящий чайник. Много шума из ничего.

— Пошёл вон, лузер, дублёр-любовник с единым проездным в общественном транспорте! Ах, как круто! В наше время быть нищим — это несексуально! Неудачники нас не возбуждают! — хором закричали девчонки, явно несклонные сегодня к патетике.

Асе Петровской было хорошо известно, что хронический сарказм местных служительниц высокого искусства не распространялся лишь на обладателей солидных состояний. Такие мужчины автоматически причислялись у них к потенциальным кавалерам и вызывали у девочек трепетную почтительность. А Платон и ему подобные несостоятельные индивиды удостаивались лишь колких насмешек юных фей.

— Милые дамы, ваши советы излишни. Я уже удаляюсь, я растворяюсь, и вы меня не увидите.

Наступило молчание. Платон прошёл мимо Аси быстрым шагом, даже не заметив её. Она почувствовала, как его душила злость, она даже увидела на его шее вздувшиеся артерии. Он бормотал себе по нос: «Эти сук… все эти сильфиды блестящие и ундины воздушные, не такие уж бесплотные, как кажутся. Запросто могут глаза выцарапать, мать их…» Окончание Ася не услышала. «Бедняга, — подумала Ася Петровская, — хорошо же они тебя приложили, наши интеллектуалки. Ну просто Орфей, растерзанный вакханками, что и говорить, вот только превращать их в дубовые деревья, судя по всему, придётся мне».

— А что лучше, «Мерин» или «Поршивец»? — продолжали обитательницы женской гримёрки. Их беззаботные девичьи голоса вновь оживились, зажужжали, восхищённые модными жаргонными словечками, но тут же, так некстати, они были прерваны беспрекословным громким голосом Сони Романовской:

— Все на исходную, красавицы мои! Увы, малютки, но пора трудиться, увы! Компании «Порш», слава Богу, банкротство не грозит, так что не отчаивайтесь, мои прекрасные Авроры и Джульетты, «Кайенов» на всех хватит. Дело за небольшим — обзавестись подобающими кавалерами. Или, быть может, вы рассчитываете заключить контракт с Метрополитен-опера[6]? А? Ну а пока контрактов никто не заключил, марш на исходную, мои хорошие!

X

Репетиция началась вовремя, но без Милены, та бессовестно опаздывала. Ася Петровская решила пока поработать с кордебалетом. Виллисы больше походили не на виллис, а на цветочниц из «Дон Кихота». Явных недостатков у них было значительно больше, чем достоинств. Ася старалась выглядеть ровной, но, мельком глядя на себя в зеркало, понимала, что выражение лица её определенно выдаёт.

— Не останавливаемся, девоньки, не останавливаемся, продолжаем, — то и дело раздавался командный голос Аси Николаевны поверх подламывающихся ног бедных виллис-цветочниц.

Стоп! Евгения! Где твои мысли, скажи, пожалуйста, о чём ты сейчас думаешь? — строго спросила Ася.

— О ногах, Ася Николаевна.

— Боже мой, я с ума сойду с вами. О каких ногах, Евгения, вы думаете? — внимательные глаза Аси Петровской быстро затуманились досадой. — Твоя мышечная память должна быть УЖЕ достаточно проворной и крепкой, чтобы ты могла не думать ни о каких ногах. Твоё тело, твои ноги — это послушный механизм, который должен реагировать на название каждого pas, как на сигнал, и исполнять его точнейшим образом. Понятно? — сердито спросила Ася, девушка послушно закивала.

— Внимание! Всех касается. Вы должны приручить своё тело, превратить его в инструмент, способный выражать все ваши мысли, чувства и мечты, выражать и доносить до зрителя. На исходную! И запомните, вы не заводные куклы с перекрученной пружиной, от которой можно развалиться на куски, вовсе нет. Вы не куклы! Вы кто?! Вы виллисы, самые настоящие виллисы! И не думайте о корпусе, ногах, руках. Всё к чёрту! К чёрту! Вы должны не исполнять свою роль, а чувствовать её. Понятно? Где ваши чувства? Думайте о возлюбленных, о ваших прекрасных возлюбленных, которые от вас отказались. Что вы при этом чувствуете? Начали.

— Ася Николаевна, — после нескольких pas вновь заговорила Женя, — я могу быть Миртой? Или со мной что-то не так?

— Стоп, все остановились. Что вы сейчас сказали, Васильева?

Девушки прервались вместе с Соней Романовской и её бокастым «стейнвеем».

— Миртой, я не ослышалась? Ваша уверенность, Васильева, меня просто ужасает. Выйдите в центр, прошу вас.

Евгения выпорхнула и замерла посреди зала.

— Что не так? Взгляните на себя в зеркало. Всё не так. Мышцы у вас слабые, кости неокрепшие. Дальше имеет смысл продолжать или этим обойдёмся?

— Продолжайте, — Женя закивала головой, а сама подумала: «Ну чего ты прицепилась-то? Слово сказать нельзя».

— Ну, извольте. У вас, Васильева, нет скорости сокращения при исполнении туров и пируэтов, и этого уже более чем достаточно, чтобы прекратить этот бессмысленный разговор. Возвращайтесь на исходную, Евгения, объяснений достаточно.

Задетая за живое этой несправедливой тирадой, Евгения подчинилась и встала на прежнее место, злобно сверкая глазами.

— Девочки и мальчики, — уже на грани рабочего обморока продолжала Петровская, — как можно больше трудитесь над собой! Только дисциплинированные, только сильные мышцы способны справляться с техникой академического танца. Теоретическая часть окончена, и я от вас уже устала. Продолжаем, — скомандовала Ася, показательно спрятав зрачки за спасительные веки.

Через полтора часа после начала репетиции как ни в чём не бывало с открытым, невинно-простым лицом в зал вошла Милена Соловьёва.

— Извините за опоздание. Я готова, — она пыталась казаться наивно-мечтательной девушкой, словно уже вошла в свой сценический образ.

Ася стиснула зубы от злости и молча кивнула ей в знак согласия. Виллисы расположились на полу вдоль стен, Серж остался стоять у окна, Платон замер у рояля, на заднем плане маячила Софья Павловна Романовская.

Теперь в центр зала вышла Милена Соловьёва, с необыкновенно бледным лицом, контрастирующим с её иссиня-смоляными волосами и такими же бровями. Началась одна из главных сцен — сцена сумасшествия. Ася Петровская смотрела на Милену и не верила своим глазам. Порядок движений выучен назубок, он был у неё уже, так сказать, в ногах. Она совершенно нигде не пережимала. Когда же она успела созреть для этой роли? Чёрт бы её побрал, в самом деле! Или это у неё в крови? Она танцевала необыкновенно робкую девушку, над которой на самом деле навис злой рок. Никаких ненужных ужимок, лишних жестов, никакой суеты, просто одинокая девушка, живущая в себе. Полнейшая откровенность, блуждающий взгляд. У Аси заныло сердце от такой глубины образа, безупречности позировок, словно это не эгоистка высшей пробы, дрянь и стерва Милена Соловьёва. Перед ней была несчастная, не от мира сего француженка Жизель, обидеть которую мог только самый бессовестный, самый бесчеловечный мужчина на свете. Когда Ася, так сказать, пришла в сознание после короткого помутнения в голове, она осторожненько, украдкой взглянула на Сержа, чтобы оценить его реакцию, попытаться угадать его чувства к Милене в эту минуту, может быть, поймать впечатление, производимое на него Миленой. Но Серж смотрел на Милену совершенно пустыми глазами, и Асю это немного успокоило.

На самом деле Серж со скучающим видом почти механически отсматривал очередную рабочую репетицию и никакой трогательной Жизели и в помине не видел. Довольно бледный, утомлённый, он просто стоял, подпирая стенку, красиво скрестив скульптурные ноги и так же красиво подняв кверху массивные плечи. Так он и стоял, тихонько поругивая сам себя за безразличие собственного сердца к женщинам. Ему казалось, что он и сам был как будто бессильным свидетелем того, что происходит между ним и любившими его женщинами. Впрочем, любила его, кажется, только Ася. Серж это отлично чувствовал, но он же ничего не предпринимал, чтобы вызвать у неё эту любовь или, наоборот, её прекратить, и поэтому отказывался брать на себя ответственность за всё происходящее между ним и Асей. Ему, разумеется, льстила её нежность, её головокружительная порывистость в постели, и его молодое тело откликалось на любовь, но это было, пожалуй, всё, на что он способен в отношениях с ней. Да, это всё. После встреч Серж испытывал к ней что-то очень похожее на сострадание, как, например, сегодня, и злился на себя за собственный эгоизм и легкомыслие.

Милена же была к нему более чем равнодушна, он это отлично видел и не питал никаких иллюзий на этот счёт. Вероятнее всего, ей просто нравилось иногда забавляться с самой красивой и талантливой безделушкой труппы. Да, да, именно талантливой и красивой, ведь Серж себя видел именно таким. В том, что он для неё безделушка, Серж нисколько не сомневался. В отношении Милены он никогда ни на что особо и не претендовал, опять же из безразличия. Да, она слишком удобная, слишком чуткая партнёрша на сцене, она вытянет любой спектакль. Даже если он, Серж, во время танца, как вспененный конь, трепещет ноздрями и валится с ног от усталости, то она, Милена, мгновенно это чувствует, берёт его в шенкеля и повелительно ставит на место, и этого уже более чем достаточно в их рабочем партнёрстве.

Правда, иногда она сильно его раздражала своей дьявольской одержимостью получать именно то, что ей хочется, и в постели, и на сцене. Но если сцена заставляла Милену неистово трудиться ради результатов, то в их совместной постели сама Милена требовала результатов от Сержа. Иногда ему безумно хотелось послать её куда подальше, со всей её нежной кожей, ароматом волос, её саркастическими ухмылками и отсутствием моральных правил, и больше никогда-никогда не потворствовать её страстям. Но он не мог этого сделать, потому что ему самому также льстил статус официального кавалера примы и первой красавицы, а возможно, и звезды русского балета. Для него она тоже, как бы это чудовищно ни выглядело, была всего лишь статусная безделица.

Серж никого не любил, он был всего лишь раздражён, раззадорен всеми этими женскими страстями и попросту вовлечён в них, будучи почти пассивным участником. Поэтому нередко, когда были деньги, предпочитал бордели, из-за их упрощённой немногословности. Там мужчине нет необходимости часами выслушивать затянувшиеся прелюдии, которые слушать и вовсе не хочется. В борделях отсутствуют осточертевшие мужчинам условности и этикет. Кроме того, это чуть ли не единственное место, где мужчина может себе позволить быть не на высоте, а каким угодно, не опасаясь последующих осуждений.

Сейчас, глядя на Милену и поймав на себе вороватый взгляд Аси Петровской, он прекрасно понял, что настанет день, и он без сожаления покончит со всеми этими моральными или аморальными историями (случайные связи с кордебалетом и бордели не в счёт), а впрочем, может быть, и не покончит, какая разница, не так уж это и важно.

У Платона Кантора, глядевшего на Милену, наоборот, от восхищения и ужаса перед глазами пошли тёмные пятна. Она держалась, показывая, как мало её интересуют окружающие люди вместе со всеми их взглядами, чувствами, мыслями, скептицизмом, возгласами одобрения или резкими замечаниями. Даже если их внимание, их восхищение и льстило её самолюбию, то лишь незначительно, самую малость. Она не замечала раздражающего скрипучего паркета, она жила так, будто в мире существовали только танец и она. Все остальные здесь лишние. Сейчас Платон это увидел как-то особенно ясно. Это открытие только усилило его любовь к ней и породило новые страдания.

Сцена закончилась, прозвучала последняя нота. Милена посмотрела по сторонам, и Платон испугался: её глаза были пусты и мертвы, как у белых мраморных статуй. Она стала медленно подниматься с пола, оттирая рукой пот с лица и убирая прекрасную смоляную прядь, упавшую ей на лоб. Её глаза быстро менялись, теперь она смотрела на всех как-то странно, так смотрят на посторонних людей. Воцарилась тишина. Чистая, безмолвная Жизель постепенно исчезла, на её месте возникла вполне реальная Милена Соловьёва со слишком прямой спиной и слишком гордо поднятой головой. Взгляд Аси был полон восхищения и отвращения одновременно. С одной стороны, она была горда за русский балет, но, с другой — банальная женская ревность, словно серная кислота, разъедала ей всю душу. Ася вдруг поняла: не она наставница Милены, нет, об этом не может быть и речи, — её наставница сама Природа, ибо научить этому никак нельзя, с этим даром нужно родиться. И Милена с этим родилась. Из любезности раздались жиденькие аплодисменты присутствующих, слишком жиденькие и слишком притворные.

Платон с дрожащими губами отвернулся к окну и стал разглядывать небо, залитое густым, сумрачным утром с клубящимися облаками, зависшими неподвижно. Первыми, как всегда, очнулись девочки-виллисы.

— Ася Николаевна, я не понимаю, почему к старой скучной драме столько десятилетий такой огромный интерес?

— Девочки, дорогие, — неодобрительно вздохнув, терпеливо начала Ася, — это не скучная драма, нет, это вечная трагедия любви, которая будет актуальна до тех пор, пока существует мир. Это любовная трагедия души и тела. Вначале влюблённые счастливы, но не могут соединиться телесно, и это не делает их любовь абсолютно полной, во втором акте происходит духовное слияние, но в загробной жизни уже нет любви тела, и им не дано телесно любить друг друга. После смерти душа Жизель очищается от мирской суеты, она чиста и целомудренна, и она как наивысший разум, неспособный причинять зло. Она способна лишь на мудрое всепрощение. Она ведь даже не задумывается над тем, прощать ей или не прощать принца Альберта. Кто из нас, женщин, в миру способен на такие чувства?

«Ух ты, ух ты, куда хватила! Заткнулась бы лучше, — злобно подумала Евгения, отчего её лицо сделалось неприятным и даже отталкивающим, несмотря на всю юную красоту, — не тебе бы рассуждать о целомудренной любви, неспособной творить зло. У тебя- то жажда любви самая что ни на есть животная».

В это время Милена издала хриплый, почти нахальный смешок, то ли по поводу тупости кордебалета, то ли по поводу заумных наставлений Аси Петровской, а потом обратилась к Сержу:

— Серж, принесите мои гетры, — слащаво, но повелительно распорядилась Милена, натягивая на руки митенки и облачаясь в потёртую шерстяную жилетку.

— Серж, моя милая, — ядовито вставила Софья Павловна, — здесь не для того, чтобы бегать по дамским гримёркам и приносить вам гетры. Воспользуйтесь кем-нибудь другим. — Соня пыталась при этом вежливо улыбаться, но её светло-чайные глаза так потемнели от злобы, что зрачок расплылся на всю радужную оболочку и даже за её пределы.

— Мама, прошу тебя, — решительно вспыхнул Серж. — Ты забываешь, что я уже давно вышел из ясельного возраста и сам в состоянии определить, чем же я здесь, чёрт меня побери, занимаюсь!

Он уставился на мать с вызовом балованного ребёнка, но остался на своём месте и за гетрами всё же не пошёл. Софья Павловна демонстративно вышла из зала. В полной тишине довольно долго были слышны её шаги по лысой ковровой дорожке, поглощающей все звуки. Милена выглядела как само спокойствие, видимо решив не углубляться в местные сантименты и не тратить попусту энергию. Все присутствовавшие испытали некоторую неловкость и неестественно поспешно принялись переговариваться по поводу предстоящего спектакля, изо всех сил делая вид, что никто ничего не расслышал.

XI

Милена стояла перед зеркалом и заканчивала свой туалет, предварительно распахнув настежь дверь гримёрки. Платон наблюдал из коридора, как она вяло причёсывается, припудривается, и очень удивился тому, как она смотрит на себя в зеркало. Холодно, без всякого любования или восторга, как это обыкновенно делают другие женщины, Милена смотрела на себя тоже как на постороннего человека, то есть безразлично. Неестественно безразлично она смотрела на себя до тех пор, пока случайно не обнаружила, что за ней наблюдают. А поймав на себе взгляд Платона, она тут же стала красоваться и прихорашиваться, томно замедляя каждое движение, и нежно, слишком по-женски, разглядывать в зеркале отражение своей юной красоты.

— Тоник, — позвала Милена, — Тоник, ты, кажется, хотел меня куда-то пригласить? А? Совсем забыла тебе сказать, что сегодня вечером я совершенно свободна, — довольно буднично сказала Милена, но Платон этой её будничности замечать не захотел.

Он даже привскочил от неожиданности и чуть было не закивал в знак согласия, но в это мгновение в его голове поднялся такой шум от приближающегося возможного счастья, словно это были волны моря, что он почти перестал соображать, вдобавок ко всему его охватило какое-то оцепенение. Милена подошла к нему вплотную и кротко засмеялась жесткими женскими глазами на совсем ещё юном девичьем лице.

— Подожди, Тоник, я таблетки забыла, — почти ласково проворковала Милена, не дожидаясь его согласия, видимо подумав, что её заманчивое предложение — это вопрос уже решённый.

— Ты, что, заболеваешь? — спросил Платон.

— Нет, это ты заболеваешь, и, кажется, головой, — она отозвалась уже не так любезно и даже несколько иронично, — я же ничего не ем, Тоник. А если не принимать витамины, то ноги у меня будут сведены судорогой от недостатка калия, зубы мои выпадут от недостатка кальция, волосы отвалятся от нехватки Д_3, ну и так далее, и от меня ничего не останется. Так что я, догадливый ты мой, уже много лет живу одними таблетками. Странно, что для тебя это новость. Ну да ладно, пошли.

Уже загорелись фонари, и люди куда-то спешили, не обращая друг на друга никакого внимания. Он повёл её по сероватой улице, сосредоточенно ухватившись за её хрупкий локоть. Всякий увидавший Платона в эти мгновения решил бы, что идёт полоумный. Платон был болезненно счастлив, в странном опьянении от мысли, что сегодняшний вечер она проведёт рядом с ним. Он чувствовал себя покорным агнцем, которого ведут на убой, и ничего не мог поделать, напротив, был даже рад этому. Милена была совершенно спокойна и без всякого притворства и наигранности спросила:

— Куда ты меня ведёшь, Тоник?

— Мы идём в гости к моему очень старому деду, наполовину немцу Кантору. Он всегда был мне вместо родителей.

— С ума сошёл? Это ведь неудобно. Да и зачем? Ты торопишь события. Я не желаю быть представленной ко двору раньше времени.

— Не беспокойся, он тебе понравится. Это необыкновенный человек, вот увидишь. Он философ, правда немного сумасшедший, то есть я хотел сказать чудаковатый, как и положено всякому философу, — с некоторым пафосом говорил ей Платон. — Когда-то давным-давно он жил во Фрайбурге и даже слушал в местном университете лекции самого Хайд…

— Нет, — резко оборвала его Милена, — нет, Тоник, говорю же тебе, это неудобно. К старому деду мы пойдём в другой раз, а сегодня пригласи меня к себе в гости. Я ведь не слепая, вижу, как ты следишь за мной, точно ястреб, дожидаясь добычи. Твой час настал, приглашай в гости, пока я не передумала. Пойдём к тебе, посидим, и ты мне расскажешь про своего деда.

— С удовольствием, Милена, с огромным удовольствием! — воскликнул Платон. — Но я ловлю тебя на слове, ты только что пообещала увидеться со мной ещё раз.

— Не валяй дурака, Тоник, — она уверенно посмотрела ему в лицо, — и не занимайся вымогательством. Ничего я тебе не обещала. — Это был уверенный спокойный тон хозяина, говорящего со слугой, но Платон опять ничего этого не заметил, или нарочно решил не замечать. Он торжествовал, как доверчивый лесничий, он почти праздновал победу, несмотря на слишком ощутимые перебои с дыханием. Ну и ладно, ну и чёрт с ним, пусть лесничий. В любви, как в азартной игре, как в тотализаторе, не существует классовых различий, в любви есть только победители и побеждённые.

XII

Спустя несколько часов, после пары бокалов неразбавленного тёплого виски, он держал её объятиях, покрывая бесчисленными поцелуями, которые разрастались, как шторм, и с каждой секундой только усиливались. Это был настоящий дождь, переходящий в ливень поцелуев на её равнодушных губах и безупречном теле. Платон порывисто дышал, задыхался, покрываясь холодным любовным потом, и не чувствовал, что обладает ею, словно он занимался любовью сам с собой, в одиночестве.

— Милена, сейчас ты была не со мной, — спустя некоторое время, когда шторм поутих, укоризненно сказал Платон. Она вежливо улыбнулась и рассеянно ответила:

— Я пыталась прокрутить третью сцену второго акта.

— Что-что ты сейчас пыталась сделать? — Платон оторопело смотрел на неё. Он удивился её безмятежности в то время, как в нём самом кипели страсти, и почувствовал обиду, почувствовал себя в уязвимом положении. Его слишком смутило небрежное спокойствие её тона. Как же так? Его глаза немного вздрагивали — так было всякий раз, когда он волновался.

— Послушай, Тоник, если ты не способен одновременно «делать это» в постели и думать о балете, тебе не место либо в балете, либо в постели. Если что-то мешает сцене, если что-то несовместимо с мыслями о ней, откажись немедленно…

— Мне не нравится, когда ты называешь мою любовь «делать это».

— Да не заводись ты, мы говорим о разных вещах. Ты сейчас словно перегретый, дымящийся танк. Пойди прими душ, — она говорила слишком равнодушно, так говорят люди либо перенасытившиеся любовью, люди уставшие от неё, либо никогда её не знавшие. Платона это задело, ему хотелось подмешать в свой тон ноты иронии или даже цинизма, чтобы хоть как-то защититься, спрятаться в этом цинизме, но он знал, что сейчас ему это не удастся, сейчас всё слишком серьёзно для театральной игры, и он остался по-прежнему настоящим, незащищённо-искренним.

— А ведь ты даже не вспотела, Милена!

— На сцене с меня пот каждый день градом льёт.

— Значит, пот любви тебе неинтересен?

— Ничего это не значит, глупый, — довольно нервно сказала Милена, — а если у тебя от пары-тройки поцелуев вдруг голова закружилась, то я здесь ни при чём, — произнося всё это, она смотрела на него опять же как на постороннего человека. — Ладно, я устала, мне пора, завтра трудный день. Надо лечь пораньше спать, чтобы есть не хотелось. Только прошу тебя, ничего мне больше не говори. Твоя первобытная простота меня и так утомила.

Её слова его почти доконали, но он сделал над собой усилие, чтобы промолчать. Она была прекрасна до слёз, до бешенства, до кома в горле. Его глаза встретились с её насмехающимся, снисходительным взглядом. Она смотрела на него так, как смотрят любители ледяной проруби в сорокаградусный мороз на тщедушных слабаков, неспособных к ним присоединиться. Захотелось поцеловать её на прощание, дать ей понять, что его платоническое обожание, обретя сегодня вполне реальный физический вкус, теперь только усиливает его привязанность к ней. Но эта мысль на мгновение ужаснула даже его самого и наполнила отвращением. Кровь так быстро кинулась в голову, словно собиралась хлынуть фонтаном из ушей. А в ушах стоял звон, вероятно для того, чтобы он не мог расслышать, как громко она сейчас хлопнет дверью, но Милена ушла совсем тихо, аккуратно притворив её за собой. Поцеловать её он так и не посмел.

Подумать только, ещё несколько часов назад он был самым беззаботным мужчиной, способным верить в возможное счастье, мужчиной, у которого ещё всё впереди. Он, как последний глупец, был одурманен своими же фантазиями. А теперь «это» уже позади, оно произошло, оно случилось, и остались лишь тоска и злость, сшитые из мучительно-сладостных воспоминаний о том, что только сейчас на его глазах так быстро сделалось прошлым. Зато он в очередной раз отчётливо понял: её единственное физическое влечение — это сцена. Хуже то, что Милена не сохранит ни о его сегодняшней любовной горячке, ни о своих незначащих мгновениях ни единого воспоминания, словно ничего у них и не было. Он так и не смог заразить её своей страстью. Или пока не смог? Как говорит его дед, самая разрушительная на свете человеческая беда — это неодолимая тяга обладать недоступным. Его мутило от этой мысли. Как там у классика: «Так не доставайся же ты никому». Фантазёр, однако, этот классик. Или нет, почему, собственно, фантазёр? Этот парень был не так уж неправ.

XIII

Утро выдалось пасмурным и холодным. Мельчайшие острые пылинки с моросью настойчиво осаждали воздух и делали краплёным пока ещё сухой асфальт. Художественный руководитель Вадим Петрович Лебешинский сегодня пришёл с запавшими белесоватыми щеками и нервно вздрагивающей верхней губой. Вадим Петрович стоял у дверей театра, в светло-коричневом кашемировом пальто со странным воротником из экзотического неведомого меха. Свободный узел его шейного платка украшал зелёный камень внушительных размеров, что говорило о… впрочем, совсем неважно, о чём это говорило. Стоял Вадим Петрович в одиночестве, докуривая первую за сегодняшнее утро сигарету. Он то и дело отворачивался от занудного ветра, налетающего одновременно со всех сторон, поднимая свой причудливый чебурашковый воротничок и пытаясь максимально, насколько это было возможно, в него спрятаться. Мимо Вадима Петровича, вежливо здороваясь, торопливо кланяясь, прячась от непогоды и не дожидаясь ответа руководства в его лице, проходили служители искусства и разный прочий театральный персонал. Люди входили в отворённую половину двойной деревянной двери со всё ещё сохранившимися старинными бронзовыми ручками. Вадим Лебешинский монотонно и скучно кивал головой куда-то в сторону или вслед, без всякого при этом выражения на лице. Так и стоял он, то прячась, то кивая, до тех пор, пока наконец не увидел приближающуюся статную мужскую фигуру Сержа Романовского, которая, как маяк, высилась и светилась над всей этой утренней суетой, отчего вздрагивающая верхняя губа Вадима Петровича превратилась в откровенно дрожащую.

— Доброе утро, Серж. Прекрасно выглядите, — первым, против обыкновения, против жестких правил иерархии, поздоровался Вадим Петрович, вызывающе и любопытно глядя на Сержа, делая при этом отвратительно-сладкие глазки.

— Доброе, доброе, Вадим Петрович, — нехотя отозвался Серж, не обращая внимание на любезный тон Лебешинского. Хоть Вадим Петрович и не сделал Сержу совершенно ничего дурного, однако Серж его слегка недолюбливал и не считал особенно нужным это скрывать. Романовский почему-то, непонятно почему, высоко ценил в мужчинах исключительно мужские качества, а не только рабочее вдохновение. Ценил, даже несмотря на то, что в себе самом он их искал-искал, но почти не находил. Может быть, именно поэтому-то он их тщательно выискивал у других, а не находя, искренне от этого огорчался. Серж вырос без отца, и именно этих самых мужских качеств ему-то как раз и не хватало в жизни.

Вадим Петрович Лебешинский, напротив, имел любящего отца. Вадим родился и вырос в театре, потому что был из артистической семьи. Его отец и дед долгие годы служили дирижёрами в академических театрах. Вадим обожал сцену, сходил с ума от радости, каждый день приходя на работу. И всё было бы неплохо, если бы его жизнь не была отягощена одним неприятным обстоятельством. Вадим был приверженцем любви небесного цвета, отчего жизнь его была давно и изрядно подпорчена. Однако все унижения, с которыми ему пришлось столкнуться, он переносил с мученической покорностью, на судьбу не роптал и внешне выглядел вполне спокойным, если не сказать уверенным в себе, однако внутри очень и очень переживал. Переживал, видя слишком часто на лицах людей какую-то неприязненную насмешливость, брезгливость, а то и отвращение. Люди вели себя странно по отношению к Вадиму, словно, постояв рядом с ним несколько минут, они имели шанс заразиться от него этой самой небесной любовью. И лишь в театре к нему все относились с искренним дружелюбием, в редких случаях с добродушным состраданием, приписывая все жизненные недоразумения Вадима Петровича прихотям его заблудшего рассудка, но уже без всякого осуждения и ужаса. В театре никто особенно не придавал значения его альковным предпочтениям, всем было не до этого. Только здесь он чувствовал себя защищённым, только здесь он был в безопасности, мог смеяться, шутить, только в этих старых стенах он имел возможность радоваться жизни. Сцена и закулисье были у него в крови, потому что здесь он был невиновен, а вот для реальной жизни Вадим Петрович создан не был, ибо там он чувствовал свою вину. Он был настоящим мечтателем, а театр — то самое место, где такому странному созданию и полагается находиться.

Войдя в вестибюль, всегда любивший женщин и только женщин, Серж Романовский был немного раздосадован этим утренним не в меру любезным приветствием руководства. Серж постоял на ступенях, поглядел по сторонам, словно кого-то отыскивал или делал вид что отыскивает, а потом, не оборачиваясь, быстро начал подниматься по лестнице из светлого камня с двумя солидными колоннами по краям. Вадиму Петровичу ничего не оставалось, как с тоскливой завистью посмотреть ему вслед и закурить ещё одну сигарету, чтобы освободить свою тяжелую голову от гнетущих дум и направить все свои силы на служение музам. С умным и грустным лицом он встал под навес крыши, дабы не подмочить, не испортить пальто (собственная репутация его сейчас не интересовала), оказавшись застигнутым налетающим дождём.

XIV

На лестничной площадке находилась всего одна дубовая дверь, весьма внушительных размеров. Перед ней неловко стояли Платон и Милена, как юные пионеры, собирающие макулатуру. Очень скоро эта самая внушительная дверь отворилась, а на пороге их встречал довольно старый мужчина, но ещё не дедушка, среднего роста, в пенсне. Одет он был просто и очень опрятно: брюки и свитер, поверх свитера — жилетка, в петлице болталась цепочка для часов. Мужчина пропустил «юных пионеров» в просторную переднюю с высоким потолком, тусклым светом и цветными олеографиями на стенах. С виду это был вовсе не старик, во всяком случае он не казался стариком из-за стройного сложения и несвойственной возрасту лёгкости движений. В нём сквозила какая-то врождённая элегантность и изящество, и это либо есть, либо отсутствует. Милена моментально, и не без удовольствия, уловила схожесть деда с внуком, только у Платона это было изящество молодого человека, а у старого Кантора оно казалось ещё более облагороженным пережитыми годами. Дед и внук стиснули руки друг друга крепким мужским пожатием.

— Рад приветствовать столь юную фройляйн в своей скромной обители, — жизнерадостно сказал дед, впуская молодых людей в просторную переднюю.

— Познакомься дед — это Милена, моя…, ну, в общем, это Милена, дед, — смутился Платон, — а это, Милена, мой дед, Пётр Александрович Кантор.

Старый Кантор почтительно кивнул, предварительно заложив за спину правую руку.

— О, вас наделили прекрасным старославянским именем, оно происходит от «милая». Вы, фройляйн, придаёте значение именам?

— Нет, меня это нисколько не увлекает. А что, вы и впрямь находите его прекрасным? — от удовольствия она даже засмеялась.

— О да! Можете не сомневаться. Прошу, молодые люди, прошу, проходите в буфетную, сейчас я приготовлю специально для вас замечательный германский напиток радлер[7], и, надеюсь, он придётся вам по вкусу, — с живостью говорил дед.

Пройдя по квартире до соседней двери, Платон и Милена опустились на стулья с высокими спинками, за большим овальным столом чёрного дерева в довольно просторной комнате, которую старый дед всегда, сколько помнил себя Платон, называл буфетной. Здесь действительно стояли два старинных резных буфета, с потёртыми дагеротипами в деревянных рамках и прочими безделушками зитцендорфского фарфора, а также аккуратно сложенные стопкой газеты и несколько пачек сигарет. Между буфетами висели массивные часы с боем, которые на первый взгляд показались Милене давно отжившими свой век. Остальные стены занимали высокие стеллажи с книгами, упирающиеся в потолок, и два огромных окна без портьер размером с двери, через которые сочился вечерний городской свет с неподвижной прохладой в воздухе.

Видно было, что Милене хочется по привычке казаться хладнокровной, но из этого ничего не выходило, и она, как загипнотизированная, смотрела на деда во все глаза. Он нравился ей всё больше и больше своим неотразимым очарованием простоты и обаяния. Её увлекали такие мужчины. «Будь он помоложе, я бы в него сразу влюбилась», — подумала Милена и вдруг, переведя глаза на Платона, увидела точную копию деда, только молодую. Это была копия с головой такой же прекрасной формы, редкостным прирождённым изяществом, лучистыми глазами и красотой открытого лица, только здесь годы ещё не успели оставить белый след на висках да прорезать щёки глубокими морщинами. Это было и неприятно и неожиданно, потому что она не собиралась открывать в Платоне все эти прелести.

Милена молчала, чтобы после такого открытия прийти в себя. Мужчины заулыбались, понимающе переглянувшись. Старый Кантор принялся колдовать с бутылками у одного из древних буфетов.

— Сейчас вы, юная фройлян, отведаете сочетание пивной горечи с фруктовыми ароматами в моём исполнении. Только прошу вас, не считайте меня заранее сумасшедшим. В Германии с начала прошлого века, если не ошибаюсь с двадцатых годов, этот напиток не знает себе равных. У него поистине мистическое значение, он, знаете ли, располагает к откровенности. Скоро вы в этом убедитесь, потому что всё о себе расскажете, хотя и не планируете.

— О, боюсь, мне это не грозит, — пококетничала Милена.

— Дед категорически не приемлет телевизора, считает его вульгарностью, не говоря уже о компьютерах и прочей современной… э…

— Ты несколько преувеличиваешь моё отшельничество. Просто я стал слишком э… взрослым для пустой суеты.

— Ну, в общем, современным средствам связи он предпочитает тишину и полумрак, и, конечно же, живую беседу.

— А о чём мы будем беседовать? — не сдержалась Милена.

— Только, дед, прошу тебя, не о философии, — умоляюще сказал Платон. Он знал широту интересов своего деда и с горечью понимал, что ни философией, ни баховскими клавирными концертами современную девушку в постель не уложишь. Это же мысль очевидная. А кроме постели его сейчас мало что интересовало.

— Отчего же нет? — спросила Милена, — Это должно быть очень интересно.

— Какой толк в философии? — слегка раздражился Платон, и тут же понял, что поступил опрометчиво. Сейчас дед его заклюёт.

— А какой толк в живописи, мой мальчик, в музыке, балете? — спокойно отозвался старый Кантор, ставя перед молодыми людьми высокие стаканы, наполненные запотевшей тёмной жидкостью с тонкими дольками лимона на поверхности.

— Художники и композиторы украшают жизнь, улучшают её, а все эти твои изворотливые болтуны только осложняют её и запутывают! — всерьёз начал кипятиться Платон, боясь, как бы дед не утомил Милену. — Ну вот скажи, дед, что создают философы? Тяжкие раздумья?

— Твои выводы относительно философии несколько преждевременны, мой мальчик, — спокойно сказал Пётр Кантор, наливая солидную порцию радлера теперь уже для себя. — А впредь попрошу не раздражаться и не учить старого деда. Я ещё не выжил из ума окончательно и отлично помню, о чём следует говорить с молодыми и красивыми женщинами. Так вот, с такой прекрасной девственной Артемидой говорить полагается исключительно о любви! Надеюсь, эта обязанность уже перешла тебе по наследству, юноша.

— Час от часу не легче. Дед, ты бредишь? — Платон нерешительно закашлял, испугавшись желания старика выглядеть перед Миленой паладином на коне. Ему захотелось взять газету с буфета и спрятаться за ней, как он это неоднократно проделывал в детстве.

— Напротив, мой мальчик, я мыслю предельно ясно. Или ты перестал доверять своему старому деду? Разговоры о вечной любви — это удивительный фимиам из наслаждения и опасности, это волнение и неподдельный интерес. Или я всё позабыл?

Милена не без удовольствия наблюдала эту лёгкую перепалку двух поколений. Ей пришёлся по вкусу странный пивной коктейль под названием радлер, приятно будоражащий голову и расслабляющий её перегруженное репетициями напряжённое тело. Ей даже показалось, что она на несколько минут позабыла о занавесе и сцене с собственным участием, что случалось крайне редко.

— Вечная любовь? — с запозданием встрепенулась Милена. — Сейчас все кому не лень берутся утверждать, что в реальном мире любовь живёт три года, или что-то около того. Это такой закон современного мира, современных людей, а любить более трёх лет старомодно. — Её голос звучал против обыкновения неподдельно весело, кажется, она была довольна, и у Платона сразу же отлегло от сердца.

— Законы, относящиеся к миру людей, юная фройляйн, увы, совершенно ненадёжны, как и собственно весь их мир, — осторожно, с едва заметной улыбкой сказал старый Кантор. — Я в этом смысле целиком и полностью согласен с Эйнштейном, который говорил: «Законы математики, имеющие какое-либо отношение к реальному миру, ненадёжны, а надёжные математические законы не имеют отношения к реальному миру». К сожалению или к счастью, но это так.

— Я тоже слышал именно о таком сроке — три года, отведённом для любви, — Платон, как мог, пытался поддержать светскую б е се ду.

— Эта новомодная мысль, ребятки, пришлась по вкусу как раз тому, кто и сам так считает, кому неведомо глубокое чувство. Подумайте только, ведь ежедневно, ежечасно мимо нас проходит огромное количество самой разнообразной информации, но застревает именно та, которая нас наиболее интересует, которая укладывается, так сказать, в наше мировоззрение. А вот мне, например, как человеку крайне несовременному, наиболее симпатичны людские чувства, непохожие на все эти кратковременные осадки, и именно они оседают в моей старческой памяти. Я даже готов поделиться с вами, мои юные друзья, историей любви одного философа, любви длиной в пятьдесят лет.

— Что могут знать о любви эти твои умники, эти жертвы самокопаний? — сказал Платон.

— Боюсь, что могут. Итак, молодые люди, вообразите себе: ему уже 34, ей всего лишь 18. Они познакомились в одном германском университете, — говорил старый Кантор, глядя поверх пенсне, сдвинутого к кончику носа. — Он — профессор философии Мартин, она — совсем юная студентка Ханна. На первый взгляд может показаться — банальнейшая история, если не знать, сколько лет она продлится. Впервые в жизни молодой профессор пережил настоящее чувство со всеми его физическими и духовными составляющими. Повторяю: физическими и духовными, а без этих двух простейших условий, как всем известно, любовь не то чтобы не бывает полной, она вообще немыслима.

Примерно то же самое о чувствах недавно во время репетиции говорила Ася Петровская, которой Платон привык доверять. Он пристально посмотрел на Милену, но её лицо было непроницаемо — то ли она слушает, то ли не слушает, то ли намеренно не хочет этого слышать.

— Неужели молодой философ был совсем одинок? — спросила Милена. «Слышит всё-таки, слышит», — почти обрадовался Платон.

— Нет, нет, формально он был не один — имел жену и двух сыновей, но просто до встречи со своей юной возлюбленной Ханной он считал себя очень одиноким. Ему казалось, что он сдержан и неуклюж. И лишь познав огромную радость настоящего чувства, он написал в письме: «Подлинное единение наступает, когда принадлежишь жизни другого». (Понимаете, что значит принадлежать жизни другого?) И только оно может быть источником для всеосчастливливающей близости. Писал ей, разумеется.

— Так он развёлся с женой? — спросила Милена.

— Нет, не развёлся. Его жена Эльфрида была глубоко ранена и обижена, но не намерена отступать. Она хотела сохранить семью, и ей это почти удалось. Так что наши возлюбленные расстались и не виделись больше двадцати лет, а встретившись, поняли, что их любовь не исчезла, не умерла, а всего лишь притихла на время. Она продолжала жить и в их душах, и в их жизнях, правда став платонической. Но их, поклонников и знатоков Платона, это не тяготило. Платон был их любимым философом, впрочем и моим тоже. Они по-платоновски делились друг с другом самой идеей Любви. Они сохранили человеческую близость даже в старости, они не посмели забыть, или изменить, или отказаться от своего прошлого.

— Он был эгоистом, твой профессор Мартин. Делал больно женщинам, потому что думал только о себе, о своих удобствах. И это, дед, ты называешь любовью?

— Понятие «любовь», мой мальчик, всегда и поражало, и привлекало людей именно широтой своего диапазона.

— Браво, браво! А мне нравится! А мне нравится! Чудеснейшая история! Мне нравятся самовлюблённые люди. Я обожаю эгоистов, я обожаю людей, которые могут отказать кому угодно в чём угодно, но не в состоянии устоять перед своими собственными прихотями, — довольно громко заговорила Милена. Видимо, две порции радлера подряд возымели должный эффект, и теплые алкогольные волны подхватили Милену, принялись качать, и подталкивать к откровенности. — Это просто очаровательно, просто чудесно. В этом есть всё: и рассудительность, и спокойствие, и они, я имею в виду, эгоисты, не лишены здравого смысла.

— Боюсь, я не совсем то хотел сказать, юная фройляйн.

Но сейчас Милена уже не услышала Петра Кантора.

— Послушайте, такие люди, как правило, в комфорте проживают собственную жизнь, — она разгорячённо пыталась рассуждать, — они тщательно заботятся о своих желаниях, о любимом деле, о бокале хорошего вина, о женщинах, мужчинах, которые для «этого» используются. Поверьте, такие люди мне очень, очень симпатичны. А страдальцы за идею или за любовь, мученики — ну их! Они навевают на меня уныние.

— Милена, твои рассуждения — это какая-то особая разновидность жестокости, — не сдержался Платон. Ему почему-то стало стыдно за неё.

— А что, собственно говоря, не так? И почему это наслаждение, неважно чем, люди находят вредным, дурным, почти бесовским, каким-то грешным?! — горячилась Милена, не в состоянии воздержаться, чтобы не высказаться прямо на волнующую её тему. — А страдания, видите ли, представляют наивысшей добродетелью? Что это за глупость такая?! Что за странная расстановка, я бы даже сказала садомазохистическая установка!

Слова её были встречены гробовым молчанием обоих мужчин. Настала неловкая минута тишины. Было слышно, как между двух буфетов с болезненным старческим хрипом тикают часы, и это негромкое тиканье показалось Платону стуком молотка по его измученной голове.

— А, что, разве я не права? — наигранно-наивно поинтересовалась у мужчин Милена.

— Видите ли, ваша ангельская внешность, юная фройляйн, никак не вяжется с вашими рассуждениями, — сказал старый Кантор, — ваши чистейшие, наивные глаза…

— О, скажу вам честно, — перебила его Милена без всякого злого умысла, — в этом нет никакой моей заслуги. Это то, что я получила по наследству. От прабабки к бабке, от бабки к матери, от матери это перешло ко мне, словно фамильные ценности. Моей старой прабабке столько лет, что она ещё помнит, как ходила в пятидесятые годы во время гастролей в Париже в гости к Кшесинской, представляете?! И та подарила ей серьги в память о дружбе и под стать её глазам. Зоя хоть и старая бабка, а глаза её и по сей день такие же, как мои. Настоящая драгоценность! — нескромно добавила Милена.

— Послушай, — встрял Платон, — твоя красота, твой талант производят впечатление…

— Тоник, — резко оборвала Милена, — меня не интересуют чужие фантазии, я не хочу знать, какое впечатление я произвожу. Послушай, я такая, какая есть, и вовсе не желаю быть такой, какой меня хотят видеть. А сейчас простите, мужчины, настало время попудрить носик, — сказала Милена, встала и вышла из комнаты. «Или позвонить очередному любовнику», — злобно подумал Платон.

— Мне кажется, дед, ты выбрал не самую удачную тему для разговора, — сказал Платон. От подобных разговоров кровь в ней не вз ыг рае т.

— Зато в вас, молодой человек, она почти кипит. Остыньте. Мужчине всегда следует сохранять рассудок, — отрезал дед. — Кроме того, радлер сегодня как-то особенно хорош. А твоя девушка, если ты, конечно, заметил, только что нам поведала свои самые сокровенные мысли. Она всё, совершенно всё рассказала сейчас о себе. Каждому человеку, как правило, близки лишь те рассуждения или истории, в которых подмешана частичка их собственной крови. В этом смысле Хайдеггер сослужил нам отличную службу. Кстати, совсем забыл спросить: ты влюблён?

— Я? С чего ты взял? Влюблённым можно быть, лишь начитавшись французских романов, а я, как ты знаешь, их терпеть не могу. И вообще, читать давно разучился, разве что google, да и тот с трудом. Думаю, дело не в любви. Просто она как-то уж слишком задевает меня.

— То, что нас задевает, способно сделать нас и счастливыми и несчастными, друг мой.

— Мне трудно, я мучаюсь от одного её вида.

— В твоём возрасте это только на пользу, — наставительно сказал дед, иронично взглянув на внука поверх тонкого пенсне.

Милена вернулась вскоре посвежевшая, порозовевшая и очень довольная. Лёгкая, как весенний листок, она уселась на своё прежнее место за дубовым столом. И не возражала против очередной порции радлера — странного напитка, который вливал в неё сил всё больше и больше.

— Есть оригиналы, скажу я вам, мужчины, которых прямо-таки привлекают мучения, — она заговорила медленно, глядя Платону в глаза, точно эти слова предназначались исключительно для него, — они зачем-то хотят поближе к ним присмотреться, поговорить о мучениях, порассуждать о них. Правда ведь, Тоник?

«Сегодня она что-то слишком словоохотлива, — подумал Платон. — Или это так на неё подействовал дед со своим магическим коктейлем?»

— Как ты можешь так говорить, Милена, ведь ты танцуешь Жизель, — вскипел Платон. — Жизель — это тема бесконечного страдания, страдания ради возлюбленного, тема божественного всепрощения.

— Вот именно! Ты верно сказал: я танцую, я исполняю роль, — язвительно сказала Милена. — Я человек искусства, а такие люди, если ты не знаешь, способны к перевоплощению. Чтобы станцевать трагедию, достаточно её себе вообразить, представить, а не упиваться болью самолично, как это делают некоторые.

Напряжение между молодыми людьми стремительно накалялось, и старый Кантор решил несколько разрядить воздух. Он приподнялся со своего места, чтобы поставить пластинку, но Милена поняла его намерения и, не желая вот на такой ноте заканчивать разговор, как можно наивнее сказала:

— Как жаль, что совсем не разбираюсь в философии, Пётр Александрович. Бесконечность… Я никогда не понимала, как это.

Примерно лет с пятнадцати она для себя сделала одно небольшое открытие: иногда, время от времени, бывает выгодно добродушно сознаваться в собственной никчёмности. Так сказать, несколько занизить свои успехи, для того чтобы выслушать в свой адрес ряд лестных высказываний и на прощание оставить о себе самое благоприятное впечатление.

— Напротив, — словно желторотый птенец, попался на удочку старый Кантор, — вы мне показались слишком осведомлённой в некоторых вопросах э… жизненной философии.

Милена приторно заулыбалась. Платона злило её стремление быть любезной с дедом, её нарочитая, обманчивая открытость. Он видел в этом чудовищную неискренность. Мир интересовал её постольку-поскольку.

— У философов и влюблённых, — злобно прошипел Платон, — есть один общий дар: наделять сложным, необыкновенным, необычным всё простое и даже примитивное. Только у философов этот дар, видимо, строго врождённый, а у влюблённых это проходящий недуг.

Часы пробили девять раз. Милена вздрогнула от неожиданности на первом ударе и вопросительно на них посмотрела. Дед уловил её взгляд:

— Нет, нет, прекрасная фройляйн, с этими часами всё в порядке.

— Да, но на них всего лишь одна стрелка. Я посчитала их нерабочими.

— И одной стрелки предостаточно. Всё остальное — это уточнение, оно не всегда нужно. Слишком много суеты, а я предпочитаю неспешность. Видите ли, это не просто часы, а самая настоящая философия. Они тебя не торопят, они тебя не подгоняют. Благодаря им происходит естественное ощущение времени. Более старых и более точных часов я в жизни не встречал. Когда-то давно я их привёз из Германии. Они достались мне от моего деда. Эти часы, можно сказать, родственники египетским гномонам и «нюренбергскому яйцу». Однако прошу прощения, молодые люди, я вас совсем заговорил.

Платон и Милена, не глядя друг на друга, моментально догадались, что сегодняшний вечер внезапно подошёл к концу.

— Вы не сказали фамилию германского профессора, влюблённого в себя и в Платона, — поинтересовалась на прощание Милена.

— Хайдеггер, юная фройляйн, его фамилия Хайдеггер. Благодарю вас за любопытство. В следующий раз я непременно угощу вас шнапсом собственного приготовления, и ещё будем слушать шиллеровские баллады, — озорно, совсем как мальчишка, сказал старый Кантор, провожая гостей до двери.

XV

Выйдя от старого деда, Милена холодно посмотрела на Платона и слишком вежливо принялась прощаться. Ему показалось, что ей не терпится поскорей от него отделаться. Он отвёз её домой на такси, она вела себя с ним просто и равнодушно, как ведут себя воспитанные девушки с незнакомыми людьми. Окончание странного вечера Платон Кантор провёл в своей одинокой холостяцкой квартире. Всю ночь он пролежал без сна то с открытыми, то с закрытыми глазами, представляя холодную Милену в своих объятиях в те самые ушедшие мгновения любви. Его детская сентиментальность рисовала при этом самые обольстительные любовные сцены. В своих мечтах он получал любые блага, ему не принадлежащие, испытывал самые смелые наслаждения, ему недоступные. Платон с детства был безнадёжным мечтателем, а жизнь в фантазиях, что ни говори, сильно отличается от жизни реальной. Сегодня бурные мечты унесли его так далеко, что не было сил возвращаться обратно. Сегодня их полёт настолько увёл Платона от действительности, что вынужденное приземление в реальность вызвало лишь разочарование. Он представлял себе, как Милена с помутившимися от желания глазами впивается в его губы с опьянением. Он видел финальный занавес после спектакля, слышал аплодисменты публики, и уставшая и счастливая Милена улыбалась со сцены только ему одному, и ему же предназначались все её поклоны. После таких видений он был раздосадован и даже обозлён, оттого что не знал, как все эти фантазии приблизить к материальному миру, или уж хотя бы просто научиться не изводить себя вымыслом. Да, он с ней переспал, но не приблизился к ней ни на миг.

Он чувствовал лёгкое удушье. Когда поднимаешься высоко в гору, постепенно становится трудно дышать, как раз и чувствуешь то самое лёгкое удушье от нехватки воздуха. Даже если ты покорил неприступную вершину, то всегда есть шанс потерять равновесие от удушья и сорваться вниз. Нечто подобное сейчас испытывал Платон, представляя Милену, холодную, недоступную, далёкую вершину, рядом с которой всегда перехватывает дыхание. Он пытался найти какую-нибудь зацепку, крючок, слабое место, за которое можно ухватиться, но ничего не находил. «Завтра утром перед репетицией попытаюсь с ней поговорить», — думал Платон, понимая, что говорить с равнодушной женщиной и трудно и страшно, но он всё-таки попробует. Его самоуважение от этого не пострадает.

XVI

Наутро бледный Платон стоял у приоткрытой двери женской гримёрки и внимательно разглядывал, как Милена сидела на стуле посреди безлюдной уборной с пуантами в руках. Она зажимала между колен новую балетную туфельку, постукивала маленьким молоточком по краям её носочной части, чтобы та становилась мягче и удобнее. Потом она несколько раз поднималась со стула, закладывала пуанты в дверную щель и слегка сжимала их перед самым носом Платона. Он терпеливо дожидался, когда же она его уже заметит.

Милена закончила с приготовлением и стала надевать пуанты из белого атласа, обшитые белой кружевной тесьмой. Она с придирчивой объективностью разглядывала свои ноги, точно они не были идеальны и принадлежали вовсе не ей. Платон прямо-таки пожирал глазами шёлковые ленточки, пришитые к корпусу балетной туфли, плотно опоясывающие стройную ногу Милены. Ему хотелось как-то привлечь к себе её внимание, но слова ещё не рождались, а Милена, видно, не собиралась ему помогать, она молчала, и это её безмолвие ещё сильнее придавливало Платона. Вот если бы она сказала какую-нибудь глупость, это существенно разрядило бы воздух и порадовало бы его. Из уст любимой женщины даже глупости звучат восхитительно, особенно глупости и звучат восхитительно.

Она наконец оторвалась от своего занятия, встала на жёсткий «пятачок», от чего сделалась ещё более воздушной, способной оторваться от земли, бросила на Платона короткий непонимающий взгляд и быстро отвернулась. В нём вспыхнуло возмущение.

— Доброе утро, Милена, — начал совсем разозлившийся Платон, но при этом старался говорить ровно, — ты знаешь, я тут вспомнил забавный случай: однажды один инженер, оказавшись на каком-то балете, кажется «Дон Кихоте» или «Лебедином», увидел, как балерина крутит на одном пуанте тридцать два фуэте. Инженер был очень удивлён и загорелся желанием механизировать весь этот процесс, чтобы облегчить такой адский труд. Он долго изучал устройство пуант, а потом предложил встроить в жёсткий носок маленький шарикоподшипник. Ему казалось, что при таком усовершенствовании любая балерина сможет наверчивать хоть сто тридцать два фуэте. Балерина, правда, отказалась. Как думаешь, Милен, это помогло бы классической хореографии?

— О нет, только не это! — она внимательно посмотрела ему в лицо. — Платон, прошу тебя, пощади мои уши. То, что у тебя напрочь отсутствует чувство юмора, не беда. Хуже, когда ты начинаешь шутить. Поверь мне, не надо, это не твоё.

Он смотрел на неё не отрываясь, его переполнял стыд за собственную неуклюжесть и мучил страх окончательной отставки. Раньше, до Милены, Платон считал себя хорошим любовником, искусным в любви, ему казалось, что из его постели женщины выходили счастливыми и благодарными, изумлёнными и жаждущими с ним новых встреч. Сейчас всё совсем иначе, сейчас он был растерян, и от этой самой растерянности был готов обхватить её шею двумя руками и начать тихонько придушивать, пока она не посинеет и не начнет хрипеть.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — резко спросил Платон.

— У меня сегодня свидание, — равнодушно ответила Милена и хотела выйти, но он перегородил ей путь, — дай пройти, все давно в зале, репетиция уже началась. Меня ждёт Петровская.

Платон почувствовал себя третьим лишним, от которого в такие моменты полагается как-то отвязаться, убежать, или даже спрятаться. За что такие муки? Она была стихией, океаном, целебными водами, которыми можно либо излечиться, либо бесследно в них утонуть. Как бы то ни было, Платон сейчас понял, что эта женщина, эта самовлюблённая женщина, эта гордячка переменит всю его жизнь. Он не знал, какие изменения она предвещает, но это судьба, с судьбой спорить бессмысленно.

— У тебя новый любовник? Или ты сегодня опять встречаешься с Романовским? — сам себя растравливая, с болезненным наслаждением спросил Платон.

Она опустила глаза, красноречиво давая понять, что не слышит его дурацкого, неделикатного, бессмысленного вопроса, — вопроса, который задавать так же неуместно, как и отвечать на него.

— Возьми меня с собой, я тебе не помешаю, я буду просто смотреть, — чуть слышно металлически-гибельным голосом попросил Платон.

— Ты в своём уме? Это уже слишком! Даже моя аморальность не безгранична, — она брезгливо на него взглянула. — Не строй из себя Отелло. Меня никогда не приводили в восторг ревнивые кретины вроде тебя.

— Милена, почему, ну почему ты равнодушна к страданиям, которые причиняешь мне? Ты что, не видишь, как мне плохо?

— А я предпочитаю людей блаженствующих людям страдающим. Вчера, в доме твоего деда, я тебе как раз об этом и говорила. Да ты, как видно, туговат на ухо и ровным счётом ничего не услышал.

— Мне плохо.

— Ты всё выдумал, ты фантазёр в самом худшем смысле этого слова, и к тому же неудачник. У таких людей надуманные страдания ничем не отличаются от реальных. Дай пройти, я опаздываю.

— Милена, ты ведёшь себя просто неприлично!

— Что? — расхохоталась ему в лицо Милена. — Что за приступ честности, Тоник? Припоминаю, не так давно ты благополучно переспал со мной, позабыв предварительно предложить руку и сердце, а теперь рассуждаешь о приличиях?

— Милена, опомнись, что ты говоришь? Посмотри на меня, я ведь тебе верен. Я хочу быть тебе верным. Мне кроме тебя никто не интересен.

— Что за вздор ты мелешь с утра. Это будет похлеще нашего кордебалета с их потугами порассуждать. Ты мне верен? Верен. Я не знаю, что значит быть верным или неверным. И уж, во всяком случае, ни о чём подобном я тебя, кажется, не просила.

— Скажи честно, я тебя потерял? — не унимался Платон, выжидающе стоя в дверном проёме и загораживая проход.

— Жаль, что у нас не ставят «Идиота», ты бы блистал в главной роли. Тебе не пришлось бы даже входить в образ, потому что это твоя суть.

— Я тебя потерял? — не отступал Платон. Пусть она говорит обидные слова, это всё же лучше, чем ничего, чем полное равнодушие. Пусть с её уст слетают слова, которые трудно простить, пусть их будет как можно больше, ему так будет даже легче.

— Чтобы потерять, нужно для начала иметь, обладать. А постель, мой ревнивец, это ещё не обладание, это животное желание, да и всё. Чтобы по-настоящему обладать женщиной, её нужно завоевать. Ты что-нибудь об этом слышал? Судя по твоему поведению, нет. Завоевать умом, уверенностью, великодушием, Тоник. А за тобой ничего подобного не водится. Кстати, и в постели ты тоже не блещешь. На сцене ты и то более техничен. Так что не обольщайся, мой славный неудачник, нельзя потерять то, чего никогда не имел. Твои фантазии куда более развиты, чем твои физические и умственные возможности.

— А как же любовь, моя любовь? Да, я понимаю, тебе это всё безразлично, — с мужским настойчивым эгоизмом не отставал Платон.

— Любовь? — снова засмеялась Милена пустым русалочьим смехом. — Мне всё равно, каким образом ты распорядишься своей любовью.

— Всё равно? Даже если её финал будет трагическим? А что если я тебя убью?

— Ты? Меня? Ты даже не осознаёшь, насколько ты жалок, — более чем серьёзно отчеканила Милена, глядя Платону прямо в глаза. — Такие, как ты, могут лишь волочиться да клянчить.

Она с силой оттолкнула Платона с прохода и жадно захлопнула дверь гримёрки.

XVII

Генеральная была в самом разгаре, шла сцена на кладби-ще. Все собравшиеся участники репетиции стояли за кулисами и смотрели на сцену. Виллисы в длинных ослепительно-белых пачках-шопенках[8] из фатина выстроились в две шеренги, Женя Васильева в образе Мирты ждала своего выхода. Серж Романовский в костюме Альберта стоял у левой четвёртой кулисы, и выглядел при этом более чем равнодушно, — казалось, его даже не волновала предстоящая трудная сцена «затанцовывания» принца до смерти с её антраша[9] и бризе[10].

А пока Милена Соловьёва, ослеплённая лучами прожекторов, пожираемая множеством завистливых или восторженных глаз, не видя никого и ничего, танцевала свою партию. Она танцевала так, словно получала величайшее из удовольствий, известных живому существу. Все её движения сопровождались признаками почти животного наслаждения. По её спине пробегала едва заметная нервная дрожь, глаза горели красным углем, сквозь щедро набелённую кожу проступал румянец, рот слегка приоткрыт, и полное, абсолютное ощущение полёта. Она почти не касалась сцены, она парила, и можно было подумать, что воздух её удерживает против всех законов притяжения. Милена крепко держалась за него, подолгу не приземляясь. По сторонам она не смотрела, — казалось, её вовсе не интересовало, какое впечатление она производит на окружавших людей, ей не было до них дела. Собравшиеся всё ждали, что она вот-вот сделает промах, ну хоть какую-нибудь ошибку, и тем самым испортит одно из блестящих мест танца, но Милена всех разочаровывала и продолжала оставаться безупречной.

Вдруг она как-то неловко, не по-балетному, остановилась в неположенном месте, сильно закашлялась, точно поперхнулась слюной, схватилась за горло, ноги её подкосились, и она неожиданно тяжело рухнула на пол, точно лишилась чувств. Никто не понял, что с ней произошло. Всем это падение показалась роковой, драматической импровизацией в спектакле, все присутствовавшие застыли и ждали, что она вот-вот очнётся, зашевелится, поднимется и, как положено, продолжит танец. Но Милена оставалась лежать без движения. Кто-то вдруг испуганно вскрикнул, и музыка тут же замерла. Как по команде, все высыпали на сцену, ярко светящуюся посреди тёмного многоярусного театрального полукруга. Милена была мертва. Собравшиеся стояли с перепуганными лицами, не соображая, что же теперь полагается делать. Поняв, что она мертва окончательно и бесповоротно, каждый почему-то так некстати подумал, какое значение это может иметь для него самого. «Может быть, теперь я получу главную партию», «Наконец-то мальчик избавлен от этих отношений», «Он больше никогда её не обнимет. Какое блаженство», «Теперь уж точно ты никому не достанешься», «Справедливость есть на свете, и она восторжествовала», «Как странно, она мертва, а я совсем ничего не чувствую».

Да, Милена Соловьёва была мертва. Не то чтобы факт её смерти кого-то сильно обрадовал или огорчил, но как-то так получалось, что это было на руку почти всем здесь собравшимся. И при этом практически каждый подумал, достаточно ли в его лице нескрываемой скорби и ужаса, или нужно усилить впечатление.

Все боялись смотреть на Милену, и боялись оттого, что выражение лица её ничуть не изменилось. Она лежала так, словно её голова была увенчана венцом победителя, словно это она выиграла в смертельной схватке с жизнью, а все остальные, как и полагается, побеждённые. Её лицо было красивее, чем прежде, и от этого всем делалось ещё неприятнее. Она точно в последний раз показала живым, кто здесь лучший. Собравшиеся поспешно начали перешёптываться, будто бы нормальная тональность их голоса могла в этой ситуации кому-то помешать. Каждый с тоской подумал о полицейских и медицинских обязательных процедурах, которые вот-вот нарушат привычный уклад жизни своим неделикатным вторжением. А это, скорее всего, бросит тень на безупречную репутацию самого театра. Впрочем, пока нет оснований предполагать, что Милена Соловьёва здесь и сейчас умерла не своей, не естественной смертью. В жизни ведь всякое бывает. Все неопределённо переглядывались, не понимая, что же теперь следует делать: то ли деликатно расходиться, то ли с особым тщанием продолжать скорбеть. А потом как бы встрепенулись и хором уставились на Асю Петровскую, ожидая от неё соответствующих распоряжений. Ася это уловила, она быстро взяла себя в руки и сказала тихо, но веско:

— Никому не расходиться. Дождёмся медиков и полицию.

— А при чём здесь полиция, если человек умер своей смертью? — спросил кто-то.

Ася повелительно подняла брови и, стараясь выглядеть как можно авторитетнее, ничего не ответила, а лишь глубоко вздохнула и, развернувшись, покинула сцену. Она пошла прочь от сцены, по коридору, мимо старой буфетчицы Иветы Георгиевны, которая, прижавшись к стене, безутешно и очень искренно плакала, вытиралась белой льняной салфеткой, долго высмаркивалась и при этом шептала по-настоящему трагическим, насморочным голосом:

— Бозе мой, бедная девочка, бедная ты девочка.

Вслед за Асей Петровской в панике выскочил перепуганный Платон в костюме лесничего. Он бегом понёсся по нескончаемому коридору, чтобы побыстрее оказаться на улице и закурить. До него как будто только сейчас дошла мысль об окончательной смерти, смерти подлинной, не сценической, когда уже ничего нельзя изменить. Ему стало по-настоящему страшно, и этот страх был невыносим.

Платон стоял на улице у входа в театр и курил с закрытыми глазами. Голова работала плохо, с перебоями. Его руки бешено дрожали, попасть сигаретой между губ оказалось для них невероятно трудно. Он не хотел открывать глаза. Он старался запечатлеть в памяти последние образы Милены: форму её головы, матовый отблеск её уже мёртвой кожи, весь её роковой облик от пуант до кончиков волос цвета воронова крыла. Ему хотелось завязать в отдельный узел, поглубже спрятать в своей памяти и бережно хранить до конца дней, доставая лишь изредка, когда сделается совсем тошно. Сигарета давно потухла, а он стоял как вкопанный, глубоко дышал, чувствуя абсолютное бессилие и в голове и в теле. Он с ужасом подумал, что должен сейчас вернуться туда, где её уже нет, неизвестно зачем идти по нескончаемым чёртовым коридорам, и от этого задрожал ещё сильнее. Платон пытался найти повод не возвращаться, чтобы больше не видеть то, что совсем недавно было живой Миленой, не видеть ту, которую он так тщетно добивался. Но подходящего повода разум ему не предложил, и Платону пришлось идти назад.

Когда он вернулся, два доктора в медицинских спецовках уже склонились над телом и осторожно его осматривали. Руки Милены были широко раскиданы, всё ещё тёплые полусогнутые пальцы выглядели почти как живые. Несколько минут оба доктора молчали, а потом один из них сказал:

— Смерть наступила почти мгновенно в результате удушья.

— То есть как это удушья? — не поняла стоящая рядом Соня Романовская, замотав головой. — Кто её задушил? Она ж была на сцене!

— На первый взгляд — острая сердечная недостаточность, отёк лёгких, — сказал доктор.

— Что это значит — отёк легких? — спросил Платон.

— Это значит, молодой человек, что либо у неё было хронически больное сердце, и тогда смерть наступила в результате естественных причин, либо наступлению смерти поспособствовало быстрое действие токсинов, — увесисто отрезал доктор, который и сам был очень и очень молодым.

Милену аккуратно приподняли, словно боялись причинить ей боль или неудобство, и так же бережно положили на носилки. Голова её безвольно повернулась на бок, рот приоткрылся, и изо рта вытекла тонкая струйка в виде жидкой розовой пены. Платон в ужасе отвернулся, закрыв лицо сразу двумя ладонями. Все присутствовавшие задохнулись от неожиданности, наступила тошнотворная тишина, после чего все дружно разбрелись в художественном беспорядке кто куда.

XVIII

Пётр Александрович Кантор сидел за столом у себя дома в огромной комнате с высоким потолком и хорами.

Комната эта называлась «библиотека». По всем стенам — и внизу и наверху — тянулись старые, потрескавшиеся, очень узкие шкафчики и сколоченные на скорую руку самодельные полки с пыльными разномастными книгами. Пётр Александрович сидел неподвижно в потёртом кресле коричневой кожи с высокой спинкой. Одна рука его лежала на широком подлокотнике, другой он держался за собственную голову, как за неодушевлённый предмет. Он озабоченно смотрел в ту сторону, где стояли все пятьдесят томов Вольтера с золотыми корешками и девяносто томов Хайдеггера на немецком языке, перегруженные неимоверной тяжестью закованных в них слов, почему-то показавшихся сейчас старому Кантору пустыми.

— Дед, ты сейчас где, беседуешь со своим любимым нацистом? — зачем-то злобно напал на безобидного старика вошедший Платон.

— Ну, ну, мой друг, потише, не болтай глупостей, он не был нацистом. Сотрудничать с правящей партией и фанатично разделять её взгляды — это далеко не одно и то же. А тебе бы я порекомендовал не быть стерильным идеалистом, mein junge[11], и по возможности воздержаться от навешивания ярлыков. В жизни это редко кому пригождается. Поверь мне.

— Да ладно, не кипятись ты, дед, это я так, от бессилия, — холодный голос Платона пошёл на попятную.

— Возможно, кто-то и считал его в определённом смысле сторонником режима, — спокойно ответил старик, — но осмелюсь предположить, что он не был приверженцем политики Третьего рейха. Он был философ, а философы имеют склонность относиться к власти с некоторой прохладцей.

— Он не понимал людей, народ. Люди не понимали его, он был далёк от мира, от народа.

— Мальчик мой, о чём ты говоришь? А кто же может понять народ, скажи на милость? Народ трудно понять: они то свергают власть, то встречают её приветственными криками, то верят каждому пройдохе, то не верят никому, то хулят богов, то им же поклоняются. А ты, юноша, будь осторожен в рассуждениях, если решишь попытаться объяснить весь этот абсурд существования. На мой взгляд, наиболее опасное в жизни — это ощущать себя всепонимающим. Но… но, возможно, я и не прав.

— Ладно, ладно, прости, ты абсолютно прав. И тем не менее он выдохся и устарел.

— Напротив, — продолжал старик, — напротив, мы приходим в полнейшую растерянность не оттого, что он устарел, ни в коем случае, а именно потому, что даже не начали его понимать. Даль его рассуждений совершенно недоступна пониманию многих людей. Кроме того, ты знаешь, Хайдеггер всю жизнь любил именно еврейскую женщину, еврейскую, а это лучшее доказательство его взглядов. Не понимаю, почему ты так сильно настроен против него?

— Брось ты, дед, он отказался от этой женщины.

— Возможно, в условиях мирного времени, мой мальчик, их отношения сложились бы именно так, как они и сложились. Нам свойственно отказываться от тех, кого мы особенно любим. Отказаться, чтобы не быть уязвимыми, чтобы чувствовать себя свободнее.

— Не фантазируй. Ты выгораживаешь его потому, что любишь.

— Не говори вздор, прошу тебя! Я, право, перестаю тебя понимать! — чуть выше сказал старик. — Кого я действительно люблю, так это тебя. И тем не менее даже тебя я не позволил бы себе выгораживать, не будучи уверенным в твоей правоте. Разве ты этого не чувствуешь?

— После смерти Милены, дед, я и сам себя не понимаю, и вообще ничего не чувствую. Ну вот, скажи, чем мне сейчас может помочь философия? Разве что поможет ещё больше взрастить собственное безумие.

— Или подавить отчаяние, мой мальчик.

Платон сидел в кресле напротив письменного стола. Руки и ноги Платона и всё его мускулистое, гибкое тело изредка подёргивала едва заметная судорога. Он как-то странно ёжился, точно мёрз, но не сводил глаз с задумчивого лица Петра Александровича.

— О чём ты думаешь, дед?

— Так же как и ты, думаю о происшедшем, голубчик мой. Ты ведь тоже пришёл ко мне не за философскими рассуждениями. Не так ли?

— И что ты на это скажешь?

— Я долго размещал в своей голове впечатление об этой девушке и могу тебе с уверенностью сказать, что она была самая необыкновенная из всех, кого я знал. Ну если не считать одну фройляйн, с которой мне довелось познакомиться в молодости на моей Фатерлянд[12].

— Ту самую, на которой ты впоследствии женился?

— Нет, ту, на которой я всего лишь собирался жениться.

— Что ты думаешь по поводу отравления Милены, дед?

— Полагаю, будет нелишним, если я немедленно отправлюсь в театр, исключительно в качестве твоего родственника, и попытаюсь внести некоторую ясность в сложившуюся ситуацию. Мне следует расспросить всех участников происшествия, то есть я хотел сказать свидетелей.

Такого Платон никак не ожидал. В замешательстве он взъерошил на голове волосы, положил руки в карманы, тут же снова вытащил, не зная куда их деть, и, наконец, спрятал за спину.

— Ты решил самостоятельно провести расследование? А я и не знал, что у тебя предрасположенность к частному сыску.

— Ничего подобного я не сказал, но разобраться в этом деле не помешает.

— Какое дело, дед? У тебя, вероятно, от слишком замкнутого образа жизни разыгралось воображение в детективном направлении.

— А мне кажется, что моё решение вполне разумно, и ты меня в этом не разубедишь.

— Ты кого-то подозреваешь?

— Боже упаси, я сама беспристрастность.

— Дело твоё, но ты уверен, что сейчас твой выход?

— Абсолютно, мой мальчик.

— Тебе действительно кажется, что там нечисто?

— Не имею ни малейшего понятия. Но я имел удовольствие угощать эту прекрасную фройляйн радлером и очень сомневаюсь, что она страдала хронической болезнью сердца. Боюсь, юноша, её намеренно или непреднамеренно отравили. Это мне хотелось бы выяснить, ибо она менее всего походила на человека, способного самостоятельно свести счёты с жизнью. Или я вообще ничего не понимаю в людях.

— Отравили… — оглушенный правдивостью этих слов, качая головой, простонал Платон, — и что же, как же теперь, дед?

Пётр Кантор хладнокровно взглянул на внука поверх пенсне и вернулся глазами к раскрытой книге, лежащей тут же, перед ним на столе:

— «Как бы ни бушевала разнузданная фальсификация всего, знающему ещё остаётся первозданный покой гор, спокойное сияние ранней мессы, безмолвный полёт сокола, светлое облако в огромном небе…» Так то, мой мальчик, крепись.

После этого короткого разговора Пётр Александрович тяжело поднялся из кресла, старчески похрустев суставами, и оставил Платона одного в библиотеке, растроганного, но не убеждённого. Старик ушёл в ванную, зачем-то долго, очень долго умывался то холодной, то горячей водой. Потом усиленно начищал свой и без того безупречный шерстяной костюм с атласной жилеткой, напряжённо о чём-то размышляя. Он перебрал все галстуки в шкафу, выбрал чёрный, самый скромный, продел часовую цепочку в петлице, и как будто был готов. Закончив свой туалет, он внимательно осмотрел себя в зеркале не без некоторого сомнения, затем вызвал такси и уехал в театр. Платон при этом остался сидеть неподвижно, думая о том сверхмучительном испытании, через которое ему теперь предстоит пройти.

XIX

Такая молодая, такая красивая.

— Как бесчеловечно, как несправедливо, — слышалось со всех сторон. Пётр Кантор, миновав вестибюль, поднимался по парадной лестнице неработающего театра, прислушиваясь к гомону временно безработной местной толпы, приглядываясь к окружающим его озабоченным и соболезнующим лицам. Лицам, в выражении которых иногда застывал едва уловимый вопрос: а не перебарщивают ли они с соболезнованиями? Старый Кантор, любезно со всеми раскланиваясь, направлялся в сторону балетного класса. «С чего же начать? — спрашивал себя старик. — Как говорил великий Хайдеггер: „Начальное мышление должно двигаться своим путём без всяких указательных знаков“. Ну что ж, и на том спасибо».

Ася Петровская стояла в строгом чёрном платье, полностью закрывающем шею и даже узкие запястья. Платье ей очень шло, и она об этом знала. Волосы сложной петлёй были убраны в хвост, от чего она казалась совсем молоденькой. Мелкая дрожь электрическим зарядом пробегала по её спине, маленькая грудь довольно заметно поднималась и опускалась при каждом вдохе и выдохе, откровенно выдавая волнение.

— Здравствуйте, Пётр Александрович. Не ожидала вас увидеть. Как вы здесь очутились?

— Приехал на такси.

Старый Кантор ощутил пальцами её ледяную руку. Она едва заметно содрогнулась от его прикосновения.

— Вы отважились переступить порог нашего «Эльсинора»[13]? — спросила подошедшая как раз вовремя Софья Павловна Романовская, видимо не желая пропустить важную информацию.

— Дамы, я счёл своим долгом посетить ваше заведение, чтобы лично убедиться в том, что с очевидцами произошедшей трагедии всё в порядке и им ничто не угрожает.

— Очень любезно с вашей стороны, но несколько неожиданно. Впрочем, поступайте как знаете, я в этом не слишком разбираюсь, — довольно наигранно сказала Соня Романовская.

Непрошеный гость Пётр Кантор заметил, каких нечеловеческих усилий обеим женщинам стоило выглядеть как можно спокойнее. При его появлении их глаза стали цвета бронзы и откровенно отдавали холодным металлом.

— Вы позволите задать вам несколько вопросов? Мне бы хотелось прояснить некоторые обстоятельства происшедшего. Так, сущая мелочь, — он обратился одновременно к ним обеим.

— Боюсь, я не расположена сейчас к разговорам, моя голова идёт кругом, я вам, пожалуй, ещё навру с три короба, — мгновенно отрезала Софья Павловна, — единственное, чем я могу быть полезна, — это немедленно удалиться и оставить вас наедине с Асей Николаевной. Побеседуйте, пожалуйста. Уверена, она всё разложит по полочкам, у неё блестящая память и превосходное внимание. Это не всем доступно, а лишь некоторым необыкновенным женщинам без возраста. А я сейчас обойду театр и лично всех предупрежу, чтобы вам оказывали всяческое содействие.

— Благодарю вас. Вы очень добры.

— Мы будем молить небо, чтобы вы оказались наблюдательным правдолюбцем. Простите, что не разбавляю наш разговор слезами. К сожалению, очень спешу, но в следующий раз — непременно. Только добавлю: мы будем надеяться, что вы умны и не лишены воображения. — И Соня быстро ускользнула, оставив окаменевшую Асю Петровскую на растерзание любопытному старику.

— Вы представляете интересы Платона? Разве его уже в чём-то обвиняют? — сухо задала вопрос Ася.

— Помилуйте, Ася Николаевна, вы отлично знаете, что ничьи интересы я не представляю. Кроме того, ни о каком обвинении речь пока не идёт.

— Вот именно — «пока». Дураку понятно, что её чем-то отравили, — принялась рассуждать вслух Ася, но быстро спохватилась: — Вы что-то хотели спросить?

— О, если позволите. Расскажите об этой девушке, о Милене, какая она была?

— Какая была Милена? — зачем-то повторила вопрос Ася. — Я знаю только то, что знают все, и ничего более.

— И тем не менее у вас ведь должна быть на этот счет своя точка зрения, — не отставал старик.

— Милена была самовлюблённой девушкой, слишком самовлюблённой, и от этого смотрела на мир сверху вниз. Она чувствовала себя госпожой целого мира, — нехотя говорила Ася, понимая, что просто так от него не отделаться, — а зачастую была просто беспощадна к другим людям. Сами понимаете, такое поведение дорого обходится, в конечном счёте человек может оказаться объектом всеобщей ненависти. А бывает и того хуже. Извините, если я не очень складно.

— Мне кажется, я понимаю, о чём вы говорите. Подобный нарциссизм нередко позволяет человеку быть невнимательным к другим. Да, но не каждому дана роскошь чувствовать себя господином мира. А какие у вас с ней были взаимоотношения?

— Каковы бы ни были личные отношения между нами, работе это не мешало. И я полагаю, вас это не касается.

— Как сказать.

— Ну хорошо, она моя любимая ученица, самая одарённая из всех, — рассердилась Ася, — такой ответ вас удовлетворит?

— Благодарю вас, Ася Николаевна, — старик, казалось, остался доволен и начал благодарить непонятно за что, как если бы она ему сообщила что-то сверхценное, — если не возражаете, мы с вами поговорим чуть позже. — Ася Петровская быстро высвободила запрятанную в длинный рукав маленькую изящную руку и протянула её старику. Пётр Кантор любезно подержал тонкую кисть, поклонился и пошёл по длинному коридору в сторону буфета, Ася с облегчением выдохнула и направилась в противоположную сторону.

«Ну что ж, неплохо для начала, — он шёл не торопясь и рассуждал сам с собой: — Соня сказала, что Ася — женщина без возраста. Сомнительная, слащавая лесть дурного вкуса. Когда женщина основательно состарилась, но ещё не превратилась в разваливающийся хлам, про неё начинают говорить подобную чушь. Даже несмотря на то, что все, все, все, включая её саму, прекрасно осведомлены о дате её рождения. Так что комплимент не из похвальных. Из этого следует, что Софья Павловна недолюбливает Асю Петровскую. Ася, в свою очередь, сказала, что Милена — её любимая ученица. Уже кое-что. Сейчас выясним, так ли это, или дамы начали с вранья».

Он шёл, не без интереса поглядывая по сторонам. Музы и нимфы здесь ходили не по лесным тропам и горным ущельям, как представляло его воображение прежде, а по коридорам, холлам, лестницам, даже не просто ходили, а порхали, при этом бросая на старика самые что ни на есть любопытные, весьма долгие взгляды. Они смотрели на него в точности так, как это делали другие мифологические существа пятьдесят лет назад на железнодорожном вокзале во Фрайбурге. Тогда причина была в его молодости и красоте, а сейчас — иные обстоятельства. Но если б кто-нибудь удосужился спросить Петра Александровича, когда ему было приятнее это любопытство — тогда, на вокзале, или теперь, в театре, то он, скорее всего, затруднился бы ответить. По счастью, спросить его об этом было некому, и он, беспрестанно поправляя цепочку от часов, следовал дальше. Интересна игра случая: оказывается, даже в трагические минуты можно извлечь для себя небольшую пользу.

Старик понимал, все здесь его опасаются, но он также знал, что боится больше, чем они. В закулисный буфет он шёл скорее интуитивно, так как не очень представлял, что ему там нужно, ведь никакой определённой мысли у него не было, но была некая надежда, что внезапное вдохновенье ещё снизойдет.

— Вы позволите к вам присесть? — спросил он хрупкую девушку, сидящую за пустым столом буфета, если не считать недопитый стакан воды.

— Да, прошу вас, располагайтесь.

— Разрешите представиться, я…

— Я знаю, вы дед Платона Кантора, — прервала его девушка. — Меня зовут Евгения, если надо — спрашивайте, но предупреждаю, у меня не слишком много времени.

— Очень приятно, Евгения. Если не возражаете, я попрошу вас рассказать о вчерашнем ужасном потрясении.

Она согласно кивнула.

— Да, но я ведь ничего не знаю. Я видела только то, что видели все. Милена упала, когда я была на сцене. И всё. Вчера я плохо себе чувствовала.

— Вы больны?

— Не знаю, но вчера я как-то сильно переволновалась.

— Но ведь это репетиция, а не премьера.

— Да, репетиция, — она кивнула, — но у меня кружилась голова, и новая пачка-шопенка сильно давила, было трудно дышать. Мы всегда репетируем в пачках, чтобы можно было понять, где передавливает, где мешает, и сразу переделать. Дело в том, что я — Мирта. А это вторая партия, и очень ответственная.

— Итак, Евгения, вы были на сцене… И что вы видели?

— Всё как обычно, Милена танцевала начало второго акта, танцевала, как всегда, блестяще, мы все смотрели.

— Кто где в этот момент находился?

— Я же сказала, что была у первой кулисы вместе с вашим внуком, — она раздражённо сверкнула глазами, — Петровская смотрела из зала, Романовский… я не помню, где он был, но он ждал па-де- де[14]. Всё это ужасно. Бедняжка Милена, мне её очень жаль, — сказала Женя с таким лицом, будто у неё заныли сразу все зубы.

— Вы давно здесь служите?

— Около двух лет.

— А до этого чем занимались?

— Почему вы меня об этом спрашиваете? — она заметно напряглась.

— Так, — старик неопределённо пожал плечами, — сам не знаю. Просто пытаюсь что-то для себя понять.

— Какое отношение это имеет к настоящему времени? Что за несусветная чушь? Вы считаете — моя прежняя жизнь может что- то прояснить в смерти Милены? — она засмеялась откровенно- бессмысленным, жутким смехом.

— Скажите, Евгения, — старик попытался сделать вид, что не замечает её внезапного припадка, — скажите, а в последнее время в театре происходило что-нибудь необычное?

Мгновение подумав, она сказала:

— Знаете, это с какой стороны посмотреть. Театр сам по себе штука необычная, и всё что здесь происходит, можно по-разному оценивать — и так и эдак. А что? Вы спрашиваете о чём-то конкретном?

— Возможно. Пока не знаю, — интуитивно он чувствовал, что девушка знает гораздо больше, чем говорит. — А раньше, до прихода в театр, вы были знакомы с кем-нибудь из труппы?

Она опустила голову, чтобы он не мог видеть выражение её лица, и отрицательно ею покачала.

— Евгения, вы с Миленой дружили? Какая она была?

— Дружили? О нет! Мы не дружили, — она саркастически ухмыльнулась. — Милена дружила только с собой, иногда с мужчинами, например с вашим внуком, и ещё она дружила со сценой, любила сцену, успех, любила восхищение её талантом. Словом, всё как обычно, ничего особенного. Всегда говорила, что настоящее счастье — это окунуться с головой в работу, не знать, какой сегодня день и час. Вокруг неё всегда крутились и поклонники и недоброжелатели.

— Недоброжелатели? — попытался ухватиться старый Кантор. — Недоброжелатели — это кто?

— Ну почём я знаю, у таких, как она, всегда есть скрытые недоброжелатели. Вы так спрашиваете, будто я была к ней приставлена для безопасности и мониторила её контакты.

— Она ведь была одинока, как вам кажется?

— Я думаю, она даже не знала, что это такое, понимаете, какое дело? — Пётр Александрович понимающе кивнул.

— А вы знаете, Евгения?

— Одиночество — это когда вокруг полно людей, а тебе не с кем перекинуться и парой слов, и ты вынужден довольствоваться своим скромным обществом. Чего-чего, а одиночества здесь всегда вдоволь. Только вот это всё не про неё, не про Милену, — Женя задумчиво отвернулась и тоскливо посмотрела в окно. Упрямый ветер трепал крышу дома напротив, словно обычный лист бумаги. «И ветра здесь какие-то зверские. Как же вы мне все надоели» — думала Женя.

— Вы ей завидовали?

— Я? С чего бы это? — его вопрос заставил вновь повернуться.

— Недостаток чего бы то ни было у человека: успеха, внимания, славы — редко не восполняется завистью, — разошёлся старик, пытаясь разозлить девушку и тем самым вынудить её сболтнуть что- нибудь сгоряча, но она помалкивала.

— Жажда славы, Евгения, слишком жгучая и неукротимая, сильнее её разве что жажда мести. Они беспредельны и быстро расползаются во все стороны, поверьте старику, их довольно трудно придушить. Правда, люди неохотно признаются себе в этом. Но, возможно, я заблуждаюсь, и в вашем дружном коллективе всё совсем не так.

— Ненавижу весь этот поэтический бред. И вообще, не понимаю, о чём вы говорите. Извините, но я предупреждала, что опаздываю, — она резко отодвинула стул, вскочила и быстро направилась к выходу, спиной чувствуя на себе взгляд старика.

Евгения ушла, оставив Петра Александровича за пустым столом. И это было как нельзя кстати, так как старый Кантор решил выпить чашечку кофе в полнейшем одиночестве и, если получится, поразмышлять. Он проводил девушку задумчивой улыбкой и только- только собрался основательно задуматься обо всём услышанном, но, посмотрев в сторону буфетной стойки, упёрся глазами в женское лицо, выражение которого отражало величайшее любопытство и говорило о явной жажде пообщаться именно с ним.

— Вы меня спросите, любезный. Бозе мой, так я вам всё скажу, — не дождавшись своей очереди, жалко усмехнулась буфетчица, подзывая старика, — вы спросите меня. Мне хочется лично с вами поговорить.

— Что ж, с превеликим удовольствием, фрау, буду чрезвычайно рад.

— К ней все относились странно, — начала сочувственно качать головой Ивета Георгиевна едва к ней подошёл любопытный старик, готовый её слушать.

— Что это значит — странно? — насторожился Пётр Кантор, опираясь о прилавок одной рукой.

— С какой-то предвзятостью относились, вокруг неё всегда был, знаете ли, тяжёлый шепоток.

— А нельзя ли поподробнее?

— Её все рассматривали под микроскопом. Вот что, — не колеблясь, говорила буфетчица. — Если она начинала кокетничать с нашим поваром, все тут же ехидно шептались: мол, мы никогда не дождёмся обеда. Но если она не кокетничала, то испытывали разочарование, и всё равно о чём-то шептались. Над мужчинами она откровенно смеялась, считала их глупыми и трусливыми. А если она так считала, то у неё были-таки для этого основания. Аз ох-н-вэй, любезнейший. Чудесная была девочка, я знаю, что говорю. Много раз видела, как она танцует, — и в знак восторга Ивета Георгиевна закатила глаза, — танцевала так, что кровь в жилах стыла. Настоящая драгоценность. Маленькая стервочка. Да, да. Но такой всё можно простить.

— А что же окружение, люди?

— А люди, люди… она их не замечала. А они, в свою очередь, не прощали ей чувств, плохих чувств, гадких, которые у них рождались, глядя на неё.

— Что вы имеете в виду? — старый Кантор решил, что в данной ситуации наиболее полезно прикидываться максимально непонятливым.

— Как что, любезный? Зависть, ревность, злость. Они винили эту маленькую бедняжку в собственном несовершенстве. Она ведь была недосягаема, эта девочка.

Ивета Георгиевна смотрела на Кантора в упор своими подслеповатыми глазами навыкате, как у фарфоровой собачки, которые практически свисали ей на щёки.

— Поверьте мне, я знаю, что говорю. Восхитительная была девочка. Для девочки непростительно быть вульгарной, а у неё этого и в помине не было. Она была надменная девочка, заносчивая, но если бы вы слышали, как она смеялась над моими еврейскими анекдотами. Не цинично, не пошло, это был смех простодушного ребёнка.

— Вы в самом деле так считаете?

— Каждый человек имеет свои пороки, любезнейший, свои потаённые места, и ему кажется, что за счёт них он умнее или сильнее других. А эта маленькая мейдале[15] не хитрила, не заискивала, не поддакивала из вежливости, не притворялась. Да-да, я ведь вам дело говорю, — она многозначительно посмотрела на собеседника, будто в её словах был какой-то подстрочник, который тот должен был моментально считать. — А эта девочка была выше всего этого. Железная воля. Я давно здесь служу, уважаемый, и много всматриваюсь в людей. В ней не было ни злобы, ни ненависти. Я не могу ошибиться. Это была закрытая девочка, по-своему сильная. Такие, как она, всем глаза мозолят, всем мешают…

— А кому она мешала, как вам кажется? — насторожился Пётр Кантор.

В это самое время к буфетной стойки подлетела целая группа шумной закулисной молодёжи.

— Извините, мне надо работать, всего хорошего, и поменьше слушайте. Наши местные улитки только с виду все в своих раковинах, а на самом деле так и думают, как бы устроить неприятность ближнему, — проговорила смущённым голосом буфетчица. Она отвернулась от старого Кантора, растянулась в улыбке при виде покупателей и принялась быстро наливать кофе, добавлять сливок, подкладывать под чашки бумажные салфетки. Тут же загудел миксер с фруктовыми коктейлями, зазвенели стаканы.

— Бедные, бедные вы мои девочки, жертвы вы мои невинные, — запричитала сердобольная Ивета, глядя на девушек в трико и длинных тёплых кофтах с надписью «Grishko», — что же вы такие худенькие-то, откуда только силы-то у вас берутся? Да, теперь все хотят быть первыми, все хотят быть лучшими, а желания требуют жертв, ох требуют.

— Разумеется. Благодарю вас, фрау, и не буду отвлекать, — Кантор согласно покивал. Его внимание привлёк заглянувший в дверь и тут же исчезнувший молодой человек довольно странной, совсем не мужской наружности, а именно Вадим Петрович Лебешинский. Забыв о своей чашке кофе, Пётр Александрович направился по нескончаемо длинному коридору в кабинет художественного руководителя.

— Остановитесь и не оборачивайтесь, прошу вас, — вдруг сказал за спиной незнакомый голос, взявшийся неизвестно откуда, ибо ничьих шагов за своей спиной старик не слышал. Голос этот был не просто незнакомый, а искажённый до такой степени, что было не разобрать женский он или мужской.

Старик подчинился и замер не оглядываясь. Некто бесшумно подошёл сзади и быстро зашептал на ухо Петру Александровичу сведения, в серьёзности которых сомневаться не приходилось, а потом этот самый шептун так же неожиданно исчез никем не замеченный, не оставив после себя ни единого звука благодаря лысой ковровой дорожке. Ошеломлённый старик так и стоял посреди коридора, не пытаясь ослушаться и не находя в себе сил обернуться. Он лишь прислонился плечом к стене, глубоко дыша, в ожидании, когда же стихнет тахикардия и уймётся одышка. Подождав с минуту, он стал усиленно прислушиваться, но в коридоре оставалось тихо, как в склепе. Пётр Александрович был потрясён и не мог поверить в то, что услышал. А ещё через минуту он призвал все свои силы, а заодно и здравомыслие Хайдеггера, который в этот момент назидательно шепнул ему: «Мыслительные усилия для достижения другого начала — это тёмные, запутанные, непрорубленные ходы под землей. Это вовсе не простой путь через поле весенним утром».

XX

Теперь Пётр Кантор приоткрыл массивную старую дверь с потрескавшейся белой краской и заглянул внутрь кабинета руководства. Кабинет был пуст. Пётр Александрович неловко потоптался на пороге одно мгновение и решительно переступил порог. В кабинете царил, так сказать, образцово-творческий порядок. Два огромных шкафа были переполнены книгами по хореографии и истории танца, небольшая коллекция древневосточных артефактов, несколько антикварных сафьяновых кресел, письменный стол со старомодным чернильным прибором отличного качества, всевозможными приклеенными и неприклеенными стикерами, испещрёнными размашистыми пометками руководителя. Гладковыбеленная стена за письменным столом ломилась от непомерного количества различных фотографий в рамках. «Ага, наконец- то нашёл то, что мне нужно», — обрадовался Пётр Кантор и уже было полез за очками во внутренний карман пиджака, как за своей спиной услышал довольно высокий и несколько раздражённый мужской голос:

— Э… чем могу служить?

— Прошу прощения, — сказал Пётр Александрович рассеянно, — мне необходимо с вами побеседовать. Я…

— Разумеется, разумеется, располагайтесь. Я знаю, кто вы и зачем здесь. Меня зовут Вадим Петрович, — он кивнул гостю на одно из сафьяновых кресел, а сам расположился за письменным столом, намеренно прикрывая своей спиной часть фотографий, которые так не терпелось разглядеть гостю.

Вадим Петрович, бледнея от стыда и ярости, откровенно не желал беседовать с этим непрошеным господином, и уж тем более счёл излишним позволить Кантору рассматривать его личные фото, опасаясь возможного неверного представления об их владельце, и вообще о чём бы то ни было. Больше всего на свете ему хотелось выставить вон этого престарелого следопыта, потом зарычать от злобы и страха и наконец-то остаться одному в своём собственном кабинете, подальше от всяких любопытных глаз. Но он, как воспитанный человек, постарался взять себя в руки и никоим образом не выказать своё недовольство.

— Видите ли, Милена была талантлива, по-настоящему талантлива, — начал Вадим после холодного обмена любезностями, — а я всегда настороженно относился к понятию «талант».

— В самом деле? — как ни в чём не бывало спросил гость, то ли ничего не понимая, то ли делая вид, что ничего не понял.

— Да, — уверенно сказал Вадим Петрович. — Для начала, ради него, то есть ради таланта, нужно отказаться от всего на свете, — так сказать, обречь себя на одиночество. А что потом? Потом ты остаёшься без друзей, а все вокруг с неувядающем интересом наблюдают за тобой, ожидают от тебя какого-нибудь подвоха.

— Неужели?

— У Милены, конечно, были свои странности, и я не считаю их ни хорошими, ни дурными. Она делала своё дело, и умела делать его лучше других, а вот отношения налаживать она не умела. Мне кажется, она даже не задумывалась над этим, считала, что она здесь не для того. Среди людей искусства такое часто встречается. Я сам вырос в артистической среде, — он странно задумался, будто вспомнил что-то важное, но вслух лишь сказал: — Да, такое бывает, у нас этим никого не удивишь.

— Да, да, с такими людьми непросто находить общий язык, — понимающе покивал Пётр Александрович. — Скажите, Вадим Петрович, у вас были с Миленой конфликты, профессиональные или личные?

— Что вы хотите сказать?! — вдруг ни с того ни с сего заметно ощетинился кажущийся спокойным Вадим Лебешинский. — Если вас уже успели напичкать закулисными сплетнями, то увольте, я не смогу быть вам полезным.

— Уверяю вас, я ничего не имел в виду, — поспешил успокоить его старик, глядя тем не менее на него в упор, — это был просто стандартный вопрос, всего лишь вопрос. Что же касается сплетен, то они ёщё не успели до меня долететь. Разве что так, самая малость, — лукаво сказал Кантор, неопределенно махнув рукой.

— Мне очень жаль. Мы все потрясены этой ужасной смертью, — ретировался Вадим Петрович.

Он жёстко смотрел на Петра Александровича и ладонью одной руки стал потирать узенькие белые ниточки рубцов на запястье другой. Так он обычно делал в те мгновения, когда голова напряжённо работала или он сильно волновался.

Петру Кантору почему-то показалось, что все здесь несколько перебарщивают с соболезнованиями, все слегка подвирают и делают это откровенно плохо, непрофессионально, как-то некачественно подвирают. И поэтому он решил, что для первого раза более чем достаточно, и для него и для других.

Когда наконец он ушёл из театра и входная дверь за ним захлопнулась, всем вдруг как-то легче задышалось. Все словно ждали, что вот-вот грянет гром и сверкнёт молния, но в этот раз ничего подобного не произошло. В присутствии Петра Кантора все себя чувствовали одинаково неловко, из-за того что он смотрел в упор на человека, если что-то у него спрашивал. Его бесцветный взгляд приводил в замешательство любого.

XXI

Женя Васильева сидела одна в своей плохонькой съёмной квартирке, сидела, словно в тяжёлом погибельном сне, и испытывала странное, трудное чувство, а именно тоску. Она смотрела на свой потёртый временем чемодан и с тоской вспоминала прежнюю жизнь. А что, собственно говоря, вспоминать? Вспоминать-то как будто и нечего, однако, однако воспоминания её мучили, и мучили основательно. Что ни говори, а этот истрёпанный, заезженный чемодан — это её единственное наследство, всё, что осталось от маленькой родины и её прежней жизни.

…Когда-то давно, не в этой жизни, их скромный домик стоял в самом конце тихой, безлюдной немощёной улицы, почти на отшибе. Со всех сторон он был зажат развесистыми яблонями и как будто укутан нежным провинциальным небом, которое так любила разглядывать маленькая Женька. Какой бы дождь ни хлестал стены их дома, какой бы ветер ни срывал его жестяную крышу, а зимний хрусткий снег ни заваливал крыльцо и ставни, в маминой комнате с намытыми полами, с запахом цветов всегда ровным тёплым светом горела её любимая лампа с жёлтым абажуром и местами оборванной плюшевой бахромой. Каждой весной из всех соседних палисадников стекали тонкие ручейки талого снега, стекали они на широкую асфальтированную дорогу, а Женя не могла налюбоваться, как каплет с крыши у них на заднем крыльце. Мама подставляла тазы под водостоки, чтобы потом споласкивать голову или умываться.

Женя помнила, как солнце пригревало молодые яблони у них в саду и они начинали весело болтать, покачивая нагими тоненькими ветками. Бывало осенью, когда небо переставало слезиться, а со всех сторон под ноги Женьке сыпались разноцветные листья, она любила бегать по дорожкам крохотного сада в резиновых сапогах, шуршать по ним подошвами, загребать ногами этот самый нескончаемый листопад, пахнущий белым наливом, хватать руками целые охапки и бросать их себе на голову. Отец во дворе колол сухие дрова, а Женя носила их в сарай, ровно складывала друг на друга, а потом долго, не нарадуясь, смотрела на эту красоту. Это было незабываемое, счастливое время. К вечеру свежий воздух на дворе быстро холодел, и они уходили в дом греться. А потом сидели в комнате за столом под лампой с абажуром и ели необыкновенное лакомство — кислые щи из домашней капусты и свежевыпеченный душистый серый хлеб с тыквенными семечками. После ужина Женя шла спать, а отец зажигал свечи в позеленевшем подсвечнике, и они с мамой тихо о чём-то разговаривали.

В дождливые дни мама быстро перелистывала какие-то модные журналы, а потом весь обеденный стол под жёлтым абажуром становился заваленным выкройками и кусками разрезанной материи. Мама с булавками во рту что-то мастерила, а Женька, не вдаваясь в портняжные тонкости, разглядывала в окно обмытые от пыли яблони и глубокие чернеющие лужи и ждала, когда же по этим самым лужам пройдёт папа, возвращаясь вечером с работы.

Зимними вечерами, когда снегопады стискивали каждый отдельный дом, они с мамой одевались потеплее, весело выбегали во двор, с разбегу валились на снег и подолгу лежали без движения, разглядывая небо, переполненное созвездиями, и молча радовались чему-то, даже сами не знали чему. Во дворе было мертвенно тихо, и Женьке казалось, что она слышит, как бледные светящиеся звёзды перешёптываются между собой и делятся секретами, точно живые…

Мама была полноватая, светловолосая, с очень добрым лицом и хорошими глазами. В своей поношенной домашней кофте она была воплощением тихого семейного счастья и спокойствия для любого мужчины. Её мама любила, её мама умела любить. Самое главное, как казалось Женьке, — это способность любить. Если человек умеет любить, если ему это дано, то он счастливчик. Всё остальное неважно. Ей всегда хотелось задавать людям только один вопрос: «Кого вы любите?», — потому что выше этого ничего нет. Но если она его задавала, то в ответ слышала либо саркастический смех, либо лукавое «Себя!», и Женьке становилось неловко за свои узкие провинциальные мысли. В то время она была чистосердечная, простая девочка, с невинными светлыми и скромными радостями.

Казалось, ничто и никто не способен причинить им вред, разрушить их маленький, счастливо устроенный мирок. Но это была всего лишь наивная иллюзия, ибо счастье семьи, их совместное счастье уничтожил сам отец. Он ей вспоминался далеко, расплывчато, словно в тумане, как будто память нарочно защищала от него Женьку. Как же он, отец, посмел променять самую лучшую в мире маму на какую-то там городскую тощую стервозную девку с длинными, как у аиста, ногами?!

После ухода отца мама сделалась какой-то другой, чужой, пришибленной, что ли, и вся их жизнь в один миг перевернулась. Женька привыкла быть счастливой, но жить по привычке счастливо оказалось невозможно. Всё сделалось другим: и любимое крыльцо, и небо, и трава, и окрепшие яблони, и орущие грачи, и кисти сирени, и раскидистые ветви груш, и разговоры с мамой, — всё было как-то окончательно отравлено, испорчено, изгажено, во всём стояли предательство и измена отца, и ничто уже не радовало ни глаз, ни души Женьки. Весь мир для неё переменился с его уходом. Птицы пели не так самозабвенно, собаки визжали совсем иначе, кудрявая белизна цветущих яблонь поблёкла, а звёзды, звёзды в небе она вообще перестала замечать, просто забыла об их существовании. Всё то прелестнейшее, чем невозможно было устать любоваться, что прежде бессознательно сливалось в её маленькой детской головке с счастьем, посерело для неё, стало ужасным, предательским. Тогда Женя впервые почувствовала несовершенство и несправедливость этого мира, зыбкость и мимолётность его счастья, увидела кратковременность и подлость людской любви. «Неужто совсем, ну совсем ничего нельзя поделать?» — недоумевала тогда расстроенная Женька, глядя на убитую горем мать и раздражённо ковыряя ногами прошлогодние листья в опостылевшем ей саду с побелёнными яблонями.

А мама не плакала, слёзы она сдерживала и на жизнь никому не жаловалась, про отца плохо никогда не говорила, но при виде Женьки почему-то вздрагивала, цепенела и поскорее отворачивалась, а то и вовсе уходила. Она целыми днями изнуряла себя работой то по дому, то в огороде, стараясь физической усталостью приглушить чувство боли. Женя видела, как эта боль тяжело дурманит ей голову. Если бы потребовалось описать маму в нескольких словах, Женя, не раздумывая, сказала бы: тоска, вечная тоска, потрясающая душу боль, и ещё одиночество.

Летом, по вечерам, они с мамой, как и прежде, продолжали ходить на старое озеро с кувшинками. Пахло пшеницей и полем, деревенские собаки обстоятельно и дружно заливались лаем со всех сторон. Шли они, как обычно, узенькой тропкой мимо рослой крапивы и репейников, оборванные или обломанные лопухи лежали здесь же, посреди тропинки, покрытые мягкой пылью, точно присыпанные белой мукой. Тогда мама была с уже запавшими глазами, она шла быстро, но рассеянно, будто не замечая семенящую рядом Женю.

Когда пришли, разостлали на берегу потёртое покрывальце, сели бок о бок и смотрели, как колышется ленивая вода, приводя в лёгкое волнение жухлые, надломанные камыши. После того как отец ушёл к другой, столичной женщине, мама разговаривала с ней совсем мало. Женька умом вроде бы всё понимала, но никак не могла привыкнуть к её молчанию.

— Ты должна учиться и жить в городе, — неожиданно сказала тогда мама, разглядывая свои натруженные, опухшие руки.

— В Белгороде? — спросила Женя.

— Нет, доченька, не в Белгороде. Зачем тебе Белгород? Ты должна учиться в Москве или Петербурге. Незачем тебе здесь оставаться, здесь тебя ждёт ужасная сельская жизнь. Представь себе: выйдешь замуж за картавого Жорку или Стёпку-музыканта, будет он тебе на губной гармошке играть, а ты будешь коров доить, да ещё радоваться, что у тебя какой-никакой, а всё-таки мужик в доме. У других ведь и того не будет. Нравится тебе такая картинка? Босые детишки бегают по двору, а ты, Женюшка, моя доченька, красишь яблони или полешь огород, поправляешь грязными руками съехавшую косынку и дожидаешься, когда же этот самый распрекрасный картавый да рябой супруг с работы вернётся. Не для тебя всё это. Ох не для тебя. Загнёшься ты здесь от одиночества, загнёшься, как пить дать. Потом очнёшься, встрепенёшься, да поздно будет. Одиночество — это ведь не когда ты один, а когда вокруг люди, много людей, а тебе и двух слов сказать не с кем. Понимаешь? Такого, как твой отец, ты здесь не встретишь, такой один на миллион попадается, да и то девки голодные да подлые уведут. Доченька, у тебя прекрасные данные, по тебе сцена плачет. Послушай маму. Твой педагог по хореографии говорит, что у тебя есть шанс.

Тогда при мысли о большом городе Женька вздрогнула. Мама нежно улыбнулась и крепко обняла её, собирая в кулак последние остатки своих чувств. «А если я ЕЁ там встречу? — в явном замешательстве подумала Женя. — Обязательно, обязательно встречу. Как же иначе?» Острое чувство мести тогда сильно ударило в голову. Ей даже показалось, что именно за этим мать отрывает её от себя и посылает в большой шумный свет, именно в мести и есть для неё спасение от скорби. На короткое мгновение Женя почувствовала себя молодой охотничьей собакой, притаившийся у крысиной норы. Жажда мести вдруг взволновала её значительно больше, чем боль в глазах матери. Ей не было страшно встать, собраться и ухать туда, где её не знает ни одна живая душа, где даже нет своего угла. Правда, ей очень не хотелось оставлять мать совсем одну. Однако она загорелась желанием непременно встретить девку, ту самую…

…Воспоминания о счастливой жизни были хорошие, однако они её мучили. Жене врезалось в память, как однажды на репетиции Ася Петровская цитировала какого-то поэта, который сказал: «Воспоминание о пережитом счастье — уже не счастье, воспоминание о пережитой боли — это всё ещё боль». Выходит, правда. О счастье, которого уже нет и никогда не будет, вспоминать больно…

…Женя сидела на кровати, подавленная тем далеким звоном колокола, доносившимся из её памяти. Растроганная своими воспоминаниями и тоской, она тупо уставилась в потёртый бок чемодана. Зачем всё так скверно? Холодное, скользкое волнение металось по всему телу, как стая безмозглых мальков под водой. Женя не любила подобные приступы сентиментальной чувствительности и хотела бы себя от них избавить, однако никак не могла понять, как это сделать. Медленно переведя взгляд с чемодана на подоконник, она увидела фото, с которого ей радостно улыбалась добрая половина труппы: Ася Петровская, Софья Павловна, Милка, Серж Романовский, Платон, Вадим Лебешинский, разные девчонки, и даже она сама. Женя с обезьяньей проворностью подскочила к окну, схватила рамку и со всего маху ударила ею об пол. Стекло тут же разлетелось вдребезги. Жгучая злость высоковольтными проводами загудела у неё внутри. Женя всем телом повалилась на постель, пружины кровати жалобно скрипнули. От скуки, просто так, взять и разбить чужую жизнь, как будто это что-то абсолютно естественное. А как же элементарное представление о морали? Она закрыла глаза, заскрежетала зубами и, уткнувшись в подушку, долго повторяла: «Как же я ненавижу, ненавижу, ненавижу!»

XXII

С самого раннего детства Вадим Петрович Лебешинский понял, что он какой-то несуразный, не такой, как все. Свою обаятельную красавицу мать он любил больше всех на свете, любил жадно и эгоистично. Маленькому Вадиму нравилось притаиться и наблюдать, как мама красит губы перед зеркалом, ему было интересно разглядывать, какая одежда прячет мамино тело, ему нравились разноцветные газовые шарфики на маминой шее. В какой-то момент времени ему очень захотелось походить именно на маму, а не на отца. Так же, как мама, носить туфли на каблуке, красить ногти на руках и ногах бесцветным лаком, подводить, как она, брови. Он мог часами просиживать у маминой косметички в надежде как-нибудь незаметно что-нибудь себе подкрасить, даже неважно что. Иногда мама подмечала этот его необычный интерес к женским вещам, и тогда она подходила к Вадиму, нежно обнимала его за плечи, сажала к себе на колени и говорила, что мальчиков не должны привлекать подобные дамские пустяки. Ещё говорила, что правильнее было бы пойти к отцу и, например, посмотреть с ним какой-нибудь автомобильный журнал с картинками или поиграть в солдатики. Но маленького Вадима, к сожалению, никак не привлекали ни машинки, ни разговоры о них, он оставался холоден к тем мальчишеским подаркам, которые ему дарили родители. Все трансформеры, пистолеты, корабли и вертолёты были свалены в большую кучу в его комнате, и Вадим их просто-напросто не желал знать. В детском саду ему больше нравилось играть с девочками в их девичьи игры, особенно в куклы. Он наблюдал, как странно некоторые девочки выстраивают порядок игры: они делают так, будто кукла всё время плохо себя ведёт, будто она не слушается, и её надо за это наказать. Вадим видел, с каким удовольствием, с размаху, девочки бьют своих ни в чём не повинных кукол. Маленькому Вадиму было жалко кукол, и он из-за них даже ссорился с девочками. Своих кукол он любил, обращался с ними бережно. Ещё любил накрывать чаепитие на маленьком деревянном столике, аккуратно расставлять крошечную пластмассовую посуду, с удовольствием примерял на запястья цветные браслетики, которые одалживали ему девочки. И как-то так само собой выходило, что на мальчиков он не обращал никакого внимания.

Окончательно Вадим растерялся, когда в восьмом классе, на школьном вечере, ему нестерпимо захотелось танцевать медленный танец с одним мальчиком из параллельного класса. Тогда взрослеющий Вадим впервые в жизни испытал такой мощный чувственный импульс, шедший откуда-то изнутри, против его воли, что спина под рубашкой моментально взмокла, а руки мелко задрожали. Вадим, испуганный воздействием этой неведомой силы, стыдясь самого себя, выбежал из школы без верхней одежды, несмотря на первый ноябрьский морозец, упал в засохшие кусты тёмного школьного двора и долго и горько плакал навзрыд. К своему громадному изумлению он вдруг ясно осознал всю тяжесть, щекотливость и нестандартность ситуации, в которой оказался не по своей воле. Вадим понял, как чудовищно несправедливо распорядилась судьба в отношении него и как непросто будет ему прожить жизнь в обществе, где подобные ошибки природы не понимаются и не прощаются.

Превратившись во взрослого мужчину, он довольно быстро узнал, какие бары или ночные клубы полагается посещать, чтобы не оставаться один на один с ночной пустотой, в каких садах предпочтительно прогуливаться по вечерам, чтобы насытить неутомимую юношескую плоть. Так продолжалось до тех пор, пока однажды Вадим не встретил Михаила, или Микки, как он впоследствии стал его называть. После первого же вечера Вадим почувствовал, что ему больше не придётся, ненавидя самого себя, скитаться по городу в поисках случайной добычи на один раз. Вадим будто прозрел: оказалось, другое тело способно быть не только источником наслаждения, оно способно восполнить недостаток банального человеческого тепла и душевной привязанности, о которой так много говорится, но которая так редко встречается.

Микки работал в театре художником по костюмам. Это был немного рассеянный молодой человек с наивным выражением лица, таящим в себе множество соблазнов. Его бронзовые близорукие глаза, такие же рассеянные, как и он сам, постоянно были спрятаны за линзами очков, а чёрные завитушки волос стянуты на затылке в хвост. В нём было что-то такое, что внушало доверие и притягивало Вадима. Именно Микки удалось вернуть Вадиму уважение и к жизни, и к самому себе. После их встречи, впервые за много лет, Вадим утратил свой жалкий вид, почувствовал себя менее уязвлённым и иначе посмотрел на мир. Вскоре его потрясло ещё одно необыкновенное открытие: благодаря Микки Вадим познал, что такое любовь.

Они часами наперебой о чём-то болтали, о каких-то пустяках, казавшихся им крайне важными. Заразительно хохотали, долго бродили по ночам мимо безжизненных мостов и потухших зданий в ожидании нового дня. А потом одновременно замирали, стоя рука об руку, и наблюдали медленный, ленивый восходящий шар белорыжего цвета, золотивший горизонт и подсвечивающий холодную реку. Усталые и замерзшие, они добирались пешком до дома и, улыбаясь друг другу утомлёнными взглядами, обрушивались на постель, бережно обнявшись, мгновенно засыпали, даже не раздеваясь. Они были такие же яркие и весёлые, как утреннее солнце. Им не было никакого дела до тревожного грохота наваливающегося на них дня. Вадим и Микки просто были бесконечно счастливы, и как всякие счастливые глупцы обещали друг другу, что проведут вместе миллион лет.

Но спустя совсем немного времени, всего лишь через два с половиной года, они расстались. Микки предложили выгодный контракт в Милане, и он сделал выбор не в пользу Вадима, не в пользу любви, которую Вадим желал больше всего на свете. Провожая Микки в аэропорту, держа в руках его чемодан, Вадим выглядел оскорблённым и уничтоженным, он содрогался от рыданий без слёз и даже тихонько постанывал от боли. Когда Микки скрылся за турникетом, Вадим ещё долго стоял, не двигаясь с места, он чувствовал себя страшно усталым, просто неспособным двигаться. Приехав домой, он немедленно принял внушительную, но безопасную порцию снотворных таблеток и попытался быстрее заснуть на той самой кровати, которую делил с Микки в течение двух с половиной лет. Он понимал, что теперь всё кончилось и что ему, скорее всего, никогда больше не увидеть Микки. Очень скоро он забудет запах его волос, игру глаз, манящие оттенки голоса. Думая о Микки, Вадим снова был не уверен в правильности и нужности собственной жизни. «Так уж ли необходимо пройти этот путь до конца? Да и зачем?» — всё время вопрошал сам себя Вадим. Он долго лежал на боку, скрючившись в позе зародыша, поджав ноги к животу, скрестив на груди руки, и с силой вдавливал голову в колени. Временами ему казалось, что кто-то наблюдает за ним свысока, за его бессильными муками, кто-то злобно смеётся, потешается над его любовью, и даже осуждает его. И тогда Вадим поспешно натягивал одеяло себе на голову.

В беззащитной позе эмбриона он промаялся до утра, вновь ненавидя и стыдясь самого себя. Он скрежетал зубами до первого луча восхода, прислушиваясь ко всё разрастающейся боли, а потом, не задумываясь, набрал ванну горячей воды. Так на его запястьях оказались белые ниточки рубцов, оставленные холодным тонким лезвием. После тридцати лет одиночества и двух с половиной лет безудержного, невозможного счастья Вадим Лебешинский вновь остался один, без любви, которую собирался дарить и получать всю оставшуюся жизнь, — без любви, которая стала для него надёжным убежищем, непробиваемой бронёй от всех нападок внешнего мира. Ему было больно от этих воспоминаний, слишком сентиментальных, счастливых, слишком ранящих, и он запрещал себе об этом думать. Однако значительно чаще, чем ему бы хотелось, память возвращала Вадима в те два с половиной года, переполненные сбывшимися и несбывшимися желаниями.

XXIII

Располагайся в кресле, Софья Павловна, — Вадим Лебешинский усадил Соню Романовскую в своём кабинете, а сам не спеша закурил, продолжая стоять и держа дымящуюся сигарету тонкими, не то женскими, не то мальчишескими пальцами.

Соня из деликатности отвела глаза в сторону, она нарочно старалась не смотреть на его креативную причёску, благодаря которой волосы выглядели какими-то уж слишком общипанными, на его щетинистый, намеренно не выбритый подбородок, плохо сочетающийся с маленьким ртом, твёрдо очерченным профессиональным татуажем. Откровенный намёк на его нетрадиционные любовные притязания. «Боги, куда же мы катимся?! Ну и времена пошли: мужчины — женщины и женщины — мужчины. Я в джинсах и пуловере, а у него перманент на губах. Хризантемы за ухом не хватает. Красота, да и только!»

Однако, несмотря на все свои внутренние саркастические ухмылки, Софья Павловна уважительно относилась к профессионалам, к мастерам, знающим свое дело, а Вадим Петрович, истинная правда, был знатоком театра. Вот уже двенадцать лет Вадим Лебешинский именовался не только художественным руководителем, но и по совместительству финансовым директором театра. Ему легко удавалось совмещать две эти непростые должности. Он имел свои взгляды на режиссуру, умел ставить хотя и незаурядные, но порядком поднадоевшие всем спектакли как-то так, что повторяющиеся не одно десятилетие, а то и столетие сцены не набивали оскомину у театральных балетоманов и не слишком театральных зрителей. Кроме того, он обеспечивал успех также и коммерческой стороне предприятия, делая возможным максимально комфортную работу всей труппы и обслуживающего персонала. Вадим без труда договаривался о гастролях в провинции и за границей родных просторов, не обременяя своих подопечных всякими там ненужными деловыми формальностями. Словом, коммерция поддерживала талант, а талант, в свою очередь, не подводил коммерцию. Вадим вместе с коллективом проработал много лет, и все могли бы смело сказать, что он не только обладает солидным запасом востребованных идей, но и в целом печётся о репутации театра.

— Приношу свои соболезнования, Вадим Петрович. Пусть земля ей будет пухом. Видно, её время пришло, покойница, царствие ей небесное, и так побыла достаточно на этом свете.

— Ты так считаешь?

Вадим поднял брови, затушил сигарету о пепельницу и положил руки в карман пиджака, обнажая хрупкие немужские запястья с едва заметными белыми ниточками рубцов. Он немного походил по кабинету, подошёл к столу, зачем-то помешал ложечкой остывший кофе без сахара, поморщился, поднеся к губам крохотную чашку, и выпил всё содержимое как лекарство. Соня чувствовала себя неловко, она сама не могла разобрать, то ли она сочувствует, то ли нет. Если сочувствует, то из любезности? Или всё же искренне сожалеет?

— Благодарю, Соня, благодарю. Если позволишь… если позволишь… словом, словом, я думаю, нет нужды просить тебя о молчании. Я надеюсь, ты понимаешь, насколько неуместно будет оглашение, признание и к каким последствиям всё это может привести. Ты понимаешь, что я имею в виду. В сложившихся обстоятельствах моя персона может вызвать подозрения в первую очередь.

От неожиданности Соня Романовская вздрогнула, но постаралась скрыть своё изумление. Она собралась было открыть рот, чтобы что-то сказать, но быстро передумала. Соня явно нервничала, но предпочла сделать вид, что ей всё это безразлично, и осталась непринуждённо сидеть в кресле. Она пристально посмотрела на Вадима Петровича и даже подивилась его безмятежности.

— То есть ты хочешь сказать… — она не смогла окончить, — Вадим Петрович, я не намерена причинять тебе неприятности, но это невозможно будет утаить, всё равно это скоро откроется. Давай расскажем, незачем затягивать петлю, — её голос звучал вполне искренно.

«Будем надеяться, что на него не наденут наручники… пока, во всяком случае. Да ладно, обо всём на свете можно сказать „невозможно“, пока это не случится в первый раз», — уже более хладнокровно и рассудительно подумала Софья Павловна.

— Как себя чувствует Серж? — спросил Вадим, не обратив внимания на слова Сони.

Соня усмехнулась. Да… тут такие дела, а у него одно на уме. Вот бедняга. Конечно же, она была осведомлена о неравнодушии художественного руководителя к её собственному сыну, но не придавала этому никакого значения. Она любила Вадима своеобразной любовью. Почти все в театре любили Вадима Лебешинского за полное отсутствие высокомерия и жажды славы. Иногда над ним подшучивали девчонки, предлагая пойти на свидание, зная, что он не сможет им нагрубить. Он редко бывал в плохом настроении и, даже ловя на себе некоторые брезгливые взгляды, не позволял дерзостей. Соня Романовская прекрасно знала семью Вадима, знала, насколько Вадим хорошо воспитан, сдержан и умён, и в связи с этим его интерес к Сержу более походил не на падение нравов, а на досадное недоразумение. Да и Серж давно вышел из возраста неоперившегося птенчика, он стал взрослым мальчиком и не нуждался ни в каких нравоучениях.

— Репетиции отменены до особого распоряжения Петровской. У всех эмоциональный шок, людям надо оправиться. Увидимся, Вадим Петрович, — быстро сказала Соня, принудив себя улыбнуться, и поскорей вышла из кабинета.

Минуту или две Вадим Петрович Лебешинский сидел без движения, потом неторопливо закурил, уставившись пустыми глазами в чернильный прибор на письменном столе, а затем резко развернулся к фотографиям в рамках, расположившимся на стене за его спиной. Он оглядел их все, но дольше всего его взгляд задержался на той, где черноволосый молодой парень, ничуть не похожий на всех прочих молодых людей, в футболке с длинными рукавами и мечтательными глазами беззаботно смеётся, глядя на Вадима. Воспоминания о нежданном том счастье всегда оборачивались для Вадима невыносимой болью, и даже сейчас, по прошествии времени, на его лице застыла всё та же боль. Потом он уделил внимание ещё одной, той, на которой старая дама в очках в немыслимой лягушачьей оправе, согнувшаяся от бремени лет и тяжести бриллиантов, сидит в плетёном кресле, закутавшись в плед из соболя, возле роскошного загородного дома и снисходительно кому-то улыбается в объектив.

XXIV

Несколько дней спустя, ранним утром, Платон со своим старым дедом сидели в буфетной за овальным столом, белеющим камчатной скатертью, скатертью с хрусткими изломами кружевных складок, свисающими по краям стола. Они сидели в той самой буфетной, где когда-то, совсем недавно, гостила Милена Соловьёва, где он провёл с ней несколько счастливых, незабываемых часов. Он будто бы даже сейчас чувствовал здесь следы её присутствия. Платон живо вспомнил её прямую спину, смоляные волосы и тонкую руку с фужером радлера. Ему хотелось думать о ней, как о живой, но это было нелегко. Зловещая тишина в буфетной навевала мысль о смерти, и даже запах разлитого по чашкам кофе и благоухание свежевыпеченных галет не заглушали её навязчивости.

— По заключению медицинской экспертизы, в крови Милены обнаружено огромное количество гликозидов, которые и… словом, словом, её отравили, — спокойно сказал Пётр Кантор, пытаясь размочить галету в кофе.

— Не очень улавливаю твою мысль, дед. Что это значит — её отравили? Официальное медицинское заключение гласит: анорексия, кахексия и, как следствие, суицид на фоне полного физического и нервного истощения организма — отозвался Платон, разглядывая затуманенными, безжизненными глазами серебряные кольца от салфеток. Ему очень хотелось пойти покурить, но выйти из-за стола раньше положенного срока было не совсем удобно.

— Не будь столь наивен, мой мальчик. Такие, как она, совсем не так оканчивают свою жизнь. Кроме того, в ней не было неврастеничной болезненности, а без этого суицид практически невозможен. — Скверная выходит история. Вот что я тебе скажу.

— Пожалуй, да, — согласился Платон.

— А какое ты имеешь представление об этой девушке?

Платон отмалчивался, находясь на грани ярости и страха, но не желал, чтобы дед заметил его чувств.

— Шарма ей не занимать, — начал рассуждать старый Кантор, — удивительно красивая и, говорят, талантливая женщина — в её случае природа не поскупилась. Такие люди, как она, своеобразные заложники этих даров, и вреда от них обладателю гораздо больше, чем пользы. Кроме того, у таких, как она, должно быть, немного друзей — если они вообще уместны, — зато много завистников. У таких, как она, много любовников, а любви нет. Такие, как она, не любят своих любовников, они ими просто владеют. Эта девушка любила напускать на себя некую ненужную, хотя и безобидную дерзость, которая намеренно дистанцировала её от других, вот это я заметил.

— Это поведение можно по-разному истолковывать, — отозвался Платон.

— Да? Как же именно? Как именно трактуется дерзость, грубость, невоспитанность? — дед нарочно провоцировал Платона, подталкивая его к откровенным размышлениям.

— Нет, неправда, она не такая. Она хорошая девушка. Просто она таким образом защищалась от людей. Понимаешь, дед, её цинизм — это своеобразный чехол, который оберегает произведение искусства от посягательств извне.

— Допустим. Ещё кофе? — поинтересовался Пётр Александрович, видя, что чашка внука давно пуста. — Но кому-то ведь она помешала, причём помешала настолько всерьёз? — неожиданно спросил Платона старый Кантор.

— Надеюсь, ты не собираешься меня допрашивать?

— Помилосердствуй, я ведь не по этой части. Криминалистический анализ мне не по зубам, но… но сила наблюдения доступна почти любому, и даже такому старому и выжившему из ума, как я. Однако, мой мальчик, совершено преступление. И не нужно быть великим сыщиком, чтобы понять — преступления бывают спонтанные и тщательно спланированные. Совершить убийство — это полдела, нужно уметь его ловко скрыть или замаскировать под самоубийство.

Платон пристально смотрел на деда, совсем не узнавая его и не совсем понимая его слова.

— Вряд ли, — продолжал старик, — вряд ли она могла принять добровольно за один раз такую смертельную дозу препарата и ещё после этого отправиться репетировать генеральную. Следов насилия на ней не обнаружено, — стало быть, никто её не неволил и она принимала эту отраву самостоятельно в течение какого-то длительного времени. Зачем? Выходит, принимала по незнанию, ибо сводить счёты с жизнью не входило в её ближайшие планы. Следовательно, кто-то её незаметно этой отравой подкармливал. Кто бы это мог быть? А это мог быть только человек, всё время находящийся рядом, так сказать под рукой, и имеющий веский мотив. Кто-то, кому она сильно мешала. Таких людей не слишком много, но всё же более чем достаточно. Проживала она одна, постоянного мужчины в доме не было. Случайные кавалеры не в счёт. Остаётся что? Театр. Да, мой мальчик. Остаётся театр. Её отравил кто-то, кто тесно общался с ней в театре и мог ежедневно подмешивать гликозиды, скажем, в травяной чай, не в воду, потому что вода мгновенно меняет вкус и цвет, а в современные травяные чаи, особенно элитных сортов, можно подмешать любую гадость, и будет почти незаметно. Либо это какая- то случайная случайность, но, клянусь Богом, этот вариант можно даже не рассматривать.

— Да брось ты, дед, кто её мог отравить? Старая буфетчица Ивета? Девчонки в раздевалке? Петровская или Романовская в припадке ненависти? Серж в порыве злобы? Лебешинский… из-за чего-нибудь, хотя нет, Лебешинский вряд ли.

— Никаких припадков и порывов, мой мальчик. Это хладнокровное, запланированное убийство. Кроме того, не идеализируй ваш рабочий артистический климат, он показался мне не слишком здоровым и не очень свежим. Там немногим удалось проявить себя, не все таланты замечены и открыты, не все оценены по достоинству. У кого-то саднит старая обида, причинённая первой любовью, кому- то досаждают старые рубцы. Ясно одно: у каждого своя причина злобствовать. Но всё-таки кто же из них?

— Думается мне, что ты, дед, себя накручиваешь и твои выводы надуманны.

— Отнюдь, мой мальчик. Я философ и до этого не опущусь, как говорил один германский мыслитель: «Философия никогда не унизится до задачи и претензии на то, что нужно, мол, создать мировоззрение». Мировоззрение, система взглядов… — вдруг забубнил старик, уйдя в какие-то свои мысли, — окружающая действительность… так-так…

Пётр Кантор внезапно легко поднялся со своего места, заложил большие пальцы рук в широкие проймы фланелевой жилетки и принялся расхаживать взад-вперёд по буфетной перед самым носом Платона, порядком его раздражая.

— Мне просто необходимо срочно отправиться в театр, мой мальчик, — неожиданно сказал Пётр Александрович.

— Прости, но я не смогу составить тебе компанию. И предупреждаю, в театре сам чёрт ногу сломит, — отозвался Платон, в глазах и голове которого был устойчивый плотный туман, не позволяющий ему различать собственные мысли.

XXV

Серж ровно посапывал, раскинувшись на широкой кровати Аси Петровской. От его по-детски безмятежного сна веяло покоем, и ей совсем не хотелось его будить раньше времени. Ася провела рукой по его гладкой спине и плечам, и мелкая дрожь пробежала вдоль её позвоночника. Она тихонько уселась рядом с ним на кровать по-турецки и стала разглядывать его волосы без единой белой прожилки, его знакомое и очень далёкое лицо с высокими скулами, тяжёлым мужским подбородком, тронутым едва заметной утренней щетиной.

Да, Серж много моложе её, но какая ему от этого выгода? Что, собственно говоря, этот юнец, от которого всё ещё пахнет свежими яблоками вперемешку с материнским молоком, делает в её постели? Она ведь не его муза. Или ему некуда деться и он решил… Отоспаться он мог бы и у себя дома.

На самом деле всё предельно просто: он так же одинок и несчастен, как и она. Разница лишь в том, что у него впереди ещё долгая вереница бесцельных или осмысленных, болезненных, мучительных, счастливых, трудных, горьких, сладких и ещё чёрт знает каких скитаний, с нервными срывами и телесными недомоганиями, а она часть своего пути уже кое-как, с грехом пополам, прошла. Она-то через двадцать лет будет уже довольно… Позвольте, позвольте, а что же такого тяжкого с ней произойдёт через каких-то там двадцать лет? Скорее всего, она станет старше, но всего лишь на чуть-чуть, да, совсем незначительно, и на её внешности это не сильно скажется. Через двадцать лет она ни за что не расстанется со своим хореографическим преподаванием. Будет всё так же стройна и гибка, её узловатые с юности ноги по-прежнему будут безупречной длины, а гордая спина останется всё такой же ровной, как и двадцать лет назад. Безумства и горести любви останутся в прошлом, вызывая в памяти лишь некоторое недоумение да, может быть, снисходительную улыбку. Так что в её ближайшем будущем всё не так уж мрачно.

А вот он, что же станется с ним, с мужчиной за сорок? Мужчина за сорок. Да… Любопытно было бы взглянуть, что сделается с этим сегодняшним прекрасным, свежим принцем Альбертом? Итак. К сорока годам он придёт несколько потёртым жизнью, поиском счастья и женщинами. Ну что поделать, в его случае это неизбежно. Для одних счастье — это отсутствие боли, череда тягучих, спокойных дней, унылых до тошноты, а у других счастье — это насыщение сильным чувством удовольствия. Однако и то и другое — полнейшая бессмыслица, ибо боли вокруг слишком много, а удовольствиями невозможно насытиться, точно так же как трудно окончательно утолить любовный голод. Но после этого самого поиска, да и без него тоже, у Сержа появятся седина и морщины, которые, как сказал, кажется, Фолкнер, принято называть преждевременными, оттого что вся жизнь всегда преждевременна, оттого-то так страшно и так тревожно. Тревога и страх, без них не обойтись. Далее Серж, как мужчина много лет работающий телом, вдруг обнаружит, что после сорока он должен трудиться головой. А как это, головой? В таких случаях они все испытывают отрезвляющий шок, через который им предстоит пройти, просто необходимо пройти. А потом, к своему великому удивлению, он ещё обнаружит, что, оказывается, живёт не своей жизнью. Да, именно не своей. Как же так? И задумается над извечными вопросами для тех, кому за сорок: куда он держит путь и вот об этом ли он всегда мечтал? Да, возможно, и путь был выбран неверно, если вообще был выбран, и мечтал он, конечно, не об этом, но что сделано, то сделано. Этот страшный вопрос вопросов поголовно накрывает стареющих мальчиков, особенно после сорока лет. Тело его, само собой, уже будет не таким послушным и исполнительным, как прежде. Молодые, нетерпеливые, животные объятия останутся далеко в прошлом. Ах, как обидно, не правда ли? После сорока лет у мужчин тело становится глуховатым, правда пока только на одно ухо, и команды мозга слышит всего лишь через раз. И что тогда? А тогда они, испугавшись смутного мерцания старости, как провинившиеся ученики, выходят гуськом на хрупкий лёд депрессии, боясь даже не одиночества — об этом они думать отказываются, — а всего лишь уединения, потому что это самое уединение может им напомнить о грядущей неизбежности тёмной бездны, которую каждому предстоит пополнить собой, так сказать поучаствовать в круговороте жизни.

Мужское «завтра», оно ведь рано начинает подступать, подползать и заглядывать в их весенние души затуманенной осенью. Возможно, оттого-то они так рано и начинают отбиваться от возраста, отрицать возраст, стараться не думать о нём, выбирая женщин с каждым годом всё моложе и моложе. И встречаются они с ними вовсе не для того, чтобы найти родственную душу — помилуйте, конечно же нет, — им необходимо удостовериться, что неизбежный процесс старения, оказывается, можно временно избежать, и он их пока не касается. Уже после сорока они боятся встречаться с ровесницами, и не потому, что те теряют привлекательность, вовсе нет, просто их повергает в смертельный ужас мысль о своём собственном возрасте. С молодыми любовницами они оттягивают не старость (все знают, что борьба со временем — это абсолютная бессмыслица, хотя, одновременно, и неистребимая заманчивая иллюзия), — они из страха оттягивают саму мысль о затихающей, замолкающей, засыпающей старости. И далее, словно вышколенные трагикомики, заученно уверяют друг друга, что у мужчин после пятидесяти всё ещё только начинается, или нет, даже после шестидесяти у них всё только начинается. Как мило, не правда ли? Они зачем-то начинают подводить какие-то там совершенно ненужные промежуточные итоги, как бы оправдывая своё бессмысленное существование, изо всех сил пытаясь отыскать в нём смысл. А рано или поздно, спустившись в долину отчаяния, они обязательно задаются вопросом: так уж ли необходимо доживать до естественной смерти? Бедняжки!

Её ситуация, ситуация Аси Петровской, через двадцать лет не будет столь плачевной, и она совсем не уверена, что через двадцать лет распахнёт свои объятия, позволяя в них укрыться потерявшемуся в жизни мужчине сорока с хвостиком лет. Нет-нет, она никогда и ничего не делает против своих желаний. После сорока все мужчины — жалкие потеряшки, даже весьма состоявшиеся, даже те, которое вполне убедительно играют роль победителей. Убедительные победители — забавная игра слов для взрослых мужчин, не так ли? Ася лениво зевнула, прикрыв рукой лукавую женскую улыбку, словно кто-нибудь её мог увидеть помимо посапывающего Сержа.

Сегодня Ася была настроена несколько лирически. Жаль, что она никогда не умела писать стихи. Что-то ей подсказывало, что именно в таком состоянии и должна рождаться строка. Досадно, что она не владеет пером и вдохновение не подталкивает её руку к бумаге, ибо всё остальное для стихосложения у неё есть. А именно: она одинока, влюблена, ну или почти влюблена, в молодого мужчину, слегка сентиментальна, совсем чуть-чуть, что и говорить, немного истерична, как и положено взрослым одиноким женщинам, и от пары-тройки бокалов сухого мартини или рюмки водки среди ночи не откажется.

Ася нехотя поднялась, закрыла окно, чтобы избавить своего юного возлюбленного от городских бензиновых испарений, которые поутру просачивались с улицы в спальню вместо полагающегося свежего воздуха. С некоторым недоумением она взглянула на кактусы, то ли украшающие, то ли безобразящие её подоконник, словно видела их впервые, и тут же трезво рассудила избавиться от всех этих сомнительной красоты колючек, дабы, Боже упаси, не походить на флоберовскую Эмму Бовари.

Пройдясь по спальне, она вновь оказалась рядом с ничего не подозревающем о своей тяжёлой мужской участи, мирно спящим Сержем Романовским. Ася намеренно стащила с Сержа угол одеяла, чтобы вслед за широкой спиной выглянула узкая мужская талия. Потом очень медленно Ася изогнулась в знак удовольствия, как сиамская кошка, объевшаяся чужих, зато очень вкусных сливок, вытягивая вперёд невероятно длинные ноги. Теперь уже с нежным презрением она взглянула на обнажённую спину и талию Сержа, резко втянула носом воздух с едва уловимым его запахом и радостно перевела взгляд на растерзанную ночным безумным пожаром постель. Ну что же, прекрасное начало дня!

XXVI

Вы прекрасно выглядите, Ивета Георгиевна, — с энтузиазмом сказал старый Кантор, вновь подходя к стойке закулисного буфета.

— Что вы себе позволяете? Что за майсы[16], любезнейший? — резковато отозвалась буфетчица, поворачиваясь к нему.

На мгновение Петру Александровичу стало стыдно за своё притворство, но ему было нужно задать Ивете пару вопросов. Да и с чего, собственно говоря, начинать разговор с приличной дамой, если не с комплиментов, пусть и неискренних.

— Знаете, любезнейший, — заявила она, — в наше время мужчины говорят комплименты женщине не для того, чтобы выразить своё восхищение, а чтобы как-то начать разговор. Так я вам скажу: я иногда смотрюсь в зеркало. И что я там вижу? О-о-о… Но аз ох-н-вэй. Многим женщинам кажется, что если мужчина говорит им комплименты, так он так-таки и считает. Как вам это? А?

Пётр Кантор ещё в прошлый раз заметил, как Ивета Георгиевна переходила от одной формы речи к другой. Включала и выключала акцент, точно радио. Да, здесь все артисты, и все играют роль. Или не все? Кто-то всё равно рано или поздно проговорится. Впрочем, он ни на что особенно не рассчитывал.

— Сожалею, если разочаровал вас, — как можно нейтральнее начал Кантор, — но вот в прошлый мой визит вы подробно описали саму Милену Соловьёву, но ни словом не обмолвились о её личной жизни. Какие у неё были отношения с противоположным полом, в театре, разумеется?

— Я думаю, у многих при виде неё сердце начинало биться сильнее, но несчастную Милену это оставляло равнодушной. Ваш внук Платон вам об этом лучше расскажет.

Старый Кантор заметно растерялся — разговор оборвался не начавшись. Он стоял с недоумевающим видом, прислушиваясь к внутреннему голосу, но тот, как назло, молчал.

— Ивета Георгиевна, — пробормотал наконец Кантор, — вы человек наблюдательный и тонко чувствующий. Скажите, не сталкивались ли вы с чем-нибудь необычным, нетипичным в последнее время?

— Не собираюсь раскрывать ничьих тайн, — Ивета словно начала оправдываться, — скажу лишь то, что всем известно. Не так давно я оказалась случайной свидетельницей одной, как вы выразились, нетипичной ситуации. Милена и Вадим Лебешинский, наш худрук, устроили много шума. Это был настоящий скандал. Да-да, я сама слышала, когда шла по коридору мимо его кабинета. Я не очень разобрала о чём идёт речь, но он страшно кричал на Милену, а это как раз не в его духе, на него это не похоже.

— Вы подслушивали? — игриво, совсем как школьник, поинтересовался Пётр Александрович. — Вам, вероятно, не говорили в детстве, что подслушивать некрасиво?

— Ха, притушите ваши глазки, любезнейший. И я запрещаю вам разговаривать со мной таким тоном, а остановилась я лишь потому, что речь у них шла не о работе. Это всего лишь любопытство, но оно абсолютно бескорыстно, уверяю вас. Лебешинский кричал как резаный, что не собирается выворачиваться наизнанку ради прихотей двух маразматичек, молодой и старой. Человека либо одаривают, либо нет, и условия здесь неуместны. Ещё орал, что не желает быть запуганным, и пусть они обе катятся ко всем чертям вместе с их грёбаными деньгами. Да-да, именно так и сказал: «грёбаными деньгами», а для него это несвойственно, он исключительно вежлив.

— То есть вы хотите сказать, речь шла о каких-то деньгах, не имеющих отношения к театру? — игриво-хитрое выражение сошло с его старого лица.

— Кто кого хотел брать за шкирку, как щенка, кто кого тыкал носом, я так и не разобрала. Но разговаривать так с Миленой было непозволительно никому. Потом отворилась дверь кабинета, и Милена, как ни в чём не бывало, нисколько не обидевшись, не испугавшись, не оскорбившись, выпорхнула и удалилась прочь, будто ей ничего не нужно от этой жизни, будто никто на неё не орал. Лебешинский остался в кабинете один, и выглядел он при этом отталкивающе — так неприятно, словно с него содрали кожу живьём. Понимаете? У меня было такое ощущение, что это она с него содрала кожу.

— Вы натолкнули меня на интереснейшую мысль. Ваше любопытство относительно этого драматического происшествия, фрау, заслуживает всяческих похвал, тем более что оно продиктовано лучшими побуждениями.

«Итак, — забубнил себе под нос старый Кантор, — Милена Соловьёва, привыкшая к тому, что ею только восхищаются, позволяет обращаться с собой непочтительно. Интересно знать, почему?»

XXVII

Молодой человек, окажите любезность, так сказать исключительно в порядке одолжения, — просящим голосом обратился старый Кантор к Сержу Романовскому, как раз выходящему из тренажёрного зала, — я вас надолго не отвлеку.

— Да, да, конечно, — равнодушно согласился Серж, — проходите сюда, здесь никого нет, и нам, то есть вам, никто не помешает, — он пошире открыл дверь, пропуская вперёд старика.

— Об этом можете не беспокоиться, наш с вами разговор сугубо конфиденциален, так сказать с глазу на глаз. Кроме того, я не болтлив, — поспешил успокоить Сержа Пётр Кантор.

— А это уж на ваше усмотренье, — так же равнодушно отозвался Серж.

Пётр Александрович вошел в тренажёрный зал, где резко пахло мужским потом, силой, юностью, здоровьем, глупым хихиканьем, запретными поцелуями украдкой — словом, всеми теми прелестями жизни, которые так внезапно и так некстати покидают человека, распрощавшись с ним однажды и навечно. Эти невозможные запахи заставили Петра Александровича вспомнить о своей молодости и тяжело вздохнуть по этому поводу.

— Сергей… — едва было начал старик.

— Лучше Серж, — поспешил поправить его Романовский, — я не Сергей, понимаете, это чужое имя?

— Отлично, отлично понимаю, — пытался замять некоторую неловкость Пётр Александрович, — и, кроме того, приношу вам свои соболезнования…

Серж промолчал, а старый Кантор покровительственно похлопал его по предплечью.

— Замечательно держитесь, молодой человек. Если вы не возражаете, мне бы хотелось задать вам пару вопросов относительно Милены Соловьёвой, — как можно спокойнее говорил старик, чтобы не сделаться отвергнутым и не спугнуть желание юноши разговаривать с любопытным стариком.

— Спрашивайте, — неожиданно равнодушно ответил Серж, отвернулся и уставился в пустоту.

— Как вам кажется, что здесь всё-таки произошло? Ведь вы, как никто, знали Милену.

— Что здесь произошло я, представьте себе, не знаю, но могу сказать как партнёр, что она была крепка как вол, понимаете? И здоровье у неё великолепное. То есть было… здоровье. Она никогда не болела, не жаловалась на недомогание, мигрень — словом, на всякую бабскую хрень, как Ась…, ой, простите. Я хотел сказать, что организм имела отменный. И ни в какие самоубийства я не верю.

— Стало быть, её убили?

— Не исключено, — слишком быстро согласился Серж, — врагов у неё было предостаточно, но за наших я ручаюсь. Никто из труппы на такое не способен.

— Почему же?

— Знаю и всё.

— А позвольте полюбопытствовать, на что вы опираетесь в своих рассуждениях?

— Как на что? На ощущения, конечно, на интуицию.

— Отлично, отлично, — подбадривал старичок, — Серж, а с кем у неё отношения особенно не ладились?

— Что вы такое говорите?! Вы действительно думаете, что кто- то может кого-то взять и отравить только лишь потому, что не ладились отношения? Если так, то Милку давно бы уже двадцать раз отравили или пристукнули. Одно дело спать и видеть, как бы ей нагадить, и совсем другое — взять и отравить. Это же полная ерунда. Мне кажется, для того чтобы убить человека, нужен повод посолидней, чем разлад в отношениях.

— У вас был долгий роман?

— Неправильный вопрос. Дело не том, долгий он был или быстрый, а в том, что он ни меня ни её никак не осчастливил. Мне порой было трудно преодолевать отвращение, глядя на её равнодушие, на её безразличие и всё такое. Я бы, между прочим, предпочёл не знать некоторые подробности её личной жизни, но она была настолько жестока и бесцеремонна, что даже не удосуживалась это скрывать. Так что мои отношения с ней были слишком примитивными, примерно как икота или, скажем, зевота, а что? — с некоторой горечью проговорил Серж.

— Вы ревновали её?

— Ревновал? Не говорите глупости. Ха-ха, разве я так уж плох, так уж похож на сумасшедшего павлина, издающего гневные истерические вопли?

— Не похожи, ни в коем случае не похожи, — констатировал старик.

— Она слишком часто пыталась выцарапать мне глаза по каждому пустяку, постоянно мелко шантажировала, говорила, что совсем скоро, буквально завтра, откажется от меня как от партнёра по сцене и заменит кем-нибудь другим. Ну и что? Уверяю вас, моя мужская гордость не поругана и достоинство не оскорблено. Всё это спит сладким сном в ожидании настоящей любви, а до тех пор… скука и отсутствие всякого интереса к мелким бабским гнусным проделкам. Я не был её пленником. И вообще, если вы думаете, что я беспутник, ущемленный в правах, то зря, я в этом деле собаку съел.

— Да я, собственно, Серж, ничего такого и не думаю.

— Ревновать Милку, это всё равно, что влюбиться в Терпсихору Летнего и ревновать, когда на неё садятся голуби или мимо проходят заинтересованные мужики. Бред какой-то. Я ведь не собирался с ней играть в семейный очаг, так что и раны я теперь не зализываю.

Пётр Кантор внимательно разглядывал молодого человека, стоящего перед ним, и понимал, что тот входит в редкое число людей, которые никого не изображают — ни обманутого любовника, ни сентиментально-проницательного деятеля с высокохудожественным вкусом, завсегдатая балетной сцены, ни дамского угодника, ни рубаху-парня. Словом, он не играет, не заигрывает, и не переигрывает. Или наоборот, он искусный актёр, и сейчас эту искренность не испытывает, а всего лишь симулирует? Жизнь — это такая занятная игра, в которой все постоянно жульничают. Интересно, он об этом знает или нет, ведь он уже довольно большой мальчик, хотя на вид ещё очень наивный.

— Вы её не ревновали, ну допустим-допустим, — согласился старик, — но ведь Ася Петровская вполне могла ревновать её к вам?

— Аська? — Серж, как неотёсанный мужлан, почесал себе затылок рельефно накаченной рукой и, кажется, собирался почесать подмышку, но вовремя спохватился и передумал. — То есть, простите, Ася Николаевна. Да, могла. Она могла ревновать и ревновала, но только она вежливо ревновала, так сказать деликатно, без всяких там бабских излюбленных выяснений. И я ей за это очень благодарен. У меня настоящая аллергия на скандалы. Понимаете?

— Более чем, — согласно кивнул Пётр Александрович, тщательно перебирая сухими пальцами звенья своей нагрудной цепочки.

— Как вам кажется, Серж, Ася Николаевна могла отравить Милену, ну, скажем, из ревности?

— Да нет же, нет, я вам говорю, — его равнодушные глаза стали потихоньку наливаться яростью, а лоб наморщился так, словно он забыл таблицу умножения, — Ася — необыкновенная женщина, неспособная на такую гнусную бабскую истерику да ещё с отравлением.

— Увы, увы, мой юный друг, такие, с позволения сказать, казусы время от времени случаются как с обыкновенными, так и с необыкновенными влюблёнными женщинами, — сардонически вставил старик.

— Влюблёнными, — смущенно, не без некоторого стыда повторил Серж, — но вы поймите, что я за их чувства не отвечаю.

— Но ведь кто-то её всё-таки отравил? Кто-то ей подкладывал капсулы с гликозидами в сумочку, кто-то ведь осмелился на такую дерзость — рассуждал вслух Пёрт Александрович. — Довольно странно, что все постоянно пристально всматривались в Милену, но при этом никто и ничего не замечал. Смотрели, смотрели и просмотрели главное. Возможно ли такое?

— Не удивляйтесь, в театре всё возможно, — опять же безразлично сказал Серж.

— А вы могли её отравить, Серж? — буднично спросил Кантор, словно речь шла о самом пустяковом занятии. Спросил и тут же стал наблюдать за его выражением лица.

— Я? Что вы такое говорите? Какая гадость! — Серж смутился, голос его заметно дрогнул: — Это не я! Зачем мне её травить, подумайте? Она мне не мешала, я мог бы просто её бросить, расстаться! — быстро заговорил Серж, как провинившийся ребёнок. — Да, она меня порядком раздражала, но если травить всех женщин, которые досаждают или раздражают или с которыми переспал, то никого не останется в живых. Извините, что я вам такое говорю.

— Но ведь она вам, как вы только что сказали, она будто бы угрожала отказать в рабочем партнёрстве, не так ли, Серж?

— Да мало ли чего она там болтала. Мало ли чего они все болтают. Балетные — это ведь особые женщины.

— Что это значит — особые женщины?

— А это значит, что вся их женская природная наглость, глупость, подлость удваивается, утраивается, удесятеряется, возводится в степень. Вот что это значит! — теперь он заговорил крайне раздражительно. — Здесь они все, как одна, амбициозные, напыщенные, злобные, здесь всем главные партии подавай, и никак не меньше, побрякушки покрупней да мужика побогаче. Это потому что всю жизнь они живут голодные, недокормленные, вцепившиеся днём и ночью в свои драгоценные телефоны, недотрах… то есть я хотел сказать недолюбленные. Вот представьте себе, что у вас был трудный день или какой-нибудь неприятный разговор, представили? Что вы делаете? А делаете вы вот что: приходите домой, съедаете кусок чего- нибудь повкусней да побольше, а то и не один, запиваете чем-нибудь не слишком полезным, но зато вкусным, и всё, и жизнь вроде как налаживается, вроде и чёрт с ней, с проблемой-то. А они, они не могут ничего заесть, ничем закусить, им ведь не положено, они подчинены режиму, подсчёту съеденных калорий в свежих огурцах и чае без сахара, и боже упаси чай выпить с сахаром. Только и остаётся, что разврат натощак да ещё бриллианты. У этих бедолаг вся жизнь, так сказать, натощак. Посидите всю жизнь без еды, не жрамши, как говаривала Майя Михайловна Плисецкая, поголодайте-поголодайте, вот тогда и увидите, что станет с вашим характером и с вашей головой. Крыша съедет, отвечаю!

— Как вы, однако, нелюбезно о них отзываетесь. Вы, Серж, в своём роде безжалостный, я бы даже сказал, скандальный хроникёр. Боюсь, если бы они вас услышали, то не поняли и не разделили ваших высказываний, и вам бы точно не поздоровилось.

— Плевать я хотел на их взаимопонимание, на них самих, и вообще на всё плевать! Спросите у еврейки Ветки, она знает закулисную историю каждой юбки, и эти истории полны сплетен, ненависти, бедности, зависти, — в общем, не всегда красивые истории.

— Неужели?

— А вы как думали? Все такие милые, как на сцене? Женщины-актрисы, или балерины, неважно, ведут себя так, как простому человеку сложно понять, но я приноровился, я сговорчивый, покладистый конёк. Я вам так скажу: они завидуют всем, кто успешнее их, они могут со злостью относиться даже к очень близким, к родным людям, если те более востребованы на сцене. На сцене, понимаете? Все их мысли суетны, каждый прожитый день направлен на удовлетворение собственной гордыни. Сцена! Сцена! Мать её…

тьфу, гнусный балаган. Это не женщины, это собаки без ошейника. С ними пообщаешься — позавидуешь голубым, честное слово.

— Если я вас правильно понял, Серж, если тщеславие пьянит их прелестные головки, то тщеславие для них есть некая идея, ради которой они способны на многое, и отравление в данном случае — своеобразный способ отмщения тому, кто умаляет их собственный талант и красоту. Верно?

— Не знаю! Может быть, и так, вам виднее, — насупился Серж.

— А Лебешинский?

— А что Лебешинский? Лебешинский, хоть он и не мужчина, ну в полном смысле слова, понимаете? Но он редкое исключение. Он не мелочен, как большинство собратьев по «перу», не тщеславен, не завистлив, в этом-то и есть вся его ценность. Немного растерзан, но… тут уж… Его беречь надо, как музейный экспонат. Главное, вы поймите одно: я никого не травил! Не травил! Не травил! Я ещё не лишился здравого смысла! Слышите?

— Более или менее, и даже не смотря на то, что у вас несколько своеобразное трактование здравого смысла, — старый Кантор сочувственно улыбнулся Сержу. — Однако, молодой человек, большое вам спасибо. Очень приятно, я безмерно рад.

— Приятно что? — не понял Серж.

— Приятно то, что вы никого из себя не строите, не притворяетесь, в наше время это не часто встретишь.

— Что толку притворяться-то? Разве можно стать тем, кем притворяешься? — по-детски мечтательно спросил Серж.

— Итак, вы Милену не травили, — тут же приземлил его старик. — Допустим, Серж, допустим. Но кто же тогда?

— Откуда же мне знать, мать вашу так! — снова взвинтился Серж, нараспев произнося гласные. — Что же вы ко мне привязались- то? А? Я никак не могу собраться с мыслями! И вообще, не могу себе представить, что в этом дурдоме происходит! И я не умею расхлёбывать то, о чём не имею ни малейшего представления!

XXVIII

Тучи основательно решили напасть на город. Они без промедления давили те крохотные просветы синего беззащитного, беспомощного неба, которое ещё несколько минут назад радовало глаз своей неискушённой наивностью. Мгновенно всё стемнело, и по оконному стеклу надоедливо зашуршал дождь. Сильный порыв ветра согнал маленьких растрёпанных воробьев под крышу соседнего дома.

Женя стояла у забрызганного дождём окна своей съёмной квартирки, смотрела на перепуганных воробушков, врасплох застигнутых дождём и трусливо жавшихся друг к дружке. Ей было сиротливо и холодно, так же как и им, но только вот ей прижаться было не к кому. Сейчас она тряслась как в лихорадке. Стёкла почти звенели от ветра. Где-то громыхало, но молний не было видно. Ветер то ненадолго затихал, словно выбившийся из сил, то начинал неистовствовать с удвоенной силой. Жене захотелось домой, к маме. Побыстрее прижаться к маме, обхватить её широкую талию двумя руками, уткнуться носом в мамино плечо и, наконец, почувствовать на своей голове её нежную шершавую руку. А потом побежать в сторону высокого частого леса, что у обрыва, стоять в луже в резиновых сапогах на босу ногу и долго-долго вдыхать острый, резкий воздух, пропитанный сильным ливнем, прислушиваясь к шуму листвы и щёлканью веток.

Охваченная сомнением, Женя совсем приуныла. У неё мало шансов отмолчаться и ничего не объяснять. Пока её, правда, никто ни о чём не спрашивает. Впрочем, нет, уже ведь приходил дед Платона и задавал свои дурацкие вопросы. Такой ни за что не отвяжется. Старым людям до всего есть дело, из-за того что нечем больше заняться. У них нет своей жизни, и они везде суют свой длинный нос. Вот если бы это был не старый дед, а, скажем, молодой мужчина, то у него было бы две жены, три любовницы, как и полагается, куча детишек, как брачных, так и внебрачных, обязательства перед всем этим курятником, вечная нехватка времени и денег и, самое главное, абсолютное отсутствие интереса к чужим проблемам. Со своими бы разобраться! А что ещё делать любопытному старцу, полному сил и энергии, как не копаться в чужом белье?

А если она сама расскажет правду — ей поверят или нет? Сколько же из этого всего будет неприятностей?! Из театра выгонят и обязательно посадят в тюрьму. Да, непременно посадят. Может быть, стоит рассказать этому деду какую-нибудь выдумку, складную, правдоподобную выдумку? Не правду же ему рассказывать! Да и кому нужна правда, если цель всё равно не достигнута. Может быть, стоит с кем-нибудь посоветоваться? Ну разве можно быть настолько идиоткой, чтобы искать советы в таком деле.

Отец Жени всегда говорил ей в детстве, что каждый человек в первую очередь отвечает перед самим собой, он и есть для себя главный судья. А потому, неоднократно наставлял отец, человек должен поступать так, как ему подсказывают собственные убеждения, а не чьи-то там советы.

В последнее время, после смерти Милены, ей всегда было тревожно. Шум ветра за окном звучал слишком властно, словно пугал её. «Какой странный город, — неожиданно подумала Женя, — тёмный, враждебный, в нём совсем не бывает солнца, а если оно и показывается, то бросает несколько торопливых лучей, будто бы всё время спешит куда-то, опаздывает, и снова надолго исчезает. Что же это такое? Так и до сумасшествия недалеко». Мгновенная бледность разлилась по щекам и резко изменила внешность. Женя провела руками по лицу, словно старалась её смахнуть. Тревога. Она никак не могла притерпеться к этому чувству. Да и можно ли к нему приноровиться, справиться с ним, свыкнуться? Евгения села на пол, свернулась клубочком и стала издавать тоненькие звуки, похожие на попискивание брошенного котёнка. Никогда в жизни ей не было так противно, как сейчас. В голове всё смешалось: предательство, ложь, любовь, убийство, искусство, и от этого всего на душе лежал тяжёлый камень. Теперь она что, превратилась в героиню уголовного романа? Подавленная всеми этими выводами, Женя собиралась разрыдаться, но не смогла. Итак, признаться во всём или продолжить сошествие в ад?

XXIX

Софья Павловна, прошу вас уделить мне несколько минут вашего драгоценного времени, — старый Кантор сначала просунул только несколько взъерошенную голову с редеющими седыми волосами в балетный класс, а затем он появился целиком. Появился, одёрнул пиджак, поправил серебряную цепочку в петлице и тут же начал расшаркиваться перед лаковым «стейнвеем» Сони Романовской.

— Вы ещё не отказались от этой безумной затеи?

— Какой затеи?

— Как это какой? Самостоятельно вести следствие? — отозвалась слегка побледневшая Соня. Она сидела за роялем во всем блеске своей женской красоты, и старик это отметил не без удовольствия. В габардиновом костюме «Барберри» терракотового цвета, восхитительно оттенявшим её тело, но при этом предательски выдававшим её внезапную бледность настолько, что эта самая бледность стала слишком очевидна. Софья Павловна, едва касаясь клавиш подушечками пальцев с ярко-красными ногтями, наигрывала адажио из «Жизели» и притоптывала одной ногой.

— Честно говоря, нет. Кроме того, я крайне болезненно реагирую, когда убивают человека, с которым мне довелось лично познакомиться. Я уж не говорю о справедливости, которая должна… словом, восторжествовать… и прочем таком… А вам всем здесь в театре неужели совсем не хочется…

— О нет-нет, — не слишком деликатно оборвала его Соня, — мы вовсе не толпа людоедов, которые жаждут дополнительной крови. Просто не хочу об этом думать. Я женщина, а женщинам недоступно логическое мышление, у нас и без того, знаете ли, одно противоречие является следствием другого. Так что, я считаю, лучше не забираться в дебри.

— Полагаю, вы слишком скромны и недооцениваете себя.

— Если вы оградите меня от ваших коварных вопросов, Петр Александрович, — Софья Павловна позволила себе быть игривой, но не переходя грань приличий, — то я как-нибудь обязательно исполню для вас интермеццо си минор Шумана, — сказала она так, будто речь шла как минимум о горячем любовном свидании.

— Покорнейше благодарю за столь заманчивое и неожиданное предложение, — подыграл ей в тон старый Кантор, и его глаза неожиданно загорелись молодым блеском, — но, боюсь, уже тому много лет, как я перестал интересоваться Шуманом, несмотря на то что в былые времена этот немец как-то особенно меня вдохновлял.

— Как обидно, как обидно! — Соня попыталась, как умела, изобразить сожаление. — Ну что ж поделать, так и быть, придётся поработать сорокой, вопрошайте.

— Благодарю ещё раз, — галантно поклонился старик. — Софья Павловна, между покойной Соловьёвой Миленой и Вадимом Лебешинским в последнее время были какие-то размолвки, несогласия? Вы ничего не слышали? Возможно, они публично ссорились?

— Ах, вы об этом? Может быть, всё-таки сыграть для вас что- нибудь, к примеру ноктюрн Грига или сонату Гайдна? — нарочито глупо оттягивала время Соня.

— В другой раз, Софья Павловна, в другой раз.

— Ах, Пётр Александрович, не понимаю, к чему весь этот дворцовый этикет, в самом деле? Если вы спрашиваете об этом, стало быть, уже всё прекрасно знаете и без меня. Народ у нас, знаете ли, не самый застенчивый на свете, в пору кляп в рот вставлять. Поэтому не вижу в своих ответах очень большого смысла.

— Софья Павловна, не откажите в любезности старику, я несколько привередлив, зануден, что поделать, но в моём возрасте это простительно. И всё-таки, что между ними произошло? — почти умоляюще клянчил старик.

— Ну, если вы так настаиваете! — против своего обыкновения Соня опустилась почти до шёпота, вместо звонкого, уверенного голоса. — Надеюсь, вам, Пётр Александрович, доводилось прежде слышать имя Зои Фёдоровны Лебешинской?

— Да… то есть, ну… По правде сказать…

— Не утруждайте свою память, прошу вас. Я вам напомню. Зоя Фёдоровна Лебешинская — великая русская балерина, о таланте которой… в общем не принято спорить. Дружила с самой «Мадам семнадцать».

— С кем, простите, дружила?

— Так звали Матильду Кшесинскую. Видите ли, Матильда Феликсовна питала некоторую слабость к рулетке, ну и коротала себе вечера в Монте-Карло, потихоньку просаживая там царскую казну, а ставки делала всегда на одно и то же число. За это её и нарекли соответственно. Так вот, Зоя Фёдоровна Лебешинская в своё время была не менее блистательна, сотрудничала со многими труппами мира… Характер, надо сказать, тоже имела на редкость стервозный. Профессиональный имела характер. Она долго прожила в Европе, просто-напросто взяв да и позволив себе однажды не вернуться с гастролей. Но спустя много лет постарела, стала выглядеть удручающе, расчувствовалась, рассинтементальничалась и всё-таки возвратилась на покинутую Родину. Вокруг неё тяжёлых сплетен и домыслов всегда было не меньше, чем самых ярых влюблённых поклонников с их преданным обожанием. А женщиной Зоя Фёдоровна оказалась совсем не бедной, но, к сожалению, бездетной, а благотворительностью, как и положено настоящей балерине, увы, не увлекалась. Догадались, к чему я клоню? Своими детьми Зоя Лебешинская не обзавелась, зато её ближайшие родственники в этом очень даже преуспели, подарив великой русской балерине хоть и косвенных, но всё же настоящих наследников, что было как нельзя кстати, или, наоборот, совершенно некстати. Ну а теперь самое интересное, — Соня прервалась на многозначительную театральную паузу. — Под конец жизни Зоя Фёдоровна сделала некоторые имущественные распоряжения в пользу двух своих двоюродных внуков, а точнее, внука и внучки. Фамилии назвать или в этом нет необходимости, а, Пётр Александрович?

Взгляд у Кантора под нахмуренными бровями был до того недоумевающий, что Софья Павловна не рискнула его томить понапрасну и быстро продолжила:

— Вадим Лебешинский и Милена Соловьёва — троюродные или какие-то там дальние брат и сестра. Они унаследовали громадное состояние своей дальней родственницы Зои Фёдоровны Лебешинской.

— Неужели?

— Только прошу вас, не говорите, что вы это впервые слышите.

— Клянусь вам, впервые!

— Вы легко это можете проверить, Пётр Александрович.

Эта новость неожиданным образом пронзила старика, и теперь настала его очередь побледнеть. Он внезапно почувствовал, как нечто пробежалось галопом по его спине и упало куда-то в тесные ботинки, отчего они стали ещё теснее и неудобнее. Ему даже пришлось опереться рукой о лакированную крышку рояля с разложенными на ней листами партитур.

— Вы позволите присесть, Софья Павловна? — тихо проговорил старик.

— О, разумеется, прошу вас, располагайтесь, — Соня указала на стул, стоящий по соседству с её чёрным бокастым «стейнвеем».

— Вадим Петрович и Милена всерьёз недолюбливали друг друга и всячески старались скрыть своё родство, пусть и дальнее, — вновь заговорила Соня с интересом охотничьей собаки, почуявшей, что в кустах кто-то притаился, причём неважно кто. У неё даже порозовело лицо в цвет терракотового костюма и азартно заблестели глаза.

— Справедливости ради могу добавить, что об этом почти никто и не знал, да они и сами, кажется, давным-давно об этом позабыли, если бы бабка Зоя со своим завещанием им не напомнила. Видите ли, никто не знает, каким образом этой женщине, не будучи замужем, удалось скопить столько денег.

— Простите мою бестактность, Софья Павловна, но о какой всё- таки цифре идёт речь, как вы полагаете?

— Понятия не имею, — как маленькая девочка, передёрнула плечами Соня. — Положим, серьги, по очень приблизительным оценкам, стоимостью в два миллиона долларов, или чуть больше, ей в своё время подарила сама Кшесинская, но, помимо этого, имеется солидный счёт в Швейцарском банке и не очень скромный домик в пригороде Парижа. Это же целая куча денег. Совсем неплохо для одинокой старушки. Не правда ли?

— Софья Павловна, а из-за чего они недолюбливали друг друга, как вы полагаете?

— Два лидера, — тут она иронично ухмыльнулась, — два лидера, занимающие доминирующее положение. Милена была точной копией своей прабабки Зои Лебешинской, да и Вадим Петрович слеплен из того же теста. И дед, и отец его были дирижёрами в академических театрах, — дирижёрами, заметьте, с большой буквы, умеющими извлечь из оркестра любые краски. Вадим вырос в театре, он сросся с ним, как и Милена, как и все их предшествующие поколения. Открытой агрессии в отношении друг друга они, конечно же, не проявляли, но…

— Стоп, я ничего не понял, в данном случае речь ведь не идёт о доминировании-подчинении, иерархических отношениях и прочих родственно-рабочих глупостях. Деньги, Софья Павловна, это ведь совсем иная, совсем иная субстанция, не так ли? Двое внуков унаследовали огромное состояние поровну. Ну и очень хорошо, и прекрасно, ну и замечательно. Из-за чего же им здесь-то конфликтовать?

— Совсем не хочется прослыть сплетницей и интриганкой, — сказала Соня проникновенно, — но, Пётр Александрович, поговаривают, что малютка Милена угрожала Вадиму Лебешинскому лишением наследства. И непонятно, насколько серьёзными были её намерения.

— Вот тебе и раз, — ни к селу ни к городу сказал старый Кантор, — то есть как это угрожала лишением наследства?

— А вот так. Угрожала, да и всё. Милена иногда ядовито хихикала и говорила Вадиму Петровичу, что как-нибудь непременно поведает их общей бриллиантовой старушке о любовных пристрастиях её многообожаемого внучка. Наша прелестная балетная малютка злобно хохотала прямо в кабинете у Вадима Петровича, словно человек, выросший вне культуры, и при этом красочно описывала, как завещание тут же будет изъято и составлено новое, исключительно в её пользу. Вот так-то! Бабушка хоть и испытывала искреннюю привязанность к своему любимцу, но избегнуть разочарования ей, скорее всего, никак не удастся, а потому путь к наследству может быть отрезан для Вадима Петровича раз и навсегда.

Соня Романовская говорила как заведённая, явно афишируя свой откровенный интерес в этом странном деле, и даже не прикрывалась правилами хорошего тона.

— Очаровательной Зое Фёдоровне, несмотря на все её долгие годы излишеств и праздной пресыщенности, удалось-таки дожить до глубокой старости. Ей стукнуло много, очень много лет, и она была не слишком здорова. Вадим знал это, он ездил к ней в больницу, и знал, что она тяжело больна. Я тоже иногда её навещала, так, по старой дружбе… Одна из дежурных медсестёр мне сказала, что Вадим Петрович долго сидел у Зоиной постели, а когда ушёл, та осталась лежать без сознания. Он знал, повторяю, знал, что бабушка умирает. И это произошло, это случилось, она умерла ровно через сутки после его визита, а спустя ещё одни сутки Милена Соловьёва была отравлена этими самыми гликозидами.

— Дьявольщина, — задумчиво произнёс Пётр Кантор.

— У Вадима непростая судьба, — продолжала Соня, глядя прямо в глаза собеседнику, — как бы это сказать, он слишком издёрган жизнью. Вы понимаете, о чём я говорю?

— По совести сказать, Софья Павловна, не совсем.

— Видите ли, Вадим с юности был пропитан страхом общественной неприязни за свою принадлежность к… ну. Словом, без особой надобности он не осмеливался в этом признаваться, хотя все и так всё знали. Однако горькая обида за все эти чудовищные условности взращивала в нём агрессивность, которая всё чаще и чаще давала о себе знать. Вадим был убеждён в своей невиновности, а все физические недоразумения относил на счёт превратностей судьбы. И он, разумеется, приходил в ярость, когда Милена позволяла себе быть с ним настолько несдержанной, и даже откровенно грубой. Она знала, что он одинок, слишком одинок, знала, что у этого человека нет ничего — ни семьи, ни возлюбленных, ни друзей, — и тем не менее позволяла себе подобные садистические выходки.

На лице, в уголке правого глаза, у Сони пульсировала крохотная жилка — верный признак перевозбуждения.

— Да, и ещё. Согласно действующему завещанию, если один из них умирает, то всё отходит оставшемуся наследнику, — после всего сказанного на её лице появилось умиротворённое выражение. — Если один умирает, то всё наследует другой, — повторила Соня тихим голосом.

«И что она здесь старается мне внушить? Мир искусства с его более чем откровенными нравами был, есть и будет обиталищем пороков. Ну и что из этого? Ну и ради бога. Здесь гетеросексуальные отношения всегда были несколько отжившими, устаревшими, что ли, вышедшими из моды. Скорее, наоборот, именно любовь мужчины и женщины у них сделалась редкостью, — невольно размышлял Пётр Кантор. — Софья Павловна умна, это безусловно, но, кажется, не добродетельна. А ум без доброты — смертельное оружие. Или я ошибаюсь? Она умеет быть любезной по необходимости, полезной, вот как сейчас, и даже быть может ласковой, когда ей никто не прекословит. Но зачем ей вся эта трогательная откровенность? Она ведь просто-напросто валит Вадима Петровича. Но зачем, Mein Gott[17], она его валит? Почему она не держит свой прелестный язык за зубами? Женская месть? Женская обида, или что-то ещё? Она пытается натолкнуть меня на мысль, что убийца — Вадим Лебешинский. Впрочем, версия эта вполне убедительная, с железным мотивом, хотя и маловероятная. А интересно, сама Соня Романовская могла незаметно подкармливать Милену гликозидами? Конечно, могла! Только зачем, зачем, где у неё мотив?»

— И наконец, самое последнее, Пётр Александрович. Финансовое положение театра… как бы помягче выразиться… несколько затруднительно, а обладание бабкиным наследством — это прекрас… — Соня театрально запнулась и преднамеренно оборвала сама себя.

— Вы, вероятно, хотели сказать, что это прекрасный способ выбраться из подобного рода неприятностей? — попытался ей помочь старый Кантор.

— Именно это я и хотела сказать, Пётр Александрович, — наивно опустив глазки, как юная гимназистка, сказала Соня Романовская, — но попрошу не истолковать мою откровенность во вред…

— Об этом не беспокойтесь, дорогая Софья Павловна. Однако, если вы не возражаете, отвлечёмся от наследства. И позвольте задать вам последний вопрос. А какие у вас были отношения с Миленой Соловьёвой?

Лицо Сони Романовской мгновенно приобрело заострённые очертания, а во взгляде появился излишний трагизм.

— Видите ли, не знаю насколько это всерьёз, но ею был увлечён мой сын. Милена — проницательная девушка, она артистична, талантлива. Как мать, я не могла бы пожелать лучшей партии. Кроме того, они были партнёрами по сцене и выглядели вполне счастливыми.

— Да, всё это так, — почти промурлыкал старый Кантор, — но с какой стороны посмотреть. Ведь рядом с такой жёсткой женщиной, как Милена, у мужчины всегда есть риск утратить себя, собственную самоценность, индивидуальность. Есть отношения, в которых мужчине, впрочем, как и женщине, неведома открытость и искренность, зато хорошо известны барьеры и препятствия. Не знаю, как себя проявляла в обществе мужчин Зоя Фёдоровна Лебешинская, но о такую хрупкую женщину, как Милена Соловьёва, мужчина запросто может сломать свой хребет. Да-да, Софья Павловна, я нисколько не преувеличиваю. А это, знаете ли, не только досадно, но и довольно оскорбительно для мужского пола. От подобных мыслей всё внутри переворачивается. Только не говорите, что не думали о том, какая судьба уготована вашему чудесному мальчику рядом с этой женщиной. Вы же не станете отвергать очевидность. Не так ли, Софья Павловна?

Соня хотела было возразить, но осеклась, она почувствовала какой-то тяжёлый шум в голове, и даже её доселе горящие глаза в миг подёрнулись плотной дымкой. Старик это заметил и саркастически улыбнулся:

— Генетика, Софья Павловна, — страшная штука, страшная, уж поверьте. Итак, я имел дерзость интересоваться вашими отношениями с Миленой, а теперь позволю себе ещё большую дерзость задать вам последний вопрос. Возможно, вы самостоятельно решили избавить собственного сына от этой самой нежелательной действительности? А, Софья Павловна?

Разговор снова замер. Соня незаметно хватала ртом воздух, и старому Кантору стало её даже жалко.

— Ваши жестокие гипотезы, Пётр Александрович, не слишком- то уместны. Попридержите ваши нездоровые фантазии хотя бы из соображений общественных приличий, — с нарастающим раздражением наконец-то высказалась Соня.

— Благодарю вас, любезная Софья Павловна, благодарю, и вынужден откланяться, — он взглянул на свои карманные часы. — Но я ещё вернусь. И помните, даже в самых хорошо спланированных преступлениях есть ошибки, — зачем-то сказал старик, глядя прямо на Соню и пятясь спиной к двери, но Соня Романовская не совсем поняла, что он имеет в виду.

— Итак, — старый Кантор чуть слышно бурчал себе под нос, передвигаясь по коридору. Он тщательно запрятал часы в боковой карман жилетки и принялся рассуждать об услышанном. — Итак. Даже если в этом храме искусства царит культ одного божества — тщеславия, то деньги, что ни говори, совсем иной, но не менее почитаемый людьми божок. Наследство. Ну что ж, неплохо, неплохо. Наследство. Это сладкое слово — наследство, сладкое и одновременно опасное, обжигающее, опаляющее своим магнетизмом. Это волшебное, магическое слово наследство, такое непривычное в этой стране и тем не менее такое притягательное. Слово с сокрытыми в нём фантастическими возможностями, слово, переворачивающее судьбы, сулящее несметные блага, возносящее до небес и… отнимающее жизни. Непростое слово, я бы даже сказал, трудное. За этим словом могут скрываться различные дурные умыслы и действия, включая самые тяжкие преступления. Да, такова участь этого головокружительного слова… Ну ладно, отвлечемся от банальной жизненной лирики. Итак, двое внуков унаследовали поровну огромное состояние. Софья Павловна пытается взвалить убийство на Лебешинского, несмотря на то что Милену Соловьёву ненавидели почти все и многие имели желание и мотив её прикончить. Что это значит? Он виновен или она метит на его место? Или…

XXX

Выпьете со мной по рюмочке? — поинтересовался Вадим Лебешинский у вновь посетившего его Петра Кантора. Вадим попытался было улыбнуться, но, по-видимому, безуспешно. Однако хорошее воспитание Вадима Петровича, его приветливые манеры всегда складывались в добродушные лучики вокруг глаз и очень его выручали. Это произошло и теперь.

— Пожалуй, не откажусь, — согласился старик, не без удовольствия разглядывая чёрный костюм Лебешинского, сшитый из мягкого кашемира, на котором выгодно выделялась ослепительно-белая шёлковая сорочка с выпущенными манжетами, свободными и от пуговиц и от запонок.

— Что предпочитаете — коньяк или виски? — Вадим решительно ухватился за обе бутылки, предчувствуя неприятный разговор.

— На ваше усмотрение, — светским тоном отозвался Пётр Кантор, усаживаясь в кресло напротив письменного стола Вадима Петровича.

Вадим понимающе кивнул, достал из бокового шкафчика два зазвеневших бокала и щедро плеснул в каждый. Один поставил перед гостем, а из другого отхлебнул основательный глоток и лишь после этого позволил себе опуститься в кресло. Хорошая порция водки или виски всегда умела притупить шипы душевных горестей. Сквозняк из открытой форточки бесцеремонно шевелил бумаги на столе, бесцеремонно настолько, что они могли вот-вот разлететься по кабинету, но Вадим Петрович, казалось, этого не замечал. То ли борясь со страхом, то ли просто подбадривая себя, но, поколебавшись мгновение, Вадим Петрович вторично и довольно жадно приложился к напитку. «Если он надерётся, — подумал старый Кантор, — то этот дополнительный штрих будет очень даже кстати».

— Вадим Петрович, какие у вас были отношения с Миленой Соловьёвой?

— Какого чёрта, Пётр Александрович? Что вы себе позволяете? — Лебешинский удивлённо уставился на старого Кантора, будто видел его впервые.

— Ничего особенного. Я провожу независимое расследование, — преувеличенно любезно ответил Пётр Кантор, он лишь пригубил коньяк и тут же поставил стакан на письменный стол Вадима. — Вадим Петрович, вы, разумеется, не станете отрицать, что Милена Соловьёва — ваша дальняя родственница и не так давно она угрожала вам лишением наследства? — глядя прямо в глаза собеседнику, спросил старик.

Вадим Петрович моментально смутился от столь неожиданного вопроса и некоторое время не мог прийти в себя. Ему даже показалось, что его горло как-то сжалось, сделалось слишком узким и стало пропускать меньше воздуха.

— Послушайте, это были её больные фантазии, в завещании не указывались никакие дополнительные условия, — сказал он потерянным голосом, совсем позабыв, что ещё раз хотел приложиться к коньяку.

— Да, но его можно было изменить, и причём не в вашу пользу, — держа в руках свои собственные часы на цепочке и внимательно их разглядывая, спокойно сказал Пётр Александрович. — Вадим Петрович, вы бы прикрыли форточку, а то, не ровён час, заболеем.

— Посудите сами, — начал Вадим и заёрзал в кресле, — Зоя была очень старой женщиной, возможно, у неё даже начинал развиваться первичный маразм, или что там развивается у стариков, но она никогда не страдала строгими пуританскими правилами. Зоя всю жизнь прожила на балетной сцене, а там нашего брата, уж поверьте мне, Пётр Александрович, предостаточно. Она брала себе в партнёры и дружила именно с ТАКИМИ мужчинами, и не считала их прокажёнными или второсортными. Зоя к этому относилась более чем спокойно, её вовсе не смущали казусы подобного рода. Так что я совсем не уверен, что её осведомлённость относительно моей личной жизни что-то изменила бы в её намерениях.

— Как знать? Как знать, Вадим Петрович? — охваченный азартом охотника сказал Кантор.

— Не говорите глупостей, — вспылил Вадим, почувствовав внутри, в шее и спине, шуршание разраставшейся паники в сочетании со злостью, но панику тут же поймал, сумел взять себя в руки, решив не обуздывать злость и пока оставить её погулять на свободе. — Зоя, впрочем, как и Милена, всю жизнь любила только сцену и только саму себя, она никогда и ни к кому не испытывала привязанности. Такие люди-нарциссы равнодушны ко всему, что не касается их лично. Они наглядный пример безразличия, они всегда одиноки — и на сцене с партнёрами, и в артистической гримёрке, где полным-полно народа, и в собственной постели с любовниками и любовницами, — им вообще нет дела ни до кого и ни до чего. Хоть это вы в состоянии понять?! — продолжал откровенно злиться Вадим. — И в конечном итоге, я думаю, что бабке Зое было бы безразлично, кто какую любовь предпочитает.

— Скажите, Вадим Петрович, в случае её смерти вы вступаете во владение наследством единолично?

— Кажется, да.

— Вот вам и мотив, — прохладно сказал Пётр Кантор, сверкнув ртутно-металлическим блеском глаз.

— Мне кажется, вы позволяете себе лишнего, Пётр Александрович. Смерть Милены и Зои — это роковое стечение обстоятельств. Уверяю вас, я тут ни при чём, — Вадим вновь несколько растерялся и бросил на старого Кантора почти умоляющий взгляд, но тот предпочёл сделать вид, что ничего не заметил.

— И последний вопрос, Вадим Петрович. Простите уж мне моё любопытство. А финансовые дела театра в превосходном порядке?

Старый Кантор увидел слишком очевидную растерянность на лице Вадима. Тот смотрел перед собой и молчал, потирая запястья рук.

— Бьюсь об заклад, что это не так, Вадим Петрович. И дополнительные денежные вливания были бы как нельзя кстати, чтобы кое-как выправить дела.

Теперь Вадим Лебешинский из обычного, то тихого, то потерянного наблюдателя превратился в совершенно иного человека. Сейчас растерянная женщина, которая по недоразумению природы пребывала в его теле, ненадолго покинула Вадима Петровича, и вместо неё появился холодный, властный руководитель театра, достойный наследник своего родового древа.

«Да, правду говорят: там, где женщины и бриллианты, там беда», — подумал старый Кантор, и при этой мысли по его спине неожиданно побежали мурашки.

— Как мне показалось, вы несколько сгущаете краски, Пётр Александрович, — заговорил Вадим подчёркнуто учтиво, — в театре всё не так уж и плохо. Ему ничто не угрожает и без денег Зои Фёдоровны Лебешинской. Также поспешу сообщить, меня никто и никогда не содержал. Даже если бы меня и вовсе не упомянули в завещании, я бы и то не расстроился. Я всю жизнь занимаюсь делом, я получаю радость от работы и всё про себя знаю. Как говорится, дураков работа любит. Я всегда сам оплачиваю свои счета и привык заботиться о деньгах. И я не позволю вам втянуть меня в эту мутную тяжбу. Да, деньги добывать тяжело, но для меня это так же естественно, как дышать. Кроме того, я не расчётлив и не жаден. И агрессивным быть тоже не хочу, так что не заставляйте меня, мне это не нравится, — с каждым словом его голос становился увереннее и крепче, пока не превратился в распорядительный, а сам Вадим Петрович еле сдерживал теперь явно мешающую ему ярость.

— Но зачем кому-то, кроме вас, убивать Милену Соловьёву? — спокойно спросил старик и сделал крохотный глоток из бокала, явно игнорируя эмоции собеседника.

— Вы забываете, Милену не убивали, она сама довела себя до печального исхода. Кроме вас, никому не приходит в голову выдвигать версию об убийстве. Никто в это не верит. А вы, Пётр Александрович, человек свободный, скучающий, вот скука вам, вероятно, и навеяла все эти детективные страсти.

— Это убийство, Вадим Петрович, и, как мне кажется, не без вашего участия.

— Это переходит всякие границы, такими обвинениями так просто не бросаются! Вы же должны это понимать, чёрт вас побери, Пётр Александрович!

— Ну, какое же это обвинение, помилуйте, Вадим Петрович. Это всего лишь вопрос, я допускаю, разумеется, что он не совсем обычный, но тем не менее и ответ на него может быть как утвердительный, так и отрицательный.

— Меня приводит в замешательство ваша чрезмерная заинтересованность в этом деле, Пётр Александрович, — с недовольным видом, но как можно спокойнее заявил Вадим, — вы чего хотите, отыскать отравителя Милены или решительно вознамерились сделать этим отравителем меня?

— Ни в коем случае, Вадим Петрович, помимо вас есть ещё несколько претендентов, имеющих мотив, не столь веский, как у вас, но всё-таки.

— О ком именно вы говорите?

— Посудите сами, Вадим Петрович: Петровская ревновала Милену к Сержу Романовскому, а ревность, как ни крути, — мотив. Сам Серж был по уши сыт её изменами, кроме того, Милена постоянно досаждала ему своими выходками и угрожала прекратить совместную работу. А для творческого человека, увлечённого карьерой и самим собой, это существенно. И тоже очень похоже на мотив. Софья Павловна Романовская, чтобы избавить сына от нежелательной ситуации, вполне могла приступить к решительным действиям. Далее, девушки из кордебалета все, как одна, завидовали Милене Соловьёвой, а зависть — это опять же, опять же мотив, Вадим Петрович. Вот видите, что получается? Конечно, их мотивы не столь ярки и очевидны, не так хорошо прорисованы, как ваш, и они лежат в несколько иной плоскости, но тем не менее я не могу сбрасывать их со счетов.

— Но ведь это чертовски унизительно, — вскричал Лебешинский, израсходовав весь очередной запас терпения, сверкая глазами и раздувая ноздри.

— Что именно унизительно, Вадим Петрович?

— Видеть в людях, случайно оказавшихся рядом, потенциальных убийц! Если они и кудесят, если и ведут себя неподобающим образом, то, Пётр Александрович, это вовсе не даёт вам право…

— Приношу свои извинения, Вадим Петрович, приношу свои извинения, — прервал его старик, вынув молодцеватым движением часы из нагрудного кармана и краем глаза взглянув на них, — на сегодня вынужден откланяться — боюсь, буфет закроется и я останусь без чая, а в моём возрасте это категорически, категорически противопоказано. Но надолго не прощаюсь. До скорой встречи, Вадим Петрович, — сказал он, закрывая за собой дверь, отчего несколько листов бумаги мягко спланировали со стола на пол.

— Можешь не торопиться, чёрт бы тебя забрал, — ударив кулаком по столу, прошипел Лебешинский закрытой двери, потом вскочил, подбежал к окну и в сердцах захлопнул открытую форточку.

XXXI

С вечера, Платон забыл закрыть окно в своей спальне, и одна выбившаяся из сил ставня всю ночь и утро надоедливо стукалась о деревянную продольную перекладину, издавая усталые звуки. Сначала ему хотелось встать с кровати и наконец закрыть эту самую ставню, спасти её, избавить от порывов ночного ветра, но потом, немного поразмыслив, он быстро пришёл к выводу, что сделать это у него просто нет сил.

Под сенью замаячившего отвратительно-розового рассвета, с его неуместными, беспардонными, раздражающими бликами, прорезающими мертвенный мрак комнаты, под сенью разных тяжких мыслей Платон Кантор лежал на спине, подложив ладонь правой руки себе под затылок. Шли дни, отбивали часы без минут, летели минуты без часов, а он всё лежал обессиленный, вспоминая снова и снова то, что бывает с человеком однажды в жизни, да и то не с каждым. Вспоминая то, что уже никогда не повторится, не будет живым и нежным.

«Я хочу тебя, хочу смеха твоего, хочу злости твоей, хочу ласки твоей, — плакал без слёз Платон, покусывая посиневшие губы, — Я хочу к тебе, я ищу тебя в каждой проходящей женщине, но они совсем на тебя не похожи, и я их за это ненавижу. Отзовись, любовь моя, приди ко мне во сне, покажись, ну хоть посмейся надо мной». Уже несколько дней Платон не вставал с постели, не ходил в театр, не прикасался к еде, а только тяжёлыми, путаными словами выпускал наружу свою боль. Он мечтал уснуть и увидеть её во сне, но сон не приходил, и он её не видел. Платон всё крепче и крепче сжимал голову трясущимися руками. «Я хочу видеть тебя, — стонал Платон, — слышишь, Милена, я хочу тебя видеть. Боже ты мой, Боже! Теперь я, кажется, знаю, зачем Ганс и Альберт, не сговариваясь, отправились именно ночью на кладбище. Они хотели её видеть, видеть хотели, вот и всё. Да, они хотели отрыть могилу и посмотреть на неё, на свою ушедшую любовь, а днём это сделать невозможно. Да, отрыть и любоваться, как это сделал в своё время португальский король Педру I. Он откопал свою захороненную возлюбленную Инессу де Кастро и заставил всех признать её своей женой. И всё- таки я сошёл с ума. Такие мысли — не признак здоровья. К психиатру не ходи».

Платон почувствовал жалость и к себе, и к Милене, и злость к своей любви, и раскаяние, что он ею так плохо распорядился. Он пытался разреветься, в голос, совсем как в детстве, но слёз почему-то не было, а из иссушенной груди вырывались лишь слабые стоны и хриплое бормотание. Захотелось выпить, оглушить себя и, пусть ненадолго, забыться.

Как тяжелобольной, Платон поднялся с постели и побрёл в буфетную в поисках какой-нибудь бутылки, желательно покрепче. Проходя мимо зеркала, он с ненавистью посмотрел в своё небритое, угрюмое отражение, ненавидя и проклиная своё мученичество. «Милена бы сейчас от меня отвернулась, она, кажется, не могла взять в толк, почему это наслаждение люди считают грешным, бесовским, а страдания добродетелью. И даже тех, кого привлекают мучения, называла — садомазо».

Буфетные полки, как оказалось, были густо уставлены всякими бутылками: длинными, укороченными, тонкими и пузатыми, с лёгким и крепким содержанием разноцветных жидкостей всех мастей. Платон остановил свой выбор на сугубо мужском напитке, даже не взглянув на всякую разную дребедень в виде конфеток, галет, шоколада, сочтя это непригодным излишеством. Последующие несколько часов он провёл за выпивкой, ровно столько потребовалось Платону, чтобы разделаться с графинчиком водки и прикончить полпачки сигарет, пуская дым через нос толстыми серыми струями. «Самое главное, — рассуждал сам с собой Платон, — не забивать себе голову глупыми мыслишками типа „Всё будет хорошо“ и не воображать, что „Жизнь сама всё расставит по местам“. Наше воображение — это наша беда, наш враг, лжесвидетель, который нашёптывает то, чего и в помине нет на самом-то деле, а мы, дурачки, слушаем, развесив уши. Не жизнь всё расставляет по местам, а мы сами, только совсем не так, как хотелось бы».

Очнулся Платон в полутёмном, грохочущем тяжёлым металлом и укутанном сизым дымом «рок-кафе», где вдоль длинной барной стойки, уставленной всевозможными напитками, на высоких табуретах восседали потасканные жизнью молодящиеся старцы в окружении юных почитательниц рока — как современного, так и не очень. Внезапно, против собственной воли, Платон взглянул на себя как бы со стороны и горько усмехнулся, поняв, что уверенность в себе его совсем покинула, и он стал наблюдать за собой с большим отвращением. Ему вдруг подумалось, что у его рассудка есть два входа-выхода — парадный и чёрный, то есть потайной. Парадный вход, предназначенный для ясных, отчётливых понятных мыслей, оказался у Платона наглухо заколоченным, остался лишь чёрный — для тяжёлого бреда, для мук, для безумия, и никакого другого выхода больше нет.

— Двойной виски, пожалуйста, — протискиваясь к стойке между торчащих завсегдатаев, буркнул он перекаченному лысому бармену средних лет, чьё татуированное тело кое-как прикрывали нечастые кожаные лохмотья. Платону захотелось напиться в стельку, и сегодня он собрался в этом преуспеть. Бармен невозмутимо поставил перед ним наполовину наполненный стакан. Платон с шумным придыханием опрокинул его в себя и быстро вышел в холодный осенний дождь, под неодобрительным взглядом всё того же бармена.

XXXII

Черноволосая красотка сидела на засаленном стуле напротив Платона и лениво гладила его по щеке. Он с особым тщанием отбирал себе девушку из сдобных шатенок, блондинок, брюнеток и рыжеволосых. Под покровом графинчика домашней водки и двойной порции виски Платон слишком придирчиво осматривал её со всех сторон, как бывалый наездник выбирает себе лошадь на рынке, и остановился на этой непомерно костлявой брюнетке с выпирающими через тонкое платье рёбрами и ключицами. Да, именно на ней, на этой брюнетке, он остановил свой выбор, и чуть было не подрался с каким-то пожилым дальнобойщиком, намеревающимся перехватить девушку.

Девушка оказалась довольно милой, она надрессированно улыбалась Платону полуоткрытыми миниатюрными силиконовыми губками со следами яркой помады, обнажала свои острые колени и пыталась хоть как-то взбудоражить его кровь, не говоря при этом ни слова. Но Платон был к этому, казалось бы, банальному действию совершенно не готов, ему почему-то вдруг показалось, что физическая любовь, пусть даже без краткого положенного сентиментального вступления, — это не совсем то, что ему сейчас требуется. А что ему сейчас необходимо — он не очень понимал, но чувствовал, что вместо крови в его жилах течёт простая холодная вода, и пока она не превратится в кипящую гранатовую смесь желания, ничего не выйдет. Платон был невообразимо спокоен. Сквозь немытое вздрагивающее стекло на него смотрел тускло-дымчатый свет вечереющей улицы. Несмотря на то что в этом заведении девушка была в его распоряжении всего на один час, он, вопреки своим собственным намерениям, не суетился, не вибрировал от нетерпения и не спешил ею заняться, а сидел с равнодушным выражением лица и такими же в точности равнодушными мыслями.

— Как тебя зовут? — неожиданно спросил Платон и сам тут же поморщился от откровенной неуместности подобного вопроса в этом гнездилище платной любви. Зачем он её об этом спросил? Он что — идиот? Он понимал, он ощущал, что теперь стал смотреть на неё своими пьяными глазами уже не равнодушно, как прежде, а более чем саркастично, но ничего не мог с собой поделать.

— А как тебе больше нравится, милый? — вполне профессионально отозвалась девушка. Она подчёркнуто безразлично улыбнулась, как продавщица в булочной улыбается к вечеру осточертевшим за день покупателям, улыбнулась и тут же томно захлопала загнутыми кверху ресницами.

— Милена. Мне очень нравится Милена, — тихо, со стоном отчаяния прошептал Платон.

— Привет, малыш, у меня очень редкое имя. Меня зовут Милена, — теперь она села к нему на колени, лицом к лицу и крепко обхватила его спину длинными упругими ногами в блестящих ажурных чулках.

— Спасибо, — он с восхищеньем посмотрел на её иссиня-чёрные волосы, и внутри тут же всё закипело, перевернулось, забурлило от жажды, — погладь меня, приласкай, ну же, подари мне немного любви… — его голос звучал почти умаляющее.

Девушка звонко засмеялась, показывая белые мелкие зубки, она стала прижиматься к Платону все плотней и откровенней, но продолжала молчать. «Как хорошо, — подумал Платон, — как хорошо, что шлюхи, в отличие от пристойных женщин с их занудной чередой пустых разговоров, шлюхи умеют держать язык на замке и не болтают лишнего, когда их не просят». Он даже нарочно закрыл глаза, чтобы не видеть длинный светлый женский волос, лежащий на простыне, чтобы не видеть эту девушку, и представил себе Милену, её овал лица, острые локти и узенькие бёдра, тонкие запястья, её блестящие волосы, словно чёрный сверкающий обсидиан, не имеющий цены, и сердце его куда-то провалилось от нежности. Их пальцы тут же сомкнулись, Платон жадно схватил её, обнял свою возлюбленную. Он стал покрывать поцелуями её обнаженное тело со всё нарастающей мощью, зарываться лицом в её пахучие пряди волос, рассыпанные по подушке, он непрерывно шептал её имя и слитно, и по слогам: «Милена-Милена-Ми-ле-на, моя Милена, моя», он тёрся небритой трёхдневной щетиной о её гладкую тоненькую, почти детскую спинку, и был счастлив, был почти счастлив, ему даже хотелось плакать и смеяться от этой райской возможности, потому что он был в гуще счастья. Бесконечное количество раз он поднимался до фантастических, небывалых высот нежности, на какие только был способен. А где-то в самом отдалённом уголке сознания трепыхалась полумёртвая мысль: «Каким же разрушительным, каким же убийственным может быть счастье».

Вся эта краткосрочная любовная агония продолжалась до того самого мгновения, пока он случайно, совершенно случайно и так некстати открыл глаза. Образ прекрасной Милены тут же выскользнул из его крепких рук, распался, и, о Боже, Платон увидел совсем не то, что ему представлялось. От неожиданности Платон повалился на спину, он затрясся, заскулил, порывисто дыша, завыл от боли и тоски, от беспомощности и поражения, пытаясь засунуть в рот сжатый кулак и кусая его до крови. Всё не то, всё совсем не то! Не то! На девушку он не обращал внимания, Платон почувствовал, что его силы кончились. Внутренних сил хватает до определённого предела. Но кто устанавливает этот предел? Никто не устанавливает! Во всяком случае, не сам человек. Просто наступает момент, когда всё обрушивается от одной дополнительной капли. А что он здесь делает? Это Милена? Нет-нет, это не его прекрасная возлюбленная, это всего лишь красивая продажная женщина, и не более того.

XXXIII

Я полагаю вам нелегко целый день стоять на ногах, Ивета Георгиевна? — с самым искренним, с самым сердечным участием спросил Кантор, едва переступив порог театрального буфета.

— Хотите посочувствовать или это просто так, словесный камуфляж? Так не трудитесь, любезный, мой рабочий день уже окончен.

— Истинная правда, хочу посочувствовать и поддержать вас. И если не затруднит, в порядке исключения, чашечку чая.

— Кэн[18], любезнейший, кэн, — мгновенно перед стариком появилась чашка с ароматным чёрным чаем и тонюсеньким ломтиком лимона, плавающим на его янтарной поверхности.

— Если я правильно понимаю ваше появление, то вы сюда пришли совсем не за чаем.

Кантор уверенно кивнул головой, однако и на янтарный чай нацелился не без удовольствия.

— Так вы спрашивайте уже без околичностей. Мы с вами люди более чем взрослые и поймём друг друга.

— Ивета Георгиевна, вы позволите спросить прямо? — она согласно кивнула. — Вы верите в самоубийство Милены Соловьёвой?

— Нет, — быстро, слишком быстро ответила буфетчица, недовольно поморщившись. — Категорически не верю.

— Мы знаем, что её смерть наступила в результате отравления. И ещё мы знаем, что она слишком любила себя, чтобы травиться самостоятельно. Так что же выходит, это было убийство?

— Не знаю, любезнейший, не знаю. Скажу вам по секрету, у меня нет ни малейшего основания так думать, ибо её окружали порядочные люди, исключительно порядочные, они не вызывают и тени подозрения, но я как-то подсознательно уверена, что Милена была не способна саму себя порешить.

— В прошлый раз, если помните, вы обмолвились, что она кому- то мешала. Но тогда нас с вами прервали, не дали договорить. Что вы имели в виду?

— Смерть почти любого из нас, любезнейший Пётр Александрович, для отдельных личностей оборачивается выгодой. А в этом случае смерть слишком многим пришлась на руку.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что теперь положение слишком многих улучшится.

— Вы не могли бы поделиться своими соображениями на этот счёт. Вы кого-нибудь подозреваете?

— Вы без меры въедливый господин, хоть и не носите пейсы. Кого же я могу подозревать? Господь с вами! Я никого не подозреваю конкретно, подозревать — это значит додумывать, дорисовывать, домысливать а я говорю, что вижу. Сами посмотрите, Женя Васильева наверняка будет танцевать главную, Асенька Петровская освободилась от молодой соперницы, Романовский теперь избавлен от неприятностей, которые, как говорят, ему доставляла Мила, и так далее. Лебешинскому, правда, она не мешала, его можно сбросить со счетов. Но, Бозе мой, Пётр Александрович, послушайте, по таким незначительным поводам людей не травят. И не допусти боже, чтобы я ошибалась. И мне кажется, это мог быть кто угодно, от очередного любовника, получившего отставку, до сумасшедшего зрителя, вот таким образом обошедшегося со своим кумиром. Так что круг подозреваемых не может ограничиваться только театральным окружением.

— Да, но Милена проживала одна в квартире, а всё своё свободное время проводила в театре, и из этого следует, что доступ к её сумочке с таблетками был беспрепятственен только здесь, в театре, во время многочасовых репетиций, и посторонним сюда не пробраться. Так что в этом деле нам придётся обойтись без случайных зрителей.

Буфетчица была напряжена и одновременно разочарована. Она беспомощно покачала головой, развела руками и не нашла что возразить.

— У меня нет никаких идей, совсем никаких… Видите ли, Пётр Александрович, я имею весьма смутное представление о том, каким может быть убийца, и это моё представление никак не согласуется с теми людьми, которых я знаю. Ну или думаю, что знаю.

— Дорогая фрау, мы ведь говорим о людях искусства, а люди искусства в высшей степени импульсивны, и у них не всегда достает сил в достаточной мере сдерживать себя. Обыденные добродетели для них слишком скучны.

— Да, да, — нехотя согласилась женщина, — вы правы.

— А что касается преступников вообще, если бы преступники выглядели как-то иначе, то это бы существенно упрощало процесс поиска, — покровительственно, с некоторым снисхождением сказал Кантор. — Вся беда в том, что с виду они кажутся обычными и даже приличными людьми, милыми и спокойными, глядя на которых никому и в голову не придёт их в чём-то заподозрить.

— Увы, увы, к сожалению, вы правы, заумный господин без пейсов.

— И тем не менее официальная версия о самоубийстве не кажется вам убедительной?

— Бозе ты мой, я ведь вам уже сказала, Пётр Александрович.

— Благодарю за откровенность, Ивета Георгиевна. А вы слышали, поговаривают, что театр разорён, что банковский счёт пуст, а Лебешинский по уши в долгах.

— У меня закрадываются некоторые сомнения на этот счёт. — Она метнула в его сторону строгий взгляд, и её тон мгновенно переменился. — Мало ли кто чего болтает. Театр — это вся его жизнь, его цель и его же венец, и он не допустит ничего дурного. А вы, разлюбезный Пётр Александрович, поменьше подставляйте своё ухо разным завистникам, бряцающим сплетнями, а то ещё опалите ненароком, — недовольно отчеканила буфетчица, еле-еле сдерживая внутренние переживания, в сердцах поправляя отложной воротничок белой накрахмаленной блузки и явно давая понять, что она противница сплетен подобного толка в этом фаланстере[19].

— А вы слышали, что у Лебешинского ветер в карманах гуляет? — Кантор твёрдо решил прикинуться глухим и непонятливым, лишь бы продолжить разговор в интересующем его русле, и очень при этом рассчитывал на неудержимую потребность Иветы, как немолодой одинокой женщины, высказываться.

— Не для всех счастье в деньгах.

— Да, но, в них свобода, а свобода — это, как ни крути, счастье.

— Вадим Петрович — человек порядочный и милосердный, и совсем не бедный, — основательно заявила буфетчица, и в её взгляде Кантор не увидел ни малейшего сомнения на этот счёт.

— Надеюсь, надеюсь, что это так.

— Недавно скончалась его близкая родственница, так он денег не жалел. Аминь, упокой, господи, её душу грешную, — участливо добавила она, незаметно сморгнув слезу выпуклыми глазами.

— Аминь, — скорее автоматически повторил старый Кантор.

— Я знаю, что он покрыл расходы на больницу, врачей и квалифицированных сиделок. И сам дежурил у постели. Вадим Петрович полностью взял на себя всю организацию погребения, хотя и других родственников у неё достаточно.

«Да, получив несколько миллионов долларов в наследство, — подумал старый Кантор, — можно немного и раскошелиться. Ничего героического».

— Его дурачили, как это сейчас не в меру принято в коммерческой медицине. Его, Пётр Александрович, заставляли делать много ненужных процедур столетней старухе, которой срок пришёл уходить, якобы чтоб продлить ей жизнь. Какую жизнь, какую жизнь спрошу я вас, ежели она и так здесь порядком задержалась и отпущенное ей время давно вышло? А он им верил, верил всем этим побирушкам медицинским, всё равно, что дитя малое. Он верил, что есть шанс, пусть один из тысячи, и за всё платил, лишь бы не упустить этот шанс.

«Однако как это всё неожиданно, — пронеслось в голове у Кантора, — Софья Павловна несколько иначе освещала эти события».

— Пётр Александрович, вы меня слышите? — чуть громче положенного спросила Ивета, видимо, вид у него сейчас был отсутствующий.

— Вадим Петрович потратил кучу денег на все эти расходы, и тратил он их без всякого принуждения и счёта. Его родственница окончила свои дни не в богадельне, а в самой респектабельной клинике города, в палате утопающей в свежесрезанных цветах. Потому что она их любила всю жизнь.

— Откуда вы это знаете?

— Несколько раз я туда ездила, возила кисель из свежей малины и манго. Сама варила. Вадим Петрович говорил, что после шампанского этот кисель был её любимым напитком. Ну а я что? Мне сказали, я купила фруктов, ягод, наварила, перетёрла, процедила, налила в банку и отвезла. И у меня сложилось впечатление, что Вадим Петрович делал всё, чтобы продлить её дни.

— Вы очень добры, — задумчиво произнёс Кантор.

Ни с того ни с сего ему привиделась тишина стерильной больничной палаты, тоненькая старушка, иссушённая слишком долгой жизнью и пресыщенная всеми вообразимыми излишествами, старушка, утонувшая в подушках и в изнеможении ожидающая свой конец. В её взгляде уже не было блеска живого человека, это была отжившая свой век пожелтевшая парафиновая маска. Рядом с ней сидел молодой мужчина со склонённым профилем, её правнук, и время от времени бросал на неё беспокойные взгляды. Любопытно, они были близки или между ними сквозила отчуждённость в этом простом и замкнутом мире больничной палаты? Как знать, как знать…

— Вы что-нибудь слышали о наследстве, Ивета Георгиевна? — он вдруг услышал, как кто-то задал этот излишний вопрос, но почему-то его голосом, голосом Петра Александровича Кантора.

— О наследстве? О каком наследстве? Нет, об этом мне ничего неизвестно, — от волнения и любопытства она немного зарделась, подалась вперёд и по-кошачьи навострила ушки. — Вы непременно должны рассказать мне об этом наследстве, Пётр Александрович.

— Да я и сам, по правде сказать, ничего не знаю, — неважно соврал Кантор. — По всей видимости, я что-то перепутал.

— Бозе, бозе мой, что же вы творите? — на её лице тут же отразилось разочарование. — Вы ворошите осиное гнездо, Пётр Александрович? — её голос заметно потускнел.

— Не спрашивайте меня ни о чём, Ивета Георгиевна. Я ведь не полицейский, ведущий расследование, а частное лицо. И с моей стороны было бы крайне безнравственно выдавать чужие секреты.

Пётр Александрович допил свой остывший чай, глядя на зардевшееся лицо буфетчицы, поболтал для приличия ещё несколько минут, обменялся с ней теплым взглядом и с любезной снисходительной улыбкой удалился, зная, что очень скоро сюда вернётся для дальнейшего обмена мнениями.

«Для начала было бы неплохо для себя уяснить одну существенную деталь, — рассуждал старый Кантор, медленно проходя к выходу из театра, — это дело рук не профессионала, а скорее новичка, ибо почерк на профессиональный никак не тянет. Зачем связываться с долгодействующими гликозидами? Потенциальная жертва может забыть принять таблетку, или того хуже, внезапно решить, что курс приёма препарата окончен и преспокойно выбросить пузырёк. Опытные в этой области люди действуют наверняка, они не пользуются сомнительными средствами без стопроцентной гарантии результата. Итак, способ выбран ненадёжный, почерк неуверенный. Может ли это говорить о том, что преступник неуверенный в себе человек? Безусловно, может. Самоуверенные люди совершают осмысленные, самоуверенные поступки. А новичок вполне мог поначалу и не осознавать, во что он ввязывается, на что обрекает жертву и себя самого. Если отталкиваться от этой гипотезы, тогда выходит, что Соня Романовская и Ася не подходят под эту категорию, ибо самоуверенности в них хоть отбавляй. Но можно ли исключать их из списка потенциальных подозреваемых? Или пока рано?» Он почти дошёл до входной двери, как почувствовал, что в его мозгу заусеницей сидят шипящие неприятные слова, которые он услышал от инкогнито, шепчущего за спиной в первый день его прохода по длинному коридору. Они, эти самые слова, до сих пор не давали ему покоя, хоть он и гнал их прочь с каким-то странным, необъяснимым недоумением, подкрашенным страхом. Пётр Кантор от самого себя пришёл в замешательство. Он глубоко вздохнул и, поправив в петлице цепочку от часов, остался крайне недоволен своим мыслительным процессом.

XXXIV

Громадная скрипучая театральная дверь поддалась и выпустила старика наружу. Вдохнув прохладный свежий воздух, слегка пересыпанный городской пылью, как тёмной мукой грубого помола, который после театра показался необыкновенным, и поглядев на нежное, голубовато-серое глубокое небо, он даже почувствовал некоторое облегчение. Пётр Александрович побрёл вдоль череды прилепленных друг к другу домов, подмечая лёгкое вечернее затуманивание — и на улице, и в собственной голове, — обволакивающее пустотой, как паутиной. Ветер лениво покачивал полы его старого пальто. Мимо проплывали лица, но он их не видел. Уже вечерело, смеркалось рано, очень захотелось выкурить крепкого табаку, но он себя сдержал. По газону с палой листвой прыгали вороны, переговариваясь на своём языке. Минуты тянулись за минутами, а он всё шёл и шёл, заложив руки за спину, без единой думы в голове, и даже не пытаясь поймать то неуловимое, то зыбкое, то значительное и ненужное, что прежде его так привлекало, а именно стройную, логически выстроенную мысль… «Ну, что ж, попытаемся рассуждать чисто теоретически обо всех этих таинственно-тёмных дебрях, — наконец-то, против воли хозяина, задребезжал внутренний голос Петра Александровича Кантора, — попытаемся и сделаем небольшой промежуточный вывод. Если Соня Романовская здесь ни при чём, то зачем она сегодня слишком настойчиво топила Вадима Лебешинского. Петровская, та хоть помалкивает, ни во что не лезет, ни скорбит, ни радуется, будто её это всё не касается, — словом, эдакая старомодная молчунья, не терпящая публичных скандалов. Серж Романовский, как бы она к нему ни относилась и что бы между ними ни происходило, был официальным кавалером юной красавицы и звезды Милены Соловьёвой, а для взрослой женщины — это постоянная жгучая боль. Даже на Востоке, в полигамном обществе, где каждая девочка с рождения знает, что она не будет единственной у своего возлюбленного, как и её мать, как и её бабки и прабабки, даже в таком обществе женщины умудряются травить друг друга из ревности, и травят, зная о грозящей им смертной казни. Даже столь суровая кара их не останавливает, даже смертный приговор пугает их меньше, чем дальнейшая жизнь в муках ревности. Желание быть единственной вполне понятно, но это желание требует жертв. Что уж говорить о нашем моногамном устройстве? Да, ревность — тяжкое испытание, не дай бог, злейшему врагу не пожелаешь.

Отравление — вполне женский способ убийства. Женщины в этом смысле менее кровожадны, чем мужчины, а уж травить растворителем или бриллиантовой крошкой — не столь важно. В какую эпоху живёшь, теми подручными средствами и пользуешься. Одинокая бездетная старая дева Петровская от безысходности, от ревности вполне могла пойти на необдуманный, рискованный шаг. Или обдуманный? Неважно. А Соня? Соня — это же совсем другое дело. Ведь она своим невинно-ядовитым язычком изо всех сил старалась уничтожить Лебешинского, нанося удар в спину. Зачем? Она не похожа на человека, испытывающего священный трепет перед правосудием или жаждущего истинной справедливости. Какое там! На озлобленную одинокую женщину, страдающую всевозможными комплексами и компенсирующую их подобным образом, она тоже не тянет. Что же остаётся? Расчёт. Вот именно, холодный расчёт. Так топить может только дьявольски расчётливый человек. Либо она сама отправила Милену в мир иной, и ей не терпится увидеть в Лебешинском козла отпущения, либо что? Либо Вадим Петрович действительно сам устранил с пути к наследству нежелательную и, по его мнению, лишнюю претендентку. Если, к примеру, у Вадима Петровича родилось желание быть единственным наследником, то оно, это самое желание, как раз требует жертв. А возможно, а возможно, они, Соня и Вадим Петрович, что-то не поделили между собой, или он попросту перешёл ей дорогу, стоит у неё поперёк горла, и она, под шумок, решила от него избавиться, повесив на него всех собак. А почему бы и нет, собственно говоря? Звучит вполне убедительно. Слишком уж откровенно она сегодня пыталась его устранить. Строго говоря, имеются две версии одного отравления. А почему две? Я, по всей видимости, разучился считать, ибо имеются три правдоподобные версии одного отравления».

XXXV

Загорелся красный свет, и старый Кантор послушно остановился на перекрёстке. Соня Романовская, в восхитительной чёрной суконной шляпке и шерстяном леопардовом пальто, отороченном мехом, на высоких лакированных каблуках, уже стояла на светофоре с широко раскрытыми глазами и задумчиво смотрела в пустоту. Она выглядела усталой и несколько лиричной, но отнюдь не потерянной. Пётр Кантор помедлил, ненадолго задержал взгляд на её каблуках. Ничего особенного, каблуки как каблуки, но с самой своей юности, с тех пор как он стал обращать внимание на женщин вообще, он почему-то никогда не доверял женщинам на очень высоких каблуках. Как и всякий молодой мужчина, Пётр Кантор в определённом возрасте поделил женщин на две половины: тёмную и светлую, и всю жизнь придерживался своих взглядов. Некоторые представители сильной половины человечества делят женщин на благопристойных и шлюх, кому-то больше нравится производить раздел на чёртовок и тихонь, кому-то предпочтительнее на злобных стерв и ледяных рыб, как бы то ни было, но с одними невероятно скучно, а другим никак нельзя доверять. Ну что поделать, как говорит Ивета Георгиевна, аз ох-н-вей, и дамы на высоченных каблуках не вызывают у него доверия.

— Пройдёмтесь немного, — решившись, коротко предложил ей старик. Она обернулась, убирая со лба выбившуюся из-под шляпки прядь, равнодушно посмотрела на него, не выказав ни малейшего удивления по поводу его третьего появления в её жизни. Соня сразу же согласилась отстранённым кивком головы, и некоторое время они шли молча, не прерывая тишину ни единым словом. Разве что Соня, с деланной непринуждённостью, позволила себе выкурить тонкую дамскую сигарету.

— Софья Павловна, мне пришла в голову любопытнейшая мысль. Хочу с вами поделиться, если не возражаете.

Она пристально на него уставилась, не удостоив ответом, и тут же отвернулась, словно не найдя в нём и его словах ничего для себя интересного.

— Как вы полагаете, если Вадима Петровича обвинят в убийстве Милены Соловьёвой, то у вас появится шанс занять кресло руководителя театра?

Несколько бесконечных секунд понадобилось Соне Романовской, чтобы подавить свой вспыхнувший гнев и обрести привычное милейшее высокомерие сдержанной светской дамы.

— Подумать только, какое нелестное предположение. Впрочем, вы склонны всё преувеличивать, это ваш конёк, — ответила Соня, поджав подбородок.

— Я тут на досуге подумал, а почему бы и нет? Вы достаточно образованны, опытны, много лет в театре, вы уже работали режиссёром, репетитором, у вас богатая творческая биография. Вы даже выступали в баден-баденском Фестшпильхаусе[20]. Правда, это было до замужества, сгубившего вашу блестящую карьеру музыканта. Сегодня вы довольствуетесь жалкими крохами, прошу прощения за бестактность, но, имея ваш талант и опыт, вы вполне могли бы возглавить труппу и блистать в лучах артистической славы без всякого стеснения. А должность концертмейстера — это, как я понимаю, временное неудобство.

— Многоуважаемый Пётр Александрович, — сурово начала Соня, — об этом не может быть и речи, ибо, во-первых, я не тщеславна и, во-вторых, слишком дорожу своей свободой. Вы плохо разбираетесь в людях. А ваши дилетантские претензии в сыскном деле приводят меня в некоторое замешательство.

— Осмелюсь напомнить, я всего лишь высказал гипотезу.

— Вы пользуетесь варварскими методами, Пётр Александрович. Сначала говорите провокационные утверждения, а потом наблюдаете за реакцией людей. Это бесчеловечно, — её слова сыпались торопливо, словно боялись не поспеть наружу, а глаза сделались дикими, как у маленького хищного зверька. — Да, вы просто жалкий любитель, играющий роль профессионала. Надеюсь, вам известна старая поговорка «слышал звон, да не знаю, где он»? Так вот, это про вас. У вас всё спуталось в голове, и, вместо того чтобы распутывать, вы фантазируете. Только увольте меня от этих фантазий, они меня огорчают. Мне кажется, вы постоянно грешите забывчивостью, но я вам напомню, что Милену никто не убивал, она сама довела свой организм до состояния, непригодного для жизни. А у вас, многоуважаемый Пётр Александрович, судя по всему, навязчивое желание взять закон в свои руки и таким образом подогреть интерес к жизни? Не так ли? — тут она зловеще оскалилась. — Вы пугаете меня, так дело дойдёт до того, что вы меня обвините в убийстве Милены. Я вас боюсь, понимаете, что это значит?!

— Не совсем.

— Дело в том, что я боюсь только душевнобольных, страдающих навязчивыми состояниями.

Пётр Кантор никак не ожидал такой реакции. Он замер в неподвижности и молча слушал её, не смея возражать. Так и стоял лицом к лицу с враждебно настроенной, почти разъярённой женщиной, всё же до того владеющей собой, что он даже почувствовал себя беззащитным, беспомощным старым ребёнком, которому только что вылили за шиворот его пальто кувшин холодной воды. Эта ледяная вода многими струями текла по его спине, заливалась в его рукава и стекала по ногам в самые ботинки.

«Но, может быть, смерть Милены, — думал сейчас старик, — это действительно самоубийство? Да-да, самоубийство девушки с истощённой психикой. То, что она была чертовски самоуверенна и работоспособна, ещё ни о чём не говорит. Все анорексички — перфекционистки до бешенства, а я помутился рассудком, я просто обезумел от навязчивой идеи». Он предпочёл поскорее, как можно вежливее распрощаться с Софьей Павловной и, будучи старомодным мужчиной, оставить последнее слово за дамой, далее не продолжая разговора. Соня немедленно отметила его переменившееся состояние, но не сумела понять: ей жалко его или нет. С нечеловеческой беспечностью она решила позволить себе подавить возможный приступ сентиментальности, послать всё к чёрту, остаться равнодушной и далее во всём этом не разбираться.

XXXVI

По возвращении домой Соня Романовская некоторое время всё ещё оставалась под гнётом происшедших событий, которые она мысленно, не отдавая себе отчёта, окрестила как «шабаш на Лысой горе», да и старый сыщик ей определённо действовал на нервы. Однако она твёрдо решила, что выбросит это всё из головы и никому не позволит испортить ей предстоящий вечер.

Сегодня днём приходила уборщица, и поэтому квартира сверкала образцово-показательной чистотой, что в её доме случалось в общем-то не особенно часто. Соня Романовская, окинув довольным оком свои несметные владения в виде крохотной квартирки, пришла в дивный, неописуемый восторг. И было от чего. Это тесненькое, малюсенькое пространство, которое она делила со своим взрослым сыном, когда-то ей соизволил бросить с царского плеча, как швыряют кость голодной собаке, бывший муж и отец Сержа Николай Александрович Романовский. Разводясь с Соней, он счёл этот свой шаг, то есть эту свою кость и так слишком шикарной, ввиду того что при расставании в некоторых слоях современного общества женщин принято обирать до нитки, — так сказать, чтобы им неповадно было рваться на свободу. Радость тридцатипятилетней Софьи Павловны тогда не знала границ, потому что от этой самой квартиры как раз и исходил аромат той самой свободы, дающей дышать Соне полной грудью, перенасыщающий её мозг кислородом и, наконец, просто сводящий её с ума.

После целого дня изнурительной работы, после неприятного разговора с этим пронырливым, хотя и воспитанным старикашкой, после всей этой театральной ажитации Соня Романовская, с изящной усталостью светской дамы, буквально повалилась на свою любимую атласную софу из сатинового дерева с кривыми ножками. Софа была местами затёрта до дыр, но это не мешало Соне с наслаждением вытянуть припухшие от неудобных туфель ноги и предаться сразу нескольким удовольствиям, прежде ей недоступным и категорически неприемлемым её слишком здравомыслящим супругом. А именно: безделью, вожделенному одиночеству, тонкой ментоловой сигарете, которая шла в комплекте с большой кружкой кофе, и томиком никому непонятного Пруста, того самого Пруста, которого все наперебой пытаются цитировать, но никто никогда толком не читает. Словом, Соня позволила себе делать всё то, что раньше ей делать строго-настрого запрещалось, то есть быть счастливой, — быть счастливой так, как ей этого хочется, так, как она себе это представляет, она, Софья Павловна Романовская, и никто другой. В этом есть определённая, не всем доступная роскошь…

— Соня, ты разговаривала по телефону и слишком громко смеялась, — она услышала не в меру любезный, приглушённый, почти шипящий голос мужа и от неожиданности вздрогнула. Он стоял у неё за спиной, очень красивый, очень холёный, не в меру заботливый мужчина, не приемлющий беспричинный женский смех. Нет, не смех как таковой, а именно её, Сонин смех, её радостный блеск в глазах, её любовь к солнцу, дождю, к Прусту, и ещё чёрт знает к чему, — словом, её любовь к жизни, к той жизни, в которой не присутствует ОН.

— Да, я разговаривала по телефону с подругой, — начала оправдываться Соня.

— С какой подругой?

— С Ларкой.

— Почему же ты смеялась? Разве тебе было с ней интересно?

Соня украдкой бросила взгляд на детскую кроватку, в которой спал шестилетний сын Серёжа.

— Ты не ответила, я жду. Итак, почему же ты смеялась?

— Просто так, я уже не помню, — она не поняла почему, но почувствовала себя виноватой.

— Со мной ты никогда так не смеёшься.

— Так ты не рассказываешь ничего смешного, — пыталась реабилитироваться виноватая Соня.

— Вот оно что! А твоя Ларка, значит, тебя смешит! Чем же, позволь поинтересоваться? Похабностями? А мне, знаешь, не до пошлостей, я работаю и всех вас кормлю.

— Коленька, — заскулила Соня, — ну прости меня, пожалуйста. Я устаю, и иногда хочется расслабиться.

— Ты устаёшь? От чего же ты устаёшь, если уже столько лет не работаешь, а сидишь у меня на шее, ножки свесив.

— Я тебя об этом не прошу, — тихо сказала Соня.

— Мне бы хотелось, чтобы ты более уважительно относилась к моей работе, Соня, — очень вежливо говорил Николай, — я несколько лет работаю без отпуска и не люблю, когда ты мешаешь мне сосредоточиться на бумагах. Я знаю, тебе наплевать на мою работу и на то, с каким трудом я добываю деньги. Между прочим, чтобы тебя кормить, — покровительственно заявил Николай уже в тысячный, нет, в миллионный раз Соне.

— А если бы меня в твоей жизни не было, ты бы не работал, что ли? — зачем-то спросила Соня, хотя наперёд знала его ответ.

— Ты просто неблагодарная свинья, Соня. Ты не в состоянии оценить ту заботу и то счастье, которыми я тебя окружаю, — резко выкрикнул он. — И пожалуйста, впредь будь более благоразумна. Не забывай: я люблю тебя так, как никто любить не будет. Кому ты нужна, ты хоть это понимаешь? — он закончил фразу более доброжелательно, но выглядел при этом крайне оскорблённым.

Она старалась на него не смотреть, поэтому уставилась в пространство, чтобы он не видел навернувшихся слёз на побагровевшем лице.

— Я надеюсь, ты не забыла, что сегодня вечером мы идём в гости, — между прочим, не к моим, а к твоим друзьям Лебешинским, которых я терпеть не могу. И обрати внимание, это я тебя веду, наперекор своим собственным желаниям, чтобы доставить тебе удовольствие, чтобы ублажить тебя. Надеюсь, ты способна это оценить?!

Соня так устала от этого «любовного» разговора, что у неё перед глазами поплыли красные пятна и закружилась голова. Она уселась на старую софу и хотела вытянуть ноги для удобства, но побоялась, вдруг муж заметит эту её маленькую радость и снова расстроится оттого, что никак не может уничтожить, не может, попросту говоря, вытравить из неё эту самую радость жизни, хотя он очень старается. Поэтому ноги она робко подобрала под себя, приняв откровенно неудобную позу. Специально для него, чтобы он видел.

— Я веду тебя в гости, я идеальный муж, я заточен под семью, а на твоём лице написана то ли скука, то ли мука, в общем, ничего хорошего. В чём дело, ты опять не рада? Тебе сложно угодить, Соня.

— Напротив, я очень рада, Коленька.

— Ну вот и прекрасно. И да, я попрошу тебя категорически воздержаться от алкоголя сегодня вечером, — по-видимому, он решил нанести ещё один удар, при этом правильно выбрал оружие. — Мне кажется, тебе чрезмерно нравится шампанское, ты увлекаешься им наперегонки с выжившей из ума бабкой Лебешинской, а потом громко разговариваешь и бессмысленно смеёшься. Со стороны неприятно смотреть, как эта старуха, набитая глупостями, пророчит моему сыну балетную карьеру, а ты этому потворствуешь. Да, да, Соня, женский алкоголизм трудно лечится. Если будешь продолжать в том же духе, то придётся отвезти тебя к наркологу и попросту «подшить», а мне бы этого очень не хотелось. Так что держи себя в руках. И передай, пожалуйста, Зои Фёдоровне, чтобы та не смела называть моего сына Сергея каким-то там пошлым Сержем. Она уже давно не во Франции. Надеюсь, ты меня услышала и мне не придётся повторяться.

Николай ушёл к себе в кабинет работать с бумагами, а Соня осталась сидеть на своей любимой кушетке, согнувшись калачиком и даже боясь пошевелиться. «Господи, — думала про себя Соня, — что же делать-то? Как же выпутаться из этого кошмара, из этого болота, заражённого проказой?» Ей захотелось запереться в ванной, пустить холодную воду, смотреть на струю, подставить под неё голову и как следует обо всём подумать. Только Соня успела запереть за собой дверь и намочить лицо холодной водой, как раздался стук:

— Радость моя, ты скоро выйдешь? — раздражённо поинтересовался Николай.

— Коленька, — почти взмолилась Соня, — я закрылась всего три минуты назад. Что тебе здесь нужно?

— А зачем ты закрыла дверь? Что ты там делаешь? — он принялся слегка постукивать по двери костяшками пальцев, переходя от раздражительности к нервному возбуждению.

— Я просто умываюсь, надеюсь, в этом нет ничего вульгарного или непристойного?

— Ты могла бы запросто умываться с открытой дверью, это не создавало бы лишних вопросов и неудобств.

— Но тогда это были бы уже мои неудобства, — Соня продолжала говорить через дверь.

— Интересно знать почему? Разве у тебя есть от меня секреты? — он начал стучать более настойчиво. — Соня, открой сейчас же, мне нужно вымыть руки.

— Помой их на кухне, — заупрямилась Соня.

— Почему я должен мыть руки на кухне, если у меня в квартире есть ванна с умывальником? — он уже откровенно барабанил кулаком по прочному деревянному массиву, исходя праведным гневом, перемешанным с таким же праведным мужским беспокойством заботливого и любящего мужа.

— Да подавись ты своей ванной, — как ни старалась, не сдержалась Соня. Она распахнула дверь нараспашку и побежала на кухню, к холодильнику, за валериановыми каплями. Он бросил на неё короткий враждебный взгляд, однако не позабыв припудрить его доброжелательностью. Соня стояла с растёкшейся тушью и растрёпанными волосами, по-прежнему идеально стройная и всё ещё слишком, слишком красивая. «Дрянь, — с невероятной злобой, переходящей в глухую ярость, подумал Николай (да-да, в очередной раз, с большим неудовольствием, ему пришлось констатировать тот факт, что, с точки зрения мужчин, его жена, несомненно, привлекательная женщина). — Вот ведь какая дрянь! Творит что только заблагорассудится, и ни капли стыда или вины. Так не годится, красавица ты моя. Нет- нет, не годится. Ты не должна нарушать установленные мною правила. Твой долг перед мужем быть всегда и во всём виноватой и запуганной, только с такой женщиной можно полностью расслабиться». Соня его раздражала всем своим видом, и он злился на себя на это своё неконтролируемое раздражение, но ничего не мог с собой поделать. А ещё он страшно бесился оттого, что никак, ну никак не мог её сломать, переделать, перекроить по своему желанию, создать заново по своему образу и подобию, подмять под себя, — бесился, что она, такая маленькая и хрупкая, постоянно от него ускользала, брала над ним верх, над таким большим и всемогущим, что она была отгорожена от него своим внутренним миром, природу которого не получалось разгадать. Он не мог понять, в чём дело, словно она находилась под надёжной защитой всех этих песен Малера, вариаций Брамса, нескончаемых текстов Пруста, и ещё целой стены всего, — нерушимой священной стены, которая не позволяла ему целиком ею завладеть.

— Соня, возьми себя в руки, — не отставал Николай с удвоенной вежливостью, так и позабыв помыть руки в ванной, или вообще где бы то ни было. — У тебя невыносимый характер, а я и так слишком снисходителен к тебе и чрезмерно терпим. Учитывая весь контекст, ни один мужчина не согласится терпеть твои выходки, поверь мне.

— Ты слишком много уделяешь мне внимания, ты не находишь? Я ведь не маленькая девочка, круглосуточно требующая опеки.

— Просто я забочусь о тебе, чтобы ты не позволяла себе лишнего. Я оберегаю тебя от тебя же самой, от твоей же собственной пагубности, от пьянства и вульгарности. Ты должна мне быть за это благодарна.

— Что ты называешь пьянством и вульгарностью? Пару бокалов шампанского наперегонки и безобидный смех с Зоей Лебешинской?

— Да, и, пожалуйста, выкинь ты, наконец, из головы этого невозможного Пруста, откровенная дребедень, почитай что-нибудь более стоящее. Почему ты, Соня, не можешь быть такой, как все нормальные женщины. Меня это удручает, Соня, а мне нельзя волноваться. Ты же знаешь. Почему ты молчишь? О чём ты думаешь? Ты должна мне рассказать.

— Я думаю, я думаю. Мне стыдно, вот что я думаю, и стыдно не только за тебя, но и прежде всего за себя, за свою трусость…

— Мам, мам, проснись, ты разговариваешь во сне, — испуганный Серж тормошил её запрокинутое лицо и промокал лоб, истекающий потом, — за какую трусость тебе стыдно? Ты о чём, о театре? Что тебе приснилось?

Ошарашенная Соня Романовская открыла глаза и не сразу поняла, где находится и что происходит. Каждая жилка в ней дрожала. Она глядела на Сержа, неуверенная, перепуганная, уничтоженная всем тем кошмаром, вернувшимся во сне, в котором прожила много лет, и даже сейчас устрашающим своей реальностью.

— Тебе приснилась Ася?

— Какая Ася, с ума сошёл?

— Мама, ты так бледна, с тобой всё в порядке? — обеспокоенно спросил Серж.

— Ты даже не представляешь, сынок, насколько со мной всё в порядке. Если бы ты знал, то позавидовал, — произнесла Софья Павловна, постепенно выходя из оцепенения, стряхивая призрачные тени, приходя в себя и возвращаясь в истинную реальность. Соня, сначала потягивалась испуганно, воровато, будто ей могли поставить в вину сладкое потягивание, а потом смело и со вкусом, улыбаясь при этом непонятно чему и закуривая свою очередную длинную сигарету. — А не причаститься ли нам фужерчиком шампанского? А, Сергей Николаич? Ледяным, разумеется, — и это был не вопрос, а вполне уверенное заявление.

— Причащаются вроде бы кагором.

— Где я тебе возьму кагор? У нас в холодильнике только шампанское.

— Вообще-то я не пью.

— Ты же не позволишь даме выпивать в одиночестве, это слишком вульгарно.

— Ну хорошо, хорошо, так уж и быть, если родная мать насильно вовлекает меня в пьянство, то почему бы и нет? По-моему, отличная идея, — равнодушно поддержал её Серж.

— Ха, быстро согласился, не ломался, сразу видно — мой сын.

— А за что пить-то будем, мамуль?

— Как за что? За счастливую жизнь! — восторженно проговорила Соня, всё ещё улыбаясь устами и пряча трясущиеся руки.

— Как скажешь, — Серж недоумённо пожал плечами, — можно и за неё, если больше не за что.

— Много ты понимаешь, — ласково огрызнулась Софья Павловна.

— А почему после развода с отцом ты больше не вышла замуж? Это из-за меня? Ты боялась причинить мне горе? — внезапно спросил Серж, протягивая ей тонкий бокал.

— О нет-нет, ты здесь ни при чём, я на подобную жертвенность не способна. Не приписывай своей матери лишнего, — откровенно ответила Соня.

— Что тогда? Ты ведь очень красивая.

— Видишь ли, мой маленький неуклюжий льстец, — нерешительно замялась Соня, — у меня на это не было ни времени ни желания. Женщиной ведь нужно любоваться, сынок, её следует разглядывать, причём влюблёнными глазами, но мужчины, к сожалению, об этом ничего не знают. Максимум на что они способны, так это любоваться собой, особенно после того, как с грехом пополам исполнят мужские обязанности. И это ещё, заметь, при благоприятном стечении обстоятельств, то есть если, к примеру, не обвалился курс рубля, никто никого не взорвал в прямом и переносном смысле, ну и тому подобное, что бывает крайне нечасто. А, сынок? — подмигнув, поинтересовалась Соня.

— Мама, я очень извиняюсь, но твои разговоры могут пагубно сказаться на моём юношеском восприятии жизни, — заключил довольный Серж, при этом сладко растянувшись на соседнем диване.

— А ты не находишь ничего, к чему следовало бы прислушаться?

— Как будто нет, — отозвался Серж бесцветным голосом.

— Забор, — неожиданно сказала Соня, уставившись в пустоту потускневшими стеклянными глазами.

— При чём здесь забор? — не понял мать Серж.

— Замужество — это забор, — задумчиво сказала Соня, — длинный, скучный чеховский забор, утыканный гвоздями, от которого хочется убежать. Кроме того, — добавила она будто опомнившись от неприятного наваждения, уже иным, своим обычным, несколько игривым тоном, — кроме того, у многих женщин замужество вместе с узаконенным счастьем, с обязательной любовью, то есть с любовью, строго вменённой в обязанность, вызывает то ли мигрень, то ли физическую усталость с чесоткой, то ли всё это вместе взятое. Сейчас уже и не припомню.

— Не верю. Не ехидничай, ты так говоришь, чтобы отвязаться.

— Не верю, — передразнила его Соня, при этом стараясь мило улыбаться. — Тоже мне, подумаешь, Станиславский выискался! Может быть, Сержик, мне бы и хотелось, чтобы меня любили, но любили такой, какая я есть, и не навязывали отрицательную оценку самой себя, любили, принимали, а не досаждали и не судили без малейшего снисхождения, как верховная власть, будто бы имеют на это право. Так ведут себя с женщинами исключительно умные мужчины, а ум — это очень привлекательно, гораздо более привлекательно, чем смазливая мужская мордашка или упругие ягодицы. И если бы я повстречала такого, то… как знать, как знать… Словом, в этом смысле мною никто не заинтересовался, и судьба распорядилась так, что рядом со мной не оказалось человека привлекательного во всех отношениях, чтобы в него могла влюбиться я. Впрочем, чего уж там скромничать, в определённые моменты жизни мужчины вполне способны оживлять атмосферу.

— Мужчины тебя не понимали, не улавливали твоих желаний?

— Понимали! Скажешь тоже. Да что они вообще могут узреть своим подслеповатым умом? Их ум способен различать лишь очертания форм, как слабовидящие глаза, но видеть цвет им уже не дано, а что уж тут говорить об оттенках женских чувств и желаний.

Софья Павловна пыталась быть рассудительной и в меру сдержанной, чтобы не сказать лишнего и не сожалеть потом о поспешно сказанных словах. Соня намеренно не хотела говорить слишком много правды, понимая, что для сына она, эта правда, может оказаться болезненной, а она его слишком любила, чтобы причинить боль, но и лгать ему ей вовсе не хотелось.

— Видишь ли, скажу тебе по секрету, — откинув голову на своей любимой софе, совсем как в юности, то есть без боязни повредить причёску, и полуприкрыв глаза, но не выпуская из рук хрусткий фужер, Соня продолжала, — мужчине гораздо проще унизить или оскорбить женщину, указать ей на её недостатки, чем просто сделать так, чтобы её лицо как можно чаще озарялось счастливыми вспышками. Увы! Догадываюсь, ты уже достаточно осведомлён об этом, и не понаслышке. Об этом говорил ещё Достоевский. Впрочем, что это я несу?! Какой Достоевский?! Кто его сейчас читает?

— Кто-кто? Кто-то, представьте себе, мамаша, и почитывает. Может быть, без вашего затяжного восторга, однако почитывает, — театрально заговорил Серж. — Все и так прекрасно знают, что унижение человеческого достоинства — это любимая тема вашего любимого Достоевского, и герои у него сплошь страдают психическими заболеваниями, там, где надо, и там, где не надо. Их бы всех, мамаша, для начала показать доктору-психиатру, так что не всем дано этим восторгаться… Сколько можно об этом говорить. А ты, Софья Павловна, ну не занудствуй, прошу тебя, и не опускайся ты до избитых, затасканных фраз. Не люблю, когда ты превращаешься во всезнайку и ни с того ни с сего начинаешь шаблонно умничать, — попытался предостеречь мать Серж, но Соня предпочла на мгновение его не расслышать.

Она лишь укоризненно посмотрела на Сержа, на его простодушную грубость, но в целом осталась вполне довольна его попыткой поддержать разговор, пусть и в несколько резкой форме. Конечно, он не библиофил, но если что-то читает, то это уже неплохо. Соня решила пока не возвращаться к литературным истеричным женским персонажам Достоевского, таким милым, так болезненно заламывающим руки, не затрагивать и не приводить в пример мужские — очаровательные, пусть и с явными признаками психопатии, — а поговорить о запретной теме в их семейных отношениях, то есть о женщинах, его женщинах, бывших и действующих.

— Что ты знаешь о совместной жизни с женщиной?

— Мне ещё рано об этом думать.

— Не приведи бог, тебе, Серж, познать, что значит жить с женщиной в пустоте, в пустоте, которую ты же сам с ней разлил, размножил, возвёл в правило. От такой жизни всё переворачивается с ног на голову, начинаешь бояться людей, мира, самого себя, своих собственных мыслей и поступков, перестаёшь всему доверять. И Милена, царствие ей небесное, Серж, и Петровская — это такие женщины… хоть я нисколько не сомневаюсь, что они читали и Достоевского, и не только…

После неделикатного упоминания о его женщинах Серж гневно сверкнул глазами на мать, словно соприкоснулся с молнией, неодобрительно вздохнул, но тем не менее сумел промолчать, правда успев подумать о том, какая всё же убийственная для мужчины вещь — женские рассуждения. Лучше бы их и вовсе никогда не слышать.

— Впрочем, прости-прости, я отступила от заданной темы, — поспешила исправить своё вторжение Соня, поняв, что разговора не получится. Она пристально разглядывала Сержа в его старом домашнем чёрном свитере, который придавал ему вид романтического влюблённого и одновременное сходство с фавном. Не мудрено, что некоторые дамы им интересуются.

У Сержа вокруг рта сложились крохотные складки, в которых чувствовалась нежность к матери. Ему не всегда удавалось различать, когда Соня лжемудрствует, пытается пустить пыль в глаза, а когда она настоящая, где показное глубокомыслие, а где подлинность, где зерно её жизни. Неужто в этих пустых пафосных разговорах? Вполне возможно, Соня — большая любительница игры в устаревшие слова. Да это и неважно. И если бы он узнал, что именно Соня отравила Милену, то, кажется, не сильно бы удивился. Но в одном он был уверен, в том, что сейчас она попросит его включить элегию Шопена или симфонию Бетховена и вновь наполнить фужер золотисто-жёлтым напитком. Софья Павловна торжественно улыбнулась и протянула Сержу опустевший бокал:

— Попрошу быть более внимательным к даме и оторвать от дивана свой… словом, немного поухаживать. Я вот на досуге что подумала, сынок: какая жалость, что не полагается пить прямос утра, — полушутя, полусерьёзно говорила Соня, разглядывая ещё далеко не пустую бутылку шампанского, — почувствовать себя эдакой вакханкой, омывающей на рассвете губы шампанским. Чем не занятие? А? Это наверняка позволило бы многим тусклым зеркалам сверкать живее и ярче, а вся эта жизнь стала бы такая лёгкая и воздушная, как вуаль.

— Эй-эй-эй, — затянул Серж, приходя в некоторое замешательство, иногда Сонин инфантилизм, пусть и напускной, заставлял его усомниться в её возрасте.

— Ладно, ладно, обойдёмся без кладбищенских стонов!

— Ну ты всё-таки поосторожнее, мам, иногда тебе приходит в голову всякий вздор! И ты тревожишь и развращаешь моё воображение! Прекрати сейчас же! Лучше расскажи ещё что-нибудь об отце, эта тема почему-то всегда была запретной в нашем доме, — попытался возвратить её Серж, понимая, что серьёзного разговора всё равно не получится.

— Запретной? Разве? — неискренне наморщила лоб Соня и тут же вспомнила всё того же Достоевского, который уверял, а она ему верила беспрекословно, что растравливание боли — это наслаждение для униженных и оскорблённых, к числу которых она вовсе не собиралась себя причислять. — Ну, Серж, если быть откровенной до конца, — не слишком откровенно продолжила Соня, — то наши отношения с твоим отцом были настолько э… необыкновенными в определённом смысле этого слова, настолько сильными, что оставили слишком, подчёркиваю, слишком неизгладимое впечатление в моей тогда ещё хрупкой женской душе.

— Неужели? Подумать только. Ты никогда не рассказывала о тех своих воспоминаниях. И я даже не знал, что это было настолько сильно. Ты до сих пор так и не смогла его забыть?

— Ни на минуту, вот в этом ты можешь не сомневаться, — вполне искренне ответила Соня.

— И поэтому ты много лет живёшь в одиночестве?

— Это с какой стороны посмотреть. Как говорил Пруст, — тут Соня взмахнула своим томиком, — как говорил Пруст: «Русский балет научил нас тому, что самые обыкновенные софиты, в зависимости от того, куда они направлены, образуют не менее и более разнообразную игру драгоценных камней». Так-то!

— А как же банальное женское счастье?

— О! Об этом не стоит беспокоиться, дружочек, у некоторых странных женщин это самое счастье сокрыто в томике Сартра, или Пруста, или ещё кого-нибудь похлеще, а бывает, что и на дне бокала, или в наивной детской улыбке, новых туфлях, сороковой симфонии, арии Кармен, собственном зеркальном отражении, ребёнке, играющем у твоих ног. Да боже мой, Серж, мало ли где, ведь помимо мужчин, с их вечными неуместными притязаниями, в жизни столько роскоши, столько светлых красок. Кто-то из женщин спорит с реальностью, кто-то к ней кое-как приспосабливается, прекрасно отдавая себе отчёт, что ситуация тупиковая, а кто-то может запросто над всем этим воспарить, — совсем скромно добавила она. — Не желаю замуж, хочу быть свободной и легкомысленной. Вот так-то.

— Значит, ты счастливый человек, мамуль? — спросил Серж, понимая, что его мать, довольно своеобразна, если не сказать больше, она упряма, независима и в этом-то очаровательна. Она человек свободный, свободный по своей природе, по своей натуре, она всегда была таковой и таковой пребудет до конца дней. И иногда, прислушиваясь к самому себе, к своим внутренностям, ему казалось, что и он унаследовал от неё нечто подобное, ведь в его жилах течёт именно её кровь.

— Необыкновенно, дружок, — она триумфально подняла фужер. — Я чувствую себя настоящим римским патрицием, эдаким полулежащим аристократом, предающемся наслаждению беседой. И пусть наши с тобой вазы не особенно ломятся от фруктов, и моя викторианская скамейка изрядно прохудилась, а на полах отсутствует роспись, я всё равно блаженствую. Не забывай, в моём распоряжении осталось не так уж много времени, и я не могу себе позволить тратить его на то, чтобы быть несчастной жертвой обстоятельств, несправедливости, ревности и прочей всевозможной несуразицы, — заключила Соня Романовская, допив свой очередной бокал шампанского и широко улыбаясь снисходительной улыбкой довольной во всех смыслах женщины.

XXXVII

На следующий день Пётр Кантор решил провести какое- то время в театре, бесцельно побродить по театру, чтобы лучше понять произошедшее. Так сказать, подышать его воздухом, тем самым воздухом, которым дышат его обитатели, включая собственного внука. Старик шёл по коридору, как и в самый первый день, когда ему инкогнито предложил остановиться и зашептал на ухо. С того момента прошло всего несколько дней, а ему показалось, что прошла целая вечность.

— Мужчина, посторонитесь, пожалуйста, — за спиной старика Кантора раздался уверенный мужской баритон, не терпящий возражений.

Пётр Александрович послушно остановился посреди магического, с дурными предзнаменованиями, коридора и прислонился к стене. Мужчина в белом медицинском халате и спецкуртке серого цвета с красным крестом на рукаве, надетой поверх, быстро проследовал по узкому театральному коридору в сторону буфета, неся в руках врачебный саквояж.

— Позвольте, — громко поинтересовался ему вслед старый Кантор, — что-то случилось?

— Пока не знаю, — отозвался мужчина, не оборачиваясь, — острое отравление.

— Нет-нет, Софья Павловна решительно не права, это никакой не Эльсинор, — старик заговорил сам с собой, по-старчески безнадёжно мотая головой, поспешно следуя за человеком в халате к месту то ли трагедии, то ли происшествия и моля судьбу непонятно о чём. — Это никакой не Эльсинор, это самый настоящий замок Макбетов. Кто же ещё там у них отравлен? Что же это всё значит? Это чёрт знает что значит! Я хочу понять, что здесь происходит и вышла ли ситуация из-под контроля.

Он зашагал в сторону той двери, откуда доносился запах кофе и беды, где гремели тарелками и раздавались голоса. Ася Петровская пластом лежала на полу посреди буфета с выражением лица утопленника, выплёвывая воздух вместе с содержимым желудка, и при этом пыталась разговаривать с наклонившимся к ней доктором. Серовато-голубой оттенок её кожи проступал даже на голове, отчего казалось, что растрёпанные волосы как-то заметно поредели, обнажая эту самую мертвенную кожу.

Пётр Александрович вздохнул с облегчением и одновременно в бешенстве. Жива, Gott sei Dank[21]. Ася укоряющее, с молчаливым презрением на него поглядела и тут же отвернулась, словно это он, именно он, и никто иной, был виноват в её состоянии.

В подслеповатые окна театрального буфета вечер быстро придвигал свои темнеющие, пугающие тени, под стать происходящему. Голова Петра Александровича вдруг сделалась чужой и перестала соображать, что вокруг происходит. Ему даже показалось, что он как-то ослаб, изнемог, как после изнурительной работы.

— Я хотела выпить чашечку кофе, — услышал старик, как Ася рассказывала доктору, — но кофе имел странный вкус, не такой, как всегда, он то ли горчил, то ли отдавал кислинкой. Но может быть, дело вовсе не в кофе? Я ведь успела сделать всего лишь один глоток. А потом всё как-то быстро закружилось, к горлу подступила тошнота, и мне показалось, что пол сейчас разверзнется под ногами. Потом я очнулась через мгновение, уже тогда, когда Ивета Георгиевна пыталась влить в меня холодную воду.

Ася попыталась подняться, но не смогла и осталась в полулежачем состоянии, опираясь на локти и время от времени открывая глаза. Дышала она слабо. Даже на расстоянии нескольких шагов было видно, как дрожат её руки, а на лбу проступили капли пота. Пётр Кантор посмотрел по сторонам и обнаружил в безжизненно-бледных лицах присутствующих здесь сочувствующих зевак нечто похожее на ненависть вперемешку с ликованием. «Похоже, что сегодня, — отметил про себя старик, — румянец можно наблюдать исключительно у фруктов, алеющих в вазочках на буфетной стойке».

— Что здесь опять, чёрт бы всё это побрал, происходит? — обратилась неизвестно к кому ворвавшаяся ураганом в буфет Софья Павловна Романовская, — нас всех скоро отравят или есть шанс сию чашу миновать?

— Меня кто-нибудь слышит или у вас у всех уши чисто декоративные? — Соня заметно раздражалась и продолжала язвительно говорить с пустотой.

— Осмелюсь предположить, — спокойно начал Пётр Кантор, — что это ещё одно отравление или, скажем, попытка отравле…

— Перестаньте нас запугивать вашими дурацкими предположениями, дельфийский оракул, — почти кричала Соня, — вы нагнетаете воздух, здесь становится нечем дышать. Мы вас считали тевтонским рыцарем, ниспосланным нам в помощь и защиту, а на деле вы нас только пугаете.

— Вы — спросили, я — ответил.

— Пора прекратить эти «захватывающие интриги», — довольно неучтиво повизгивала Софья Павловна, прищурив глаза и ни на кого не глядя.

«Если верить старой пословице „Громче всех `держи вора` кричит сам вор“, — подумал старый Кантор, — если верить этой пословице, то отравительницей вполне может быть и Соня Романовская. Почему бы и нет?»

XXXVIII

Осмотревшись по сторонам и пытаясь определить то самое место, где сидела пострадавшая Петровская, Пётр Кантор действительно обнаружил за соседним столиком почти целую чашку кофе, ту самую, которая чуть-чуть не оказалась роковой для Аси, дамский кошелёк, или пудреницу, стакан с водой, пачку ментоловых сигарет и связку каких-то ключей. Старик взял чашку в руку, сосредоточенно посмотрел, понюхал, покрутил и почувствовал едва уловимый инородный запах, такой странный запах, какого никак не должно быть в кофе. Впрочем, нынче в моде и кофе с кислинкой, и кофе с горчинкой, кофе с запахом уксуса и свежемолотого перца, кофе с запахом рыбы и ванили, — словом, популярным сделался такой кофе, который и кофе-то не пахнет. Старик отставил чашку в сторону для проведения химического анализа. Потом, собравшись с мыслями, подошёл к перепуганной насмерть и безучастной буфетчице Ивете.

— Моё почтение, Ивета Георгиевна, моё почтение. Да, дела у вас тут творятся средь бела-то дня, — запричитал он по-стариковски. — Как я вам сочувствую, как сочувствую.

— Шалом, миленький, и спасибо, большое спасибо. Надеюсь, вы не думаете, что я приложила к этому руку?

— Ни одной секунды, можете не сомневаться.

— Я готовлю кошерный кофе.

— Уверен, что это так.

— Вы считаете её отравили?

— Пока это только предположение, но очень на то похоже. Уделите мне минутку, Ивета Георгиевна? — он вновь стал серьезным. — Вы, как очевидец, можете сейчас вспомнить и рассказать, что здесь стряслось?

— А то нет, ведь всё это совершилось практически у меня на глазах.

— Так что же именно здесь произошло?

— Пришла Ася, купила себе чашку черного кофе с молоком, полюбезничала со мной с минуту, пока я её рассчитывала, забрала сдачу и уселась в зале вон за тот за столик, — она указала рукой куда именно. — На некоторое время я потеряла её из вида, я ведь работаю, сами понимаете, а потом уже увидела, как она рухнула на пол с белым, как мел, лицом. Вот и всё, — довольно растерянно произнесла буфетчица, вероятно оставшись недовольной своим столь коротким и бессвязным сообщением, — видимо, я должна знать больше, но я не знаю.

— Ну что ж, спасибо, Ивета Георгиевна, — поблагодарил её старый Кантор и неожиданно добавил:

— Пожалуйста, и мне приготовьте чашечку кофе с молоком.

— В свете последних событий довольно странное желание, если не сказать больше. Вы не находите? Надеюсь, вам с мышьяком, или вы в это время суток предпочитаете цианид? Не стесняйтесь, любезнейший, — неуклюже осклабясь, попыталась разрядить накал страстей буфетчица, протягивая ему через стойку дрожащую от страха руку, то ли для пожатия, то ли для поцелуя. Он не разобрал, но ничуть не растерялся и на всякий случай прикоснулся губами ко всё ещё пухлой женской ручке, а затем дружественно её пожал.

— А вы смельчак, доложу я вам, уважаемый, ох, вы смельчак, — Ивета Георгиевна принялась отсчитывать трясущимися руками валериановые капли в крохотную стопочку, от чего в воздухе мгновенно запахло старостью, сыростью и болезнями. Видно было, что она не вполне владеет собой, но старается изо всех сил.

Пётр Александрович не без удовольствия кивнул.

— Что да, то да. А полицию вызвали?

— Нет, не вызвали.

— Почему?

— Так сама Ася не разрешила.

— Как это Ася не разрешила?

— А так, не разрешила и всё. Ася — барышня с характером, она довольно жёстко сказала, что, наверное, произошло какое-то недоразумение, и запретила привлекать полицию в это дело, потому что и дела-то никакого нет, а полиция приедет и только окончательно взбаламутит весь театр. Для неё репутация театра важнее громкого скандала вокруг собственной персоны. Вот такая она у нас необыкновенная, Асенька Петровская, — гордо заключила женщина, сцепив руки на животе и подняв отвисающий подбородок.

— Ну что ж, раз она так посчитала…

— А зачем вы взяли Асину чашку, Пётр Александрович? Вы что думаете…

— Я думаю, что кто-то… я пока вообще ничего не думаю, но… словом, будет нелишним узнать, что содержит эта чашка помимо вашего кофе.

— Теперь все подумают, это я её нарочно отравила?

— Ну почему же именно вы? Это мог быть кто угодно из присутствующих или случайно забегавших в буфет. С чего вы взяли, что её вообще отравили? Ещё рано делать выводы. Возможно, ей просто сделалось дурно, с женщинами время от времени случаются разные недомогания.

— Зачем же вам тогда её чашка понадобилась?

— На всякий случай, просто хочу проверить, чтобы исключить ненужные версии. Естественно, я могу и ошибаться. Но уверяю вас, вы последний человек, кого можно заподозрить в злодействе.

— И на том спасибо, и на том спасибо, — заохала женщина. — Но ведь это же безумие, Пётр Александрович. Кто же осмелится что-то подсыпать в чужую чашку среди такого кагала народу.

— Ивета Георгиевна, лишить человека жизни можно в безлюдном месте, а можно и прилюдно. Разве вы про такое не слышали?

— Тоже верно. Но это не я, Бозе мой, клянусь своими иудейскими корнями! Честное слово, не я!

— Я вам верю.

— Благодарю, любезнейший, благодарю, я испытываю огромное облегчение от вашей уверенности. А у вас уже есть на кого- нибудь виды? — Ивета подала Кантору чашку кофе и посмотрела на него с какой-то естественной преданностью. Словно иначе и быть не могло. Он медленно придвинул чашку к себе и принялся размешивать чайной ложкой крупные кристаллы коричневого сахарного песка, которые похрустывали на дне…

Пока они беседовали, Асю Петровскую под руки увели на свежий воздух; ротозеи, старательно изображавшие ужас, тотчас же разбрелись, и буфет сразу опустел.

XXXIX

На следующий день Ася Петровская сама позвонила старому Кантору и, виновато и вежливо вздыхая в трубку, предложила встретиться в театре. Он, как и полагается всякому правдоискателю, послушно приехал в театр на такси, предварительно как следует выпил чаю в буфете и затем сразу же направился по опостылевшему коридору в знакомом направлении. Перед дверью он на мгновение задержался, оправил часовую цепочку в жилетке, откашлялся и вошёл в пустой балетный зал, где его дожидалась Ася. Она, словно позабыв о своей прямой осанке, сидела на стуле сгорбившись, с застывшим серым лицом и свинцовыми кругами под глазами, совсем как изнуренная тяжёлой работой прачка, которая много лет не разгибалась. Услышав, что он вошёл, Ася резко повернулась к нему с напускным равнодушием, не забыв при этом мгновенно выпрямить спину и вновь принять безупречный вид.

— Я к вашим услугам. Чем могу быть полезен, Ася Николаевна?

— Простите меня, Пётр Александрович, простите, ради бога, сожалею и признаюсь, что не должна была вчера вести себя столь неподобающе, — она словно от чего-то очнулась и театрально протянула ему руку, которую он коротко пожал.

— Ну что вы, Ася Николаевна, какие извинения, ваше вчерашнее состояние вполне объяснимо. Вчера вам и так пришлось несладко, а тут я со своими вопросами.

— Спасибо, вы слишком добры.

— Ася Николаевна, а что вы думаете по поводу вашего вчерашнего происшествия?

— Я в совершеннейшем недоумении, просто ума не приложу, что всё это значит.

— Ну какие-то мысли ведь должны быть. Зачем кому-то понадобилось вас травить?

— Откуда мне знать, чья это выходка, чья это дурная шутка, — Ася пыталась выглядеть как можно искреннее и обаятельнее, но, кажется, была неубедительна даже для себя самой.

— Попытка отравления, Ася Николаевна, — это не выходка и не шутка, а преступное действие конкретного человека. Действие, направленное против вас. Надеюсь, это вы осознаете?

— Я ничего об этом не знаю, Пётр Александрович, — зачем-то слишком подготовленно твердила Ася Петровская, теперь она определённо изображала полнейшую неосведомлённость, — давайте поскорее забудем об этом происшествии и больше не станем его вспоминать.

— Вы полагаете можно скорейшим образом позабыть то, что только-только произошло?

— Послушайте, Пётр Александрович, незачем из всего на свете делать трагедию, — её голос взволнованно заколыхался, в нём быстро проступили раздражительно-настойчивые нотки, из чего старик сделал вывод, что Ася предельно взвинчена, хоть и умело это скры в ает.

Старый Кантор очень хорошо понимал, зачем его сюда позвали, и слишком отчетливо видел, что здесь ему не доверяют и держат почти за дурака. Это было неловко и очень неприятно. Ася ведь знает отравителя, но упорно его покрывает. Старик это чувствовал, но никакого вразумительного объяснения этому не находил. Пока не находил. Сейчас у него не возникало желания разгадывать эти тонкие женские причуды.

— Я лишь хотел вам помочь, Ася Николаевна, но увы, увы, так я и думал.

— Послушайте, Пётр Александрович, если мне понадобится сыскная помощь, вы будете первым, к кому я обращусь. А сейчас, прошу вас, помилосердствуйте, — довольно категорично отрезала Ася.

Старый Кантор, кажется, всё понял. Сейчас ему в голову пришла самая простейшая мысль, он даже не смог удержаться, чтобы не высказаться.

— Однако, спасибо огромное, спасибо, Ася Николаевна, вы, возможно сами того не желая, подтвердили некоторые мои догадки. Так я и думал.

Ася посмотрела на него взглядом, полным скрытой силы и уверенности в правоте своей позиции, взглядом, показывающим, что она не намерена обсуждать свою участь, свою жизнь и всё, что с ней связано, даже если кому-то это представляется любопытным, — она посмотрела взглядом, который красноречивее языка говорил, что нельзя помочь тому, кто не желает помощи. «Я так решила. Это моя судьба. А теперь убирайтесь и думайте обо мне что хотите».

XL

Как я и предполагал! Химический анализ показал, что кофе в достаточно высокой концентрации содержит ядохимикат быстрого действия.

— Бозе мой, голубчик Петр Александрович! Это же сущий кошемар!

— Я решительно не представляю, кто бы это мог быть. Но, Ивета Георгиевна, мне кажется, вы именно тот человек, кто мог бы в этом деле помочь.

— Я? Таки я с удовольствием. А что я должна делать?

— В буфете установлены видеокамеры?

— Нет, бог миловал.

— Почему?

— Вадим Петрович отказался устанавливать камеры и внутри театра и снаружи на улице. Он говорил, что нам всем и так не посчастливилось жить в эпоху стеклянного зверинца.

— Стеклянного зверинца? Что это значит?

— Ну посудите сами, Пётр Александрович, все люди, словно запрограммированные роботы, ходят везде с «гадами» в руках и то и дело запечатляют себя неотразимых, равно как и всё вокруг, что только подвернётся. Все улицы, проспекты, музеи, рестораны, все магазины — словом, всё-всё-всё вокруг обвешано камерами, которые только и делают, что регистрируют тебя, то есть нас с вами, со всех сторон. Вадим Петрович говорил, что это настоящий фильм ужасов про будущее, которое сделалось настоящим. У человека больше нет скрытой личной жизни, он не может позвонить своей тайной возлюбленной из телефона-автомата и остаться при этом незамеченным, потому что никакого телефона-автомата больше не существует, он остался в прошлом вместе с тайной личной жизни. Человек может позвонить любимой только со своего цифрового «гада», который тут же всё запишет в свою чудовищную память. Человек оказался со всей своей подноготной, со всеми гадостями, слабостями, глупостями, со всеми деталями своего существа вывернутым наизнанку этими «гадами», и у него больше не должно быть ничего скрытого от посторонних глаз, он весь как на ладони. Вадим Петрович говорил, что от этой прозрачности, в которую нас всех загнали, засосали, затянули, от этого стеклянного зверинца можно сойти с ума. Скоро нельзя будет сходить на горшок — ой, простите, — чтобы тебя не сняла видеокамера или какой-то чужой «гад» и не выставила на всеобщее обозрение. Это уже не жизнь, а какая- то скверная карикатура на жизнь. Да-да, именно так он и говорил.

— Любопытно, Ивета Георгиевна, чертовски любопытно. И что же, Вадим Петрович отказался от установки видеокамер? — старик пил кофе не спеша, маленькими глоточками, чтобы почувствовать его вкус. И кофе в этом буфете, вне всякого сомнения, был чудесный.

— Представьте себе, да. Он по-мальчишески горячился, размахивал своими изящными длинными пальцами и говорил, что пока театр в его руках, он не допустит ни одного постороннего глаза, и здесь, в его святая святых, не допустит нашествия стеклянного зверинца. Даже девочкам запрещал в театре кривляться перед «гадами», а если видел, выгонял их на улицу чтобы там щёлкались. Вот так, Пётр Александрович, а некоторых глупых маленьких девочек, ну тех, которые не поняли распоряжения руководства, так просто взял и рассчитал.

— Да, — сказал старый Кантор слегка удивлённо, — в этом деле нелегко будет разобраться. Отказался устанавливать камеры — это уже что-то неслыханное! Гаджеты — это же примета эпохи. Боюсь, нас с вами ждут необыкновенные сюрпризы. — А про себя подумал: «Однако какой оригинал этот Вадим Петрович. Его метод — это метод, просто доведённый до крайности. Спорить с современной действительностью, путь и навязанной, это всё равно, что спорить с законами природы, какими бы уродливыми они ни были. В нём чувствуется какая-то неестественность. Судя по всему, Вадим Петрович нетрадиционен во всём. Прямо-таки помесь райской птицы и венценосного орла».

— Ну их, бог с ними, с камерами-то, — вновь заговорил Пётр Александрович, — не будем облокачиваться на «гадский» глаз, как вы его называете, будем исходить из разумных оснований. Итак, Ивета Георгиевна, вспомните, пожалуйста, кто находился в буфете на момент прихода Аси Петровской и кто появился позже, но до того момента, как она упала на пол.

— Милый вы мой, вот это вопрос так вопрос! Это же кошемар!

— Давайте мы с вами будем опираться на вашу память, Ивета Георгиевна, как на чудесное явление, как на Вифлеемскую звезду, я бы сказал, — подбодрил её старый Кантор.

— Ну ладно, ладно, скажите тоже. — Заулыбалась буфетчица, явно польщённая таким сравнением. — Сначала были осветители с костюмерами, бухгалтерия, потом заходил ваш внук Платон с Сержем Романовским и двумя девочками Васильевой Женей и Ильиной Лерой. Потом…

— А кто такая эта Лера Ильина? Что за божество природы?

— О, это чудесная девчушка из кордебалета, красавица, вот только голова забита разными глупостями.

— Какими именно?

— К делу это не имеет отношения. Она вроде встречается со старым дантистом, то ли ради денег, то ли… словом, неважно. Но Лера очень милая. Да-да, я знаю, что женская внешность производит обманчивое впечатление, но она на такое не способна. Они долго ели куриную грудку с кислой капустой, хотя что там есть, Пётр Александрович, порции ведь крохотные, кот наплакал. Потом мальчики ушли, а девочки ещё оставались. Приходила Софья Павловна за минеральной водой и зажигалкой, сколько времени она пробыла здесь, сказать не могу, а перед ней ещё были балетные девчонки, несколько шумных резвых компаний. Наконец, вошла Ася в моём любимом тёмно-синем костюме из джерси, в отличном настроении, полная жизненных сил, а за ней появился наш гладкощёкий Вадим Лебешинский. Петровская взяла себе кофе, стакан воды без газа, поставила это всё на свободный столик рядом с балетными, разложила там же свои ключи, какие-то бумажки, пудреницу, телефон и пошла к раковине вымыть руки. Вскоре она вернулась и уселась на своё место, а вот Вадим Петрович ничего покупать не стал, немного покрутился и, кажется, сразу же вышел.

— А зачем же он приходил?

— Не знаю, — передёрнула плечами Вифлеемская звезда, — может быть, что-то хотел и передумал, а может, просто зашёл посмотреть, сколько народа бездельничает.

«Или покрутиться рядом с чашкой Петровской, — подумал старик. — Ох, уж нам этот Вадим Петрович! И камеры-то он невзлюбил! Ишь ты какой, всему свету нравится круглосуточный мониторинг, у всех людей только и заботы с утра до вечера, как бы себя ещё запечатлеть, а ему, видите ли, не нравится! Или Вадим Петрович заранее знал, что эти самые видеокамеры могут в один прекрасный момент кому-то помешать, и потому запретил их устанавливать? И в буфет- то за минуту до отравления Петровской он заходил, но ничего покупать не стал, и наследство-то он получил! Ну везде успевает, какой рукодельник! Вот только Петровская — это не наследница Милена Соловьёва. И в этом случае у него нет мотива, или есть? Может быть, Петровская знала что-нибудь такое, что знать не полагается?»

— Итак, технически отравить кофе Петровской могли человек пять-шесть, не более. Согласны?

— Выходит, как будто так.

— Вокруг чашки кофе Петровской одновременно крутились шесть человек, если не считать её саму.

— Вы считаете, что она сама… могла себе подсыпать отраву? — испуганно спросила женщина.

— Маловероятно, конечно, но и такую вероятность нельзя исключать.

— Бозе… Бозе… но зачем?

— Версии, фрау, могут быть самые неожиданные, но поверхностно могу предположить, что она могла это сделать для того, к примеру, чтобы привлечь к себе внимание или отвлечь внимание от другого человека или, скажем, для того, чтобы быть вычеркнутой из списка подозреваемых в отравлении Милены Соловьёвой. Говоря языком криминалистов, это отравление — её алиби. Ведь если на нее покушались, если она сама оказалась жертвой, то она автоматически перестает быть подозреваемой. Логично? Но это, скорее всего… так… впрочем, ладно, оставим нашу Петровскую в покое.

— Да, да, — быстро согласилась Ивета, — давайте оставим её в покое.

— Итак, Ася Николаевна пошла мыть руки и отсутствовала не более минуты. Стало быть, некто из шестерых и подсыпал ей яд на протяжении этой минуты. Почему бы и нет? Но, откровенно говоря, это слишком рискованно, а вдруг кто-нибудь заметит, — казалось, он говорит так, словно рассуждает сам с собой.

— А скажите мне, фрау, — он наконец обратился к женщине, — как вам кажется, если бы некто попытался что-то подсыпать в чужую чашку, то другой некто это заметил бы или нет?

— Сложно сказать, любезный Пётр Александрович, может быть да, а может и нет.

— Почему?

— Видите ли, вы, вероятнее всего, не часто посещаете места общественного питания, да ещё с публикой не старше сорока лет.

— Вы к чему это клоните?

— А к тому, что в наше время, к примеру, было не дозволено, сидя за столом, скажем, ковыряться в носу или прилюдно пользоваться зубочистками. В наше время это считалось верхом неприличия, голубчик вы мой. Сидишь, бывало, за столом с родителями, так лишний раз волосы поправить не позволялось, не то что где-нибудь поковырять. А если у тебя вдруг возникла такая потребность, так ты встань, выйди из общественного места, уединись и выковыривай себе на здоровье. А, сейчас, извольте, сейчас, да, зубочистки стоят на столе, но ведь, Бозе з ты мой, не для публичного применения. И никто таки не утруждает себя деликатностью, сейчас все зубы вычищаются прямо за столом. Так что чопорность за столом нынче отсутствует, а присутствует хаос, равно как и между столами. Люди разговаривают между собой и при этом делают такие движения руками, будто хором дирижируют. И кто же, спрошу я вас, может в этом хаосе что-нибудь заметить?

Старик незаметно улыбнулся и перешёл на другую тему.

— А что из себя представляет Софья Павловна Романовская?

— О, о ней ходит множество разных слухов. Кто что говорит. Она странная чудачка, одни говорят — неудачница, другие — баловень судьбы. Не поймёшь, кому и верить.

— У меня такое впечатление, фрау, что Софья Павловна в вашем театре замешана буквально во всём.

— Не знаю, что сказать, но, по-моему, она просто любопытна и импульсивна, как многие женщины.

— А какие у неё отношения с людьми?

— Разные, разные отношения, ни хорошие ни плохие. Ни дружбы, ни ссор, вот и все отношения. Здесь вообще не принято дружить.

— Да, действительно, ситуация складывается несколько затруднительная, — подытожил он.

— Но я уверена в вашей компетентности, дорогой вы мой. Вы должны что-то предпринять. Я вижу, вы человек почтенный, хоть и не носите пейсы. В ваших глазах светится мораль, я вижу в них крупичку правды, а из неё, глядишь, и само растение вырастет.

— Благодарю, сударыня, благодарю, — старый Кантор преувеличенно удивлённо посмотрел на неё и ненадолго замолчал, что-то обдумывая.

— Скажите, — снова начал он, — а что вы знаете о самой Асе Петровской. Она, безусловно, профессионал, и высочайшего класса, таких, как она, немного. Всё это так, но пройдя такой долгий путь да на таком сложном поприще невозможно остаться невинным младенцем, невозможно не вызывать зависти у женщин и любви у мужчин. Скорее всего, кто-то был ею отвергнут или кого-то бросила она, кто-то затаил злобу, кто-то испытывал или испытывает ревность, да мало ли чего может быть пикантного. Словом, что вы знаете о ней такого, что не на виду? Втихомолку поговаривают будто вы знакомы с чужими тайнами, Ивета Георгиевна.

— Мало ли кто и что болтает, Пётр Александрович, да и разве всё упомнишь, все их мелкопузырчатые секреты, — изображая саму святую невинность начала Ивета, но при этом всем своим видом давая понять старому Кантору, что рада этому вопросу, — но одну историю я, кажется, припоминаю. Не знаю имени этого мужчины, но поговаривают, что из-за него Ася так и не вышла замуж. Они были без ума друг от друга и одновременно не устраивали друг друга, такое иногда случается. Словом, она от него натерпелась, настрадалась и в итоге осталась одна-одинёшенька…

— Ивета Георгиевна, вы должны поделиться со мной некоторыми своими соображениями, наблюдениями, которые у вас, безусловно, присутствуют, даже если они и не лежат на поверхности.

— Я вся к вашим услугам, Петр Александрович.

— Видите ли, фрау, среди профессионалов-криминалистов бытует мнение, что человек, когда выбирает жертву для… словом, выбирает себе жертву, внешне ощутимо меняется, потому что решение уже как бы принято, и оно, это самое решение, это трудное, вымученное решение накладывает свой определённый отпечаток, если, конечно, речь не идёт о хладнокровном серийном убийце с тщательной маскировкой. Ну, появляется какое-то особое выражение лица, глаз, чего прежде не было. Возможно, в поведении происходят какие-то перемены, появляется нездоровый блеск в глазах, металл в голосе, нервозность в теле. Все эти перемены могут быть как ярко выраженные, так и едва уловимые. Понимаете, о чем я говорю? У кого-то прямой смеющийся взгляд ни с того ни с сего сменился на вороватый или, скажем, наоборот, появилась какая-то мягкость, которой прежде не наблюдалось, или заискивание, угодливость. Да мало ли чего.

Пётр Александрович поставил пустую чашку и в упор посмотрел на буфетчицу, но та нимало не смутилась.

— Мне кажется, я понимаю, о чём именно вы говорите, но вот так, с ходу не соображу. — Она сморщила и без того морщинистый лоб с выпуклыми дугообразными бровями. — Что-то крутится в голове, крутится, какие-то мысли маячат, а начинаю улавливать, так они от меня ускользают прям, ей-богу. После смерти Милены я и сама немного не в себе, и других вижу как в зеркале, а в зеркале все какие-то не такие, все изменены, в зеркале все левши. Так что могу и поднаврать, не обессудьте.

— Припоминайте, пожалуйста, Ивета Георгиевна, припоминайте и присматривайтесь к вашим воспоминаниям, кто, на ваш взгляд, на ваш опытный взгляд, в последнее время ведёт себя не совсем обычно, как-то не так, как всегда? Ведь вы здесь со всеми на короткой ноге, такие мелочи у внимательного человека, как вы, улавливаются на бессознательном уровне и откладываются в долговременной памяти.

— Пётр Александрович, голубчик, если вы действительно намерены ввязаться в это, если вы собрались разобраться в этой мутной мешанине, то я с вами, будьте уверены. — У неё появилось выражение детского простодушия, черты её смягчились, и она как будто совсем успокоилась, и даже помолодела. — Я обязательно с вами свяжусь, когда вспомню что-то необычное. А сейчас, увы, моя голова совершенно отказывается мне служить.

— Заранее благодарю. Ваша помощь, Ивета Георгиевна, может оказаться бесценной. Только прошу, не посвящайте посторонних в суть моей просьбы. Договорились?

— Обижаете, драгоценнейший, обижаете, — сконфуженно и смущённо сказала буфетчица, — хотите чаю с вареньем? Я сама варила, пальчики оближете.

— Благодарю, чудесная фрау, но не сегодня. Ещё раз приемного благодарен. Надеюсь, ваша благословенная память нас с вами не подведёт, — он внимательно посмотрел на неё, пристально задержался на ней взглядом, словно хотел что-то ещё сказать, но передумал. Немного по-стариковски потоптался на месте, галантно поклонился и вышел из буфета.

«Итак. Попытаемся разобраться в этом сплетении недосказанности и лжи. Как нам подсказывает всё тот же философ: „Мышление мыслителя есть размышление о чём-то уже имеющемся: он мыслит вслед тому, что перед этим сочиняет поэт…“ Превосходная мысль. Асю Петровскую кто-то пытался отравить, и она сама же запретила обращаться в полицию, — рассуждал сам с собой старый Кантор, — почему, что это значит? А это значит, что она знает гораздо больше, чем говорит. Чудненько, чудненько. Остаётся только узнать, кого она разъярила до такой степени. Если предположить, что Милену отравили из зависти, или тщеславия, или наследства, то из-за чего, скажите на милость, так уж необходимо было травить Петровскую? Без такого хореографа театр как без рук. Театр, театр. Театр — это странный мир, полный великолепия и злобы. Хорошо хоть кислотой не полили, и на том спасибо, а ведь, поговаривают, у них всё в ход идет. Но может быть (как это обычно случается в детективных романах), она видела того, кто отравил Милену, и ей попытались заткнуть рот? Может быть, намерения убивать и не было, а так, слегка встряхнуть, припугнуть. Почему бы и нет? Очень даже возможно.

Идём дальше. Соня Романовская в день отравления Аси была как-то особенно раздражена — как человек, у которого сорвались все соблазнительные планы на вечер, но она зачем-то пыталась изобразить испуг, на самом деле не испытывая его. А зачем? Соня — отравительница? Ну допустим. Возможностей осуществить задуманное у неё было предостаточно, а вот где мотив? В случае с Миленой мотив понятен, та затравливала её сына. А зачем ей травить Петровскую? Ася — любовница её сына. Ну и что? Разве это мотив, разве она склонна к кровожадности? Или всё-таки мотив? Соня, безусловно, вызывает подозрение своей напускной активностью и общительностью, своей самовлюблённостью. Таким людям, как она, свойственно позволять себе чуть больше, чем полагается в этой жизни другим. Или её поведение не напускное, или Соня действительно добродушный и милый человек? Но она женщина, а под кожей у женщин таится сверхмерное количество всевозможных существ, так называемых внутренних жителей, можно даже сказать зверей, которые непрерывно что-то требуют от своей хозяйки. Интересно, умеет ли она их укрощать, или они у неё бродят необузданными? Да, кажется, я окончательно запутался, и они здесь все очень милые, славные люди, славные, но определённо небезгрешные».

XLI

В тот злополучный вечер Ася Петровская танцевала Царь- девицу в «Коньке-Горбунке». Она плохо помнила, как дожила до конца этого нескончаемого чудовищного спектакля, обессилив от трюков, которыми до отказа напичкана эта партия. Её тело распалось на мелкие осколки, а профессионально поставленное дыхание напрочь отказало. После последней вариации полумёртвая, растерзанная Ася убежала со сцены, забилась в каком- то углу с перепутанными проводами и недействующим прожектором и разразилась душераздирающими слезами. Сквозь рыдания она говорила, что это не балет, нет, не балет, а настоящий мазохизм и что она больше ни за что не выйдет на сцену и от поклона тоже отказывается. Пусть думают что хотят, пусть увольняют, выгоняют, пусть гильотинируют, вешают и сажают на электрический стул, но к зрителям она не выйдет. Она не в состоянии больше мучить себя, она не может бесконечно подавлять свои настоящие эмоции и изображать чьи-то чужие в угоду разгоряченной публике. Однако публика громко требовала её на сцену, овации не заканчивались. Тогда помощник режиссёра в самых грубых и примитивных выражениях, каких Асе не доводилось слышать ни до ни после, принялся объяснять, что она ещё не звезда и не может позволить себе подобные выходки, что она простая смертная, такая же, как и зрители в зале. Словом, её насильно подняли с пола и плачущую вытолкали на поклон. Ася пришла в ещё большее отчаяние от такого насилия, но тем не менее подчинилась. Сцену буквально завалили цветами. Под аплодисменты она кое-как исполнила дежурный révérence[22], оттёрла слёзы, истерично скалясь, глядя поверх голов в какую-то воображаемую точку, в которую принято смотреть, и начиная язвительно хохотать. В это самое время женщина-капельдинер вынесла на сцену огромную корзину с красными розами и крохотной запиской. Ася отвела взгляд в сторону. Её охватило ничем не объяснимое внезапное волнение. Она вновь почувствовала себя живой, настоящей, разрозненное тело слилось воедино, усталость мгновенно испарилась, Ася вполне овладела собой, даже истеричные слёзы высохли. Так всё и началось.

Его звали Евгений Васильев. В тот вечер он пошёл её провожать. Он был много старше Аси, и её это сначала покоробило, но потом вдруг на его лице застыло такое наивное выражение, без всякой там обязательной мужской снисходительности, что, несмотря на его зрелый возраст, она как-то вдруг сразу поняла, что всё будет очень серьёзно. Ася остановилась и ещё раз, теперь уже очень внимательно, на него посмотрела. Ей стало нехорошо. Это было чувство, напоминающее скачок напряжения в сети, удар молнии или даже ядерный взрыв и конец света, но в одно мгновение он почему-то сильно заинтересовал её, — можно сказать, стал для неё тем единственным местом на земле, где она должна сейчас находиться. Ася оцепенела, она не играла какую-то роль, она вообще не любила ролей вне сцены, она боялась показаться ему легкомысленной и испортить благоприятное впечатление. «Как это всё странно, — подумала Ася, — выходит, и такое случается».

— Я здесь ненадолго в командировке. И ещё я хочу, чтобы вы знали: я люблю свою жену, — спокойно сказал он тогда.

Ася истерично засмеялась, не зная, что ответить. Она кое-как ухватила смысл этой нелепой, неуместной фразы и стояла с выражением полного недоумения на лице. Ей стало почти физически неловко за эти его слова. Она сожалела, но отмотать и исправить было нельзя, ибо он их уже произнёс, и, кажется, произнёс вполне осмысленно. «Бывают же идиоты, а я-то уж…» — разочарованно подумала Ася, но вслух довольно вежливо отчеканила:

— Должна сказать, что не люблю ни хвастунов, ни нытиков и не прихожу в восторг от сентиментальных мужских откровений. Или вы пытаетесь меня обольстить таким странным образом?

Ася, как могла, попыталась пошутить последней репликой, но он был до неприличия спокоен.

— Мне кажется, о таких вещах не говорят девушке в первый вечер знакомства, — теперь уже вполне серьёзно сказала Ася.

— Я знаю тебя не первый вечер, — он почему-то сразу перешёл на «ты», — Целый год я смотрю твои балеты и никак не могу на тебя насмотреться. Я и приезжаю сюда только за этим.

Боже, нет-нет, только бы он не заговорил с ней о балете. Этой темы юная Ася Петровская особенно опасалась, о чём угодно, только не о балете. Она не желала слушать никаких обывательских откровенных рассуждений на этот счёт. Ей всегда было страшно неловко, когда недоучки начинают изображать из себя знатоков и с умным видом судят обо всём направо и налево. И недостаток знаний у них не убавляет самоуверенности, скорее наоборот. И надо сказать, они при этом не сильно притворяются, они искренне так считают. Ася нервно переступала на носках, боясь опереться на пятки, но её опасения оказались напрасными, о балете разговор, к счастью, не продолжился, и она, почувствовав, что опасность миновала, немного расслабилась.

— Между нами давно что-то происходит, и я хочу быть честным с тобой. Нам будет хорошо вместе, обещаю.

На сей раз Ася решила промолчать, теперь она была больно уязвлена подобным предложением. Что ж за вечер такой? Ей показалось, что она разговаривает с мужчиной, не имеющим ни малейшего представления не то чтоб об этике, но и о морали в целом. Что за немыслимая провинциальная открытость? Или перед ней просто-напросто неотёсанный мужлан, дорвавшийся до свободы вдалеке от семьи?

— Прости мне мою прямолинейность, но я не умею быть другим.

— Как мило, разве я уже стала пригодна для развлечения пожилых командировочных кавалеров? — не удержавшись, сконфузилась Ася.

— Тише, тише, ты не умеешь быть вульгарной, так что зазря не старайся.

— Сколько вам лет, Евгений? — строго спросила Ася.

— Не помню, лет за сорок, или больше. А что?

«Странный ответ», — подумала Ася, и, чтобы как-то сгладить возрастающую неловкость, она хотела было легко пошутить, так сказать в виде поощрения, но тут же передумала.

— А я почти вдвое моложе, — гордо вскинув подбородок, сказала Ася, — вас это не смущает?

— Нисколько, — быстро ответил он, — нисколько, ты в этом не виновата, честное слово, так что своим возрастом особенно-то не гордись. Твой возраст не твоя заслуга, и не твоя добродетель. К тому же не зазнавайся. Возраст? Что такое возраст? Это быстро пройдёт, очень быстро, не успеешь и оглянуться. Двадцать плавно перетечёт в тридцать, тридцать гораздо быстрее превратится в сорок, ну а сорок стремительно обернётся в пятьдесят, ну и так далее. И ты даже не заметишь, как из непорочной девы превратишься в женщину-вамп. Сейчас кавалеры досаждают тебе своим вниманием, а ты от них отбиваешься, а потом они начнут отбиваться от тебя.

«Странные рассуждения, очень странные рассуждения… — подумала Ася. — А он не так уж глуп, да и от застенчивости явно не умрёт. К тому же слишком красив. Это плохо, говорят, красивые мужчины увлечены исключительно своими потребностями. Почему же тогда я здесь стою? Я решила завести роман со стареющим, не умеющим себя вести ребёнком, или с циничным ловеласом? Нет- нет, и ни то и ни другое».

— Зачем вы мне это всё говорите, вы философ или вы сумасшедший? — она слегка надулась.

— Мы можем вместе пообедать или поужинать?

— Вы ведь женаты. Разве вы способны заставить вашу жену страдать? — Ася попыталась заговорить тоном воспитательницы детского сада. — Я не хочу принимать в этом участие, не хочу чувствовать себя виноватой.

— Ты уже принимаешь, хочешь того или нет. Моя жена страдает целый год, с тех пор, как я впервые тебя увидел.

— Вы должно быть точно сумасшедший? — нехотя подытожила она.

— Мы с тобой одинаковые, просто ты этого ещё не знаешь, и собственные желания для нас важнее всего. Ася, но ты можешь прямо сейчас отказаться от меня. Ты ведь не безмозглый телёнок в ожидании жертвоприношения, а взрослая чувствующая женщина. Откажись от будущего счастья, если сможешь.

«Это что за кривляния балаганного скомороха? Что он такое несёт? Будущее счастье… Самоуверенный, полоумный наглец со всеми признаками порочной опытности», — подумала Ася со злостью, но опять же не ушла. Он осторожно приблизил к ней своё лицо и рассеянно коснулся губами её щеки. Ася была и взбудоражена и разочарованна одновременно — быстро, мимолетно, но вполне ощутимо.

— Я должен просить прощения за поцелуй? — тихо и как-то естественно поинтересовался он. Ася не ответила, она только тяжело вздохнула, то ли из раздражения, то ли из сострадания к его странностям.

— Завтра я уезжаю и вернусь через две недели. Подумай, выбор за тобой, — он посмотрел на неё робко, застенчиво и белоснежно улыбнулся.

— А теперь, закрой глаза — Ася продолжала непонимающе, не моргая на него смотреть, — закрой, прошу тебя, — она заинтригованно подчинилась и тут же почувствовала на своём лице его нежные, уверенные прикосновения, будто это было вполне естественно, и он имел на это право.

Весь этот разговор показался Асе Петровской до крайности неприличным, но ей почему-то вовсе не хотелось его прервать, прекратить, а затем обидеться, оскорбиться и быстро, по-девичьи, убежать, спрятаться, отгородиться от этого невозможного, возмутительного, но всё же такого притягательного провинциала. Спрятаться, чтобы всё как следует обдумать. Но как-то интуитивно Ася поняла, что размышления по этому поводу ей не помогут и всё будет именно так, как он говорит. И ещё ей показалось, что где-то в самых глубинах души её нисколько не смутила его откровенная простоватость, а возмущалась она по привычке. А может быть, в провинции именно так и ухаживают? Предельно честно, без ломания жизненных комедий, без ориентиров на совместное будущее, без пустой затуманенной лжи? А может быть, так лучше, и он знает, о чём говорит? Провинциал. Пусть будет провинциал. Ну и что? Какое непривычное слово, непривычное и несовместимое с её фантазиями.

Никогда прежде Асе Петровской не приходилось страдать обострённым желанием респектабельности, как многим столичным балетным примам, она об этом даже не задумывалась, и поэтому она заранее избавила себя от необходимости о чём-то там размышлять. В тот вечер что-то смутное и печально-нежное зашевелилось в слишком одиноком сердце Аси. Она не могла себе представить, к чему приведёт и чем закончится эта связь. Или им необыкновенно повезёт и это всё-таки будет любовь? Возможно, она будет недолгой, с неистовой постелью, истеричными выяснениями отношений после и одинокими рыданиями в ванной под шум льющейся воды. Быть может, они принесут друг другу много короткой искрящейся радости, а потом будут ужасно утомлены долгим жгучим стыдом за своё непозволительное безрассудство, и ещё непременно ложью. Да, ложью, всё равно придётся лгать, и они оба будут вымотаны ложью. Эти самые ложь и стыд заставят их бесконечно грустить и мучиться. На безоблачное счастье Ася Петровская как- то даже и не рассчитывала, ибо этот мужчина женат, а в любовных треугольниках счастья не бывает. Но кажется, именно тогда она уже поняла, что встретилась с чем-то, чего нельзя избежать, не удастся избежать, что встретила настоящего мужчину, мужчину, который будет ей это доказывать на протяжении всего времени, отпущенного для этой любви, каждый день и каждую ночь, до тех пор, пока они не расстанутся. Он выведет её из состояния полного эмоционального и физического безразличия к любви, от её фригидности не останется и следа. Возможно, это всего лишь её девичьи неукротимые фантазии, но Ася Петровская в тот же вечер почему-то решила, что определённо настало её время и теперь она познает любовь не только на сцене, но и в жизни.

В течение двух недель Ася разрывалась между пресловутой девичьей гордостью и лёгким недовольством, что этот мужчина, едва открывшись, покинул её на столь длительный (по любовным меркам) срок. На протяжении всех этих четырнадцати дней едва она начинала думать о нём, как тут же к горлу подступал спазм, и оно становилось мокрым и хриплым. Тогда Ася представляла, как будет говорить с ним о музыке, — разумеется, если с ним вообще возможно об этом говорить, — представляла, как они вместе отправятся бродить по всем уголкам её детства, жившим в её воспоминаниях, представляла, как она наконец-то поделится с мужчиной своим одиночеством, и он её примет такой, какая она есть, без всяких поправок и оговорок. Ася жила в предчувствии этого обещанного удовольствия, словно маленький ребёнок в ожидании новогоднего сюрприза. Иногда она сгорала от нетерпения, а то вдруг делалась равнодушно-спокойной и говорила сама себе, что её совершенно не касаются нездоровые выходки случайного провинциала. Мало ли кто положил на неё глаз, ей-то что? Однако внутри не прекращала сверлить мозг фраза: «Я люблю свою жену», и это была не случайно обронённая реплика, а вполне сознательное заявление, предупреждение, что их будет трое. Да, их будет трое, и Ася не имела ни малейшего представления, кто в этом триптихе будет центральной фигурой, а кто боковыми, но предчувствовала, что очень скоро её благовоспитанность и устоявшаяся мораль будут безвозвратно попраны, если не сказать уничтожены. Она многократно обсуждала этот вопрос сама с собой, но не для принятия решения, а по большей части для соблюдения внутренних приличий, ибо решение было уже принято.

XLII

Я купил два билета к морю, — слишком буднично, словно они были супругами со стажем, сказал Евгений по прошествии двух недель, — мы улетаем завтра на целых четыре дня.

— Как завтра? Вы с ума сошли? Но, я не могу завтра, — запротестовала почти оскорблённая Ася Петровская, — у меня же работа.

— Попробуй договориться, — всё так же бесцветно продолжил он, — Асенька, работа — это повседневность, и это совсем не то, ради чего женщина может отказаться от живой настоящей радости.

— Откуда вам знать наперёд, что женщина может и чего она не может? И вообще, что за дурацкие рассуждения? — злилась Ася, стыдясь этого разговора и саму себя за то, что принимала в нём участие. Её приводила в ужас его решительность и собственное послушание этому незнакомому человеку. Евгений приблизился и нежно поцеловал её в губы, она ощутила вкус его кожи и, как взрослая, зрелая женщина, почему-то сразу успокоилась, ей стало всё равно, что может случиться с ней и окружающим её миром. Как странно! Как странно его губы меняли для неё мир: они открывали Асе глаза и она на всё смотрела иначе. Почему этого не случалось с ней раньше?

Ей нравился его запах, нравилось то, как он на неё смотрит. Это был не восторженный, не восхищенный мужской взгляд, какие ей доводилось ловить на себе, Евгений смотрел на неё с необыкновенной трогательной нежностью в сочетании с каким-то звериным желанием, отчего Ася с самой первой их встречи дрожала под этим долгим открытым взглядом. Никто и никогда прежде так не смотрел на Асю Петровскую. «Стоп-стоп, — тут же подумала Ася, благовоспитанная девушка-подросток, — а как же его жена?»

— Ваша жена… Что же будет потом?

— Потом, как говорится, суп с котом. Зачем об этом думать сейчас, потом и будем разбираться. Точнее, я буду расхлебывать. Я взрослый человек и более или менее представляю последствия каждого своего шага. И если я чего-то хочу по-настоящему, то никакие последствия меня не остановят. Когда я думаю о тебе, последствия не имеют значения, — напряжённо ответил он. Такая простодушная откровенность немного тронула Асю.

— И потом ты же ничем не рискуешь. Мужа у тебя нет, ты никого не обманываешь, стало быть, никто тебя не убьёт и не бросит. Самое худшее, что может случиться для тебя, это если ты меня не полюбишь, а я вдруг захочу на тебе жениться. Буду изводить тебя серьёзными разговорами, докучать тебе нытьём. Что может быть хуже мужчины-нытика? — с обречённой грустью рассуждал Евгений. — Нет-нет, ошибочка, для тебя это не самое худшее. Вот если ты в меня влюбишься, а я откажусь быть с тобой, тогда, пожалуй, тебе будет больно, принцесса. Или мы расстанемся любя друг друга. Не знаю, что и хуже. Кажется, я совсем запутался, но поверь мне, у нас с тобой будет достаточно времени, чтобы всё это прояснить.

— Какие-то у вас уж слишком пессимистичные прогнозы. А нельзя ли чего-нибудь более жизнеутверждающего?

— Разумеется, можно. Заказывай, моя принцесса. Как ты хочешь?

«Ничего я не хочу, — разгорячённо подумала взвинченная Ася, — и ни за что не соглашусь с ним поехать». Но… но она, как обычная женщина с противоположными желаниями, которым можно найти как психологические, так и непсихологические объяснения, и захотела и согласилась. И они поехали…

…Они ехали в запылённом чахлом автобусе среди шумного скопления машин вдоль извилистого морского побережья с пальмами. Вечернее пунцово-гранатовое низкое солнце, едва коснувшись горизонта, дотронувшись до зеркально-струящегося моря, неуловимо неуклонно ускользало. Нежно-зелёное безоблачное, ещё светлое небо было уже едва подёрнуто сиреневым шёлком, извещающим о скорейшем приближении заката. По правую руку темнели гребни гор, вершины которых были затянуты лиловыми расползающимися облаками. Извивы петляющей дороги ярко пестрели диким виноградом, рододендронами и акациями. Дорога то расширялась, обнажая небольшие окрестные селения с разноцветными черепичными, словно игрушечными крышами, то сужалась и морщилась, превращаясь в узенький чулок, и чуть ли не сталкивала автобус в море, то заставляла Асю Петровскую, привыкшую к серому, унылому, нескончаемому дождю, зажмуривать глаза от такого неожиданного неистовства радостных южных красок.

Евгений сидел рядом с Асей. Он не смотрел на неё, не обнимал, как полагается свежеиспечённому кавалеру, даже не держал её за руку, он казался Асе возмутительно равнодушным, и она не понимала почему. Она расценила его сдержанность как чёрствость и несколько раз спросила себя, что же она здесь делает, — здесь, рядом с этим мужчиной, который через час или около того станет её любовником, а она при этом совершенно ничего не чувствует.

В огромном холе отеля Ася вдруг опомнилась, встрепенулась, растерялась, смутилась собственного легкомыслия и категорически отказалась подходить к стойке, спрятавшись, как дикарка, за мраморную колонну, опасаясь непонятно чьего осуждения. Однако её тревоги были напрасны, никому в отеле не было дело до Аси Петровской и Евгения Васильева. Им выдали ключи, не задавая никаких вопросов, коридорный донёс её чемодан и его сумку, открыл номер и незаметно исчез, притворив за собой дверь. Они наконец- то остались одни. Номер оказался небольшим, но очень милым, в светлых тонах, с огромным окном во всю стену, выходящим на море, и кроватью, занимающей почти всё свободное пространство. Ася не понимала, что ей дальше делать и, чтобы не стоять вжавшись в стенку, она одёрнула прозрачную штору и вышла на балкон. Уже совсем стемнело, и моря не было видно, лишь слышалось его непрерывное шуршание со всех сторон, и оно завораживало, лёгкий ветерок тут же завозился в Асиных волосах, которые в ту пору были всё того же ярко-рыжего, почти огненного цвета.

— Тебе белого или красного? — Евгений стоял рядом с ней, сейчас он выглядел напряжённым, но довольным. Ася, впервые оторвавшись от сцены, карьеры, изматывающей театральной суеты, увидела, как он красив. Почему же она прежде не видела его подтянутого мускулистого тела, непослушных льняных волос, спадающих на загорелое почти мальчишеское лицо, как она могла не замечать этих глаз цвета моря, только более тёплых и глубоких. Он выглядел соблазнительно, и Асе от этого почему-то стало больно и стыдно, её сердце со сладостным страхом завозилось под рёбрами. «Что же теперь будет? — лениво проносилось в голове у Аси, — только бы пронесло. Нет, поздно, не пронесёт. Ещё ничего не было, а я трепещу, как осиновый лист, что же со мной станет после ночи любви?»

— Здесь неподалёку есть рынок. Пока он не закрылся, я пойду куплю на ужин местного сыра, помидоров, — очень просто, почти по-семейному сказал Евгений, — а ты пока располагайся, распаковывайся. Но если хочешь, пойдём вместе.

«Вместе, — подумала Ася, — как странно и как просто он сказал „вместе“». Она с мужчинами работала в паре, иногда проводила ночи, но вот так взять и пойти на базар за помидорами…

— Я, пожалуй, останусь в номере, приму душ с дороги.

Когда он вернулся с рынка, нагруженный какими-то авоськами с южными помидорами, сыром и вином, луна взошла уже высоко, холодно всматриваясь в стальную темноту ночи. Ася в это время дрожащими руками раскладывала свои множественные дамские принадлежности в ванной комнате. Она до смерти боялась, но ждала предстоящей любви. Евгений как будто понял это. Он вошёл в ванную, взял Асю за руку и повёл в комнату. Осторожно притянул её к себе, взял её лицо в свои руки и стал нежно покрывать поцелуями щёки, лоб, подбородок, совсем позабыв про губы. Ася чувствовала его на плечах, на шее, на висках, она почти изнывала от нетерпения и уже собралась сама перейти в наступление, но тут он наконец-то вспомнил, отыскал её губы своими, и их дыхания перемешались, их тела мгновенно переплелись в белоснежном сатиновом ложе для новобрачных. Ася лишь мельком успела заметить, как высокая непроницаемая луна ускользнула от её глаз куда-то в темноту, исчезла, разбилась, разлетелась на части или попросту потерялась из виду. И она вслед за луной, почти умирая или теряя сознание в каком-то предсмертном огненном блаженстве, в душном дурмане нарастающих поцелуев, окончательно растворилась в синеватом блеске его горящих, темнеющих глаз…

Заложив костистые руки за голову, Ася сидела в плетёном шезлонге на пляже под неистово-белыми лучами, столь обычными в это время года, и не сопротивлялась, потому что у неё не было сил. В сине-голубой дали покачивались крохотные судёнышки с белыми парусами, словно далекие несбывшиеся мечты, а безжалостное солнце протыкало их насквозь своими красными острыми пиками и далее вонзалось в прохладную воду. Утомлённая бессонными ночами, Ася ненадолго задремала, погрузилась в пустоту, в небытие, а открыв глаза, наткнулась взглядом всё на то же море. Только теперь ей показалось, что от его невозможно-синего, ослепительного света веяло чем-то давно позабытым, очень важным и светлым, очень настоящим, из детства, чем-то давно исчезнувшем в повседневной сутолоке жизни, а сейчас вдруг остро напомнившим о себе, то ли о блаженном запахе свежескошенной травы вперемешку с городским теплом раскалённого асфальта, то ли об утренних рассветах летних каникул с настежь распахнутым окном и жужжанием над ухом надоедливых ночных комаров, — словом, о банальном счастье, с его наивной безмятежностью, которое и есть самое настоящее.

От этих завораживающих, сулящих покой и наслаждение запахов глаза Аси сверкали на августовском солнце лихорадочным блеском. Евгений лежал рядом на песке, не глядя на неё, уткнувшись лицом в полотенце. Ася рассеянно залюбовалась на его затылок цвета льна и почувствовала лёгкий приступ раздражения, не сумев осознать, что именно её так задело. Ей хотелось влезть в этот его затылок и прочитать его мысли. О чём он думает? Что вообще в его голове, до которой можно легко дотянуться рукой и дотронуться? Да, сейчас можно дотронуться, но этому вот-вот придёт конец, это закончится слишком скоро, и она не сможет обнимать его спящего и такого беззащитного. Думает ли он о том, что через тридцать два часа им предстоит расстаться, вернуться в свои привычные жизни и как это будет?

Она вдруг поняла, почему на людях он не оказывает ей должных знаков внимания, тщеславно не обнимает при всех, не трётся щекой об её руку или плечо — в общем, не устраивает показательных ласк на виду, а ведёт себя более чем сдержанно. Ну, во-первых, здраво рассудила Ася Петровская, откровенная любовная прилюдная суета, это не слишком деликатно по отношению к окружающим людям, которым это может быть совершенно неинтересно, и, во-вторых, дальше этого многообещающего, довольно подробного и неуместного в обществе пыла, скорее всего, дело не идёт, не может идти, не способно идти и доставлять удовольствие. Чем активнее афишируется любовь, тем больше люди лгут и себе и другим, показывая, как им хорошо вместе. Пришло ясное осознание, чем выше внутренний трепет от обладания друг другом, тем тщательнее это скрывается на людях. По-настоящему счастливые, довольные любовники стараются не смотреть друг на друга, опасаются прикосновений, а от случайно встретившихся взглядов они краснеют, почтительно отводят глаза, приходят в растерянность и замешательство и поскорее отскакивают друг от друга в ожидании очередной пылкой встречи, их сокровенной тайны за семью печатями.

— Хорошая погода, — глядя на льняной вихрастый затылок, сказала Ася светским сухим тоном недовольной женщины. Он ловко повернулся к ней лицом, поднялся на локте и заулыбался совсем по-мальчишески открыто. Она посмотрела на его согнутую руку, которая вот уже несколько дней и ночей принадлежит ей, и только ей, и с плохо скрываемым отчаянием подумала о том, как скоро эта самая рука примется ласкать другую женщину, а она, Ася, останется позади. В её глазах вспыхнули злые искры.

— Асенька, ты, правда, хочешь поговорить о погоде?

От нараставшего внутреннего напряжения, она издала слабый нервный смешок, кривая ухмылка пробежала по её припухшим губам. Он внимательно посмотрел на неё, сощурив озабоченные и преданные глаза.

— У тебя красивый ровный загар, твоя жена останется довольна. Или это недозволенная тема?

Зачем, ну зачем она упомянула вслух другую женщину, его жену, какой чёрт в неё вселился и тянул за язык? Конечно, это верх глупости. Почему ей вдруг захотелось выглядеть в его глазах циничной? Ася почувствовала, что за этим вызовом, за этим фальшивым цинизмом она пытается спрятать свои приступы внутренней паники и ревности…

…Бежевое зеркальное солнце теперь обошло отель и расположилось с другой его стороны. Разогретый за день балкон покрылся мягкой тенью. Снаружи доносились голоса и смех толпы отдыхающих, там с утра до вечера происходило счастливое опьянение, забвение благоразумия, наслаждение каждым днем, свойственное многим прибрежным южным городам. Даже старики, отбросив сросшуюся с ними угрюмость и благопристойное занудство, как лягушачью кожу, здесь позволяли себе лишнего, даже свежеиспеченные богатеи умели ненадолго забыть о барышах и воспользовались простотой южных нравов.

Разморённая дневным солнцем, Ася лежала на широкой подвенечно-белой кровати, раскидав руки в разные стороны, и смотрела на свет божий через раздвинутую дверь балкона. С прикроватной тумбочки до неё долетал аромат мимозы. Старательно на все голоса стрекотал многоголосый хор сверчков. На маленьком балконном столике в стеклянной вазочке стояли какие-то разноцветные фрукты, над ними небольшим роем вились осы, и далее сквозь лёгкую ткань занавески, покачивающуюся от слабого ветра, празднично зеленело море.

Ася вновь подумала о возвращении в прежнюю полнозвучную, как ей раньше казалось, жизнь и загрустила оттого, что в отсутствии его льняных волос на соседней подушке всё это полнозвучие выглядело бы теперь до крайности нелепым и бессмысленным. Она не хотела об этом рассуждать сейчас, но какой-то задней, туманной извилистой мыслью всё-таки подумала о расставании. Хотелось захлюпать носом, похныкать, пожаловаться. Интересно, а что он будет делать после этого странного отпуска, который вот-вот закончится? Предложит ли ей попытаться быть вместе, или они банально расстанутся и он больше никогда не будет ей принадлежать целиком? Он как ни в чём ни бывало вернётся в свою семью, к любящей жене, чтобы потом навещать её, Асю, от случая к случаю? Нет-нет, этого не может быть, она слишком хороша для подобной участи, она не заслуживает такой безликой, пошлой предсказуемости. В глазах Аси стояли слёзы, в лице промелькнула боль, образовав неприглядные крохотные складочки вокруг рта. Всё мгновенно представилось в мрачном свете. Сейчас, когда он был рядом на расстоянии вытянутой руки, расставание казалось невозможным, немыслимым, кощунственным и даже несправедливым по отношению к ней. Как же это так получилось, что она, Ася Петровская, позволила сбить себя с ног урагану, прилетевшему неведомо откуда… из захолустной Алексеевки?

— Что ты будешь делать, когда мы вернёмся? — она зачем-то спросила, посмотрев на него в упор взглядом хищной птицы, — Станешь так же обнимать свою жену?

— Ася, женщина с претензиями выглядит до тошноты банально.

— Я не люблю тебя, — с дурацкой гордостью зачем-то соврала Ася, толком и не поняв зачем. Возможно, ей безотчётно захотелось разозлить Евгения, уколоть его любым способом, вывести из равновесия, сделать ему больно или просто спровоцировать его на какой-нибудь неприятный, но необходимый откровенный разговор между мужчиной и женщиной, проще сказать, ей хотелось выяснить отношения.

— Это не страшно, это женщине можно простить, — сказал Евгений, откупоривая штопором очередную запотевшую бутылку.

— А чего простить нельзя?

— Простить можно почти всё, — он хотел быть любезно равнодушным, но Ася видела по его усилиям задушить бутылку белого вина, что он не так спокоен, как хочет казаться.

— Что значит «почти»? Договаривай, уж если начал.

— Асенька, женщину нельзя простить, если она совершила один-единственный страшный грех. А именно: взяла и растолстела, подурнела, стала непривлекательной. Трудно отыскать такого змея, у которого возникнет отчаянное желание искушать расплывшуюся Еву. Вот это-то как раз мужчине или змею, не важно кому, понять и простить сложно, всё остальное с большими или меньшими переживаниями или потерями, но всё-таки прощается.

От этого странного, не вполне нормального, но довольно откровенного ответа Ася почувствовала неприятное головокружение в сочетании с лёгкой неприязнью к этому мужчине. Она прекрасно понимала, что крутящийся у неё в голове волчок противоположных мыслей соткёт плотную канву отношений, настолько плотную, что распутать, распустить, переделать узор будет невозможно. Её мысли, снова и снова путались, она не поняла, сколько правды в его словах, а сколько цинизма, было ли это дурной мужланской шуткой, или он только что пожаловался ей на свою жену? А что если это и есть тот самый неприятный разговор, на который она только что так откровенно напрашивалась?

Однако Ася сразу заметно успокоилась, как и полагается любой подозрительной женщине, после нелестных отзывов о мнимой сопернице. Ревность её как будто поутихла, но продолжать далее эту тему она не осмелилась, не хватило духу. Вновь начались нескончаемые объятия. Очень скоро сквозь окно закраснел очередной закат, их совместный закат. С каждым днём проведённым вместе, с каждым новым разом его поцелуи делались ещё слаще и нежнее, и как-то привычнее. Его губы, его дыхание пахли мёдом, и как будто лимоном. Евгений гладил её обожжённую дневным солнцем спину, мягко и бережно, едва касаясь кончиками пальцев. Комната быстро пропиталась нежностью. Ася Петровская вытянулась и забылась, наслаждаясь и вздрагивая от удовольствия, ей казалось, будто прежде она не знала других мужских объятий. Она почувствовала себя юной сабинянкой, без памяти влюбившейся в своего необузданного, безжалостного, дикого, вероломного варвара-похитителя, — сабинянкой, влюбившейся ненасытно трудной любовью. А вся эта радуга, калейдоскоп, физическое кружение взвихрённых чувств, все эти проделки ангела или дьявола или естественное течение банальной жизни слишком скоро обернутся для неё чем-то ужасным. Она даже не пыталась понять, чем именно. Всё это будет позже, потом. А сейчас, сейчас она пребывала в блаженстве, и ей было даже не жаль своих принципов, полнокровных основ, которые она променяла на все эти сине-зелёные вечера, на нежно-розовые утренние пробуждения в их любовном пристанище, на бессонные ночи, делавшие их обессиленными к рассвету. Сейчас ей было удивительно хорошо, именно так, как он и обещал, однако неумолимо приближался час отъезда…

XLIII

Евгения, я, разумеется, не настаиваю, но, — старый Кантор намеренно сделал внушительную паузу, — но вы ничего не хотите мне рассказать? Ведь ЭТО вас сильно терзает, не так ли?

Евгения нисколько не удивилась этой просьбе, не испугалась, однако довольно странно на него посмотрела и промолчала.

— Мне кажется, Евгения, вы в достаточной мере обладаете здравым смыслом, — он решил попытать удачу и рискнуть. Голос его звучал дружелюбно и по-отечески спокойно.

— Да, вы обо всем догадались, и я не буду отрицать, потому что слишком от всего этого замучилась. Да, это я убила Милену Соловьёву и чуть-чуть не угробила Асю Петровскую, — когда она говорила всё это, лицо её, как ни странно, выражало непостижимую смесь усталости и скуки.

— Только, понимаете, какое дело, Милена здесь совершенно ни при чём, она умерла чисто случайно, по ошибке. Я целилась не в неё, яд предназначался для Петровской.

— То есть вы хотите сказать, что убили человека по ошибке? — спросил старый Кантор, нарочно делая ударение на слове «убили», и девушка послушно закивала головой.

— Пожалуйста, Евгения, прошу вас, очень прошу, расскажите обо всём подробнее.

— Много лет назад мой отец бросил мою мать и меня ради этой самой Аси Петровской. Он от нас отказался, отрёкся ради неё, понимаете?

— Кажется, теперь понимаю.

— Потом они, ясное дело, расстались, но наша тихая счастливая жизнь была уже разломана, её уже не существовало. Моя мама не смогла этого пережить. А как вы догадались, что это я её пыталась отравить?

— Я не догадался, Евгения, я понял, а это разные вещи. Конечно, у меня нет никаких формальных доказательств, а всего лишь наблюдения, логические рассуждения, умозаключения, если хотите, интуиция. Я попытался разговорить Асю Николаевну, но она решительно не пожелала отвечать на мои вопросы, объяснив это сугубо личными причинами. Но тем не менее после разговора с ней я не выявил ничего конкретного, но понял, что она всё знала о вас, Евгения. Ася, скорее всего, не хотела, чтобы этот инцидент имел для вас печальные последствия. Да-да, она была прекрасно осведомлена о том, кто вы и чья вы дочь. Вероятно, вы похожи на своего отца.

— Да, похожи. И фамилия у нас одна, и ещё мама назвала меня его именем, потому что была очень влюблена. Знаете, — доверительно начала девушка, — даже если бы вы ничего не поняли, я ведь всё равно пришла и сама вам всё рассказала. Жить с этим невозможно. Чувство вины — это самая настоящая пытка. А люди говорят, если повинишься, то легче станет. Вот я и решилась облегчиться.

Про стыд, страх, злость, полностью перекроившие её девичий мир, сделавшие его кошмарно-сумрачным, Женя вслух говорить не стала. Она их боялась, потому что они, словно ядовитые змеи, ползали у неё внутри сами по себе и не подчинялись её воли. Она даже не смела себе представить печальные последствия разгула этих неукротимых внутренних чудовищ. Ей не терпелось поскорее всё рассказать об отравлении, а там — будь что будет, там пусть её сажают в тюрьму, и делу конец.

— Итак, вы решили отравить Петровскую. Чем отравить, Евгения? Вы что, хорошо знакомы с токсикологией?

— Нет, совсем незнакома. Я не стала заморачиваться с фармакологическими справочниками, да я бы в них всё равно ничего и не поняла, латыни-то я ведь не знаю. В наше время совсем не обязательно собственноручно готовить синильную кислоту, в наше время отравить человека можно чем угодно, потому что вокруг одни яды.

— Неужели? А я и не знал.

— Отравить, к примеру, можно хлоркой, а ещё лучше ацетоном, жидкостью для снятия лака, у них приятный запах, и если подмешать в алкоголь, то совсем незаметно, — в её голосе появилась сталь, а выражение глаз сделалось безжалостным. — Но дело в том, что Петровская на работе кроме кофе ничего не пьет. Какой уж там алкоголь. А вне работы мы с ней не общались. Поэтому кофе и только кофе. Сначала я решила приготовить бертолетову соль. В домашних условиях это не так уж сложно, достаточно коробки спичек или какого-нибудь отбеливателя, но был бы слишком явный запах, и пришлось отмести эту затею. Поэтому поступила предельно просто: нашла компанию по уничтожению грызунов, попросила яд, предназначающийся крысам. Она ведь и есть крыса, раз чужого мужа скрысила. Моя просьба не вызвала ни у кого ни малейшего интереса. Продавец равнодушно спросил, много ли крыс, я ответила, что одна, но очень живучая, он дал мне пакетик с порошком, сказав, что отрава обладает почти мгновенным эффектом. Мне хотелось разузнать, причиняет ли она боль и противна ли она на вкус, но я побоялась, что это вызовет у него подозрения.

— Что было потом? — болезненно скривившись от такого чудовищного откровения юной девушки, спросил старый Кантор.

Женя сидела, как ни в чём не бывало, с видом прилежной ученицы, отвечающий урок старому профессору, так что у Петра Кантора глаза затуманились плотной пеленой гнева. Оказывается, эта девочка настолько была щепетильна в вопросах чужой нравственности, что на какое-то время позабыла о своей собственной.

— Дома я распечатала этот порошок и долго принюхивалась. Мне показалось, что я уловила слабый запах цикория, и тогда я подумала, что надо попробовать смешать его с кофе. Так я и сделала, сварила кофе в турке, добавила немного порошка, перемешала и, что самое главное — вся эта белая смертельная пыль плохо растворилась в кофе. Немного изменился цвет, и я подумала, если добавить молока, будет то, что надо.

И я стала ходить по пятам за Петровской и поджидать, когда же она будет пить кофе с молоком. Всё было напрасно, я караулила её на каждом углу, я знала, что она выпивает ежедневно пять-шесть чашек кофе, то чёрного, то с молоком. Петровская, как выяснилось, пила кофе везде: и в балетном классе, и в своём кабинете, и в буфете, и на сцене, и в зрительном зале — словом, везде, но она редко выпускала чашку из рук, пока не выпьет до дна. Я даже слышала, как она сама однажды, говорила Софье Павловне Романовской, что утром она пьёт кофе, чтобы проснуться, днём, чтобы взбодриться, а ночью — чтобы уснуть.

Вообще, интересно наблюдать за человеком, когда он об этом не догадывается. Я продолжала выжидать удобного момента, когда она поставит чашку куда-нибудь и ненадолго отвлечётся. Порошок у меня всегда был при себе. Наливала она себе кофе либо из колбы в кабинете, либо для неё заваривала буфетчица Ивета Георгиевна. Петровская выпивала содержимое и лишь потом отставляла в сторону пустую чашку.

Но в тот злополучный день, когда прогоняли генеральную репетицию, вернее, перед самым её прогоном, в театре творилась страшная суета, настоящая свалка. Все носились как ошпаренные. Петровская как всегда умничала, говорила какие-то там последние наставления, и в этот самый момент Софья Павловна как раз и принесла ей кофе, и к тому же с молоком. Но Ася речь свою прерывать, само собой, не стала, она только отставила чашку в сторону и во всю продолжала наставлять дальше. Я поняла, что таким стечением обстоятельств грех не воспользоваться. Мой час настал. Все её слушали, все были взволнованны, на меня никто не обращал внимания, и ни за что бы не обратил, в этот момент я и подмешала порошок. Дальше всё поплыло, как в тумане, перед моими глазами всё перемешалось и слилось: спины, пачки, лица, руки, движения, прожекторы. Я не понимала, что происходит вокруг, где чашка с отравой, где Петровская, когда мой выход. Я словно беспамятствовала, вроде бы меня тошнило, бил озноб, сознание прояснилось только, когда Милена посреди своей партии рухнула на пол и замерла, а вскоре кто-то издал страшный вопль, и музыка затихла. Понимаете, что произошло?

— Так что же произошло Евгения?

— Выходит, что Милена выпила кофе, который предназначался Петровской. Вот что произошло. Мне кажется, с того дня прошла целая вечность. Милена умерла, а Петровская осталась невредимой. И мне пришлось начать всё сначала.

Она замолчала. Неожиданный приступ меланхолии овладел девушкой, она опустила глаза, пряча их от старика. Она не чувствовала ожидаемого удовлетворения, а чувствовала отчаяние, перемешанное со стыдом. Женьке сейчас почему-то припомнились умиротворённые родные луга, политые летним дождём, нежные до печали, до слёз, до разрыва сердца, и она заплакала уже не от вины или стыда, а от этих самых счастливых воспоминаний…

— Вы можете продолжать? — спустя какое-то время спросил старик.

— В буфете я обедала с Лерой, Платоном и Романовским. Ребята быстро поели и ушли, мы остались с Лерой. Пришла Петровская и уселась за соседний стол с чашкой кофе и стаканом воды. Незаметно, когда она отлучалась то ли за салфетками, то ли ещё за чем- то, я всыпала часть порошка ей в кофе и убежала из буфета, чтобы не видеть продолжения. Но, как выяснилось потом, она сделала только один глоток, кофе показался ей странным, и больше она к нему не притронулась, а вскоре она упала и потеряла сознание.

— Видите ли, Евгения, всё не совсем так. После попытки отравления Петровской, я отдал на экспертизу жидкость, содержащуюся в чашке. В этой жидкости действительно содержался ядохимикат быстрого действия дифенацин в довольно высокой концентрации. Асю Николаевну спасло лишь чудо и быстрое промывание желудка. Здесь всё сходится, Евгения. А вот как быть с Соловьёвой, с Миленой? Ведь там совсем другая картина.

— Какая картина? Не понимаю, вы о чём?

— Возможно, вы не интересовались медицинским заключением Милены? Её смерть тоже наступила в результате отравления, но отравления чем?

— Чем? — лицо Жени почти окаменело.

— Её смерть наступила в результате отравления гликозидами. А это совершенно другой препарат, с другими характеристиками и отсроченным накопительным механизмом воздействия. Понимаете, о чём я говорю, Евгения?

— Нет, не понимаю, — Евгения рухнула на стул. Она была бледная до синевы, до зелени, до обморока. Под глазами быстро надулись некрасивые мешки, как у человека страдающего больными почками. На несколько минут воцарилась нервная тишина.

— К смерти Милены Соловьёвой ваше угощение не имеет никого отношения. Вот, собственно, я о чём, — наконец-то вынес свой вердикт старый Кантор, опасаясь, как бы девушка не лишилась чувств, — Она не пила из той вашей чашки в день генеральной репетиции. Из неё, судя по всему, вообще никто не пил.

— Вы хотите сказать, что это не я её убила?

— Именно это, Евгения. Её смерть наступила не от вашей руки.

— Надо же! Вы в этом уверены? — внезапное решение о помиловании этого странного старика, освобождение от столь тяжкого бремени, каковым является чужая смерть, стало для неё настоящим потрясением. Она не верила своим ушам. Жене захотелось вскочить, подбежать и прижаться своей щекой к его пожелтевшей морщинистой щеке, которая совсем недавно вызывала почти физическое отвращение, а сейчас представлялась достойнейшей на свете. В нём было что-то такое, что располагало к нему. Слёзы вновь подступили к горлу, но теперь это были слёзы облегчения. Её бедная измученная голова почти кружилась от радости, а потускневшие глаза сделались переливчатыми. Евгения смотрела на старика, отыскивая в нём желание разделить с ней эту радость, но его лицо оставалось слишком непроницаемым. — Значит, версия о самоубийстве Милены — это правда? — спросила она.

— Нет, не думаю, — веско сказал старик, — в то время, как вы охотились за Асей Петровской, некто охотился за бедной малюткой Миленой Соловьёвой.

— Что? — Жене показалось, что его слова прозвучали как-то ненатурально, как учебное предупреждение о вымышленной опасности. — Кто-то в нашем театре охотился за Милкой? Но ведь это же абсурд!

— Почему же абсурд, Евгения?

— Да потому, что они на такое не способны. Они вообще не способны ни на что — ни на дурное, ни на хорошее. Чтобы убить нужно уметь ненавидеть, причём по-настоящему, до привкуса железа во рту, либо настолько же сильно любить, а у них кишка тонка.

— Евгения, боюсь, вы слишком молоды для подобных мизантропических высказываний. Со временем это пройдёт. Главное, не выработать к этому привычку.

«Или усилится», — подумала Женя. По-настоящему ей хотелось быть с ним откровенной с этим милейшим стариком, хмурящим брови, и поведать ему о том, что в их мире все мужчины сплошь нарциссы, и они заняты исключительно собой, и это занятие для них куда интереснее, чем женщины, ну а женщины, что остаётся женщинам, преуспевшим в диетах? Фригид… или лучше сказать охлаждённость? Они способны лишь на самые мелкие пакости. Однако она взяла себя в руки, решив, что ей, жестокой убийце и отравительнице, не пристало рассуждать о морали или отсутствии таковой, а следовало бы, прикусив язык, помолчать.

Старый Кантор не испытывал никакого внутреннего протеста к этой юной, слишком юной отравительнице с мятущейся душой, так неловко взявшей на себя роль Фемиды, первобытной Фемиды, пользующейся ритуалами, возникшими на заре цивилизации. Сейчас его интересовал только один вопрос, из-за которого он почти впадал в уныние: кто и зачем прикармливал Милену Соловьёву снадобьем? Ведь кто-то её прикармливал снадобьем, чёрт его побери! Может быть, всё-таки Лебешинский? Или… Кто же?

— Евгения, видите ли, мстительность, коей вы решили заняться — это тяжёлая душевная болезнь, как правило, не доводящая людей до добра. Это болезнь, которая постепенно, не сразу, завладевает вашей душой и вашими поступками, лишает вас покоя, и вы уже не в состоянии от неё освободиться. То, что вы решили со мной поделиться, безусловно, похвально, но, прошу вас, сделайте для себя выводы на будущее, — старый Кантор пытливо посмотрел на девушку, лицо которой почти ничего не выражало, если не считать обидчиво поджатых губ, и он в очередной раз подумал, что образ мысли женщины так и остался недоступен его пониманию, даже несмотря на его более чем почтенный возраст.

Девушка быстро попрощалась со стариком и с лёгкой душой вышла на свободу, оставив без внимания все его последующие утомительные философские рассуждения о высокой морали, высказанные им с покровительственной снисходительностью.

XLIV

Пётр Александрович поливал из старой железной лейки жирные бегонии, густо разросшиеся на подоконнике его библиотеки. Солнце в зеленеющем небе сегодня было как-то особенно неумолимо, надменно, словно готовилось вынести кому-то окончательный приговор. Старик стоял лицом к его строгим, насыщенно-алым лучам, сквозящим в старомодные деревянные ставни со щелями. Он то щурил глаза, то закрывал их, как человек разгадывающий сложный ребус.

— Итак, что же мы имеем? — он потихоньку разговаривал не то с цветами, не то сам с собой. — А имеем мы буквально следующее: главным претендентом в номинации «отравитель года» у нас, бесспорно, числится Вадим Петрович Лебешинский. Приносить подробные объяснения по этому поводу не имеет смысла, и так всё понятно. Достаточно произнести всего лишь одно сладкое, возбуждающее, манящее, волшебное, магическое слово «наследство». Это есть наиболее яркая трактовка мотива Вадима Петровича. Что-то мне подсказывает, видимо мой возраст, что бриллиантовая старушка вполне могла изменить собственные распоряжения в пользу малютки Милены. Здесь красавица Софья Павловна Романовская не так уж неправа. То, что Вадим Петрович рассказывает о более чем современных нравах этой самой бриллиантовой старушки, звучит вполне правдоподобно, но как-то не слишком убедительно. Ибо все любители свободы от морали и нравственности в молодости, перенасытившись ею до тошноты, особенно к старости, поголовно начинают страдать сильнейшим расстройством памяти, позволяя себе позабыть о некоторых собственных вольностях, беспорядочных страстях и прочих всевозможных излишествах своей бурной жизни, и становятся ярыми приверженцами пуританства. Ничего удивительного. Это почти правило. Уж я-то знаю. Далее мы переходим к нашему следующему участнику, а именно…

В какой-то момент, после нескольких минут размышлений, голова его склонилась над раскрытым томиком Хайдеггера и быстрый взгляд выхватил одну случайную фразу из текста: «Ищущий утешения преуменьшает и ложно трактует свою жертву…»

Глаза Петра Александровича округлились до неузнаваемости, и в них отразился страх, даже нет, не страх, а ужас, неподдельный ужас, точно он увидел кошмар наяву. Собственные рёбра превратились в железные острые скобы и, вместо того чтобы защищать лёгкие, принялись их крепко сдавливать. Каждый вздох стал даваться с трудом. Пётр Александрович принялся дышать аккуратно, часто и мелко, чтобы не задеть лёгкое о режущий край давящих на него тисков.

— Нет, нет, этого просто не может быть. Это совершенно чудовищная мысль, — изумлённо и испуганно шептал старик. Серебряная цепь выскользнула из петлицы фланелевой домашней жилетки и шумно упала на паркет, прервав тем самым его рассуждения. Старик медленно наклонился и поднял цепь потяжелевшими руками, совсем некстати вспомнив о давнишней подагре.

— Видимость, видимость. Все что-то демонстрируют. А что же Платон? Платон. Стоп, секундочку. Помнится, Ницше назвал Платона художником, и справедливо назвал. Он сказал, что Платон предпочёл «видимость» «бытию». А это значит, что он предпочёл ложь — правде, фиктивное — наличному. Да, Платон был убеждён в ценности «видимого». Что это я вдруг вспомнил? К чему я это всё? — задумался растерявшийся старик.

— Мальчик мой, Платон, иди сюда, — позвал внука Пётр Кантор.

— Ты сегодня брутально выглядишь, дед. Как-то даже помолодел, — вошедший Платон неестественно наигранно пытался быть оживлённым.

— Во французском языке, юноша, brutal означает «зверский, невоздержанный». В буквальном смысле — это синоним жестокости, — наставительно разглагольствовал дед, почему-то перестав любоваться своими пышными бегониями, показавшиеся ему пустым занятием. — Полагаю, если задаться целью и попытаться пролить этимологический свет, то без Брута, участвовавшего в убийстве Юлия Цезаря, здесь дело не обошлось. По правде сказать, юноша, не люблю иностранные словечки, без особой нужды пригретые на теле «великого и могучего», — старик оторвался от поливки цветов, подошёл и отцовским жестом взял Платона за плечо. — Ещё можно было бы понять, если бы русский язык страдал бедностью, был недостаточно развит. Так нет. Иные народы, с более ограниченным лексическим фондом, и то стараются уберечь национальный язык от прочего разного иностранного засорения, а иные, вот посмотрите-ка, не брезгуют ничем, всё впитывают в себя, как сухая земля влагу. Ты мне сейчас напомнил крепостных крестьян, которые неправильно понимая смысл некоторых латинских или французских слов, наделяли их каким-то собственным смыслом. Оттого-то и растут сорняки в виде…ну… впрочем. О чём это я?

— Ну вот, дед, я хотел тебе сделать комплимент, а ты мне целую лекцию…

Платону показалось, что дед с ним сегодня преувеличено любезен, что говорило о бушевавшем в нём внутреннем волнении, требующем серьёзного умственного напряжения. Это Платон усвоил ещё с детства. И все эти задушевные разговоры, нарочитое занудство о лексике и прочей языковой дребедени — это всего лишь банальная возможность потянуть время, прежде чем перейти непосредственно к запланированному разговору, которого видимо сегодня не избежать.

— Расскажи, что ты думаешь о Милене Соловьёвой. Не чувствуешь, а именно думаешь. Улавливаешь разницу? Истина, что ни говори, ближе не к сердцу, а к разуму.

«Да, — подумал Платон, — началось». При мысли о том, что сейчас опять придётся говорить о Милене, он тяжело закрыл глаза, по телу пошёл колючий озноб, больно разрывающий всё внутри.

— О господи, ну сколько же можно об этом, — проговорил он жалобно. Платон сделался бледен и жёлт, отчего стал ещё моложе и красивее, как отметил про себя Пётр Кантор.

— Ты уверен, что всё освещаешь верно? Я никак не отделаюсь от мысли, что все твои рассуждения, все твои рассказы о Милене — это разговоры с двойным дном. К чему бы это? — слегка колеблющимся, неуверенным голосом спросил старик.

— Вероятно, к дождю, — довольно грубо ответил Платон, при этом делая вид, что самым внимательнейшим образом разглядывает мраморный бюст своего длиннобородого тёзки, остриженного «под горшок», стоящий на высоком пьедестале здесь же, рядом со столом деда.

Пётр Александрович, в своих домашних туфлях, сел в кресло спиной к бегониям, устало положил локти на стол, на старый письменный стол, вечно перегруженный беспорядочно нагромождёнными стопками книг, и пристально поглядел на внука. Платону было неловко, он вдруг почувствовал себя здесь совершенно чужим, чужим в комнате, где он провёл много дней своего детства, чужим среди всех этих старых вещей, давно изученных до мельчайших подробностей и бьющих по памяти своей сентиментальностью, но ставших мгновенно незнакомыми, и даже привычные сызмальства бегонии на подоконнике показались ему враждебно настроенными. Он больше не мог всего этого выносить.

Старого Кантора покоробил такой ответ внука, которому он всегда был предан всей душой, которого любил как родного сына.

— Да, дерзости тебе, мальчик, не занимать, ничего не скажешь.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты полюбил тщеславную женщину, с… — старик запнулся чтобы подобрать нужное слово, — с экстравагантными выходками. Тебе, вероятно, было больно, слишком больно, ты не мог больше страдать, терпеть все эти адовы муки и представлять её в объятиях другого мужчины или других мужчин.

— К чему все эти разговоры? Дед, ты что, пообщавшись с Романовской или Лебешинским, превратился в поборника строгой нравственности?

Услыхав фамилию Лебешинский, старик болезненно закивал трясущейся головой, обречённо побледнел, но продолжил.

— Платон, это ведь ты тогда остановил меня в коридоре и зашептал на ухо о том, что театр разорён, а Лебешинский — полнейший банкрот?

— Не понимаю, о чём ты?

— Видишь ли, в театре я много разговаривал с людьми и вслушивался в их речь, тональность, в какие-то неуловимые особенности голоса, но голос, изменённый до шёпота, трудно узнать. Ты, мой мальчик, изменил голос до неузнаваемости, но твоё детское «ш», которое мне ласкало слух с тех пор, как ты научился говорить, изменить невозможно, особенно в шёпоте, в шёпоте оно ещё ярче. Я слишком старый и, вероятно, выживший из ума, оттого-то и не сразу понял, что это ты. Но эта шипящая, произнесённая таким особым образом, долго и навязчиво сверлила моё бессознательное, пока не вышла наружу, в сознание. Если бы тогда, в коридоре, ты назвал Лебешинского по имени, я бы ничего не заподозрил.

Платон понял, что дед всё знает и в его случае отпираться бессмысленно, и, наверное, то, что он знает, очень даже кстати. Поэтому он и не собирался отпираться, сейчас он был как в тумане и не вполне осознавал всё происходящее, но хотел положить этому конец.

— Ты меня осуждаешь, дед? — как-то неестественно спокойно спросил Платон.

— Господь с тобой, мой мальчик, как ты можешь так говорить? Кто я такой, чтобы тебя осуждать? Видишь ли, меня моя судьба помиловала, и я не отведал горечи неразделённой любви. Позволь мне тебя обнять на прощание, ведь когда ты вновь возвратишься в этот дом, меня, скорее всего, здесь уже не будет.

— Я вряд ли сюда вернусь.

Старик с какой-то туманно-неопределенной мыслью открыл нижний ящик своего письменного стола бескровными руками, где обычно лежал его пистолет, уложенный между старым немецким справочником компании почтовых услуг и ещё какими-то текущими бумагами, словно именно так и полагалось хранить огнестрельное оружие, и обмер. Ящик был пуст, вернее сказать, весь бумажный хлам пребывал на прежнем месте, а пистолета не было. Глаза старого Кантора налились кровью, как обычно бывает с людьми перед инфарктом. Он с ужасающей отчётливостью представил, что сейчас может произойти, и обмер от страха. Ну конечно, конечно, он не должен был настолько легкомысленно пренебрегать предписаниями и совсем по-мальчишески позволять себе не убирать пистолет туда, где ему и полагалось находиться, то есть в сейф с кодовым замком.

— Да, дед, это я убил её, отравил её, лишил жизни, — с горькой резкостью говорил Платон, — когда окончательно понял, что надеяться мне не на что, никакого совместного счастья не будет. И я не жалею об этом.

— Как же ты это сделал?

— Однажды, я ушел с репетиции и случайно забрел в женскую гримёрку.

— Случайно?

— Нет, дед, разумеется, не случайно, — буквально прохрипел Платон, — не случайно, мне хотелось потрогать её вещи, посмотреть на них, понюхать. Я не знаю, как это всё объяснить, и возможно ли это объяснить. На её туалетном столике я обнаружил пузырёк с какими- то женскими витаминами в капсулах. Потом она мне рассказала, что принимает их регулярно… Словом, после того как она меня окончательно отшвырнула, я регулярно тайком прокрадывался в гримёрку, и подменял капсулы с витаминами на другие, какие — ты знаешь. Это продолжалось довольно долго, до самой генеральной. Я хотел быть единственным, а в наше время претендовать на верность женщины, да ещё такой — непозволительная глупость. Зато теперь я неразрывно с ней связан, переплетён с её судьбой, меня нельзя забыть или вычеркнуть, теперь я наконец-то имею к ней самое прямое отношение. Да, я её отравил, и я же над ней рыдал горючими слезами. И это, представь себе, оказалось гораздо легче, чем справляться с этими самыми слезами, с их постоянным натиском по ночам, особенно, зная, что она в этот момент с другим. Дед, ты только представь себе: здоровый плачущий мужчина, одиноко прячущийся под простынёй от самого себя. Мужские слёзы — невыносимая, жгучая смесь, это совсем не то, что у женщин — простая вода в кране.

— Безумец! Что ты такое говоришь? Ты лишил человека жизни, без всяких на то оснований. Помолчи и послушай меня! Сейчас я скажу банальную мысль, так что потерпи. Ведь мир, мир беспрестанно движется, и люди меняются к нам, и мы сами тоже меняемся. Одну вечную любовь сменяет другая, такая же вечная. Раны рубцуются, если их не вспарывать, а если даже и вспарывать, то они всё равно рубцуются.

— Только однажды, — не слушал его Платон, — только однажды Милена побывала в моих объятиях. И если прежде я терзался лишь фантазиями, то после той ночи любви меня буквально разрывали воспоминания, а это уже была настоящая казнь. И я до сих пор отказываюсь понимать, что же терзало меня больше — изнурительная ревность или жажда обладания этой женщиной, несмотря ни на что. Мне незачем здесь оставаться, жизнь без неё бессмысленна и глупа. Сначала её равнодушные отказы пронизывали меня ледяным холодом, таким, что похлеще жестоких ноябрьских ветров, а потом она же сама породила ад в моей груди, в моём мозгу, и этот ад постепенно спалил всё, все мои внутренности. Во мне больше не осталось ничего человеческого. Всё сгорело в преисподней. И мне её не жалко.

Платон говорил медленно, с выражением лица, позволяющим предположить, что он для себя всё решил окончательно.

— А как же чувства? Они тоже сожжены? — старый Кантор понимал, что происходит, и пытался хоть за что-то зацепиться и удержать его.

— Нет, дед, не сожжены, я всё равно люблю её. Просто я стал жертвой собственной слабости или, совершив преступление, принёс Милену в жертву собственной слабости. Не знаю. А за преступлением, как принято считать, рано или поздно следует наказание. Но я слишком жалок и ничтожен, чтобы понести наказание, уверен, я его попросту не выдержу.

— Не понимаю, о чём ты? Ты полагаешь, тебе удастся скрыть всё это и сухим выйти из воды? Мне очень жаль…

— Нет, дед, это ты не понимаешь, — в сердцах закричал Платон как человек с расшатанными нервами. Это было слишком заметно. — Я не напрашиваюсь на сострадание, но остаться жить без неё — это и есть самая страшная для меня кара, и вот её-то мне с моим малодушием, пожалуй, не вынести. Я слишком слаб для этого. А умереть — это как раз и есть выйти сухим из воды. Понимаешь? Жизнь бывает страшнее смерти, и смерти я не боюсь. Не боюсь, как ребёнок, вырастая, перестаёт бояться темноты и пустоты. И мне осточертело одиночество, сейчас меня соблазняет пропасть.

— Но, мальчик мой, разве можно избавиться от одиночества, застрелившись или выбросившись в окно? Одиночество — оно в душе. Послушай меня, не принимай поспешных решений. У тебя будет много времени для размышлений, ты освободишься совсем молодым мужчиной, и жизнь обретёт новую перспективу. Поверь, просто поверь и всё. Если можешь, отложи смерть на какое-то время.

— Смерть так же естественна, так же глупа и неизбежна, как и жизнь, с той лишь разницей, что, пожалуй, причиняет человеку меньше мук.

— В этом есть и моя вина, — говорил отрывистым голосом Пётр Александрович, сразу состарившийся на двадцать лет, — я слишком мало и слишком сухо выражал свою любовь к тебе, мой мальчик. Я вёл себя слишком уклончиво и панически боялся признать твою боль как нечто существующее. Я её попросту отрицал, не видел, не хотел видеть. Мои собственные страхи мешали мне взглянуть в глаза твоей боли. Я не сделал того, что должен был бы сделать. Видимо, я был не готов пойти на эту жертву даже ради тебя, мой мальчик. Но ответь мне, если бы я смог раньше, много раньше откровенно поговорить с тобой, это облегчило бы твои страдания?

— Да пошли они к чёрту все эти фрейдистские теории, дед. Психологией и философией займёшься после, без меня. К чёрту! К чёрту! Не хочу об этом думать. Если я не покончу с этим как можно скорей, то сойду с ума.

— Послушай меня, ты ещё создашь себе судьбу, которую полюбишь.

— Смерть, дед, — это тоже судьба, это участь каждого. К чему же откладывать?

— Мальчик мой, сейчас ты чувствуешь горечь и боль, но это пройдёт. Дни превратностей сменяют дни благоденствий, и наоборот. Остановись, прошу тебя, останься, открой глаза. Уходить нужно вовремя и без сожаления, а твоя непрожитая жизнь пока не позволяет этого.

— Не отговаривай меня дед, я всё решил. Чтобы застрелиться нужно мужество, много мужества, а оно вот-вот меня покинет, надо поторопиться.

Платон очень медленно, без всякой суеты приставил пистолет к своему правому виску, сардонически улыбнулся Петру Александровичу, передёрнул плечами, глубоко вдохнул в себя книжную пыль, стоящую в лучах солнца, как вдыхают в конце сезона прощальный, полюбившийся запах моря или сена перед отъездом, понимая, что больше уже никогда-никогда-никогда в это место не вернутся. Затем спокойно, слишком спокойно он обвёл глазами библиотеку, вновь показавшуюся ему самой родной обителью на земле и, по сути, таковой являющейся, и уверенно нажал на курок. Раздался выстрел. Голова Платона, с гранатовым месивом вместо бледного юношеского виска, резко дёрнулась в сторону, а сам он мгновенно обмяк и тяжело рухнул на пол.

XLV

Последние несколько недель прошли для Аси Петровской как в кошмарном сне. Всё случившееся казалось ей нелепым ужасом. Она не могла в него поверить, она не хотела в него верить, она отказывалась принять эту страшную правду и сопротивлялась всем своим существом. В далекой юности, когда Ася смотрела фильмы о несчастной любви (где конец заранее известен), каждый раз ей почему-то казалось, что всё ещё будет хорошо, всё ещё может сложиться. И Мими в «Богеме», сколько бы она её ни слушала, обязательно поправится, а у Карениной и Вронского ещё есть шанс как-то выкарабкаться. И очень расстраивалась, когда финал, снова и снова, был трагичен.

Ася сидела у себя дома на шершавом диване, обтянутом серийным цветастым плюшем. Сейчас это была малопривлекательная, растрёпанная женщина в ночной пижаме, как две капли воды похожая на самую обыкновенную истеричку. Она переключала телевизионным пультом каналы, уставившись при этом стеклянными глазами в какую-то одну точку. Её раздражали интеллектуально-сдержанные лица одних каналов, ей осточертели все их интеллектуальные разговоры, её коробило от бесстыдных взглядов и пошлых банальностей других каналов, тех самых чудовищных банальностей, что люди в телевизоре громоздят одну на другую, её мутило от переизбытка насилия, перемешанного с навязчиво-приторной рекламой третьих каналов. Сейчас ей казалось, что устоявшийся капитализм её раздражает не меньше, чем прежде убогий социализм. В сердцах Ася выключила телевизор, отбросила в сторону пульт, в бессилии откинулась на подушки и тут же поняла, что телевизор здесь совсем ни при чём.

Ася думала о Платоне. Все эти прошедшие недели она думала о Платоне. Она хорошо помнила Платона, того чудесного юношу, чей взгляд каждую репетицию, как взметнувшееся пламя, был обращён в сторону Милены Соловьёвой. Он всегда смотрел на неё так, как смотрят на что-то несбыточное. И она, Ася, часто видела его бледное юношеское лицо, искажённое мукой. А что это была за мука, Асю совершенно не интересовало, она была занята другими делами. И сейчас ей было больно и стыдно, словно это было и её поражение, словно она, Ася Петровская, могла что-то предотвратить, могла что-то сделать — и не сделала. «Какая же я дура, — злобно думала Ася, — нет, я не просто дура, а я дура с иллюзией всемогущества, а это ещё хуже. Нет, ничего я не могла сделать, я ведь даже толком не знаю, что произошло. Почему, ну почему Платон именно так распорядился своей жизнью? Он что, не смог пережить смерть Милены, он любил её больше жизни? Но эпоха, когда мужчины стрелялись из-за любви, безвозвратно миновала». Ася, конечно, догадывалась о любви Платона к Милене, хотя он откровенно никогда не выказывал своих чувств. Да, он её любил. Ася сейчас это почувствовала почти физически. Любить можно кого угодно, даже того, кого презираешь, даже того, кто тебя предал и растоптал. Уж она-то это точно знала… Кажется, Платон говорил, что любовь не в том, кого любят, а в том, кто любит. Довольно красивая и довольно странная мысль. Мысль, которая в прах разбивает нашу хрупкую надежду на возможную взаимность. Видимо, он так сказал потому, что все великие философы, и Спиноза, и Кант, и сам Платон, и Демокрит, за исключением разве что Сократа, могли обходиться без этой самой разделённой плотской человеческой любви, даже несмотря на то, что она была неотвязным спутником их воображения.

«Бедный мальчик. Бедный маленький мальчик», — причитала Ася. Он остался в её памяти мягким и общительным, но слишком натянутым и перенапряжённым настолько, что готов был лопнуть как струна. И она, Ася, это видела. Она всё видела, она старше его и опытнее. Видела, но не придала значения, сочла неважным, несущественным и ничего не сделала. А что она могла сделать? Наш пережитый опыт мало чем может помочь другому человеку. Как бы мы об этом ни кричали на каждом углу, как бы мы ни навязывали этот самый опыт окружающим. Они его отшвыривают, как ненужный старый хлам. Каждый проживает свою жизнь как в первый день от сотворения мира. И жизнь-то, оказывается, нельзя делить на пустяки и важное, ибо в жизни всё одинаково важно. Всеми этими думами Ася была совершенно выбита из колеи, она страдала.

Только сейчас ей пришла в голову мысль: чтобы покончить с собой, нужно быть по-настоящему сильным человеком. У неё бы никогда не хватило мужества и сил. Ася тяжело вздохнула и закурила сигарету. Глаза её были густо обведены тёмными кругами.

Мы зачастую относимся к людям как к чему-то само собой разумеющемуся и, лишь потеряв их, осознаем, насколько они нам были дороги. Что же, чёрт побери, произошло в тот злополучный день в доме Канторов? Что? Кто же ответит, что там на самом деле произошло? Теперь это узнать почти невозможно. Милена умерла от истощения, Платон покончил с собой. Старик до сих пор в коме под капельницами, между жизнью и смертью, и непонятно, что с ним будет дальше. Как это всё нелепо и страшно. Словно современные любовники из Вероны. Боги, как уязвима, как слаба, как несовершенна наша человеческая плоть! Да, слаба, слаба настолько, что мы оказываемся не в состоянии выдержать натиск разрушительной силы нераздёленной любви. Любовью, оказывается, можно болеть, и эта болезнь иногда бывает смертельной. И тогда никто на свете не может помочь человеку, он должен найти в себе силы и помочь себе сам. Как это несправедливо! Никогда она, Ася, не считала Платона пустым ветрогоном, наоборот, он был слишком степенным. Слишком. И от этого «слишком» внутри образуется нечто, то, что не заткнуть карьерой, или семьей, или пьянками, деньгами, или чем там ещё затыкают плачущую душу.

Все эти недели Ася жила с оцепеневшим сердцем и с гудящей пустотой в голове. Она оплакивала своего юного ученика, не проронив при этом ни слезинки. Все эти недели она рыдала о нём в душе. И только сейчас из под её полуприкрытых век заструилась скорбь, и Ася не сопротивлялась этому, ощутив на губах солёный долгожданный вкус. Она плакала долго и искренне, нежными материнскими слезами, в которых ей было отказано и которых она не ведала прежде. Она плакала над его несостоявшейся жизнью и тем трудным, чудовищным и самым прекрасным на свете, над тем, что зовётся любовью, обманчивой и пылкой любовью, над этим варварским божеством, которому мы все поклоняемся и чьи капризы послушно выполняем. Ася горевала о том, что бесцеремонно вмешивается в нашу жизнь и переиначивает её по своему усмотрению, как портняжка кромсает лоскут дешёвой материи, о том, что лезет к нам в душу со своими милыми пустяками, отсутствие которых делает бессмысленным пребывание в этом мире, а иногда так и просто невозможным. И вопреки всем доводам разума сопротивляться этому невозможно.

Она сидела в дремотном полумраке пустой квартиры, в одиночестве, и радовалась этому одиночеству, радовалась, что никто не видит её женского, её человеческого горя, её материнских слёз. Ася понимала, что не способна к анализу, ни к логичному криминалистическому, ни к душевному фрейдистскому. У неё не было совершенно никаких идей, почему всё именно так, а не иначе. Она не могла объяснить самой себе это нелепое решение Платона. Она способна лишь чувствовать. В театре, на людях она избавляла себя от проявления эмоций, но дома, когда никто не видит, имела полное право чувствовать именно то, что чувствует.

Рассеянным взглядом своих заплаканных, распухших глаз Ася равнодушно обвела накопившийся в квартире беспорядок и закурила ещё одну сигарету. Она сделала несколько коротких нервных затяжек, ощутила острую отвратительную тошноту, быстро раздавила сигарету в пепельнице, а потом свернулась на диване калачиком, закрывая глаза и молясь в душе, чтобы больше никогда, никогда, никогда не наступал следующий день, трудный день, ненужный день, в котором непонятно, как и зачем жить…

XLVI

Утро вновь выдалось довольно прохладным, на улице стоял густой чернильный туман, сквозь который с трудом проглядывала стена старинного каменного дома, где располагался театр с его тайными драмами, вечными трагедиями на сцене и вне её, с его бессонными, немыми окнами, освещёнными дрожащим светом. На розовеющем рассветном небе медленно, живя своей неведомой жизнью, разбредались, угасали, увядали утренние тусклые звёзды.

Улица безмолвствовала, лишь редкие машины подсвечивали туман своими немногочисленными яркими огнями. Служители муз, туго завёрнутые в зимнюю тёплую одежду, подняв воротники и наблюдая, как дождевые настырные капли сливаются с асфальтом стального цвета, то и дело хлопали тяжёлой входной театральной дверью.

«Какое досадное, чудовищно нелепое стечение обстоятельств, какая жалкая насмешка судьбы, — разочарованно думали театральные красавицы, прилаживая пуанты и не без удовольствия любуясь собственными ногами, — наследник громадного состояния, завидный жених да ещё художественный руководитель балетной труппы играет в другой лиге и совершенно не интересуется женщинами. Как обидно, как обидно, просто нет слов».

— Все на исходную, красавицы, малюточки мои! — энергично гремел сильный, гранитный голос Сони Романовской, которая сегодня была явно в ударе, — Пора трудиться, крошки Одетты и Одилии! Собираем в кулак весь свой внутренний ресурс! Ещё десять тысяч ведер липкого солёного пота, и вы, избранницы фортуны, ещё десяток-другой голодных обмороков, и вы поставите свою замысловатую претенциозную подпись на поистине магической, мистической, вожделенной бумажке под названием «Ла Скала Контракт».

— Серж, а не выпить ли нам с вами и Асей Николаевной по чашечке кофе?

Прекрасно одетый в кашемир и шёлк, с тёмно-синей сапфировой булавкой в плохо завязанном галстуке, Вадим Петрович Лебешинский тем не менее выглядел совсем неважно. Судя по его несвежему лицу, предстоящему утреннему кофе явно и в изобилии предшествовал вечерний виски в сочетании с бессонной ночью.

— С удовольствием, Вадим Петрович, только дождёмся Асю Николаевну, она сейчас подойдёт. Здесь за углом открыли кафе с авторской кухней.

— С какой кухней, не понял? — выпучил красные белки Лебешинский.

— С авторской, с авторской кухней. Ну, там написано на витрине: «авторская кухня».

— То есть там можно съесть кислые авторские щи с авторской капустой и авторской булкой, а потом всё это запить авторским кофе? Так что ли?

— Ну вроде как-то так, я не знаю.

— А что значит «авторские щи»? — никак не унимался Лебешинский, потирая озябшие руки о свой кашемир, — кто у них автор-то, у этих щей?

— Кто-кто? Повар ихний — автор щей, конечно, — Сержу это стало порядком надоедать. — Вадим Петрович, не терзайте мой неважный интеллект такими сложными вопросами. Я в этом не силён.

— Никогда не ел щей, сваренных автором, — саркастично отметил Вадим Петрович, — надо бы попробовать.

В строгом серо-чёрном облегающем пальто, с белоснежным шарфом на шее своей танцующей балетной походкой, с непринуждённой грациозностью Ася Петровская (пожалуй, с переизбытком видимого спокойствия после всего пережитого кошмара) подошла к мужчинам, ожидавшим её у входа в театр. Все трое, точно школьники, со слезами на глазах посмотрели друг на друга и замерли. А потом облегчённо, как давнишние друзья после долгой и тяжёлой разлуки, улыбнулись своим собственным ощущениям. Главный хореограф и постановщик танцев Ася Николаевна Петровская, позабыв о соблюдении всех формальностей этикета и иерархии, продиктованных театром, взяла на себя роль героического ведущего, бесцеремонно подхватив мужчин под руки, повела их по направлению ближайшей кофейни, отчего вся компания мигом пришла в прекрасное настроение.

— Коллеги! — Петровская обратилась к мужчинам повелительным тоном. — Сейчас самое время попрощаться с прошлой жизнью и обсудить некоторые творческие замыслы и финансовые формальности предстоящей работы.

Серж облегчённо выдохнул, а слишком чувствительный Вадим Лебешинский пытался взять себя в руки и выглядеть максимально мужественно.

— Жаль, что Евгения Васильева оставила всякое желание сделать карьеру и покинула нашу труппу, жаль, она была очень недурна. Как знать, возможно, со временем, над её чудесной головкой мог бы засветиться нимб примы русского балета, — чтобы заполнить паузу, многозначительно, почти экспертно заявила Ася, усаживаясь со своими рыцарями за крохотный круглый столик.

— Недурна, — сказал Серж, — если не считать того, что она пыталась тебя отравить. А почему ты, Ася Николаевна, отказалась наказывать эту сумасбродку?

— Потому что надо платить по счетам, я и так винов… впрочем, вас это, Серж, совершенно не касается.

— В жизни не слышал такой нелепости. Да поганка, дерьмо она полное… — беззлобно начал выражать свои эмоции Серж Романовский, но его прервали.

— Сергей Николаевич! Возможно, у вас имеются все основания для подобных высказываний, для подобного рода уничижительных определений, но только, прошу вас, не сегодня. Давайте сегодня мы не будем затевать слишком серьёзных, изнурительных разговоров, — заявил почти радостный Вадим Петрович, слегка растирая свои затёкшие височные области. Он старался более не выдавать себя и не выказывать никаких знаков внимания Сержу, заведомо признавая своё поражение. Вадим Лебешинский был слишком проницательным и слишком тактичным, чтобы проявлять некоторую назойливость в отношении молодого человека, внешность которого заставляла его кровь то стыть в жилах, то буйствовать. Мысленно, в своём воображении, он вывесил белый флаг и постарался убедить себя в том, что вывесил его по доброй воле.

— Спешу сообщить, что настало время обсудить «Послеполуденный отдых фавна» с Романовским в главной, — сказала Ася Петровская, взглянув блестящими глазами на Сержа, и увидела, что его доселе сосредоточенное выражение лица тут же сменило привычное равнодушие. Ася на мгновение ощутила слабый, но мучительно-неприятный приступ тоски и ревности к молодости, беспечности и красоте Сержа Романовского, но она быстро опомнилась и взяла себя в руки.

— А что, собственно говоря, вы, Серж, думаете по этому поводу? — осторожно поинтересовался Вадим Петрович, увидев, что упоминание о предстоящей работе не вызвало в Серже ни особого энтузиазма, ни любопытства — словом, тех чувств, на которые в подобных случаях полагается рассчитывать.

— Я? — растерялся Серж, сидевший с видом романтического мечтателя. — В каком смысле «что думаю»? О чём я думаю? О Дебюсси, о фавне, о Нежинском, о чём я думаю?!

— Да хоть о чём, Сергей Николаевич, — настаивал Лебешинский, в котором огненным пламенем кипела сугубо рабочая энергия, жаждущая скорейшего приложения.

— Ну что я думаю-то? А я вот думаю, что если это до сих пор не вышло из употребления, то в этом определённо что-то есть, — мгновенно выпалил смутившийся Серж, после чего все трое дружно переглянулись и, пытаясь скрыть добродушные улыбки, принялись пить тот самый авторский кофе.

Нина Николаевна Халикова

Частнопрактикующий терапевт, член Российской Психотерапевтической Ассоциации, член Ассоциации Психологов и Психотерапевтов (г. Москва), автор многочисленных публикаций в СМИ. Лучший психолог года (2015) популярной премии «Топ-50 женщин Москвы и Санкт-Петербурга».

Примечания

1

Шаг (фр.).

2

Женская жизнь (англ.)

3

Роковая женщина (фр.). Распространённый в литературе и кино образ сексапильной женщины, которая манипулирует мужчинами посредством флирта.

4

Фуэте (фр.) — вид танцевального поворота, быстрого, резкого (хореогр.).

5

История любви (англ.).

6

Метрополитен-опера (англ. Metropolitan Opera) — ведущий оперный театр в США, открытый в 1880 году в Нью-Йорке постановкой оперы «Фауст».

7

Radler (нем.) — традиционный и очень популярный в Германии слабоалкогольный коктейль, приготовленный из пива и лимонада.

8

Длинное балетное платье, получившее такое название после балета Михаила Фокина «Шопениана». Обычно используется в балете для создания образа романтического или мифического, неживого существа.

9

Entrechat (фр.) — лёгкий прыжок вверх, во время которого ноги танцора быстро скрещиваются несколько раз в воздухе, касаясь друг друга (хореогр.).

10

Brisé (фр.) — прыжок, во время которого пролёт опорной ноги как бы удерживается ударом работающей (хореогр.).

11

Мой мальчик (нем.).

12

Vaterland (нем.). — родина.

13

Название замка, в котором жил Гамлет, принц датский, и именно в этом замке, полном мистики и тайн, разворачиваются драматические события знаменитой пьесы Шекспира.

14

Па-де-де (фр.) — одна из основных музыкально-танцевальных форм в балете.

15

Девочка (идиш).

16

Майсе (идиш) — поучительная история с юмором или без.

17

Боже мой (нем.).

18

Да (иврит).

19

Фаланстер — в учении утопического социализма Шарля Фурье дворец особого типа, являющийся центром жизни фаланги — самодостаточной коммуны из 1600–1800 человек, трудящихся вместе для взаимной выгоды.

20

Фестивальный дворец находится в знаменитом немецком курортном городке Баден-Баден.

21

Слава Богу (нем.).

22

Глубокое почтение, уважение (фр.). Традиционный жест приветствия, женский эквивалент мужского поклона в западной культуре. Танцевальный реверанс выполняется в совокупности с шагами и с выведением ноги на носок вперёд.

Content

Нина Халикова
Желания требуют жертв
Роман

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

Нина Николаевна Халикова

Примечания