Стивен Рансимен

Королевство Акры и поздние крестовые походы

Последние крестоносцы на Святой земле

Посвящается Кэтрин Фаррер

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2020

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2020

* * *

Часть первая. Третий крестовый поход

Глава 1. Совесть Запада

Не верили цари земли и все живущие во вселенной, чтобы враг и неприятель вошел во врата Иерусалима.

Плач Иеремии, 4: 12

Дурные вести не стоят на месте. Едва только окончилась провалом битва при Хаттине, как на Запад полетели гонцы обо всем поведать государям Европы, а вскоре за ними последовали и другие с рассказами о падении Иерусалима. Новость повергла западное христианство в ужас и оцепенение. Несмотря на все призывы, доносившиеся в последние годы из Иерусалимского королевства, никто на Западе, за исключением, быть может, Папской курии, не понимал, насколько остро стоит угроза. Ехавшие на Восток рыцари и паломники находили во франкских государствах жизнь куда более роскошную и веселую, чем та, которую они знали где-либо в своих странах. Они слушали рассказы о военных подвигах, видели, как преуспевает торговля. Они были не в состоянии осознать, насколько шаткое это процветание. И вдруг, как гром среди ясного неба, явилась весть, что все погибло. Христианская рать сметена, Святой Крест, священнейшая реликвия христианства, в руках басурман, и сам Иерусалим потерян. За какие-то считаные месяцы рухнуло все здание франкского Востока, и, чтобы спасти хоть что-то из-под его развалин, требовалась помощь, да поскорее.

Беженцы, выжившие под обломками, сгрудились за стенами Тира, и неукротимая энергия Конрада Монферратского еще поддерживала в них самообладание. Счастливая случайность — его своевременный приезд — спасла город от капитуляции, и один за другим сеньоры, спасшиеся из когтей Саладина, стекались к нему туда и благодарностью склоняли перед ним голову. Но все они понимали, что без помощи с Запада их шансы удержать Тир весьма невелики, а шансы возвратить потерянное — ничтожны. В затишье, которое последовало за первым ударом Саладина по Тиру, когда он отправился дальше завоевывать Северную Сирию, они послали своего самого уважаемого сотоварища — тирского архиепископа Иосию — лично поведать папе и королям Запада, в каком отчаянном положении они оказались. Примерно в это же время уцелевшие члены военных орденов рассылали письма к своим западным братьям, стараясь произвести на них впечатление таким же нерадостным рассказом.

Архиепископ отплыл из Тира в конце лета 1187 года и вскоре прибыл ко двору короля Сицилии Вильгельма II. Как оказалось, короля глубоко опечалили слухи о несчастье. Узнав обо всех подробностях, Вильгельм надел власяницу и уединился на четыре дня. Затем он составил письма монархам Европы с призывом объединиться в крестовом походе, а сам приготовился как можно скорее выслать экспедицию на Восток. В то время он как раз вел войну с византийцами. В 1185 году его войска пытались взять Фессалоники, но потерпели полное поражение, однако его военные корабли все еще крейсировали вокруг Кипра, оказывая помощь узурпатору острова Исааку Комнину, который поднял мятеж против императора Исаака Ангела. Вильгельм поспешно договорился о мире с императором, и сицилийского адмирала Маргарита из Бриндизи вызвали домой, велев ему переоснастить корабли и плыть с тремя сотнями рыцарей в Триполи. Между тем архиепископ Иосия в сопровождении сицилийского посольства добрался до Рима.

В Риме тоже в полной мере осознавали серьезность создавшегося положения, так как генуэзцы уже сообщили обо всем папскому двору. Здоровье старого папы Урбана III уже пошатнулось, и потрясение оказалось для него слишком тяжелым. 20 октября он скончался, не выдержав горя. Однако его преемник Григорий VIII сразу же разослал энциклику ко всем верным христианам Запада. В ней он рассказывал печальную историю потери Святой земли и Святого Креста. Он напомнил адресатам, что еще утрата Эдессы сорока годами ранее должна была послужить предостережением. Теперь же потребуется совершить неимоверный труд. Пусть же все покаются в грехах и соберут себе сокровища на небесах, принеся обеты крестоносцев. Он сулил полное отпущение грехов всем принявшим на себя крест. Они получат вечное блаженство в раю, а их земные владения будут находиться под защитой Святого престола. Заканчивалось письмо предписанием соблюдать пост каждую пятницу в течение пяти следующих лет и воздерживаться от мясной пищи по средам и субботам. А родственники самого папы и его кардиналов будут поститься еще и по понедельникам. В других отправленных из Рима посланиях всем христианским государям также повелевалось заключить перемирие на семь лет, а также сообщалось, что все кардиналы одними из первых обязались стать крестоносцами нового похода. Подобно странствующим проповедникам, они поведут христианские армии в Палестину.

Папа Григорий не увидел результатов своих стараний. Он испустил дух в Пизе 17 декабря, проносив папскую тиару всего два месяца, и оставил заканчивать свое дело епископу Палестрины, избранному два дня спустя под именем Климент III. Пока Климент торопился установить контакт с могущественнейшим монархом Запада — императором Фридрихом Барбароссой, архиепископ Тирский двинулся через Альпы на встречу с королями Франции и Англии.

Вести о его миссии бежали впереди него. Престарелый антиохийский патриарх Эмери написал королю Генриху II о постигших Восток бедах и послал его с епископом Баньяса, и прежде чем Иосия Тирский успел прибыть во Францию, старший из сыновей Генриха, еще остававшихся в живых, Ричард, граф Пуату, принес обет крестоносца. Сам Генрих в течение многих лет, но без особого энтузиазма вел войну с Филиппом Августом, королем Франции. В январе 1188 года Иосия нашел двух королей в Жизоре[1], на границе между Нормандией и владениями французской короны, где они встретились для переговоров о перемирии. Красноречие архиепископа побудило их заключить мир и обещать как можно скорее отправиться в поход. Граф Фландрский Филипп, быть может стыдясь из-за прерванного похода десятью годами раньше, поторопился последовать их примеру, да и многие знатные сеньоры обоих королевств поклялись отправиться в Святую землю вместе со своими сюзеренами. Было решено, что армии пойдут вместе, французы наденут красные кресты, англичане — белые, а фламандцы — зеленые. Чтобы оплатить расходы на экспедицию, оба короля ввели особые налоги. В конце января в Ле-Мане собрался совет короля Генриха, чтобы распорядиться насчет уплаты «десятины Саладина» — десяти процентов с дохода, который взимался со всех мирян, подданных короля во Франции и Англии. Затем Генрих уплыл в Англию, чтобы заняться подготовкой к походу, который с пылом проповедовал архиепископ Кентерберийский Балдуин. Архиепископ Тирский отправился в обратный путь окрыленный надеждами.

Вскоре после переговоров в Жизоре Генрих написал ответ патриарху Антиохийскому, где убеждал его, что помощь скоро придет. Однако его оптимизм не оправдался. Десятину Саладина кое-как собрали, несмотря на попытку рыцаря-тамплиера Гилберта из Хокстона присвоить собранные им деньги, а Вильгельм Лев, король Шотландии и вассал Генриха, вовсе оказался не в состоянии заставить своих прижимистых баронов расстаться хоть с одним пенни. Строились планы управления страной на то время, пока Генрих и его наследник будут находиться на Востоке. Но задолго до того, как армия была собрана, во Франции снова разгорелась война. Часть вассалов Ричарда взбунтовалась против него в Пуату, а в июне 1188 года он ввязался в ссору с графом Тулузским. Французский король, разгневанный нападением на своего вассала, в ответ вторгся в Берри. Генрих, в свою очередь, нагрянул на территорию Филиппа, и война тянулась все лето и осень. В январе 1189 года Ричард, который был не особенно верным сыном, объединился с Филиппом в противодействии Генриху. Бесконечная война приводила в оторопь большинство добрых христиан. Из числа собственных вассалов Филиппа графы Фландрский и Блуаский отказались поднимать оружие до тех пор, пока не начнется крестовый поход. Осенью 1188 года папа отправил к монархам епископа Альбано, а после смерти епископа следующей весной — кардинала Ананьи Иоанна, чтобы приказать им заключить мир, но все напрасно. Архиепископ Кентерберийский Балдуин добился не большего успеха. Все первые недели лета Филипп и Ричард успешно вторгались во французские владения Генриха. 3 июля Филипп взял укрепленный город Тур, а на следующий день Генрих, уже безнадежно больной, согласился на унизительные условия мира. Два дня спустя, 6 июля, еще до ратификации условий, он скончался в Шиноне.

Уход с арены старого короля разрядил обстановку. Едва ли он когда-либо всерьез думал отправиться в крестовый поход. Однако его наследник Ричард искренне намеревался выполнить все свои обеты, и, хотя принц в силу неизбежности унаследовал отцовские разногласия с королем Филиппом, он был готов договариваться с ним на любых условиях, лишь бы они позволили ему отправиться на Восток, особенно если сам Филипп присоединится к нему в походе. Филипп со своей стороны меньше опасался Ричарда, чем прежде Генриха, и понимал, что еще дольше откладывать начало крестового похода — политически плохое решение. Они поспешно заключили договор, и Ричард отправился в Англию, чтобы короноваться и взять на себя управление страной.

Коронация состоялась 2 сентября в Вестминстере, а за нею последовали активные погромы евреев в Лондоне и Йорке. Горожане завидовали милостям, которые оказывал им покойный король, а крестоносное рвение всегда давало удобный предлог для расправы с недругами Христа. Ричард наказал погромщиков и позволил одному еврею, который согласился окреститься ради спасения собственной жизни, вернуться в прежнюю веру. Летописцев возмутили слова архиепископа Балдуина, что если б король не был божьим человеком, то лучше б ему быть человеком дьявола[2]. Король пробыл в Англии всю осень, занимаясь реорганизацией административного аппарата и заполнением пустых епархий. После некоторых предварительных перестановок канцлером и юстициаром юга Англии стал Гийом де Лоншан, епископ города Или, а юстициаром севера и констеблем Виндзора — Гуго, епископ Даремский. Королева-мать Алиенора получила полномочия вице-регента, но она не собиралась оставаться в Англии. Брату короля Иоанну были пожалованы в лен огромные владения на юго-западе, а осмотрительный запрет на въезд в Англию в течение трех лет был поспешно снят. Также распродавались королевские имения, чтобы собрать денег. Вырученные суммы вместе с дарами и Саладиновой десятиной дали в руки королю огромные сокровища, а Вильгельм Шотландский прислал еще десять тысяч фунтов в обмен за свое освобождение от вассальной присяги английской короне и возвращение его городов Бервик и Роксбро, потерянных в царствование Генриха.

В ноябре Ротруд, граф Першский, прибыл из Франции сказать, что король Филипп почти закончил подготовку к походу и желает встретиться с Ричардом в Везле 1 апреля для обсуждения совместного отъезда. В конце 1188 года до французского двора добралось письмо от королевских агентов в Константинополе, гласившее, что святой отшельник Даниил предсказал, будто бы франки отвоюют Святую землю в тот год, когда праздник Благовещения придется на Пасхальное воскресенье. Это совпадение должно случиться в 1190 году. Также в письме говорилось, что Саладина тревожат ссоры между его родственниками и союзниками, даже если император Исаак ему нечестиво помогает, а еще там упоминалось о слухах, что якобы сам Саладин потерпел серьезный разгром под Антиохией. Новости, которые достигли Франции в следующем году, были не столь оптимистичны, однако стало известно, что благодаря помощи сицилийцев тамошние франки смогли предпринять наступление. Более того, император Запада Фридрих Барбаросса уже направляется на Восток. Пришло время, чтобы и короли Франции и Англии тоже тронулись в путь.

Король Ричард послушался рекомендаций советников и согласился на встречу в Везле. Он вернулся в Нормандию к Рождеству и приготовился выступить в Палестину в конце весны. В последний момент все пришлось отложить из-за внезапной смерти королевы Франции Изабеллы де Эно в начале марта. Лишь 4 июля короли снова встретились в Везле со своими рыцарями и пехотой, готовые выступить в свой священный поход.

Прошло уже три года с тех пор, как Иерусалимское королевство постигла трагедия Хаттина, и франкам на Востоке повезло, что другие крестоносцы оказались расторопнее. Своевременная помощь короля Сицилии Вильгельма спасла христианам Тир и Триполи. Вильгельм умер 18 ноября 1189 года, и его преемнику Танкреду пришлось разбираться с проблемами в собственном государстве. Но уже в сентябре к сирийскому побережью подошла армада датских и фламандских кораблей, которых, по оценкам оптимистичных летописцев, насчитывалось пять сотен, и примерно в то же время туда явился Жак, сеньор Авена, храбрейший рыцарь Фландрии. Даже не все англичане стали дожидаться, пока их король наконец-то тронется в путь. Флотилия лондонцев вышла из Темзы в августе и в следующем месяце добралась до Португалии. Там, по примеру соотечественников примерно за сорок лет до того, они временно поступили на службу к португальскому монарху, и благодаря их помощи король Саншу смог отнять у мусульман крепость Силвиш восточнее мыса Сан-Висенти. В Михайлов день[3] лондонцы вошли в пролив Гибралтар. Но самую мощную рать, которая уже находилась на пути в Святую землю, вел Фридрих Барбаросса.

Фридриха глубоко тронуло известие о том, что произошло в Палестине. С тех самых пор, как он вместе со своим дядей Конрадом вернулся из злополучного Второго похода, его снедало желание снова сразиться с басурманами. К тому времени он был уже старик, ему вот-вот должно было исполниться семьдесят, и он уже тридцать пять лет правил Германией. С возрастом он ничуть не утратил ни доблести, ни обаяния, но богатый и горький опыт научил его не бросаться очертя голову в новое предприятие. Он не имел тесных личных связей с Палестиной. Очень немногие из германцев переселились туда, а из-за долгой вражды Фридриха с римскими папами правители франков не спешили обращаться к нему за помощью. Однако дом Монферрат всегда был в числе его сторонников. Возможно, на императора подействовало то, как доблестно Конрад защищал Тир. После недавней женитьбы его наследника Генриха на сицилийской принцессе Констанции он оказался в тесной связке с южными нормандцами. Смерть папы Урбана III осенью 1187 года позволила ему примириться с Римом. Григорий VIII охотно приветствовал столь ценного союзника в деле спасения христианства, да и Климент III отнесся к нему с не меньшим дружелюбием.

Фридрих вошел в число крестоносцев в Майнце 27 марта 1188 года, приняв крест из рук кардинала Альбано. Это было четвертое воскресенье поста, называемое по интроиту[4], читаемому в этот день, Laetare Hierusalem. Однако прошло больше года, прежде чем император готов был выступить на Восток. Править страной в качестве регента он оставил своего сына, будущего Генриха VI. Его великий соперник в борьбе за власть в Германии, герцог Саксонии Генрих Лев, получил приказ либо уступить права на часть земель, либо отправиться вместе с походом Фридриха за собственный счет, либо уехать в изгнание на три года. Он выбрал третий вариант и поселился при дворе своего тестя, короля Англии Генриха II. Благодаря благосклонности папы в германской церкви наконец-то установился мир после долгого периода распрей. Основание нового маркграфства укрепило западную границу Германии. Пока Фридрих собирал армию, он отправил послания к монархам тех земель, по которым намеревался пройти: королю Венгрии, императору Исааку Ангелу и сельджукскому султану Кылыч-Арслану I, а также командировал посла Генриха фон Дица с заносчивым письмом к Саладину, где требовал отдать христианам всю Палестину и вызывал его на бой на поле Цоан в ноябре 1189 года. Венгерский король и сельджукский султан в ответ обещали помочь. В 1188 году византийское посольство прибыло в Нюрнберг, чтобы предметно договориться о проходе крестоносцев по территории, подвластной Исааку. Но Саладин ответил хотя и вежливо, но высокомерно. Он предложил Фридриху отпустить пленных франков и вернуть латинские аббатства в Палестине их настоятелям, но не более того. Иначе пусть будет война.

В начале мая 1189 года Фридрих двинулся в путь из Регенсбурга (Ратисбона). Его сопровождали средний сын Фридрих Швабский и множество знатных вассалов, и его войско — крупнейшая рать, которая когда-либо отправлялась в крестовый поход, была хорошо вооружена и дисциплинированна[5]. Король Бела III тепло встретил его и постарался всячески облегчить ему проход через Венгрию. 23 июня Фридрих переправился через Дунай у Белграда и вступил на византийскую территорию. Там начались недоразумения. Император Исаак Ангел был не из тех, кто умел вести дела с тактом, терпением и отвагой. Это был человек неглупый, но слабовольный, вельможа, случайно оказавшийся на троне, и он всегда остро осознавал, что у него в собственных владениях много потенциальных соперников. Император подозрительно относился ко всем своим сановникам, но не осмеливался строго ими повелевать. Ни вооруженные силы его империи, ни финансы еще не успели оправиться от напряжения, которое они вынесли в тщеславное правление Мануила Комнина. Попытки императора Андроника реформировать администрацию пошли прахом после его падения. Теперь она как никогда погрязла в коррупции. Несправедливые поборы вызвали беспорядки на Балканах. На Кипре Исаак Комнин поднял бунт. Киликию отняли армяне. Тюрки наступали на имперские провинции в Центральной и Юго-Западной Анатолии, а нормандцы крепко взялись за Эпир и Македонию. Разгром нормандцев был единственной военной победой в правление Исаака Ангела. В остальном же он полагался на дипломатию. К ужасу всех франков Востока, он заключил тесный союз с Саладином. Император не хотел навредить их интересам, им двигало желание обуздать сельджуков, но его случайный успех, заключавшийся в том, что иерусалимские святыни вернулись под власть православной церкви, особенно возмутил Запад. Чтобы укрепить свою власть на Балканах, император подружился с королем Венгрии Белой и в 1185 году взял в жены его юную дочь Маргариту. Но введенные по случаю брака чрезвычайные налоги стали той искрой, которая разожгла тлеющее недовольство сербов и болгар, превратив его в костер открытого восстания. Несмотря на некоторые начальные успехи, его полководцы не смогли сокрушить мятежников. Когда Фридрих явился в Белград, там, в горах на северо-востоке полуострова, уже сформировалось независимое сербское государство; и хотя византийские войска еще удерживали крепости вдоль основной дороги, ведущей к Константинополю, в глубине страны хозяйничали болгарские головорезы.

Едва германская армия успела переправиться через Дунай, как посыпались беды. Сербские и болгарские разбойники нападали на отставших и заблудившихся солдат, местные крестьяне были напуганы и встречали гостей неприветливо. Германцы тут же обвинили византийцев в том, что они подстрекают вражду со стороны местных, и отказывались понимать, что Исаак просто не в силах положить ей конец. Фридрих благоразумно постарался заручиться дружбой главарей мятежников. Стефан Неманя, сербский жупан, прибыл со своим братом Страцимиром в Ниш приветствовать германского монарха, который проходил через город в июле; а вожди болгарского восстания, валашские братья Иван Асень и Петр, прислали ему письма с обещанием помощи. Известия обо всех этих переговорах вызвали вполне естественную обеспокоенность у константинопольского двора. Исаак и без того уже подозревал Фридриха в нечистых замыслах. Его прежние послы при германском дворе Иоанн Дука и Константин Кантакузин отправились встречать Фридриха, вступившего на византийскую землю, но, к ужасу их старого друга, историка Никиты Хониата, воспользовались своей миссией для того, чтобы стравить Фридриха и Исаака, которому вскоре стало известно об их происках. Пока византийцы-провожатые своими кознями раздували недоверие Фридриха к империи, уходившее еще во времена Второго крестового похода, Исаак растерял последние остатки здравого смысла. До той поры дисциплинированность германской армии и адекватная подготовка византийских властей для снабжения ее всем необходимым в дороге предотвращали возникновение каких-либо неприятных инцидентов. Но когда Фридрих вошел в Филиппополь и оттуда отправил посланцев в Константинополь договориться о проходе его войск в Азию, Исаак бросил его представителей в тюрьму, намереваясь держать их там в качестве заложников, чтобы Фридрих не позволял себе лишнего. Однако он страшно ошибся насчет германского императора, который немедленно послал своего сына Фридриха Швабского взять, со своей стороны, в заложники город Дидимотихон во Фракии и написал домой другому сыну, Генриху, чтобы тот снарядил флот, который бы вел действия против Византии, и получил благословение папы на крестовый поход против греков. Фридрих заявил, что пока пролив находится в чужих руках, крестоносцы ничего не добьются. Перед лицом опасности нападения на Константинополь германской армии совместно с западным флотом Исаак несколько месяцев изворачивался и в конце концов отступил и выпустил немецких посланцев. В Адрианополе заключили мир. Исаак вернул заложников Фридриху и пообещал дать корабли, если он поплывет через Дарданеллы, а не Босфор, а также снабжать его провизией во время прохода по Анатолии. Фридрих хотел продолжить путь в Палестину. Он смирил свой гнев и согласился на предложенные условия.

Германская армия двигалась по Балканам черепашьим ходом, и Фридрих был слишком осторожен, чтобы отправляться в Анатолию в зимнее время года. Он перезимовал в Адрианополе, а константинопольцы дрожали от страха при одной мысли о том, что он отвергнет извинения Исаака и решит-таки идти на их город. В конце концов в марте 1190 года вся экспедиция отправилась в Галлиполи на берегу пролива Дарданеллы и при помощи византийских транспортных судов переправилась в Азию, а Исаак и его подданные вздохнули с облегчением.

От азиатского берега пролива Фридрих двинулся примерно тем же путем, которым шел Александр Македонский за полтора тысячелетия до него: пересек Граник и разлившийся Ангелокомит, пока не дошел до мощеной византийской дороги между Милетополем и современным Балыкесиром. По этой дороге он направился через Каламос к Филадельфии, где жители сначала встретили его дружелюбно, но потом пытались ограбить задние ряды его армии и поплатились за это. Фридрих добрался до Лаодикеи 27 апреля, через тридцать дней после переправы через Дарданеллы. Оттуда он двинулся вглубь страны по дороге, которой следовал Мануил в своем роковом походе к Мириокефалону; и 3 мая после стычки с тюрками миновал поле боя, где еще белели кости погибших. Теперь Фридрих оказался на территории, подвластной сельджукскому султану. Не вызывало сомнений, что Кылыч-Арслан, несмотря на все обещания, не намерен дать крестоносцам мирно пройти по его владениям. Однако величина христианской рати привела его в такой ужас, что он не пытался предпринимать каких-либо серьезных действий, помимо того, что крутился вокруг нее, отлавливая отставших солдат и донимая отряды, отправленные на поиски продовольствия. Тактика сработала эффективно. Голод и жажда вместе с тюркскими стрелами вскоре начали приводить к жертвам среди крестоносцев. Обойдя оконечность гор Султан-Даг и ступив на старинную дорогу, ведущую от Филомелиона на восток, Фридрих 17 мая подошел к Конье. Султан вместе со всем своим двором заблаговременно покинул столицу, и в ходе ожесточенной битвы с сыном султана Кутб ад-Дином император на следующий день сумел пробиться в город. Он не стал надолго задерживаться в его стенах, но все же дал армии немного передохнуть в садах Мерама на его южной окраине. Шесть дней спустя он двинулся в сторону Карамана, куда и прибыл 30-го числа, а оттуда без помех повел армию через перевалы Тавра к южному побережью у Селевкии. В то время этим портовым городом владели армяне, чей католикос поспешил письменно доложить обо всем Саладину. Дорога пролегала по труднопроходимой местности, еды не хватало, а летний зной палил нещадно.

10 июня великая рать спустилась на селевкийскую равнину и приготовилась перейти реку Каликадн и войти в город. Император ехал впереди со своей личной гвардией и спустился к воде. Что произошло потом, неясно. То ли он спрыгнул с коня, чтобы освежиться в прохладных волнах потока, а течение оказалось сильнее, чем он думал, то ли организм уже престарелого Фридриха не пережил внезапного шока, или, может статься, его конь поскользнулся и сбросил седока в воду, и того утянуло на дно тяжестью доспехов. К тому времени, как армия подошла к реке, тело уже вытащили из воды и уложили на берегу.

Смерть великого императора стала чудовищным ударом не только для его войск и соратников, но и для всего франкского мира. Весть о том, что он идет во главе огромной армии, воодушевила рыцарей, сражавшихся на сирийских берегах. Казалось, у него одного достаточно силы, чтобы прогнать мусульман, и, когда к нему присоединились бы армии королей Франции и Англии, которые, как было известно, вскоре намеревались отправиться на Восток, вместе они наверняка бы вернули Святую землю в руки христиан. Даже Саладин опасался, что не справится с этой объединенной мощью. Услышав о том, что Фридрих уже на пути в Константинополь, султан послал своего секретаря и будущего биографа Бахауддина в Багдад предупредить халифа ан-Насира о том, что правоверным надлежит сплотить свои силы перед лицом угрозы, и призвал к себе всех своих вассалов. Он собирал информацию о каждом шаге германской армии и ошибочно полагал, что Кылыч-Арслан тайно пособничает христианам. Когда до мусульман дошла новость о внезапной гибели Фридриха, они подумали, что это чудо Господне, совершенное ради спасения правоверных. Армию, собранную Саладином для сдерживания германцев в Северной Сирии, можно было спокойно сократить и послать отряды для подкрепления его войск на палестинском побережье.

Исламу действительно грозила большая опасность, и Саладин был прав, видя свое спасение в смерти императора. Хотя во время нелегкого марша по Анатолии германская армия потеряла некоторое количество солдат и часть снаряжения, но все еще оставалась весьма внушительной.

Однако германцы с их странной потребностью поклоняться вождю обычно оказываются полностью деморализованы, когда остаются без своего лидера. Воины Фридриха пали духом. Герцог Швабский принял командование на себя, но при всей его храбрости ему не хватало силы отцовского характера. Одни князья решили вернуться со своими войсками в Европу, другие сели на корабли в Селевкии или Тарсе и поплыли в Тир. Герцог с весьма поредевшей армией продолжил путь по киликийской равнине в жарком и влажном мареве лета, неся с собой тело императора, которое хранили в уксусе. После некоторых колебаний армянский князь Левон решил нанести почтительный визит в немецкий лагерь. Но германские вожди не сумели надлежащим образом позаботиться о пропитании своих людей. Оставшись без императорского надзора, солдаты отбились от рук. Многие голодали, многие болели, и никто не желал подчиняться приказам. Сам герцог Швабский тяжело заболел и должен был задержаться в Киликии. Его армия продолжила путь без него, но при проходе через Сирийские ворота была атакована и понесла тяжелые потери. Германцы, подошедшие 21 июня к Антиохии, являли собою плачевное зрелище. Фридрих, оправившись от болезни, последовал за ними несколько дней спустя.

Антиохийский князь Боэмунд радушно встретил крестоносцев. Это их и погубило. Оставшись без вождя, они совсем отчаялись и после тягот путешествия не желали отказываться от удовольствий, которыми встретила их Антиохия. Да и здоровье их не улучшилось от излишеств, которым они активно предавались. Фридрих Швабский, довольный почестями, которые оказал ему Боэмунд, и воодушевленный визитом явившегося к нему из Тира кузена Конрада Монферратского, стремился продолжить путь. Но когда в конце августа он покидал Антиохию, с ним оставалось еще меньше солдат. Да и многие франки, на помощь к которым он шел, не оценили его усилий. Все противники Конрада, зная, что Фридрих — его кузен и друг, шептались между собой, что Саладин заплатил Конраду шестьдесят тысяч безантов, чтобы увезти Фридриха из Антиохии, где он был бы гораздо полезнее для христианского дела. Вдобавок, весьма символично, труп старого императора разложился. Уксус оказался недейственным средством, и тогда гниющие останки поспешно погребли в антиохийском соборе. Но несколько костей все же вынули из тела и отправили в путь вместе с армией в тщетной надежде, что хотя бы часть Фридриха Барбароссы будет дожидаться Страшного суда в Иерусалиме. Мрачное фиаско императорского крестового похода сделало еще более настоятельной необходимость, чтобы короли Франции и Англии наконец-то прибыли на Восток и приняли участие в ожесточенном, смертельном состязании, которое велось на берегах Северной Палестины.

Глава 2. Акра

Вот, Я обращу назад воинские орудия, которые в руках ваших, которыми вы сражаетесь с царем Вавилонским и с Халдеями, осаждающими вас вне стены.

Книга пророка Иеремии, 21: 4

В момент триумфа Саладин допустил одну серьезную ошибку, позволив себе устрашиться перед мощными укреплениями Тира. Если бы он пошел на Тир сразу же после взятия Акры в 1187 году, то город пал бы в его руки. Но Саладин думал, что его капитуляция уже обговорена, и задержался на несколько дней. Когда он прибыл под стены Тира, Конрад Монферратский уже находился там и не желал даже слышать о сдаче. В тот момент Саладин еще не был готов вести планомерную осаду города и отправился завоевывать что-нибудь полегче. Только после падения Иерусалима в октябре он второй раз подступил к Тиру уже с большей армией и всеми своими осадными машинами. Но Конрад, который потратил все привезенные из Константинополя деньги на укрепление оборонных сооружений, уже успел усилить стены напротив узкого перешейка. После того как орудия Саладина ничего не добились, а корабли погибли, сражаясь у входа в гавань, султан снова снял осаду и распустил большую часть войск. И прежде чем он опять явился завершить завоевание побережья, к Тиру прибыла помощь из-за моря.

Силы, отправленные Вильгельмом II с Сицилии в конце весны 1188 года, были не так уж велики, но состояли из хорошо оснащенного флота под командованием адмирала Маргарита и двухсот опытных рыцарей. Присутствие этих подкреплений заставило Саладина снять осаду с Крак-де-Шевалье в июле 1188 года и помешало ему напасть на Триполи. Теперь он был бы рад начать мирные переговоры. Некий рыцарь из Испании прибыл в Тир как раз вовремя, чтобы успеть поучаствовать в его обороне. Имя его неизвестно, но по цвету доспехов его прозвали Зеленым рыцарем. Его удаль и отвага произвели большое впечатление на Саладина, который пожелал побеседовать с ним у Триполи летом 1188 года, надеясь убедить его договориться насчет перемирия и перейти на службу к сарацинам. Но Зеленый рыцарь отвечал, что все мысли франков только о том, как возвратить свою страну, и больше их ничто не волнует, тем более что с Запада уже идет помощь. Пусть Саладин уходит из Палестины, и тогда он найдет в лице франков самых верных союзников.

Хотя Саладину не удалось добиться мира, он все же выказал свои дружеские намерения — выпустил нескольких высокопоставленных узников. У него было такое обыкновение: принуждать пленных франкских сеньоров ради получения свободы к тому, чтобы они приказывали своим гарнизонам сдать ему замки. Это был дешевый и легкий способ захватывать крепости. Но его великодушие шло еще дальше. Когда Стефания, сеньора Трансиордании, не смогла уговорить свои гарнизоны в Кераке и Монреале сдаться, чтобы Саладин отпустил ее сына Онфруа де Торона, Саладин вернул его матери еще до того, как упрямые замки пали под его штурмом. Ценой за освобождение короля Ги должен был стать Аскалон. Но тамошние горожане, пристыженные эгоизмом собственного короля, отказались выполнить заключенное им соглашение. Аскалон пал, и потому королева Сибилла раз за разом писала Саладину, умоляя вернуть ей мужа. В июле 1188 года Саладин выполнил ее просьбу. Король Ги[6] принес торжественную клятву, что вернется за море и никогда больше не поднимет оружия против мусульман, и вместе с десятью знатными соратниками, включая коннетабля Амальрика, был отпущен к королеве в Триполи. В то же время пожилой маркиз Монферратский получил позволение отправиться к своему сыну в Тир.

Великодушие Саладина беспокоило его соотечественников. Он не только позволял франкам во всех сдавшихся ему городам уезжать к соотечественникам в Тир или Триполи, но и еще больше усиливал гарнизоны этих последних христианских оплотов тем, что отпускал на волю многих пленных сеньоров. Но Саладин знал, что делает. Дипломатическое искусство Балиана Ибелина сумело залечить междоусобные распри, раздиравшие в последние годы Иерусалимское королевство, всего за несколько недель до битвы при Хаттине, но в самый канун сражения они разгорелись вновь. А разгром их только ожесточил. Сторонники Лузиньяна и Куртене обвиняли в крахе Раймунда Триполийского, а друзья Раймунда, семейства Ибелинов и Гарнье и большинство местной знати не без оснований винили во всем слабость короля Ги и влияние тамплиеров и Рено де Шатийона. Раймунд и Рено уже поплатились смертью, но раздоры продолжались. У баронов, столпившихся за стенами Тира, оставшихся без своих владений и имущества, не было других занятий, кроме как осыпать друг друга упреками. Балиан и его друзья, избежавшие плена, признали вождем Конрада Монферратского. Они понимали, что только благодаря ему Тир спасен. Но сторонники Ги, который вышел на волю уже после того, как самый страшный кризис миновал, видели в Конраде не более чем самозванца и потенциального соперника их короля. Освобождение Ги отнюдь не сплотило франков, а, напротив, вконец обострило их разногласия.

Королева Сибилла, вероятно чтобы сбежать из враждебной ее мужу обстановки, вернулась в Триполи. После смерти Раймунда осенью 1187 года Триполи перешел к молодому сыну его кузена Боэмунду Антиохийскому; и Боэмунд, человек добродушный и беспечный и, может быть, довольный тем, что гарнизон в Триполи получил подкрепление, не возражал, когда вокруг Сибиллы собрались сторонники Лузиньяна. Ги присоединился к ней, как только оказался на свободе, после чего ему сразу же нашли святого отца, который и освободил его от данной Саладину клятвы. Ведь он принес ее под принуждением, да еще и какому-то нехристю. Поэтому клятва не имеет силы, постановила церковь. Узнав об этом, Саладин разгневался, но едва ли сильно удивился. Ги побывал в Антиохии, где Боэмунд расплывчато обещал ему помощь, и затем со сторонниками отправился из Триполи в Тир, намереваясь взять в свои руки управление тем, что еще оставалось от его прежнего королевства. Но Конрад закрыл ворота перед его носом. По мнению сторонников Конрада, Ги потерял свое королевство при Хаттине и когда попал в плен. Ги оставил его без правительства, и все было бы потеряно, если бы не вмешался Конрад. На требование Ги о том, чтобы его приняли как короля, Конрад ответил, что он держит Тир от лица монархов-крестоносцев, которые явятся спасать Святую землю. Император Фридрих и короли Франции и Англии должны решить, кому отдать бразды правления. Это было справедливое решение, и оно играло на руку Конраду. Английский король Ричард, будучи сюзереном Лузиньянов в Гиени, возможно, и склонялся в сторону Ги, но император и французский король Филипп были кузенами и друзьями Конрада. Ги вместе со своими сторонниками безутешно вернулся в Триполи. Франкам повезло, что в тот момент Саладин, распустив армию, занимался тем, что покорял замки на севере Сирии и что в январе 1189 года он отправил по домам еще часть своих войск. Сам он, проведя первые месяцы года в Иерусалиме и Акре за реорганизацией управления Палестиной, в марте вернулся к себе в столицу — Дамаск.

В апреле Ги вместе с Сибиллой снова прибыл в Тир и снова потребовал отдать им власть над городом. Конрад по-прежнему не хотел уступать, и Ги встал лагерем под стенами Тира. Примерно в то же время с Запада прибыли ценные подкрепления. В момент падения Иерусалима пизанцы и генуэзцы, как обычно, находились в состоянии войны друг с другом, но среди свершений папы Григория VIII, достигнутых им за короткий понтификат, было перемирие между ними и обещание пизанцев предоставить флот для крестового похода. Пизанцы отправились в путь еще до конца года, но остановились на зимовку в Мессине. Пятьдесят два их корабля прибыли к Тиру 6 апреля 1189 года под командованием пизанского архиепископа Убальдо. Вскоре после этого Убальдо, по всей видимости, поссорился с Конрадом, и, когда объявился Ги, пизанцы примкнули к нему. Он также заручился поддержкой сицилийских подкреплений. В первые недели лета франки и мусульмане обменивались мелкими ударами. Но Саладин все еще хотел дать отдых своим армиям, а христиане поджидали новую помощь с Запада. В конце августа король Ги внезапно снялся с лагеря и вместе с соратниками отправился в поход на юг по приморской дороге, чтобы атаковать Акру, и его сопровождали пизанские и сицилийские корабли.

Это был шаг отчаянного безрассудства, решение храброго, но очень неразумного человека. Его расчет править в Тире не оправдался, и Ги срочно требовался город, откуда он мог бы приступить к восстановлению своего королевства. Конрад в то время слег с тяжелой болезнью, и Ги представилось, что это удачный момент показать, что именно он является действенным вождем франков. Однако он шел на чудовищный риск. Численность мусульманского гарнизона в Акре более чем вдвое превышала величину всей армии Ги, да и регулярные силы Саладина стояли неподалеку. Никто не мог предвидеть, что авантюра окажется успешной. Но порой история устраивает сюрпризы. Если безжалостная энергия Конрада спасла остатки Палестины для христианства, то лихое безумство Ги обратило волну вспять и положило начало эпохе отвоевания.

Когда до Саладина дошли известия о походе Ги, он находился в горах за Сидоном, где осаждал замок Бофор. Замок, гнездившийся на высоком утесе над рекою Литани, принадлежал Рено Сидонскому и до той поры избегал опасностей благодаря хитрости своего сеньора. Рено поехал к Саладину и покорил султана и его свиту глубоким пониманием арабской литературы и интересом к исламу. Он намекнул, что со временем даже примет мусульманскую веру и переселится в Дамаск. Но шли месяцы, и ничего не происходило, кроме разве того, что фортификации в Бофоре постоянно укреплялись. Наконец в начале августа Саладин сказал, что пришло время Рено доказать серьезность своих намерений и сдать ему Бофор. Рено под конвоем привели к воротам замка, и там он по-арабски приказал командиру гарнизона сдаться, а по-французски — сопротивляться. Арабы раскусили уловку, но не сумели взять замок приступом. Пока Саладин сводил свои силы, намереваясь взять его в кольцо, Рено бросили в дамасскую тюрьму. Сначала Саладин решил, что поход Ги имеет целью отвлечь сарацинскую армию от Бофора, но шпионы вскоре донесли ему, что целью Ги была Акра. Тогда он решил атаковать франков в тот момент, когда они будут подниматься по Тирской лестнице или мысу Эн-Накура. Но советники не согласились с ним. Лучше, сказали они, дать им дойти до Акры и поймать в западню между тамошним гарнизоном и основной армией султана. Саладин, которому в то время нездоровилось, проявил слабость и поддался на уговоры.

Ги подошел к Акре 28 августа и разбил лагерь на горе Турон, современной Тель-эль-Фуххар, в миле восточнее города у речушки Нааман (Белос), которая снабжала его армию водой. Его первая попытка взять город штурмом три дня спустя провалилась, и тогда он устроился там в ожидании подкреплений. Акра стояла на небольшом полуострове, который выдавался в Хайфский залив. С юга и запада ее защищало море и мощный волнолом. Разрушенная дамба шла на юго-восток к скале, увенчанной фортом, который назывался Мушиной башней. За дамбой располагалась гавань, укрытая от всего, кроме ветра с берега. Север и восток города защищали мощные стены, которые встречались под прямым углом у форта, называвшегося Проклятой башней, на северо-восточном углу. С обоих концов стены у берега находилось двое наземных ворот. Крупные морские ворота открывались в гавань, а вторые — на якорную стоянку, открытую для преобладающего западного ветра. При франкских королях Акра была богатейшим городом королевства и их любимой резиденцией. Саладин часто приезжал туда в последние месяцы и тщательно позаботился о том, чтобы исправить весь ущерб, нанесенный его войсками при взятии города. Теперь это была мощная крепость с хорошим гарнизоном и запасами всего необходимого, готовая к долгому сопротивлению.

Окрестности Акры в 1189 году

Подкрепления начали прибывать с Запада в начале сентября. Сначала подошел большой флот данов и фризов, недисциплинированных вояк, но превосходных моряков, чьи галеры были неоценимы с точки зрения блокирования города с моря, особенно после того, как в ноябре в связи со смертью Вильгельма II ушла его сицилийская эскадра. Через несколько дней корабли из Италии доставили контингент фламандцев и французов под началом доблестного рыцаря Жака д’Авена, графов Бара, Бриенна и Дре, а также бовезского епископа Филиппа. Еще до конца месяца прибыла партия германцев под командованием Людвига, маркграфа Тюрингского, который предпочел отправиться со своими людьми по морю, а не сопровождать императора. С ним были граф Гелдерна и группа итальянцев во главе с Герардом, архиепископом Равеннским, и епископом Веронским.

Новоприбывшие встревожили Саладина, который снова начал собирать вассалов и пришел с частью армии от Бофора, оставив там небольшой отряд закончить начатое и взять замок. Он атаковал лагерь Ги де Лузиньяна, но безуспешно, однако его племяннику Таки удалось прорваться в обход франкских рядов и установить связь гарнизоном у северных ворот города. Сам он поставил лагерь чуть восточнее христианского. Вскоре франки решили, что у них достаточно сил для наступления. Людвиг Тюрингский, проходя через Тир, сумел уговорить Конрада Монферратского присоединиться к армии франков, при условии что ему не придется служить под началом Ги. 4 октября, укрепив свой лагерь, оставленный под командованием Готфрида, брата Ги, франки пошли в мощное наступление на ряды Саладина. Состоялась ожесточенная битва. Таки на правом фланге сарацин отступил, чтобы заманить противостоявших ему тамплиеров, но сам Саладин был обманут его маневром и ослабил центр, чтобы прийти на помощь к племяннику. В итоге правый фланг и центр арабов были обращены в бегство с тяжелыми потерями, некоторые из конных воинов не выпускали из рук поводьев до тех пор, пока не доскакали до Тивериады. Граф Бриеннский даже ворвался в палатку самого султана. Но левый фланг сарацин остался невредим, и, когда христиане нарушили боевой порядок, преследуя бегущих врагов, Саладин послал его в атаку и в беспорядке отбросил франков к их лагерю, на который в то же время обрушился гарнизон Акры, сделавший вылазку. Готфрид де Лузиньян стоял твердо, и вскоре большая часть христианской армии благополучно скрылась за укреплениями, где Саладин не рискнул их атаковать. Многие франкские рыцари пали на поле боя, включая и Андре Бриеннского. Германские войска запаниковали и понесли тяжелые потери, также велико было число погибших среди тамплиеров. Их Великий магистр Жерар де Ридфор — злой гений Ги де Лузиньяна перед Хаттином — был схвачен и заплатил за свое безрассудство жизнью. Сам Конрад едва избежал плена благодаря отважному вмешательству его соперника короля Ги.

Победу одержали мусульмане, но она была не полной. Они не выбили христиан с их позиций, а осенью с Запада пришла новая помощь. В ноябре прибыл лондонский флот, ободренный своим успехом в Португалии[7]. Летописцы рассказывают и о множестве других крестоносцев из числа французской, фламандской, итальянской и даже венгерской и датской знати. Многие западные рыцари не пожелали дожидаться своих нерасторопных сюзеренов. Благодаря этой поддержке франки смогли завершить блокаду Акры с суши. Но к Саладину тоже подходили подкрепления. Новости о походе императора Фридриха, вдохновившие христиан, заставили султана призвать вассалов со всей Азии, и он даже написал мусульманам в Марокко и Испанию, что если западное христианство посылает своих рыцарей сражаться за Святую землю, то и западный ислам должен последовать их примеру. В ответах ему посочувствовали, но почти не прислали никакой реальной помощи. Тем не менее армия Саладина вскоре уже была достаточно велика, чтобы и он, в свою очередь, смог практически полностью взять крестоносцев в кольцо. Осаждающие сами оказались в осаде. 31 октября пятьдесят галер Саладина пробились сквозь заслон франкского флота и, хотя и лишились нескольких кораблей, доставили провиант и боеприпасы в Акру, а 26 декабря еще более крупная армада из Египта восстановила сообщение с гаванью.

На протяжении всей зимы армии стояли друг против друга, не осмеливаясь дать противнику решительный бой. Бывали отдельные стычки и поединки, но в то же время все чаще случалось и братание. Рыцари с обеих сторон мало-помалу узнавали и начали уважать друг друга. Бывало, что бой прерывался из-за того, что между его главными участниками завязывалась дружеская беседа. Вражеские армии приглашали друг друга на праздники и развлечения, которые устраивались в обоих лагерях. Как-то раз мальчишки из сарацинского лагеря вызвали христианских мальчиков на потешный поединок. Сам Саладин был известен добротой, которую выказывал к пленным христианам, а также тем, что посылал христианским правителям любезные послания и дары. Фанатики из числа его сторонников задумывались, что же сталось со священной войной, которую он умолял объявить халифа; да и новоприбывшим с Запада рыцарям трудно было разобраться в том, что происходит. На первый взгляд, вражда между противными сторонами иссякла. Но обе они были твердо намерены победить!

Несмотря на все приятности, жить в христианском лагере в ту зиму было нелегко. Еды не хватало, особенно когда франки перестали контролировать море. С приближением весны появились проблемы с водой, и в лагере воцарилась антисанитария. По войскам ползли болезни. Отрезвленные тяготами, которые пали на их людей, Ги и Конрад сумели прийти к согласию. Конраду останется Тир с Бейрутом и Сидоном, когда их удастся освободить, а взамен он признает Ги иерусалимским королем. После заключения этого мира Конрад в марте покинул лагерь и в конце месяца вернулся из Тира с кораблями, нагруженными едой и боеприпасами. Флотилия Саладина вышла из акрской гавани на перехват, но в ходе ожесточенного боя, в котором сарацинские корабли использовали греческий огонь, они все же были отброшены, и Конрад смог доставить груз. Из привезенных им материалов франки соорудили деревянные осадные башни, с помощью которых 5 мая попытались взять город приступом. Но защитники сожгли башни. Вскоре голод и болезни опять стали косить солдат в христианском лагере, и их не особенно утешало сознание того, что в Акре тоже голодают, хотя время от времени сарацинским кораблям удавалось пробиться в гавань с продовольствием. Всю весну мусульманские контингенты пополняли армию Саладина. 19 мая, в субботу после Троицы, он предпринял атаку на лагерь, которую удалось отразить только через восемь дней непрерывных сражений. Следующая масштабная битва состоялась в День святого Иакова, когда франкские солдаты под предводительством своих сержантов и против воли главных вождей храбро атаковали лагерь Таки на правом фланге Саладиновой армии. Они понесли сокрушительный разгром, и многие расстались с жизнью. Известный английский крестоносец Ральф из Альта-Рипы, архидиакон Колчестера, пошел к ним на помощь и тоже погиб.

За лето в лагерь прибыли и другие высокородные крестоносцы и были встречены с радостью, хотя каждый новый солдат означал новый рот, который нужно кормить. Среди них было немало именитейших французских и бургундских дворян, которые поспешили на Восток вперед своего короля. Там был Тибо, граф Блуаский, и его брат Этьен Сансеррский, когда-то невольный кандидат в супруги королевы Сибиллы, Рауль, граф Клермонский, Жан, граф Фонтиньи, и Ален де Сен-Валери, а также архиепископ Безансонский и епископы Блуаский и Тульский и другие видные сановники церкви. Их предводителем был Генрих из Труа, граф Шампанский, молодой человек выдающегося происхождения, ибо его мать, дочь Алиеноры Аквитанской от ее французского брака, приходилась единокровной сестрой королю Франции и единоутробной — королю Англии; и оба его дяди были о нем высокого мнения. Он сразу же занял особое положение представителя и предвестника обоих королей. Фактически он принял командование осадными действиями, которыми до той поры руководили Жак д’Авен и ландграф Тюрингский[8]. Ландграф, который уже некоторое время был болен, вероятно малярией, воспользовался его приездом как предлогом для возвращения в Европу[9]. Фридрих Швабский с остатками армии Барбароссы прибыл под Акру в начале октября. Несколько дней спустя в Тире высадился английский контингент и подошел к Акре. Его возглавлял Балдуин, архиепископ Кентерберийский.

Все лето тянулись беспорядочные военные действия, так как обе стороны ждали подкреплений, которые позволили бы ей предпринять наступление. Падение Бофора в июле освободило людей для армии Саладина, но он послал войска на север на перехват Фридриха Барбароссы, и они вернулись не раньше зимы. Между тем стычки перемежались с братанием. Христианские летописцы самодовольно отмечают несколько инцидентов, в которых по Божьей воле сарацины были разбиты и крестоносцы были вознаграждены за свой героизм, но все попытки взять штурмом стены города провалились. Фридрих Швабский вскоре после прибытия предпринял яростную атаку, а после этого архиепископ Безансонский испытал построенный недавно стенобитный таран. И то и другое не дало никаких результатов. В ноябре крестоносцам удалось выбить Саладина с его позиций у Тель-Кейсана в 5 милях (около 80 км) от города, но он укрепился еще более основательно чуть дальше, у Тель-Харрубы. Это позволило им прорваться до Хайфы в поисках продовольствия, что несколько улучшило положение с провиантом в лагере. Но и в городе, и в обоих лагерях люди недоедали и болели. Ни той ни другой стороне недоставало сил для решающего удара.

Той осенью в числе прочих поветрие не пощадило и королеву Сибиллу. Две маленькие дочери, которых она родила королю Ги, умерли за несколько дней до нее. Теперь наследницей королевства стала принцесса Изабелла, и корона на голове Ги зашаталась. Он был королем, поскольку был супругом королевы. Имеет ли он право на корону после ее смерти? Уцелевшие бароны королевства во главе с Балианом Ибелином решили, что им представляется удобная возможность избавиться от столь слабого и невезучего правителя. Своим кандидатом на престол они выдвинули Конрада Монферратского. Если бы он женился на Изабелле, его притязания на корону имели бы под собой больше оснований, чем у Ги. Но этот вариант имел свои трудности. По слухам, у Конрада была жена, которая жила в Константинополе, а может быть, еще и вторая — в Италии, притом что он никогда не забивал себе голову вопросами аннулирования брака или развода. Но Константинополь и Италия далеко, и, если там и коротают свой век какие-то брошенные дамы, о них вполне можно забыть. Более насущная проблема состояла в том, что Изабелла сама была замужем — за Онфруа де Тороном, который не просто был жив-живехонек, но и собственной персоной находился в лагере. Онфруа был очаровательный молодой человек, галантный и просвещенный; но в его красоте виделось что-то слишком женственное, чтобы он пользовался уважением окружавших грубых вояк; да и бароны не забыли о том, как он позорно бросил их в 1186 году, когда Ги заполучил корону вопреки воле Балдуина IV. Они постановили, что супругов надо развести. Уговорить самого Онфруа было нетрудно. Он не годился для семейной жизни, а политическая ответственность его страшила. Но Изабелла оказалась не столь сговорчивой. Онфруа всегда был добр к ней, и она не испытывала никакого желания менять его на угрюмого ратника не первой молодости. Да и усесться на трон она вовсе не стремилась. Бароны передали дело в умелые руки ее матери, королевы Марии Комнины, жены Балиана. Она воспользовалась своей материнской властью, чтобы заставить принцессу против воли отказаться от Онфруа. После этого перед лицом собравшихся епископов она заявила, что ее дочь принудил к браку дядя Балдуин IV и ко времени помолвки ей было всего восемь лет. Ввиду ее чрезвычайной юности и всем известного женоподобия Онфруа брак следует аннулировать. Патриарх Ираклий был слишком тяжело болен, чтобы присутствовать на этом совете, и назначил своим представителем архиепископа Кентерберийского; а архиепископ, зная, что его господин король Ричард предан Лузиньянам, отказался объявить об аннулировании брака. Он сослался на прошлый брак Конрада и заявил, что женитьба Конрада на Изабелле будет двойным прелюбодеянием. Однако на сторону Конрада удалось перетянуть архиепископа Пизанского, папского легата, обещав ему, по слухам, торговые концессии для соотечественников, и епископ Бовезский, кузен короля Филиппа, воспользовался поддержкой легата, чтобы добиться общего согласия на развод Изабеллы, и сам обвенчал ее с Конрадом 24 ноября 1190 года. Сторонники Лузиньянов пришли в ярость, узнав о браке, который лишал Ги права на трон; и эти чувства полностью разделили с ними вассалы короля Ричарда из Англии, Нормандии и Гиени. Однако архиепископ Балдуин, главный выразитель их мнения, который во гневе отлучил от церкви всех связанных с этой аферой, скоропостижно скончался 19 ноября. Английские летописцы всеми силами постарались очернить память Конрада. Сам Ги де Лузиньян дошел до того, что вызвал Конрада на поединок, но тот, зная, что теперь закон на его стороне, считал, что разговаривать тут больше не о чем. Лузиньяны могли обвинять его в трусости, но любой, кого заботило будущее королевства, понимал, что для продолжения королевской династии Изабелла должна выйти замуж и родить ребенка; и Конрад, спаситель Тира, был для нее очевидным вариантом. Новобрачные уехали в Тир, где на следующий год Изабелла родила дочь, которую назвали Марией в честь ее бабушки-византийки. Точности ради надо сказать, что Конрад не пожелал брать себе титул короля до тех пор, пока его вместе с супругой не коронуют официально, но, поскольку Ги отказывался отречься от каких-либо своих прав, он уже не вернулся из Тира в лагерь[10].

Злоключения крестоносцев не прекращались все зимние месяцы. С севера к Саладину прибыли подкрепления, и франкский лагерь был взят в плотное кольцо. По суше им не могли доставить ни крошки хлеба, да и по морю тоже — в зимние месяцы мало что можно было выгрузить на негостеприимный берег, а вот кораблям сарацин порой удавалось все же найти укрытие в акрской гавани. Среди сеньоров в христианском лагере, которых болезнь свела в гроб, были Тибо Блуаский и его брат Этьен Сансеррский. 20 января 1191 года умер Фридрих Швабский, и германские солдаты снова остались без предводителя, хотя его кузен Леопольд Австрийский, прибыв из Венеции в начале весны, все же попытался собрать их под своими знаменами[11]. Генриха Шампанского хворь уложила в постель на долгие недели, так что уже боялись за его жизнь. Многие солдаты, особенно английские, винили Конрада в своих мучениях, потому что он бездельничал в Тире и отказывался прийти к ним на помощь. Но что бы им ни двигало, трудно понять, как он мог бы помочь, ведь в лагере хватало народу и без него! То и дело франки предпринимали попытки взобраться на стены, например 31 декабря, когда внимание гарнизона отвлекло крушение сарацинского корабля, доставившего припасы для города. Попытка провалилась, да и потом крестоносцы никак не смогли воспользоваться тем, что шесть дней спустя рухнула часть стены со стороны суши. Многие перебегали на сторону мусульман. Благодаря их помощи и превосходной системе шпионажа Саладину 13 февраля удалось отправить войско со свежим командиром и гарнизоном на помощь изможденным защитникам города и прорвать ряды крестоносцев. Но он и сам колебался, не решаясь начать наступление на христианский лагерь. Многие его воины держались из последних сил, и, когда прибывали подкрепления, он отсылал отряды отдохнуть. Казалось, мытарства христиан сделают за него все необходимое.

Однако в своем долготерпении он снова просчитался. Приближался Великий пост, и уже казалось, что франки на исходе сил. У них в лагере на серебряный пенни можно было купить тринадцать бобов или одно-единственное яйцо, а мешок зерна стоил сто золотых монет. Многие даже хорошие кони пошли на прокорм своим владельцам. Обычные солдаты жевали траву и глодали голые кости. Священники пытались организовать хоть какую-то помощь неимущим, но им мешала жадность пизанских торгашей, которые распоряжались основными запасами продовольствия. Но в марте, когда уже не осталось никаких надежд, к берегу подошел корабль, доверху нагруженный хлебом, и смог выгрузить свою поклажу; а так как погода улучшилась, за ним последовали и другие. Христиане были рады им вдвойне, ибо они доставили не только пищу, но и весть о том, что короли Франции и Англии наконец-то отправились в путь по восточным морям.

Глава 3. Ричард Львиное Сердце

Я приведу от севера бедствие и великую гибель. Выходит лев из своей чащи, и выступает истребитель народов.

Книга пророка Иеремии, 4: 6–7

Король Филипп II Август высадился в лагере под Акрой 20 апреля 1191 года, в субботу после Пасхи, а король Ричард — через семь недель, в субботу после Троицы. Без малого четыре года миновало со времени битвы при Хаттине и отчаянного призыва к Западу. Измученные солдаты, проливавшие кровь на палестинском побережье, так обрадовались приезду обоих королей, что простили им и забыли о том, как долго они тянули с походом. Однако, на взгляд современного историка, есть что-то безответственное в неторопливых и привередливых сборах Ричарда в путь на войну, где так остро нужна была его помощь.

А вот неторопливость короля Филиппа понять как раз нетрудно. Он не относился к идеалистам и отправился в крестовый поход исключительно из политической необходимости. Если бы Филипп не воздержался от сей богоугодной авантюры, он распрощался бы с симпатиями не только церкви, но и большинства своих подданных. Но его королевство находилось в уязвимом положении, и он не без оснований подозревал анжуйцев в честолюбивых планах на него. Филипп не мог позволить себе покинуть Францию, прежде чем убедится в том, что его английский соперник тоже тронулся в путь. Благоразумие требовало, чтобы они выступили в поход вместе. Кроме того, нельзя было упрекнуть обоих королей и за главную задержку в связи с кончиной королевы Франции. У Ричарда тоже были свои оправдания. Смерть отца потребовала от него реорганизации королевства. Более того, Ричард, как и Филипп, намеревался плыть по морю, а в зимние месяцы этот путь был закрыт. И все-таки тот факт, что столь пылкий крестоносец так долго медлил, свидетельствует о недостатке целеустремленности и ответственности.

Характер у Ричарда был отнюдь не идеален. Природа наградила его прекрасной наружностью: высоким ростом, длинными руками и ногами и физической силой, рыжевато-золотистыми волосами и красивыми чертами лица, и от матери ему достались не только внешность династии Пуату, но и галантные манеры, обаяние, храбрость и вкус к поэзии и романам. Друзьям и слугам он внушал преданность и благоговение. От обоих родителей он перенял вспыльчивость и страстное своенравие. Однако он не унаследовал ни политической дальновидности или административной компетентности отца, ни здравого смысла королевы Алионоры. Он вырос в атмосфере семейных ссор и вероломства со стороны родственников. Будучи любимчиком матери, он ненавидел отца и не доверял его братьям, хотя и любил младшую сестру Иоанну (Джоанну). С возрастом он стал пылким, но непостоянным в своих симпатиях. Он был корыстолюбив, но все же способен на великодушные поступки, и ему нравилось пускать пыль в глаза. Он обладал безграничной энергией, но в своей горячечной устремленности к ближайшей цели забывал о других обязательствах. Он любил организовывать, но управление наскучивало ему. Лишь искусство войны могло надолго удержать его внимание. Он обладал истинными воинскими талантами, чувством стратегии и тактики, а также умением повелевать людьми. В то время ему было тридцать три, он находился в самом расцвете жизни и являл собой блестящую фигуру, чья слава добралась до Востока раньше, чем он сам.

Король Филипп Август был совершенно иным человеком. Он был на восемь лет младше Ричарда, но царствовал уже более десяти лет, и нелегкий опыт сделал его мудрым. Наружностью он был не ровня Ричарду. Филипп был хорошо сложен и густоволос, но слеп на один глаз. Личной смелостью он не отличался. Несмотря на себялюбие и холерический темперамент, он умел скрывать свои страсти. Он не любил показухи — ни эмоциональной, ни материальной.

Двор его был скучен и строг. Филиппа не волновало искусство, да и глубокой образованностью он не отличался, хотя осознавал пользу ученых людей и стремился заручиться их дружбой из политических соображений, а удерживал ее благодаря остроумию и умению поддерживать содержательную беседу. Как политик он был терпелив и наблюдателен, хитер, вероломен и беспринципен. Но при этом его отличало сильнейшее чувство долга и ответственности. Несмотря на всю мелочность по отношению к себе самому и своим друзьям, он был щедр к беднякам и защищал их от угнетателей. Это был малопривлекательный и малосимпатичный человек, но хороший король. Среди франков Востока он пользовался особым авторитетом, ибо он был сюзереном аристократических родов, из которых они в большинстве своем и происходили; и большинство прибывающих на Восток крестоносцев прямо или косвенно принадлежали к числу его вассалов. Но им больше был по сердцу Ричард с его отвагой, рыцарской удалью и обаянием; а сарацинам Ричард казался более благородным, богатым и великим из двух монархов.

Короли вместе двинулись в путь из Везле 4 июля 1190 года. Ричард послал английский флот вперед, который должен был обогнуть Испанию и встретиться с ним в Марселе, но почти все сухопутные войска, набранные в его владениях, были вместе с ним. Армия Филиппа была не столь многочисленна, так как многие из его вассалов уже отправились на Восток. Французская армия, по пятам за которой следовала английская, выступила из Везле в Лион. Там, после того как французы перешли через Рону, мост рухнул под тяжестью английских полчищ. Многие погибли, и произошла небольшая задержка, пока смогли организовать транспорт. Вскоре после ухода из Лиона пути королей разошлись. Филипп двинулся на юго-восток через предгорья Альп, чтобы выйти к побережью у Ниццы и затем направиться вдоль моря к Генуе, где его ждали корабли. Целью Ричарда был Марсель, где 22 августа к нему присоединился английский флот. Его плавание было ничем не примечательным, не считая того, что в июне моряки ненадолго задержались в Португалии, где помогали королю Саншу отразить вторжение императора Марокко. Из Марселя часть соратников Ричарда под началом Балдуина Кентерберийского прямиком отправились в Палестину по морю, но основная армия на нескольких караванах судов отправилась в сицилийскую Мессину, где предполагалось снова соединиться с французами.

По предложению короля Сицилии Вильгельма II Ричард и Филипп, еще планируя совместный поход, решили собрать свои силы у него на острове. Однако в ноябре 1189 года король Вильгельм умер. Он был женат на сестре Ричарда Иоанне, но брак их был бездетным, и наследником стала его тетя Констанция, жена Генриха Гогенштауфена, старшего сына Фридриха Барбароссы. Многим сицилийцам мысль о правителе-немце была ненавистна. Благодаря небольшой интриге при поддержке папы Климента III, которого тревожили перспективы того, что Гогенштауфены возьмут под контроль Южную Италию, на трон вместо Констанции и Генриха уселся незаконнорожденный кузен покойного короля — Танкред, граф Лечче. Танкред, некрасивый, низкорослый и ничем не примечательный человечек, почти сразу же оказался в гуще многочисленных проблем. На Сицилии подняли мятеж мусульмане, а германцы вторглись в его земли на материке; и избравшие его вассалы уже начали жалеть о своем выборе. Танкреду пришлось отозвать своих людей и корабли из Палестины, и с их помощью он разделался со своими врагами. Но хотя он был готов со всеми почестями принять королей-крестоносцев и снабдить их продовольствием, он не имел возможности сопровождать их в крестовый поход.

Король Филипп выехал из Генуи в конце августа и после легкого путешествия вдоль итальянского побережья прибыл в Мессину 14 сентября. Ненавидя помпу, он постарался войти в город как можно незаметнее, но по приказу Танкреда его приняли с пышностью и поселили в тамошнем королевском дворце. Король Ричард решил от Марселя идти по суше. Видимо, ему не нравились морские путешествия — наверняка из-за морской болезни. Его корабли доставили армию в Мессину и стали якорем у гавани в ожидании короля, а он с небольшим эскортом отправился по прибрежной дороге через Геную, Пизу и Остию в Салерно. Там он подождал новостей о прибытии его флота в Мессину и уже тогда, по всей видимости, послал большую часть своего сопровождения на кораблях в Мессину подготовить его прибытие. Сам он продолжил путь верхом всего с одним слугой. Проезжая мимо калабрийского городка Милето, он пытался украсть сокола из дома какого-то крестьянина, и разгневанные горожане чуть не избили его до смерти. Поэтому он пребывал в чрезвычайно дурном расположении духа, когда день или два спустя добрался до Мессинского пролива. Люди Ричарда встретили его на итальянском побережье и с помпой доставили в Мессину, где он высадился 3 сентября. Великолепная пышность его прибытия резко контрастировала со скромным приездом Филиппа.

Проезжая по Италии, Ричард узнал многое такое, что настроило его против Танкреда. Его сестру, вдовую королеву Иоанну, держали в заключении и не отдавали ей имущества, которое ей причиталось. Она обладала некоторым влиянием в королевстве, и Танкред ей явно не доверял. Более того, Вильгельм II оставил большое наследство своему тестю Генриху II, состоявшее из золотой утвари и позолоченной мебели, шелкового шатра, двух снаряженных галер и множества мешков с провизией. Поскольку Генрих умер, Танкред предполагал оставить все это себе. Из Салерно Ричард послал к Танкреду требование освободить его сестру и отдать ее приданое и наследство. Эти притязания, за которыми пришло известие о том, как Ричард вел себя в Калабрии, испугали Танкреда. Он позаботился о том, чтобы Ричарда поселили во дворце за стенами Мессины, но ради того, чтобы ублаготворить его, прислал Иоанну с королевским эскортом к брату и начал переговоры насчет денежных выплат вместо приданого и наследства. Король Филипп, которого Ричард навестил через два дня после приезда, предложил свои дружеские услуги, и, когда королева Иоанна заехала выразить ему свое уважение, он принял ее столь радушно, что все ожидали вот-вот услышать об их предстоящей свадьбе. Но Ричард был не в настроении мириться. Первым делом он послал отряд через пролив, чтобы занять город Багнару на калабрийском побережье, и водворил свою сестру туда. Затем он атаковал небольшой остров у самой Мессины, где находился греческий монастырь. Монахов самым грубым образом выгнали оттуда, чтобы дать место его войскам. Отношение Ричарда к святой братии привело в ужас жителей Мессины, в основном греков, а состоятельные горожане были крайне разгневаны поведением английских солдат по отношению к их женам и дочерям.

3 октября из-за ссоры в пригороде между какой-то английской солдатней и группой горожан разгорелся бунт. По городу разлетелся слух, что Ричард собирается завоевать всю Сицилию, и ворота города закрылись перед его людьми. Английские корабли попытались пробиться в гавань, но их отразили. Король Филипп поспешно вызвал архиепископа Мессины, адмирала Танкреда Маргарита и других находившихся в городе сицилийских дворян к себе во дворец и на следующее утро вместе с ними отправился умиротворять Ричарда в его резиденции за стенами. В тот самый момент, когда, казалось бы, они вот-вот о чем-то договорятся, Ричард услышал, что несколько горожан собрались на холме за окнами и выкрикивают оскорбления в его адрес. В ярости он вышел из зала и приказал войскам снова на них напасть. На этот раз мессинцев удалось застать врасплох. За несколько часов англичане захватили Мессину и разграбили все кварталы, кроме улиц близ дворца, где разместился король Филипп. Маргарит и другие видные дворяне едва успели сбежать из города вместе со своими домочадцами. Их дома захватил Ричард. Сицилийский флот, стоявший на якоре в гавани, сожгли. К полудню штандарт Плантагенетов взвился над городом.

На этом воинственный пыл Ричарда не утих. Хоть он и согласился, чтобы штандарт короля Филиппа развевался рядом с его флагом, он заставил горожан дать ему заложников, чтобы их повелитель вел себя как следует, и объявил, что готов завоевать всю провинцию. Между тем он построил огромный деревянный форт под самыми стенами города и дал ему оскорбительное название Матегрифон — «Узда для греков».

Филиппа встревожило это проявление вспыльчивости его соперника. Он послал своего кузена герцога Бургундского найти короля Танкреда в Катании, чтобы предупредить его о намерениях Ричарда и предложить помощь, если случится что похуже. Танкред оказался в трудной ситуации.

Он знал, что Генрих Гогенштауфен вот-вот собирается вторгнуться в его земли, и еще он знал, что не может доверять собственным вассалам. Он быстро все просчитал и решил, что из Ричарда получится более полезный союзник, чем из Филиппа. Тогда у Филиппа не было нужды нападать на него, однако короли Франции поддерживали хорошие отношения с Гогенштауфенами, и точно сказать, на чьей стороне в будущем окажется Филипп, было невозможно. Ричард, с другой стороны, на тот момент представлял наибольшую опасность, но был известен нелюбовью к Гогенштауфенам, врагам его кузенов Вельфов. Поэтому Танкред отверг помощь французов и вступил в переговоры с англичанами. Он предложил Ричарду двадцать тысяч унций золота в обмен на наследство, оставленное Генриху II, и ту же сумму Иоанне взамен ее приданого.

Золото имело способность быстро укрощать гнев Ричарда. Он принял предложенное за себя и за свою сестру и, мало того, согласился на обручение его юного наследника, Артура, герцога Бретани, с одной из дочерей Танкреда. Когда затем Танкред поведал ему, что предлагал ему король Филипп, Ричард добровольно составил письменный договор, изложив в нем все условия, а поручителем при нем попросили выступить папу римского. Мир был восстановлен, и по совету архиепископа Руанского Ричард скрепя сердце вернул адмиралу Маргариту и другим именитым горожанам Мессины конфискованное у них имущество.

Так короля Филиппа перехитрили, но свое неудовольствие он оставил при себе. 8 октября, пока составлялся договор, они с Ричардом снова встретились обсудить ведение совместного крестового похода. Они определили порядок контроля над ценами на продовольствие. Слугам не разрешалось покидать своих хозяев. Половина денег, принадлежащих каждому рыцарю, должна была пойти на нужды крестоносцев. Азартные игры запрещались для всех, кроме рыцарей и лиц духовного звания, а в случае если бы и они чрезмерно предавались играм, для них предусматривалось наказание. Долги, сделанные во время паломничества, подлежат к уплате. Духовенство одобрило правила и пообещало отлучить их нарушителей. По этим вопросам королям было нетрудно достичь согласия, но были и политические вопросы, поладить по которым было не так-то просто. После обсуждения стороны договорились поровну поделить между собой все будущие завоевания. Проблема более тонкого характера касалась сестры короля Филиппа Адели.

Эту злосчастную принцессу еще девочкой, за много лет до теперешнего похода, отослали к английскому двору, чтобы она стала женой Ричарда или другого из сыновей Генриха II. Несмотря на нежелание Ричарда вступить в предлагаемый брак, Генрих II удержал ее при себе. Вскоре пошли скверные пересуды о том, что Генрих сам завел с нею уж чересчур близкие отношения. Ричард, вообще не склонный к семейной жизни, отказался выполнять заключенный отцом договор, несмотря на неоднократные требования Филиппа. Да и мать его королева Алиенора теперь, когда смерть Генриха освободила ее от уз, не желала, чтобы ее любимый сын был связан с ненавидимой ею семьей, да еще и с женщиной, которую она считала любовницей своего покойного супруга. Близко к сердцу принимая интересы своей родной Гиени, она решила женить Ричарда на принцессе Наваррской, и сын согласился с ее выбором. Итак, когда Филипп снова поставил вопрос о браке Адели, Ричард отказался и слышать о нем, а причиной выдвинул репутацию принцессы. Счастье родных Филиппа ничуть не волновало. Он никогда не вмешивался и ради того, чтобы помочь своей другой сестре — Анне (Агнессе), несчастной вдове византийского императора Алексея II. Но такое оскорбление ему трудно было снести. Его отношения с Ричардом стали еще холоднее, и он решил больше не медлить и отбыть из Мессины на Восток. Однако через день после отплытия из-за сильной бури ему пришлось вернуться на Сицилию. Поскольку уже стояла середина октября, он посчитал, что разумнее перезимовать в Мессине. Казалось, что с самого начала Ричард именно так и предполагал. Его договор с Танкредом был подписан не раньше 11 ноября. А Ричард тем временем написал матери и попросил ее прислать к нему на Сицилию Беренгарию Наваррскую.

Зима на Сицилии прошла довольно спокойно. В Рождество Ричард устроил в Матегрифоне роскошный пир, куда пригласил короля Франции и сицилийскую знать. Несколько дней спустя у него состоялся любопытный разговор с престарелым аббатом Кораццо Иоахимом, основателем флорского ордена. Достопочтенный святой отец растолковал ему смысл Апокалипсиса. Семь голов дракона — это, по его словам, Ирод, Нерон, Констанций, Магомет, Мельсемут (под которым он, вероятно, разумел Абд аль-Мумина, основателя движения альмохадов), Саладин и, наконец, сам Антихрист, который, как он заявил, уже родился пятнадцать лет тому назад в Риме и должен воссесть на папский престол. Легкомысленный ответ Ричарда, что в таковом случае нынешний папа Климент III, которого он лично недолюбливал, пожалуй, и есть Антихрист, вызвал неодобрение Иоахима; также святой отец не согласился с ним о том, что Антихрист родится в Дановом колене в Вавилоне или Антиохии и будет править в Иерусалиме. Однако Ричарду было утешительно услышать от монаха, что он в Палестине он одержит победы и что Саладин вскоре будет убит. В феврале Ричард организовал рыцарский турнир, на котором поссорился с французским рыцарем Гийомом де Барром; но Филиппу удалось их помирить. Более того, Ричард вел себя весьма корректно по отношению к Филиппу и через несколько дней даже отдал ему несколько галер, недавно прибывших из Англии. Примерно в то же время он получил известие о том, что королева Алиенора и Беренгария прибыли в Неаполь, и послал к ним эскорт, чтобы встретить и проводить в Бриндизи, так как их свита была слишком велика для Мессины, и так напрягавшей последние ресурсы, так как туда только что прибыл граф Фландрский со значительным числом слуг и войск.

Приближалась весна, и короли приготовились продолжить путь. Ричард отправился в Катанию к Танкреду, с которым они поклялись в вечной дружбе. Филипп был напуган этим альянсом и присоединился к ним в Таормине. Теперь он был готов забыть обо всех разногласиях с Ричардом и официально объявил, что тот имеет полное право жениться на ком пожелает. В такой атмосфере общего благожелательства Филипп со своими людьми отплыл из Мессины 30 марта. Как только он покинул гавань, туда прибыли королева Алиенора и принцесса Беренгария. Алиенора пробыла с сыном всего три дня и затем отправилась в Англию через Рим, чтобы кое о чем договориться для него с Папской курией. Беренгария осталась под присмотром королевы Иоанны.

В конце концов Ричард покинул Мессину 10 апреля, но перед этим разобрал крепость Матегрифон. Танкреду было жаль, что он отбывает, и не зря. В тот же самый день в Риме умер папа Климент III, а четыре дня спустя новым понтификом под именем Целестин III стал кардинал церкви Санта-Мария-ин-Козмедин. Генрих Гогенштауфен в то время находился в Риме, и первым делом нового папы, оказавшегося под давлением, стала коронация Генриха и Констанции Сицилийской императором и императрицей.

Французский флот благополучно дошел до Тира, где Филиппа тепло встретил его кузен Конрад Монферратский. Вместе с Конрадом он прибыл под Акру 20 апреля. Мусульманскую крепость сразу же взяли в более плотное кольцо. Осадная война привлекала Филиппа с его терпением и хитроумием. Он реорганизовал осадные орудия и построил деревянные башни. Но попытку штурма отложили до прибытия Ричарда с его людьми.

Путешествие Ричарда оказалось не таким мирным. Шквальные ветры быстро разметали его флотилию. Сам король на один день пристал в гавани на Крите, откуда по бурным водам дошел до Родоса, где простоял десять дней, с 22 апреля по 1 мая, приходя в себя после приступа морской болезни. Между тем один из его кораблей погиб во время шторма, а еще три, включая тот, на котором плыли Иоанна и Беренгария, занесло на Кипр. Два корабля разбились у южного берега острова, но королеве Иоанне все же посчастливилось добраться до якорной стоянки у Лимасола.

Кипр уже пять лет находился под властью самопровозглашенного императора Исаака Дуки Комнина, который возглавил успешный мятеж против Византии во время вступления на трон Исаака Ангела, а свою независимость сохранял с помощью кратковременных альянсов то с сицилийцами, то с киликийскими армянами, то с Саладином. Это был человек воинственный, ненавидевший латинян и непопулярный на острове из-за чрезмерных поборов, которыми обложил местных жителей. Многие его подданные по-прежнему считали его мятежником и авантюристом. Появление крупных франкских флотов в водах у Кипра встревожило его, и он взялся решать возникшую проблему самым неразумным образом. Когда люди Ричарда с разбившихся кораблей выбрались на берег, он велел арестовать их и конфисковать все, что удалось спасти из воды. Потом он послал гонца к короблю королевы Иоанны и пригласил ее и Беренгарию сойти на остров. Иоанна, которая на собственном опыте успела узнать, какую ценность представляет в качестве потенциальной заложницы, отвечала, что не может покинуть корабль без разрешения своего брата; но ее просьбу позволить ей послать на берег слуг за пресной водой грубо отвергли. Более того, Исаак самолично явился в Лимасол и построил укрепления на берегу, чтобы помешать кому-либо ступить на сушу.

8 мая, через неделю после того, как Иоанна пристала у Лимасола, Ричард и его главный флот показался в виду острова. Его путешествие с Родоса проходило как нельзя хуже; и корабль, на котором плыл сам Ричарда, едва не погиб в заливе Атталии. Морская болезнь не улучшила характера Ричарда, и, услышав о том, как отнеслись к его сестре и нареченной невесте, он поклялся отомстить. Он сразу же приступил к высадке возле Лимасола и пошел приступом на город. Исаак не стал сопротивляться, а отступил в селение Килани на склонах Троодоса. Ричарда радостно встретили не только латинские торговцы, обосновавшиеся в Лимасоле, но и сами греки в своей неприязни к Исааку выказали дружелюбие к захватчикам. Поэтому Исаак объявил, что готов вступить в переговоры. Получив гарантии безопасности, он явился в Колосси и оттуда продолжил путь в лагерь Ричарда. Там он согласился уплатить компенсацию за украденное имущество, позволить английским войскам закупать провизию без пошлины и послать в крестовый поход символический отряд в сто человек, хотя сам отказался покидать остров. Также он согласился прислать Ричарду свою дочь в заложницы.

Визит Исаака в лагерь внушил ему мысль, что Ричард не так уж грозен, как ему показалось. Поэтому сразу по возвращении в Колосси он заявил, что отменяет все соглашения, и приказал Ричарду убираться с острова. Этим он допустил глупейшую ошибку. Ричард еще раньше послал корабль в Акру с сообщением о своем скором прибытии на Кипр, и 11 мая, в тот день, когда Исаак переговорил с Ричардом и вернулся в Колосси, к берегу у Лимасола пристали корабли со всеми главными крестоносцами из числа противников Конрада. Там был король Ги де Лузиньян с братом Готфридом, графом де Лузиньяном, один из главных вассалов Ричарда по Франции, там был Боэмунд Антиохийский со своим сыном Раймундом, там был князь из династии Рубенидов Левон, недавно унаследовавший своему брату Рубену, там был Онфруа де Торон, разведенный муж Изабеллы, и множество видных тамплиеров. Поскольку Филипп встал на сторону Конрада, они поспешили заручиться поддержкой Ричарда для своей стороны. Это подкрепление подтолкнуло Ричарда к тому, чтобы попытаться завоевать весь остров. Новоприбывшие, безусловно, указали ему на то, какую стратегическую ценность Кипр представляет для обороны всего сирийского побережья и какую угрозу может создать слишком тесный союз Исаака с Саладином, который нельзя было исключать. Упустить столь благоприятную возможность было бы непростительно.

12 мая Ричард с большой торжественностью обвенчался с Беренгарией в часовне Святого Георгия в Лимасоле, и епископ Эвре короновал ее королевой Англии. На следующий день прибыли остальные суда английского флота. Исаак, осознав опасность, перебрался в Фамагусту. Англичане последовали за ним туда, часть армия отправилась по суше, другая по морю. Император не пытался защитить Фамагусту, но ушел оттуда в Никосию. Пока Ричард отдыхал в Фамагусте, к нему прибыли посланцы от Филиппа и палестинских сеньоров, которые призывали скорее прибыть в Палестину. Но он сердито ответил, что не тронется с места, пока не возьмет Кипр, и особо подчеркнул важность острова для их общего дела. Одному из посланцев Филиппа, Пагану из Хайфы, пришлось тогда поехать к Исааку, чтобы еще раз попытаться его вразумить. Исаак отослал свою жену, армянскую принцессу, и дочь в замок Кирению, после чего направился к Фамагусте. Войска Ричарда встретили его у селения Тримитус и разгромили в ходе яростной стычки, в которой, по рассказам, он использовал отравленные стрелы. Исаак бежал с поля боя в Кантару; и Ричард вошел в Никосию без всякого сопротивления. Население Кипра осталось равнодушно к судьбе Исаака и было даже готово помочь захватчикам.

В Никосии Ричард заболел, и Исаак надеялся, что его четыре великие северные крепости — Кантара, Буффавенто, Святой Илларион и Кирения — смогут продержаться до тех пор, пока Ричарду не надоест воевать и он не уплывет восвояси. Но король Ги, командовавший армией Ричарда, пошел на Кирению и взял ее, захватив супругу Исаака и ее дочь. Затем он осадил крепость Святого Иллариона и Буффавенто. Лишившись семьи, видя либо безразличие, либо враждебность со стороны подданных, Исаак не выдержал и безоговорочно капитулировал. Его привели к Ричарду и заковали в серебряные цепи. К концу мая уже весь остров находился в руках английского короля.

Ричард взял там громадную добычу. Своими поборами Исаак скопил огромные сокровища, а многие его дворяне покупали доброе расположение нового владыки щедрыми дарами. Вскоре Ричард со всей ясностью дал им понять, что его главным образом интересуют деньги. С каждого грека взяли налог в размере пятидесяти процентов от капитала, но взамен Ричард подтвердил законы и порядки, существовавшие во времена Мануила Комнина. Во всех замках острова он поставил латинские гарнизоны, назначил двух англичан, Ричарда Камвилльского и Роберта Тернэмского, юстициарами и поручил им административное управление Кипром, пока Ричард не решит его окончательную судьбу. Вскоре греки поняли, что рано радовались падению Исаака. Их отодвинули от правительства, а в знак своего подчинения новым господам они получили приказ сбрить бороды.

В глазах самого Ричарда завоевание Кипра представляло ценность из-за тех неожиданных богатств, которые оно ему принесло. Но на самом деле оно оказалось самым дальновидным и самым долгоживущим среди всех его свершений во время крестового похода. Закрепление франков на Кипре продлило существование их государств на материке, и их порядки на острове продержались дольше сирийских на два века. Но для греков оно стало зловещим предзнаменованием. Если крестоносцам хватило дерзости и сил аннексировать православную провинцию, что помешает им поддаться искушению и начать в скором времени священную войну против Византии, о которой они уже давно мечтали?

5 июня английский флот отплыл из Фамагусты на сирийское побережье. Император Исаак находился на борту одного из кораблей в качестве пленника под присмотром короля Ги, а его маленькую дочь отдали в свиту королеве Иоанны, где ее предполагалось приучить к западному образу жизни. Первое, что увидел король Ричард на сирийском берегу, был замок Маркаб. Завидев берег после долгого путешествия, он повернул на юг, прошел мимо Тортосы, Джебейля и Бейрута и вечером 6 июня высадился возле Тира. Гарнизон не позволил ему войти в город, действуя по приказу Филиппа и Конрада, поэтому Ричард продолжил путь по морю до Акры и по пути, к своему удовольствию, стал очевидцем того, как его корабли затопили большую сарацинскую галеру. В лагерь под Акрой король прибыл 8 июня.

В сердца изможденных осадой солдат появление Ричарда на двадцати пяти галерах вселило уверенность и надежду. Зажглись костры, празднуя его приезд, и по всему лагерю зазвучали трубы. Король Франции построил множество полезных осадных машин, включая огромную метавшую камни катапульту, которую его солдаты прозвали Злым Соседом, и приставную лестницу с крюками, названную Кошкой. По одной катапульте было у герцога Бургундского и обоих военных орденов, а еще одну построили на общие средства и назвали Праща Господня. Катапульты не без эффекта обстреливали стены, но нужен был настоящий вождь, чтобы воодушевить осаждающих на решительный бросок. Король Франции был слишком осторожен для такой роли, а другие местные князья и крестоносцы или были слишком утомлены, или не пользовались доверием. Ричард во все вдохнул новую энергию. Почти сразу же после высадки он отправил посланца с переводчиком — пленным марокканцем, которому он доверял, — в лагерь к Саладину с предложением побеседовать. Ему было любопытно посмотреть на прославленного сарацина, и он надеялся заключить мирный договор, если только сможет переговорить с врагом, столь известным своим благородством. Но Саладин осторожно ответил, что неразумно враждующим королям встречаться, пока они не подписали перемирие. Однако он готов разрешить своему брату аль-Адилю встретиться с Ричардом. Противники договорились о тех днях передышки и о том, что встреча состоится на равнине между двумя лагерями, как вдруг оба короля, французский и английский, внезапно слегли с болезнью. Этот недуг франки называли арнальдия[12], это была лихорадка, из-за которой выпадали волосы и ногти. Филиппа болезнь поразила не так сильно, а вот Ричард пролежал тяжелобольной несколько дней. Однако он руководил действиями прямо с постели, отдавал распоряжения, где поставить огромные катапульты, которые привез с собой, и приказал соорудить огромную деревянную башню вроде Матегрифона, который он построил у Мессины. Едва оправившись от болезни, он непременно захотел побывать там, где разместились его солдаты.

Саладин со своей стороны получил подкрепления в конце июня. 25-го числа прибыли армия из Синджара, а вслед за ней вскоре и свежие египетские войска и силы правителя Мосула. Эмиры Шайзара и Хамы привели свои контингенты в начале июля. Несмотря на такое увеличение сил, Саладин не смог выбить крестоносцев из их лагеря. Они использовали зимнее затишье, когда дожди размягчили почву, чтобы окружить себя земляными фортификациями, валами, защищенными рвами, которые было легко оборонять. Весь июнь и начало июля сражения велись примерно так же, как и прежде. Франкские орудия продолжали бомбардировать стены Акры, но, если они пробивали хоть мельчайшую брешь и франки мчались, чтобы пробиться в нее, гарнизон давал сигнал Саладину, который сразу же начинал атаку на лагерь и таким образом оттягивал нападающих от стены. Порой происходили морские битвы. Прибытие английского и французского флота лишило сарацин господства на море, и теперь уже их кораблям редко удавалось пробиться в гавань с припасами для Акры. В осажденном городе уже заканчивалась провизия и материалы для ведения войны, и там уже начинали поговаривать о сдаче.

В христианском же лагере продолжались болезни и ссоры. Умер патриарх Ираклий, и начались интриги вокруг избрания его преемника. Не прекращался и спор из-за иерусалимской короны. Ричард поддержал короля Ги, а Филипп — Конрада. Пизанцы примкнули к Ричарду, так что, когда прибыла генуэзская флотилия, она предложила свои услуги Филиппу. Когда Филипп в конце июня запланировал яростную атаку на город, Ричард, быть может, из-за того, что еще недостаточно окреп, чтобы лично идти в бой, и потому боялся, что в случае победы не получит своей доли добычи, не разрешил своим людям участвовать в ней. В отсутствие его солдат и сторонников атака провалилась, и лишь с большим трудом крестоносцам удалось отразить контрудар Саладина по лагерю. Отношения между Ричардом и Филиппом осложнились и после смерти 1 июня Филиппа, графа Фландрского, того крестоносца поневоле 1177 года. Граф не оставил прямых наследников; и хотя король Франции имел некоторые основания претендовать на наследство, король Англии не желал допускать того, что такая богатая и стратегически расположенная провинция попала в руки его соперника. Когда Филипп, ссылаясь на заключенные в Мессине условия, потребовал себе половину Кипра, Ричард в ответ потребовал половину Фландрии. Ни одна сторона не стала настаивать на своем, но обе остались обиженными.

3 июля, после того как племянник Саладина Таки напрасно пытался пробиться в город, французы проделали в стене большую брешь, но были вынуждены отступить. Через восемь дней англичане и пизанцы, воспользовавшись моментом, когда другие крестоносцы трапезничали, попытали свою удачу и тоже сначала добились успеха, но в итоге были отбиты. На этот раз гарнизон уже решил отказаться от дальнейшей борьбы. 4 июля оттуда в лагерь крестоносцев явились парламентеры, но Ричард отверг их предложения, хотя в тот же самый день его посланцы побывали у Саладина с просьбой позволить им купить фрукты и снег и намеком, что они готовы обсудить условия мира. Узнав о том, что его люди в Акре уже потеряли надежду, Саладин возмутился, но обещал им немедленную помощь, однако не смог воодушевить армию на решительное наступление на христианский лагерь, которое запланировал на 5 июля. 7 июля из города приплыл человек с последней мольбой. Без его помощи гарнизон уже не мог больше держаться. Бой 11 июля стал финальным усилием осажденных. На следующий день они предложили капитулировать, и их условия приняли. Акра сдается со всем, что в ней есть: с кораблями, военными складами и арсеналами. Двести тысяч золотых монет будут уплачены франкам, а сверх того еще четыреста лично Конраду. Мусульмане должны были освободить полторы тысячи пленных христиан, включая сотню узников высокого положения, перечисленных поименно, и вернуть Животворящий Крест. Если это будет сделано, христиане обязались сохранить жизнь защитникам города.

Пловец отправился из гавани, чтобы рассказать Саладину об условиях, ибо именно от него зависело их выполнение. Саладин пришел в ужас. Сидя у своей палатки и составляя ответ, который запрещал сдаваться на таких условиях, он увидел, как на городскими башнями взвились франкские знамена. Было уже слишком поздно. Его подчиненные договорились от его имени, и, как человек чести, он был вынужден покориться. Теперь, когда он уже ничем не мог помочь городу, он перенес свой лагерь в Шфарам на дороге в Сефорию, дальше от Акры, и, проявляя железное самообладание, принял послов от победителей-франков.

Сразу же после принятия капитуляции сарацинский гарнизон вышел из Акры. Победителей тронуло, с каким видом мусульмане отправлялись в плен, ибо они восхищались их отвагой и упорством, достойными лучшего применения. Когда последний сарацин вышел из города, в него вошли франки во главе с Конрадом, чей знаменосец нес его личный штандарт и штандарты королей. Король Ричард поселился в бывшем королевском дворце у северной стены города, король Филипп — в бывшем доме тамплиеров у моря недалеко от оконечности полуострова. Распределение городских кварталов омрачили неподобающие ссоры. Герцог Австрийский как глава германской армии претендовал на том, чтобы занимать положение, равное положению королей Франции и Англии, и поставил свой штандарт рядом со штандартом Ричарда, однако англичане сорвали его и бросили в крепостной ров. Такого оскорбления Леопольд Австрийский простить не мог. Несколько дней спустя он вернулся домой, и его сердце переполняла ненависть к Ричарду. Франкские купцы и знать, которые прежде владели имуществом в Акре, попросили вернуть то, что им принадлежало. Почти все они стояли за Конрада и потому обратились к королю Филиппу, когда явившиеся крестоносцы попытались выдворить их с насиженных мест. Филипп настоял на том, чтобы их требования были выполнены[13].

Первая задача, стоявшая перед крестоносцами, — это очистить и вновь освятить акрские храмы. Когда это было сделано под руководством папского легата Адаларда Веронского, сеньоры встретились, чтобы окончательно утрясти вопрос с тем, кому сидеть на королевском троне. В ходе дебатов они пришли к согласию о том, что Ги останется королем до конца своих дней, после чего корона перейдет к Конраду и Изабелле и их потомкам. Между тем Конрад будет господином Тира, Бейрута и Сидона, и они вместе с Ги будут делить доходы от королевства. Обеспечив будущее Конраду, король Филипп заговорил о возвращении домой. Он практически непрерывно страдал от болезни с тех самых пор, как прибыл в Святую землю, он исполнил свой христианский долг, оказав помощь в отвоевании Акры, и намерен оставить там герцога Бургундского и большую часть французской армии. Ричард напрасно настаивал на совместном заявлении обоих королей о том, что они пробудут на Востоке три года. Как максимум Филипп соглашался обещать, что не будет нападать на французские владения Ричарда до его возвращения, но это обещание он сдержал не вполне. Затем, 31 июля, он уехал из Акры в Тир в сопровождении Конрада, который сказал, что должен позаботиться о своих тамошних владениях, но в действительности не желал служить в армии, где верховодил король Ричард. Три дня спустя король Филипп отправился из Тира в Бриндизи.

Англичане посчитали отъезд Филиппа трусливым и вероломным дезертирством. Но, видимо, его в действительности измучила болезнь, да и дома его ждали свои проблемы, например фландрское наследство, решение которых требовало его личного присутствия. Вдобавок Филипп подозревал, что Ричард строит заговор против него и его жизнь в опасности. Ходили весьма любопытные слухи о том, что, когда Филипп лежал тяжело больной, к нему зашел Ричард и обманул, сказав, что умер его единственный сын Людовик, — то ли в качестве глупого розыгрыша, то ли в зловещем расчете на то, что Филипп не выдержит потрясения. В христианской армии было немало тех, кто был готов посочувствовать Филиппу в его заботах. Хотя Ричард внушал горячую преданность своим людям и восхищение сарацинам, для баронов франкского Востока именно король Франции был тем государем, которого они уважали и который, как им казалось, понимает их нужды[14].

С отъездом Филиппа Ричард полностью взял в свои руки командование армией и переговоры с Саладином. Султан согласился выполнить условия договора, заключенного его подчиненными в Акре. Пока крестоносцы занимались ремонтом и укреплением стен города, Саладин начал собирать пленных и деньги, которых требовали от него. 2 августа христианские командиры посетили его лагерь и сообщили о согласии Ричарда на предложение Саладина, что он произведет выплаты и возвратит пленников тремя партиями в течение трех месяцев. Сарацинские пленники будут освобождены после уплаты первой части суммы. Гостям показали Крест, который Саладин держал при себе, и те поклонились ему. 11 августа первая партия людей и денег прибыла в христианский лагерь, и послы Ричарда возвратились сказать, что цифры сходятся, не считая того, что переданы были не все высокопоставленные пленники, названные поименно. По этой причине они не будут освобождать захваченных в Акре солдат султана. Саладин попросил либо принять деньги и заложников за отсутствующих франков и прислать его людей, либо принять деньги и оставить франкских заложников у него в качестве гарантии освобождения его людей. Послы отвергли оба предложения. Они потребовали уплатить причитающиеся деньги и предложили только принести клятву, что отпустят пленных сарацин. Саладин, не доверяя их слову, отказался передавать что-либо, если его людей не освободят.

Ричарду же не терпелось покинуть Акру и идти на Иерусалим. Пленные мусульмане его обременяли, он был рад удобному предлогу избавиться от них. 20 августа, более чем через неделю после возвращения его посланцев, он хладнокровно заявил, что Саладин нарушил уговор, и приказал убить две тысячи семьсот уцелевших воинов из гарнизона Акры. Его солдаты охотно сделались мясниками и, как ликующе заявляют нам апологеты Ричарда, благодарили Господа за эту возможность отомстить за смерть товарищей, павших под стенами города. Жен и детей пленников перебили рядом с мужчинами. Этой участи избежало лишь несколько знатных людей и достаточно сильных мужчин, способных трудиться в качестве рабов. Сарацины с ближайших к Акре аванпостов увидели, что происходит, и бросились спасать собратьев, но, хотя и бились до ночи, так и не смогли прорваться к ним. Когда бойня закончилась, англичане ушли, оставив после себя изувеченные, гниющие трупы, и мусульмане смогли прийти и опознать своих принявших мученическую смерть друзей.

В четверг 22 августа Ричард вывел крестоносную армию из города. Конрад и многие местные бароны отсутствовали, а французы под началом герцога Бургундского неохотно тащились позади. Ни один солдат не хотел уходить из города, где в последний месяц они жили с таким удобством, с обилием еды и распутниц, готовых удовлетворять их похоть; также они с досадой услышали о том, что единственными женщинами, которым позволили идти вместе с армией, были прачки. Однако они поддались влиянию Ричарда благодаря силе его характера. Саладин все еще находился в Шфараме, в его распоряжении были две главные дороги, ведущие с побережья: одна к Тивериаде и Дамаску, а вторая через Назарет к Иерусалиму. Но Ричард двинулся на юг по приморской дороге, где его с фланга защищало море и его же флот. Поэтому султан последовал за ним параллельным курсом и встал лагерем у Тель-Каймуна на склонах горы Кармель. Оттуда он поехал осмотреть ландшафт у берега южнее горы, чтобы подобрать место для битвы. Христиане прошли мимо Хайфы, которую Саладин разрушил незадолго до падения Акры, и обогнули отроги горного хребта Кармель. Они двигались медленно, чтобы флот не отставал от них; а также Ричард считал, что солдатам надо давать отдых примерно каждый второй день. Ветер дул с запада, и кораблям было трудно обходить мыс. Легкие всадники сарацин время от времени налетали с Кармеля на шагавшую армию, захватывая отставших и разбредшихся, которых приводили к Саладину, допрашивали и потом убивали в отместку за устроенную в Акре резню. Щадили только прачек. Между тем Ричард повел армию через хребет Кармеля и разбил лагерь неподалеку от Кесарии.

30-го числа, когда христиане приблизились к Кесарии, армии вступили в тесный контакт. Начиная с этого времени каждый день происходили яростные бои. Но Ричард упорно вел армию вперед. Он был в самом расцвете сил и обычно сам бился в авангарде, но то и дело проезжал вдоль всей своей армии, подбадривая солдат. Стояла сильная жара, и тяжело вооруженные и непривычные к палящему солнцу европейцы потеряли немало людей из-за тепловых ударов, а многие лишались чувств и падали, и их убивали на месте. Герцог Бургундский и французские войска, тянувшиеся в арьергарде за повозками с провизией, едва не были уничтожены, но все же смогли спастись. Христианская рать упорно ковыляла вперед, выкрикивая во время перерывов на молитву «Sanctum Sepulchrum adjuva!», «Помоги нам, Святой Гроб!».

Несколько дней спустя Саладин выбрал поле будущей битвы. Оно располагалось чуть севернее Арсуфа, где равнина была достаточно широка, позволяя применение конницы, но хорошо прикрыта лесами, спускавшимися к морю, до которого оставалось 2 мили (около 3 км). 5 сентября Ричард запросил встречи с противником и переговорил с братом султана аль-Адилем под флагом перемирия. Но, невзирая на всю усталость от войны, король потребовал ни много ни мало отдать ему всю Палестину. Аль-Адиль сразу же прекратил всякие переговоры.

7 сентября, в субботу утром, Ричарду стало ясно, что мусульмане намерены принудить его к битве, и он собрал своих людей для подготовки. Обоз рассредоточили вдоль берега и поручили охранять Генриху Шампанскому вместе с частью пехоты. Лучники встали в первом ряду, за ними расположились рыцари. Справа, на южном конце, разместились тамплиеры. Затем шли бретонцы и анжуйцы, рядом с ними — войска из Гиени под началом Ги де Лузиньяна и его брата Готфрида. В центре находился сам король со своими английскими и нормандскими войсками, потом фламандцы и местные бароны во главе с Жаком д’Авеном и французы под командованием Гуго Бургундского, а на крайнем левом фланге — госпитальеры. Когда все было готово, Ричард и герцог Бургундский проскакали вдоль рядов с воодушевляющей речью.

Сарацины атаковали, когда утро было в самом разгаре. Волна за волной легковооруженные негры и пехотинцы-бедуины бросались на христиан, осыпая их стрелами и дротиками. Они привели в сумятицу первый ряд пехоты, но не смогли поколебать рыцарей в их тяжелых доспехах. Внезапно мусульмане разделились, и сквозь их ряды налетела тюркская конница, сверкая саблями и топорами. С наибольшей свирепостью они обрушились на госпитальеров и стоявших рядом с ними фламандцев и местных баронов, надеясь опрокинуть левый фланг христиан. Рыцари удержали позиции, и после каждой волны лучники вновь выстраивались рядами. Несмотря на просьбы солдат, Ричард не разрешил ни одному отряду своей армии атаковать до тех пор, пока все не было готово и нападавшие тюрки не стали проявлять признаки усталости, а основная сарацинская армия не подошла ближе. Несколько раз Великий магистр госпитальеров посылал к Ричарду, умоляя дать сигнал к атаке. Его рыцарям, сказал он, придется отступить, если они не перейдут в наступление. Ричард упрямо приказывал выжидать, и тогда два рыцаря — маршал ордена и Балдуин де Каррео — взяли дело в свои руки и бросились на врага, и все их товарищи галопом помчались за ними. При виде этого вся шеренга рыцарей пришпорила лошадей. В первые минуты все пришло в неразбериху, так как лучники были не готовы к этому и стояли у всадников на пути. Сам король въехал в самую середину сумятицы, чтобы восстановить хоть какой-то порядок, и взял на себя командование атакой. Секретарь Саладина, глядя с близлежащего холма, ахнул при виде грандиозного зрелища — христианской кавалерии, с грохотом помчавшейся в его сторону. Натиск оказался слишком силен для мусульман. Они дрогнули и бежали. Саладин сумел все же сплотить их ряды для защиты своего лагеря и даже возглавил еще один бросок на врага. Но все было напрасно. К вечеру христианская армия уже овладела полем боя и продолжала свой поход на юг.

Битва при Арсуфе не была решающей, но она стала большой моральной победой для христиан. Их потери оказались на удивление малы, хотя среди погибших был великий рыцарь Жак д’Авен, павший на землю в окружении трупов пятнадцати сарацин. Но и потери мусульман были не намного больше. Не погиб ни один именитый эмир, и к следующему дню Саладин собрал всех своих людей и был готов испытать силы в новом сражении, но Ричард уклонился от боя, так как был недостаточно силен. Ценность победы состояла в том, что она вселила уверенность в христиан. Это было первое масштабное сражение со времен Хаттина, и оно показало, что и Саладина можно одолеть. Победа была одержана так скоро после взятия Акры, что, казалось бы, показала, что чаша весов склонилась в другую сторону и христиане смогут вновь освободить Иерусалим. Слава и авторитет Ричарда достигли своего зенита. Да, победоносная атака произошла вопреки его приказу, но всего за несколько минут до срока; и в его терпении и выдержке до нее, как и в умелом руководстве после ее начала, проявились его превосходные качества полководца. Они сулили крестовому походу большие успехи.

Саладин, с другой стороны, подвергся личному и публичному унижению. Его армия не добилась поставленной цели в Акре, а теперь и вовсе была разбита в открытом бою. Подобно его великому предшественнику Нур ад-Дину, Саладин, старея, утратил часть былой энергии и власти над людьми. У него пошатнулось здоровье, он страдал от возвратных приступов малярии. Ему уже не всегда, как в дни молодости, удавалось навязывать свою волю драчливым эмирам, которые были его вассалами. Многие из них по сию пору считали его выскочкой и узурпатором и не замедлили бы отвернуться от него, как только бы его звезда закатилась. Он не мог позволить Ричарду превзойти его в качестве полководца. Прежде всего он не должен был потерять Иерусалим, взятие которого было его самой знаменитой победой. Он организованно отвел армию в Рамлу по дороге в Иерусалим, чтобы подождать следующего шага Ричарда.

Армия крестоносцев подошла к Яффе и принялась отстраивать ее фортификации. До той поры за Ричардом с фланга следовал флот, доставлявший ему снабжение. Король был не готов отправиться вглубь страны к Святому городу, не имея сильной опоры на побережье. Более того, после долгого похода вдоль моря его армия устала и нуждалась в отдыхе. Его осторожность и медлительность озадачивала многих историков, ибо, если бы он быстро двинулся на Иерусалим, он нашел бы там слабый гарнизон и разрушенные стены. Но армия Саладина была лишь побеждена, но не уничтожена. Она все еще представляла собой грозную силу, и, если бы даже Ричард пробился к Иерусалиму, она отрезала бы его от моря. Разумнее было бы надежно закрепиться в Яффе, прежде чем отправиться на свершение великого подвига. И тем не менее задержка оказалась слишком долгой. Она позволила Саладину укрепить оборону Святого города. Затем, опасаясь, как бы Ричард не пошел на Аскалон и не сделал его своей базой, которая отрезала бы мусульманам дорогу в Египет, главный источник человеческих ресурсов, султан направил часть армии из Рамлы в Аскалон и методично разрушил весь город, несмотря на все его богатство и преуспевание. Между тем христианская армия с комфортом прохлаждалась в Яффе. Жизнь за ее стенами протекала самым приятным образом. От плодов и овощей ломились окрестные сады и огороды, корабли доставляли в город обильные запасы провианта. А еще они привезли из Акры веселых дам для развлечения мужчин. Сарацины держались поодаль. Рыцари ввязались лишь в несколько стычек на равнине близ Лидды, на окраинах лагеря. Армия разленилась и изнежилась. Многие ушли в Акру. Ричард послал короля Ги уговорить их вернуться в лагерь, но они не обратили на него никакого внимания. Ричарду потребовалось лично явиться в Акру, чтобы снова собрать их под свои знамена. Но у Ричарда были и собственные заботы. Он был недоволен тем, как идут дела в Акре и на севере, где были сильные позиции у партии Конрада. Неприятности начались и на Кипре, где Ричард Камвилльский умер, а Роберт Тернемский с большим трудом подавил мятеж; и еще короля беспокоило, чего ждать от Филиппа по возвращении его во Францию. Проблемы на Кипре он решил тем, что продал остров тамплиерам. Но ему также не терпелось начать переговоры с Саладином. Саладин был готов выслушать его предложения и уполномочил говорить с ним брата аль-Адиля.

Как только Ричард добрался до Яффы, он поручил Онфруа де Торону, который лучше всех в его армии изучил арабов и к которому Ричард успел глубоко привязаться, поехать в Лидду, где командовал аль-Адиль, чтобы обсудить предварительные условия для перемирия. Но ничего не было решено. Аль-Адиль был искусным дипломатом и ограничивал стремление своего брата к заключению договора. Ему представилась прекрасная возможность проявить свои дипломатические таланты, когда в октябре к нему явились гонцы из Тира с вопросом, не примет ли он посольство от Конрада. Первым делом Ричард потребовал не что иное, как сам Иерусалим со всей территорией западнее Иордана и Святым Крестом. Саладин ответил, что Святой город является святыней и для ислама, а Крест он не вернет без ответной уступки. Несколько дней спустя, 20 октября, Ричард сделал ему новое предложение. Подобно всем крестоносцам, он восхищался аль-Адилем, которого европейцы звали Сафадином, и предложил отдать аль-Адилю всю Палестину, которой в настоящее время владел Саладин, и вдобавок в жены сестру короля — королеву Иоанну Сицилийскую, которая получит все завоеванные Ричардом прибрежные города, включая и Аскалон. Королевская чета будет жить в Иерусалиме, и христиане получат к нему полный доступ. Крест будет возвращен. Всех пленников с обеих сторон отпустят на волю, а тамплиерам и госпитальерам вернут их палестинское имущество. Когда секретарь доложил Саладину об этих предложениях, султан отнесся к ним как к шутке и со смехом согласился. Но вполне возможно, что Ричард был вполне серьезен. Королева Иоанна, которая вместе с королевой Беренгарией присоединилась к нему в Яффе, заледенела от ужаса, услышав об этих планах. Никто на свете не заставит ее выйти замуж за мусульманина, сказала она. Поэтому Ричард поинтересовался у аль-Адиля, не поразмыслит ли он насчет принятия христианской веры. Аль-Адиль вежливо отказался от такой чести, но пригласил Ричарда на роскошный пир в Лидде 8 ноября. Это был веселый праздник, и они расстались под взаимные заверения в любви и дружбе и оба получили друг от друга множество даров. Но в то же время Саладин у себя в лагере неподалеку принимал посла от Конрада, неотразимого Рено Сидонского, которому султан уже простил уловку с Бофором.

На следующее утро Саладин принял посланца Ричарда Онфруа де Торона. Он доставил новое предложение: признать аль-Адиля правителем всей Палестины, если христиане получат часть Иерусалима. Все еще была надежда устроить его брак с Иоанной, хотя Ричард признавал, что христианское общество было несколько шокировано этой идеей. Возможно, как думал Ричард, санкция папы римского заставит Иоанну передумать. Если же нет, то аль-Адиль может получить в жены его племянницу, Элеонору Бретонскую, которую, как свою подопечную, король мог выдать замуж без вмешательства папы. Когда все это будет устроено, Ричард вернется в Европу. Конрад выступил с менее сенсационной пропозицией. В обмен на Сидон и Бейрут он обязывался порвать с другими крестоносцами и даже предложил вернуть Акру мусульманам. Но на вопрос, поднимет ли он в самом деле оружие против Ричарда, его посол стал увиливать от ответа.

Саладин созвал совет, чтобы решить, с какой из франкских сторон продолжать переговоры. Аль-Адиль и другие эмиры выступили за партию Ричарда, возможно, не столько в силу какой-либо особой приязни к королю, сколько из-за того, что вскоре он должен был уехать из Палестины, тогда как Конрад, который всем им внушал некоторый страх, собирался остаться здесь навсегда. Предложения Ричарда были в общих чертах приняты, но свита Онфруа пришла в большое уныние, увидев как-то раз, как Рено Сидонский охотится вместе с аль-Адилем при очевидных признаках взаимного расположения. Аль-Адиль и в самом деле затягивал переговоры, пока не наступила зима. Тем временем между армиями случались эпизодические и беспорядочные бои. Однажды в конце ноября Ричард, отправившись на соколиную охоту, попал в засаду сарацин и был бы схвачен, если бы доблестный рыцарь Гийом де Пре не закричал, что он и есть король, и не был бы взят в плен. В тот день погибло еще несколько рыцарей, но, не считая этой мелкой стычки, примечательных сражений не происходило.

Когда зарядили ноябрьские дожди, Саладин распустил половину армии, а с остальными войсками удалился на зимовку в Иерусалим. Из Египта к нему шли подкрепления. Но Ричард не позволил погоде взять над собой верх. В середине месяца он повел армию, увеличенную за счет свежих отрядов из Акры, из Яффы до самой Рамлы, которую нашел заброшенной и разрушенной сарацинами. Он пробыл там шесть недель, выжидая удобной возможности для похода на Иерусалим. Сарацины часто совершали набеги на его аванпосты. Он сам чуть не попал в плен, когда разведывал обстановку возле замка Бланшгард. В другой стычке был схвачен граф Лестер, но потом отпущен. В последние дни года погода настолько ухудшилась, что Саладин отозвал свои войска. Ричард встретил Рождество у Латруна, гряды холмов Иудеи, и 28 декабря его армия двинулась в горы, не встречая сопротивления со стороны врага. Шли проливные дожди. Дорога совсем раскисла. Сильный ветер опрокидывал шесты для палаток, прежде чем их удавалось поставить. К 3 января армия добралась до крепости Бейт-Нуба всего в 12 милях (около 19 км) от Святого города. Английских и французских солдат обуял энтузиазм. Даже неудобства стоянки на промозглой, продуваемой со всех сторон высоте, и то, что от дождя размокли запасы сухарей и свинины, составлявшие их основную пищу, и то, что от холода и недоедания погибло много лошадей, и собственная усталость и простуда — все это можно было терпеть, если до их цели уже было так близко. Но рыцари, знавшие страну, госпитальеры, тамплиеры и бароны, родившиеся уже в Палестине, смотрели на дело разумнее и далеко не так радужно. Они указали королю Ричарду, что, даже если он преодолеет размокшие холмы и сквозь проливные дожди дойдет до Иерусалима и даже если сможет сдержать там армию Саладина, на возвышенностях у города стоит сарацинская армия из Египта. Ричард окажется меж двух огней. А если он и возьмет Иерусалим, что тогда? Все новоприбывшие крестоносцы, выполнив свои обеты, вернутся в Европу; а местных войск недостаточно для того, чтобы удержать Иерусалим против сил объединенного ислама. После пятидневных колебаний Ричард отдал приказ отступать.

Сердито и понуро армия по щиколотку в грязи побрела назад в Рамлу. Англичане стойко вынесли крушение надежд, но французы с их неуравновешенным характером начали дезертировать из войска. Многие, в том числе и герцог Бургундский, вернулись в Яффу, а некоторые — даже в Акру. Ричард понял, что для поднятия духа его людей требуется занять какой-то деятельностью. 20 января он устроил совет и при его поддержке отдал по армии приказ двигаться из Рамлы в Аскалон через Ибелин. Там он принялся восстанавливать великую крепость, которую разобрал Саладин за несколько месяцев до того. Как и Саладин, Ричард прекрасно понимал его стратегическое значение. Он убедил французов вернуться к нему туда.

Не считая поездки в Акру, Ричард провел следующие четыре месяца в Аскалоне, стараясь сделать из него самую сильную крепость на всем палестинском побережье. Его люди упорно трудились, несмотря на большие неудобства. Гавани не было, и продовольствие, которое доставляли по морю, часто нельзя было выгрузить на сушу. В ту зиму не выдалось ни единого погожего дня. Но зато Саладин не беспокоил крестоносцев. Кое-кто из сторонников Ричарда думал, что он из благородства отказывается атаковать их, когда они столь уязвимы, к неудовольствию своих эмиров. Однако на самом деле он хотел дать отдых своей армии и дождаться подкреплений из Джезире и Мосула. Вполне возможно, что некоторые из его эмиров были недовольны, хотя и не из-за бездействия. Пока среди них царили такие настроения, он не рисковал открывать боевые действия.

Более того, новости из Акры показывали ему, насколько франки разобщены. В феврале Ричард позвал Конрада на помощь в укреплении Аскалона, но Конрад в резкой форме отказался приехать. Через несколько дней Гуго Бургундский и множество французов дезертировали и ушли в Акру. Король Филипп оставил герцогу очень малые средства на содержание войск, и до той поры оплачивать их можно было только за счет займов у Ричарда. Но даже бездонная казна Ричарда подходила к концу. Он отказался долее их финансировать. В Акре вечное соперничество между пизанцами и генуэзцами, у которых теперь там было много и людей, и кораблей, прорвалось открытой войной. Пизанцы заявили, что действуют от имени короля Ги, и захватили город, не обратив внимания на только что прибывшего Гуго Бургундского. Они три дня удерживали Акру, сопротивляясь Гуго, Конраду и генуэзцам, и позвали на помощь Ричарда. 20 февраля Ричард прибыл в Акру и попытался всех помирить. Он поговорил с Конрадом в Казаль-Имберте на дороге в Тир, но разговор ничего не дал. Конрад по-прежнему отказывался присоединиться к армии в Аскалоне, даже когда Ричард пригрозил, что если он будет упорствовать, то лишится всех своих земель. Эту угрозу английский король не мог выполнить. Когда Ричард вернулся в Аскалон, кое-как устроив ненадежное перемирие, он был более чем когда-либо убежден в том, что с Саладином нужно заключить мир.

Он по-прежнему поддерживал связь с аль-Адилем. Английский посланец Стивен Тернэмский приехал в Иерусалим повидаться с султаном и его братом и был неприятно поражен, когда, подъехав к воротам города, увидел, что из них выезжают Рено Сидонский и Балиан Ибелин. Переговоры Саладина с Конрадом отнюдь не сорвались, и присутствие Балиана не предвещало ничего хорошего, поскольку он среди рыцарей пользовался глубоким уважением султана. Однако 20 марта аль-Адиль прибыл в лагерь Ричарда с вполне определенным предложением. Христиане оставят себе завоеванное и получат право совершать паломничество в Иерусалим, где латиняне могут держать своих священников. Им возвратят Святой Крест. Также они могут присоединить к своим территориям Бейрут при условии, если его укрепления будут разобраны. Король хорошо принял посольство. Мало того, в знак особой чести одного из сыновей аль-Адиля препоясали поясом рыцаря, хотя, конечно, пришлось опустить привычные христианские элементы церемонии. Когда аль-Адиль в начале апреля вернулся к брату, казалось, что наконец-то им удалось прийти к договоренности.

Необходимость такого соглашения встала еще более настоятельно, когда несколько дней спустя, когда приор Херефорда прибыл из Англии рассказать Ричарду, что дела на родине идут плохо. Брат короля Иоанн узурпировал все больше и больше власти, и канцлер казначейства Уильям, епископ Или, молил Ричарда немедленно ехать домой. Пасху 5 апреля Ричард провел в лагере, негодуя из-за того, что еще остававшиеся французы только что бросили его, так как их вызвал на север Гуго Бургундский. Теперь более чем когда-либо крестоносцам нужно было положить конец междоусобным раздорам. Король созвал на совет всех рыцарей и баронов Палестины. Он сказал им, что вскоре должен уехать из страны и что нужно решить вопрос с короной Иерусалима, и предложил им выбрать между королем Ги и маркизом Конрадом. К его возмущению и удивлению, никто не высказался за Ги. Все хотели Конрада и никого иного.

Ричард был достаточно мудр и великодушен, чтобы уступить. Он согласился признать Конрада королем. Миссия во главе с его племянником Генрихом Шампанским отправилась в Тир, чтобы сообщить маркизу добрые вести.

Прибыв в Тир около 20 апреля, Генрих привез в город большую радость. Было решено, что коронация состоится через несколько дней в Акре, и, по общему разумению, Конрад в конце концов должен был приехать в лагерь у Аскалона. Генрих немедленно отправился в Акру, чтобы приготовить город к торжественной церемонии.

Услышав новость, Конрад пал на колени и обратился к Богу с мольбой: не даровать ему королевство, если он его не достоин. Несколько дней спустя, во вторник 28 апреля, Конрад ждал жену, принцессу Изабеллу, с которой они должны были вместе ужинать, но она слишком задерживалась у себя в ванной. Тогда он решил прогуляться и поужинать со старым другом, епископом Бовезским. Но оказалось, что епископ уже закончил свою вечернюю трапезу, и Конрад, хоть его и уговаривали подождать, пока еда готовится для него, в приподнятом настроении направился к себе. Он повернул за угол и столкнулся с двумя мужчинами, и, пока один из них протягивал ему письмо, другой пырнул его ножом. Конрада принесли во дворец уже умирающего.

Одного из убийц сразили на месте. Другого схватили, и перед казнью он сознался, что он и его товарищ — ассасины, посланные на задание Горным Старцем — шейхом Синаном. Ассасины соблюдали спокойный нейтралитет на протяжении всего крестового похода, что дало им возможность укрепить свои замки и накопить немалое богатство. Конрад оскорбил Синана пиратским захватом торгового корабля с богатым грузом, купленным этой сектой. Несмотря на протесты Синана, Конрад не вернул ему ни товаров, ни моряков, которых, по правде сказать, всех утопили. Возможно, Синан также опасался, что основание сильного крестоносного государства на ливанском берегу в конце концов может поставить под угрозу его же владения. Говорили, что оба убийцы какое-то время пробыли в Тире, выжидая удобный случай, и что они даже покрестились, а Конрад и Балиан Ибелин выступили их поручителями. Но люди искали в убийстве более глубокие причины. Кое-кто говорил, что Саладин подкупил Синана убить Ричарда и Конрада, но Синан боялся, что смерть Ричарда развяжет Саладину руки, чтобы идти на ассасинов, и поэтому выполнил только второе задание. По другой, более распространенной теории, сам Ричард подстроил убийство Конрада. Потворство Саладина было маловероятно, а что касается Ричарда, то, несмотря на всю его неприязнь к Конраду, он никогда не прибегал к подобным уловкам. Однако его враги во главе с епископом Бовезским отказывались верить в его непричастность.

Смерть Конрада стала ударом для зарождающегося государства. Суровый, амбициозный и беспринципный, однако пользовавшийся доверием и восхищением местной франкской знати, он стал бы сильным и хитрым королем. Однако его устранение имело и свои плюсы. Наследница королевства Изабелла могла снова выйти замуж и принести корону кандидату, вызывавшему меньше разногласий.

Узнав об убийстве, Генрих Шампанский поспешил вернуться из Акры в Тир. Там овдовевшая принцесса заперлась в замке и отказывалась отдать ключи от своего города кому-либо, кроме представителей французского или английского короля. По приезде Генриха сразу же радостно встретили жители Тира как именно того человека, который и должен жениться на их принцессе и унаследовать трон. Он был молод, отважен и любим в народе, да притом еще и племянник обоих королей. Изабелла уступила требованиям толпы. Она отдала свою руку и ключи от города Генриху. Через два дня после убийства Конрада было объявлено об их помолвке. Поговаривали, что им не следовало так торопиться со свадьбой, а кроме того, были сомнения, может ли считаться законным по церковному канону повторный брак, заключенный менее чем через год после первого. Сам Генрих не проявлял особого энтузиазма. Изабелла была прелестной молодой женщиной двадцати одного года, но она уже дважды успела побывать замужем, и у нее была маленькая дочь, которая и должна была стать ее наследницей. Видимо, Генрих настаивал на том, чтобы их брак ратифицировал Ричард. Гонцы сообщили Ричарду, что он должен прибыть в Акру, где он и встретился с племянником. По слухам, Генрих рассказал ему о своих сомнениях и о желании вернуться домой на свои прекрасные французские земли. Но Ричарду этот вариант показался идеальным. Он посоветовал Генриху согласиться сесть на трон и обещал, что когда-нибудь вернется с новой помощью для его королевства. Он не дал ему каких-либо советов по поводу брака, но Генрих не мог стать королем, иначе как женившись на Изабелле. 5 мая 1192 года, всего через неделю вдовства, Изабелла вошла в Акру рука об руку с Генрихом. Все население города вышло приветствовать их, и брак отпраздновали с пышностью и всеобщим восторгом. Затем принцесса и ее супруг поселились в акрском замке[15].

Их брак оказался счастливым. Генрих вскоре искренне полюбил свою жену и не мог даже с нею расстаться, а ей он казался неотразимо пленительным после мрачного и немолодого пьемонтца, за которого ее отдали против воли.

К тому времени Ричард уже распрощался с королем Ги. В конце концов он осознал, что никому в Палестине не нужен этот бывший монарх-неумеха. Но нужно было еще подумать о будущем Кипра. Ричард не хотел оставлять там своих подчиненных после возвращения в Европу, а тамплиеры, которым он отдал на откуп управление островом, очень неразумно вели себя по отношению к местным грекам. Они хотели вернуть остров королю, и потому он позволил Ги перекупить правительство у них, а сам потребовал дополнительную сумму, которую Ги фактически ему так никогда и не выплатил. В начале мая Ги высадился на Кипре, имея полное право управлять островом так, как ему заблагорассудится.

Когда все было таким образом устроено, Ричард пригласил Генриха приехать к нему в Аскалон. До него дошли слухи, будто один из племянников Саладина в Месопотамии поднял опасный мятеж против султана. Поэтому Ричард, чей договор с сарацинами еще не был ратифицирован, решил внезапно напасть на Дарон в 20 милях (32 км) ниже по побережью. Но Генрих с французской армией задержался в Акре. Не дожидаясь их, Ричард двинулся на Дарон по морю и суше; и 23 мая, через пять дней ожесточенных боев, нижний город удалось взять приступом и засевший в цитадели гарнизон сдался. Ричард не усвоил ни доли от снисходительности Саладина. Часть гарнизона предали мечу или сбросили со стен, а остальных связали и увели в вечное рабство.

Легкая победа над последней крепостью Саладина на палестинском побережье так воодушевила крестоносцев, что они решили еще раз пойти на Иерусалим. Генрих и французы прибыл в Дарон через день после его взятия, вовремя, чтобы успеть отпраздновать Троицу вместе с королем. Сразу же после этого армия вернулась в Аскалон, и французы вместе с англичанами высказывались за то, чтобы без промедления идти на Святой город. Ричард только что получил новые тревожные вести из Англии и сомневался в осуществимости экспедиции с военной точки зрения. Он лег в постель, погруженный в нелегкие думы, но его разбудил один из его капелланов из Пуатье, который обратился к нему с воодушевляющими словами. Тогда Ричард поклялся остаться в Палестине до следующей Пасхи.

7 июня христианская армия снова выступила из Аскалона. Обойдя Рамлу и направившись по дороге через Бланшгард, она достигла Латруна 9-го числа, а Бейт-Нубы — 11-го. Ричард сделал остановку, и армия пробыла там месяц. Саладин выжидал в Иерусалиме, куда к нему только что подошли подкрепления из Джезире и Мосула. Не пополнив запасы и не имея достаточного числа вьючных животных, христианам было бы неразумно подниматься дальше в горы. Обе стороны приготовились к мелким стычкам, которые проходили с переменным успехом. Однажды Ричард ехал в холмах над Эммаусом и вдруг завидел вдали стены и башни Иерусалима. Он поспешно прикрыл лицо щитом, чтобы не увидеть во всей красе Святой город, который Господь еще не привел его освободить. Но в походе были и свои плюсы. Как-то раз в лагерь крестоносцев явился сирийский епископ Лидды со спасенной им частицей Животворящего Креста. Несколько погодя аббат греческого монастыря Илии Пророка, достопочтенный старец с окладистой белой бородой, рассказал королю о том, где он зарыл еще одну частицу Креста, чтобы спасти ее от неверных. Ее откопали и отдали Ричарду. Эти фрагменты утешили христиан в огорчении от того, что им не удалось вернуть большую часть реликвии, которую Саладин, по-видимому, успел вернуть в храм Гроба Господня в Иерусалиме.

20 июня, пока вожди армии колебались, не стоит ли отказаться от попытки взять Иерусалим и вместо этого наступать на Египет, стало известно о том, что огромный мусульманский караван направляется с юга к Святому городу. Через три дня Ричард напал на караван у круглого колодца Кувайфы, в пустынной местности примерно в 20 милях юго-западнее Хеврона. Мусульмане оказались не готовы к нападению. В ходе недолгого боя крестоносцы захватили весь караван с его богатой поклажей, огромными запасами продовольствия и несколькими тысячами лошадей и верблюдов. Христианская армия с триумфом вернулась в лагерь у Бейт-Нубы.

Услышав об этом, Саладин похолодел. Теперь Ричард наверняка двинется на Иерусалим. Султан поспешно отправил людей засыпать все колодцы между Бейт-Нубой и городом и срубить все плодовые деревья. 1 июля он созвал в Иерусалиме чрезвычайный совет для обсуждения, не лучше ли отступить на восток. Сам он хотел остаться на месте, и собравшиеся эмиры поддержали его решение, заявив о верности ему. Но тюрки и курды в его войсках ссорились между собой, и у него были сомнения в том, что они смогут выстоять под яростным натиском.

Но вскоре его тревоги утихли. В христианском лагере тоже шли беспокойные споры. Теперь, когда у них хватало еды и лошадей, французы хотели наступать дальше. Но разведчики Ричарда предупредили его о нехватке воды, а также оставался еще вопрос, как удержать Иерусалим после того, как западные крестоносцы разъедутся по домам. Под насмешки и оскорбления французов Ричард снова приказал армии отступить от Бейт-Нубы. 4 июля Саладину доложили, что христиане снялись с лагеря и начали спускаться к побережью. Он поскакал на близлежащий холм во главе отряда поглядеть на далекую вереницу франков.

Вернувшись в Яффу, Ричард сразу же стал искать путей к перемирию, которое позволило бы ему уехать домой. Генрих Шампанский послал Саладину высокомерное письмо, в котором объявил, что он теперь он наследник Иерусалимского королевства и требует передать город ему. Послы Ричарда, прибывшие в Иерусалим три дня спустя, были настроены более мирно. Ричард рекомендовал Саладину своего племянника и убеждал его договориться по-дружески. С одобрения своего совета Саладин согласился отнестись к Генриху как к сыну, допустить латинских священников к святым местам и уступить палестинское побережье христианам при одном условии — что Аскалон будет разрушен. Ричард отказался и думать о разрушении Аскалона, даже когда Саладин предложил ему Лидду взамен. Пока еще продолжались споры и гонцы мчались взад-вперед, Ричард перебрался в Акру, планируя отплыть, даже если договор не будет подписан. Его план состоял в том, чтобы внезапно пойти на Бейрут, захватить его и оттуда отправиться в Европу.

Его отсутствие дало Саладину удобный шанс. Утром 27 июля он вывел армию из Иерусалима, вечером подошел к Яффе и сразу же начал штурмовать город. Через три дня обстрела его саперы проделали брешь в стене, и сарацинская армия хлынула в город. Защитники оборонялись героически, но напрасно. Гарнизон принудили капитулировать при условии, что им пощадят жизнь. Переговоры от имени христиан вел новый патриарх, случайно оказавшийся в то время в городе. Но войска Саладина отбились от рук. Курды и тюрки бросились по улицам, грабя и убивая тех горожан, которые пытались защищать свои дома. Поэтому Саладин посоветовал гарнизону запереться в цитадели, пока он не восстановит порядок.

К Ричарду срочно отправили гонца с депешей о нападении на Яффу, когда Саладин только подступил к ее стенам. Король немедленно выступил на помощь, сам отправился по морю с пизанцами и генуэзцами, а армию послал по суше. Противные ветры задержали его у мыса Кармель, и его армия, не желая прибыть в Яффу раньше его, промедлила на дороге в Кесарию. 31-го числа, когда Саладин уже достаточно обуздал свои войска, чтобы позволить ему вывести сорок девять рыцарей гарнизона с их женами и имуществом из цитадели, флот Ричарда в пятьдесят галер показался в виду города. Гарнизон сразу же снова поднял оружие на врага и отчаянным натиском почти выгнал дезорганизованных мусульман из города. Ричард, не зная о происходящем, колебался и не высаживался на берег, пока один священник не приплыл к нему на лодке и не рассказал о том, что цитадель еще не взята. Ричард подвел корабли к берегу у подножия цитадели и спрыгнул на берег во главе своего войска. Гарнизон в отчаянии уже успел снова отправить парламентеров с Саладином, который как раз беседовал с ними у себя в палатке, когда Ричард пошел в атаку. Многие мусульмане еще вразброд шатались по улицам, и нападение застало их врасплох. Свирепость Ричарда, который сам яростно бился в первых рядах, и новая атака гарнизона заставили их со всех ног броситься в бегство. Секретарь пришел в палатку Саладина и шепотом сказал ему о разгроме. Пока султан еще удерживал своих посетителей приятной беседой, волна сарацинских беглецов раскрыла перед ними правду. Султану пришлось отдать приказ к отступлению. Он остаться у себя в лагере с горсткой всадников, но его основные силы бежали в Ассир, что лежал в 5 милях (около 2 км) вглубь страны, прежде чем их удалось вновь собрать. Ричард отвоевал Яффу, имея всего лишь около восьмидесяти рыцарей и четырех сотен лучников и, может быть, две сотни итальянских моряков. Все его войско располагало всего тремя лошадьми.

На следующее же утро Саладин послал своего министра Абу-Бакра возобновить мирные переговоры. Он нашел Ричарда, который беседовал с несколькими пленными эмирами, шутя насчет того, как быстро Саладин захватил Яффу и как он сам ее отвоевал. Ричард сказал, что был без оружия и даже не успел переобуться. Однако он сразу же согласился с Абу-Бакром, что война должна прекратиться. В своем послании Саладин предлагал в качестве основы для дальнейшей договоренности определить границу франкских владений у Кесарии, раз уж Яффа теперь полуразрушена. Ричард парировал тем, что предложил держать Яффу и Аскалон в качестве ленов от Саладина, но не пояснил, как будет действовать вассалитет после того, как он отбудет в Европу. В ответ Саладин предложил ему Яффу, но настаивал на том, чтобы оставить Аскалон себе. Так Аскалон снова стал камнем преткновения. Переговоры были сорваны[16].

Армия франков, которую Ричард повел на помощь Яффе, двигалась мимо Кесарии. Саладин, прекрасно осознавая, как малочисленны силы Ричарда в Яффе, решил нанести удар по его лагерю под стенами города, прежде чем у нему успеют подойти свежие войска. На рассвете в среду 5 августа некий генуэзец, бродя вокруг лагеря, услышал ржание лошадей и топот копыт и разглядел вдали, как блестит сталь в лучах восходящего солнца. Он всполошил весь лагерь, и, когда сарацины появились, Ричард уже был готов их встретить. Его люди не успели как следует вооружиться и похватали все, что попалось под руку. В целом христианское войско насчитывало около пятидесяти четырех боеспособных рыцарей и всего пятнадцать лошадей, а также около двух тысяч пехотинцев. За низким частоколом из палаточных кольев, поставленным для того, чтобы сбить с ходу вражеских лошадей, Ричард велел своим людям встать попарно, выставив щиты перед собой, словно забор, и вкопать длинные копья в землю под углом, чтобы на них напоролась наступающая конница. Между парами со щитами встали лучники. Мусульманская конница атаковала семью волнами по тысяче человек каждая. Но они не смогли пробиться за эту стальную стену. Атака продлилась до полудня и позже. Потом, когда Ричард заметил усталость вражеских всадников, он послал своих лучников на передовую, чтобы выпустить все их стрелы в наступающую рать. Под градом стрел неприятель замешкался. Лучники отступили назад за копейщиков, которые бросились в атаку во главе с Ричардом, сидевшим верхом на коне. При виде этого Саладина охватили одновременно и бешенство, и восторг. Когда под Ричардом пала лошадь, он галантно отправил прямо сквозь сумятицу боя своего конюха с двумя свежими лошадьми в дар бесстрашному королю. Часть мусульман покрались сзади, чтобы атаковать сам город, и сторожившие его моряки бежали на свои корабли, пока Ричард не прискакал обратно и снова не воодушевил их на бой. К вечеру Саладин отозвал войска и отступил в Иерусалим. Там он усилил укрепления на тот случай, если Ричард задумает его преследовать[17].

Это была великолепная победа, одержанная благодаря тактическому искусству Ричарда и его личной отваге. Но ее не удалось развить. Через день или два Саладин вернулся в Рамлу с новой армией призывников из Египта и Северной Сирии, а Ричард, измотанный своими трудами, слег с тяжелой лихорадкой у себя в шатре. Теперь Ричард очень хотел заключить мир. Саладин повторил свои прежние предложения, настаивая на том, чтобы ему уступили Аскалон. С этим Ричарду было трудно смириться. Он написал своему давнему другу аль-Адилю, который сам лежал больной под Иерусалимом, умоляя его ходатайствовать за него перед Саладином, чтобы тот оставил ему Аскалон. Саладин твердо стоял на своем. Он прислал больному королю персики и груши и снег с горы Хермон, чтобы охладить его питье, но не уступал Аскалона. Ричард находился не в том положении, чтобы торговаться. Состояние здоровья и злоупотребления его брата в Англии требовали от него скорейшего возвращения домой. Остальные крестоносцы тоже устали. Его племянник Генрих и военные ордена показали, что не доверяют его политике. Какой им будет толк с Аскалона, когда он со своей армией уйдет? Он не раз публично высказывал свое твердое намерение уехать из Палестины. В пятницу 28 августа гонец аль-Адиля доставил ему последнее предложение Саладина. Пять дней спустя, 2 сентября 1192 года, Ричард подписал мирный договор на пять лет, и послы султана поставили под ним свои имена. Затем послы взяли руку Ричарда и поклялись перед ним от лица своего господина. Ричард как король отказался лично приносить клятву, но Генрих Шампанский, Балиан Ибелин и магистры госпитальеров и тамплиеров поклялись от его имени. Саладин подписал договор на следующий день в присутствии послов Ричарда. Война Третьего крестового похода была окончена.

По договору христианам отходили прибрежные города на юге вплоть до самой Яффы. Паломники получали возможность свободно посещать святые места. Мусульмане и христиане могли проходить через земли друг друга. Но Аскалон должен был быть разрушен.

Как только Саладин принял меры для сопровождения и размещения паломников, группы крестоносцев, безоружные, с пропускной грамотой от короля, стали приходить поклониться иерусалимским святыням. Сам Ричард не поехал туда и отказался давать пропуск кому-либо из французских войск, но многие его рыцарей проделали это путешествие. Одну группу возглавлял Хьюберт Уолтер, епископ Солсберийский, которого приняли там с почетом, и сам султан принял его на аудиенции. Они говорили о многом, в частности о нраве Ричарда. По словам епископа, король отличался всеми достоинствами, но Саладин полагал, что тому не хватает мудрости и умеренности. Когда Саладин предложил епископу что-либо в дар на прощание, прелат попросил, чтобы двум латинским священникам и двум латинским диаконам позволили служить при Гробе Господнем, а также в Вифлееме и Назарете. Саладин уступил, и несколько месяцев спустя священнослужители прибыли и получили разрешение беспрепятственно проводить там свои мессы.

До Константинополя дошли слухи, что Ричард добивается латинизации святых мест. Пока Саладин еще находился в Иерусалиме, туда прибыло посольство от императора Исаака Ангела с просьбой, чтобы православным отдали полный контроль над православной церковью, которым они обладали в дни Фатимидов. Саладин отказал им. Он не желал позволить какой-либо из деноминаций доминировать в Иерусалиме, но, как османские султаны после него, хотел быть арбитром между ними всеми. Также он сразу же отверг просьбу королевы Грузии о покупке Святого Креста за 200 тысяч динаров[18].

После подписания договора Ричард отправился в Акру. Там он привел в порядок дела, заплатил долги и попытался взыскать со своих должников. 29 сентября королева Беренгария и королева Иоанна отплыли из Акры, чтобы благополучно добраться до Франции до зимних штормов. Через десять дней, 9 октября, Ричард сам покинул землю, где сражался так отважно в течение шестнадцати горьких месяцев. Фортуна обратилась против него. Из-за ненастья ему пришлось пристать на Керкире, подвластной императору Исааку Ангелу. Боясь попасть в плен, он сразу же отправился в дальше, переодетый рыцарем-тамплиером, с четырьмя слугами на пиратском корабле, который направлялся вверх по Адриатике. Этот корабль потерпел крушение возле Аквилеи, и Ричард со своими спутниками двинулся по суше через Каринтию и Австрию, намереваясь потихоньку проскочить во владения своего зятя Генриха Саксонского. Но Ричард был не из тех, кто умеет убедительно маскироваться. 11 декабря его узнали, когда он остановился на постоялом дворе возле Вены. Его сразу же привели к герцогу Леопольду Австрийскому, тому самому, чье знамя он сбросил в Акре в ров. Леопольд обвинил его в убийстве Конрада Монферратского и бросил в тюрьму. Три месяца спустя его передали в руки сюзерена Леопольда, императора Генриха VI. Давняя дружба Ричарда с Генрихом Львом и недавний союз с Танкредом Сицилийским внушили императору ненависть к нему, и Генрих VI год продержал его в тюрьме и выпустил только в марте 1194 года после уплаты огромного выкупа и принесения вассальной присяги.

В тревожные месяцы плена его земли лежали беззащитными перед интригами его брата Иоанна и открытыми атаками французского короля Филиппа. По возвращении у Ричарда было слишком много дел, чтобы думать о новой поездке на Восток. Пять лет он блестяще сражался во Франции, защищая свое наследство от хитрого Капетинга, пока 26 марта 1199 года шальная стрела, пущенная из мятежного замка в Лимузене, не пресекла его жизнь. Он был плохим сыном, плохим мужем и плохим королем, но прекрасным и доблестным воином.

Глава 4. Второе королевство

И достанется этот край остаткам дома Иудина.

Книга пророка Софонии, 2: 7

Третий крестовый поход завершился. Никогда уже такая блестящая плеяда правителей не отправлялась на Восток вести священную войну. И однако, хотя вся Западная Европа объединилась в великом труде, итоги его оказались ничтожными. Тир был спасен Конрадом еще до прибытия крестоносцев, а Триполи — сицилийским флотом. Акра и побережье вплоть до Яффы — вот и весь вклад крестоносцев в возрождение франкского королевства, не считая острова Кипр, уворованного у его христианского правителя. Одного результата, однако, все-таки удалось добиться. Победоносному продвижению Саладина был положен предел. Мусульмане устали от долгой войны. На время они перестанут вновь пытаться загнать христиан в море. Королевство действительно возродилось, притом достаточно уверенно, чтобы простоять еще столетие. Это было очень маленькое королевство, и, хотя его короли именовались иерусалимскими, сам Иерусалим был для них недоступен. Все, чем они владели, — это полоска суши шириной менее 10 миль (около 16 км) в самом широком месте, протянувшаяся на 90 миль (около 145 км) вдоль берега от Яффы до Тира. Севернее Боэмунд благодаря своему осмотрительному нейтралитету сохранил для себя столицу и небольшую территорию вокруг нее вплоть до гавани Святого Симеона, его сын удержал Триполи, госпитальеры владели замком Крак-де-Шевалье, а тамплиеры — Тортосой при его сюзеренитете. Мало что удалось спасти из-под обломков франкского Востока, но покамест спасенное находилось вне опасности.

Саладину было всего пятьдесят четыре года, но он чувствовал себя утомленным и больным после всех тягот войны. Он оставался в Иерусалиме, налаживая гражданскую администрацию Палестинской провинции, пока не узнал, что Ричард отплыл из Акры. Саладин надеялся затем вновь побывать в Египте, а после этого исполнить свое благочестивое стремление и совершить хадж в Мекку. Но долг призывал его в Дамаск. Объездив в течение трех недель завоеванные земли и встретившись с Боэмундом в Бейруте для подписания с ним мира, он прибыл в Дамаск 4 ноября. Там его ждали целые завалы работы — завалы, накопленные за четыре года, которые он провел в походах с войсками. Стояла суровая зима, и в столице было столько неотложных задач, что Саладин отложил на будущее и поездку в Египет, и паломничество. Когда у него выдавались свободные часы, он любил слушать философские дебаты ученых людей и порой ездил на охоту. Но в зимние месяцы те, кто хорошо знал султана, замечали, что здоровье его все ухудшается. Он жаловался на сильную усталость и забывчивость. Он едва находил в себе силы, чтобы принимать просителей. В пятницу 19 февраля 1193 года он сделал над собой усилие и выехал навстречу паломникам, которые возвращались домой из Мекки. В тот же вечер он пожаловался на жар и боль. Он переносил болезнь терпеливо и спокойно, хорошо понимая, что конец недалек. 1 марта он впал в забытье. Его сын аль-Афдаль поспешил заручиться верностью эмиров; и только кади Дамаска и несколько верных слуг дежурили у постели султана. В среду 3 февраля, пока кади читал над ним слова Корана и дошел до строки «Нет бога, кроме Него. На Него я уповаю», умирающий открыл глаза, улыбнулся и с миром отправился к своему Господу.

Среди всех великих деятелей эпохи крестоносцев Саладин является наиболее привлекательным. У него, разумеется, были свои недостатки. Идя к власти, он проявил хитрость и беспощадность, которые плохо укладывались в его последующую репутацию. В достижении политических целей он никогда не боялся проливать кровь; он собственной рукой убил Рено де Шатийона, которого ненавидел. Но если он проявлял суровость, это всегда было ради своего народа и ради своей веры. Он был ревностным мусульманином. Как бы он ни симпатизировал своим христианским друзьям, он знал, что их души обречены на погибель. Однако он уважал их образ жизни и считал их своими ближними. В отличие от правителей крестоносцев, он никогда не нарушал слова, если уж принес клятву кому-либо, какой бы религии тот ни придерживался. Несмотря на весь его пыл, султан всегда был любезен и великодушен, милосерден как завоеватель и судья, а как господин — терпим и внимателен.

Пусть некоторые эмиры ненавидели его, считая курдским выскочкой, пусть западные проповедники называли его Антихристом, мало кто из его подданных не питал к нему уважения и преданности, и лишь немногие из врагов не испытывали к нему невольного восхищения. Телосложения Саладин был некрупного. Его лицо в минуты отдыха приобретало меланхоличное выражение, но быстро освещалось чарующей улыбкой. Его манеры всегда были мягкими, вкусы — простыми. Он не любил грубость и показуху. Он любил открытый воздух и охоту, но при этом был начитан и получал удовольствие от интеллектуальных дискуссий, хотя на людей свободомыслящих наводил ужас. Несмотря на свое могущество и победы, он был тихим и скромным человеком. Многие годы спустя уха Викентия из Бове, франкского автора, достигла легенда о том, что, лежа при смерти, Саладин призвал к себе знаменосца и велел ему обойти весь Дамаск с надетым на пику обрывком его савана, выкрикивая, что господин всего Востока ничего не сумел забрать с собою в могилу, кроме клочка ткани[19].

Он достиг многого. Он завершил труд Нур ад-Дина, объединив ислам, и выпроводил западных посягателей из Святого города, загнав их на узкую полоску берега. Но он не смог выдворить их насовсем. Король Ричард и мощь Третьего крестового похода оказались ему не по силам. Если бы за ним последовал другой правитель того же калибра, то он вскоре смог бы завершить то немногое, что еще оставалось сделать. Но трагедией средневекового ислама было отсутствие у него устоявшегося порядка передачи власти после смерти вождя. Институт халифов был единственным, который продолжал существовать и после смерти тех, кто был облечен этим титулом; но теперь халиф был ничтожной фигурой в политическом смысле. Да Саладин и не был халифом. Он был курд невысокого рода, которому мусульмане всего мира повиновались только благодаря силе его личности. Но именно этой силы и не хватало его сыновьям.

К концу жизни у Саладина было семнадцать сыновей и одна маленькая дочь. Самым старшим из них был аль-Афдаль, надменный юноша двадцати двух лет, которому отец предназначил унаследовать Дамаск и встать во главе династии Айюбидов. Пока Саладин лежал при смерти, аль-Афдаль призвал к себе всех эмиров в Дамаск, чтобы те принесли ему клятву верности и обещали развестись с женами и лишить наследства детей, если нарушат клятву. Последнее условие возмутило многих из них, а другие не желали ему присягать, если аль-Афдаль сам не поклянется, что не отнимет у них владений. Но когда его отец умер и был похоронен в великой мечети Омейядов, в Дамаске приняли аль-Афдаля как правителя. Его второй по старшинству брат, аль-Азиз, уже правил Египтом в возрасте двадцати одного года и провозгласил себя там независимым султаном. Третий брат, аз-Захир, правил в Халебе и не выказал никакого желания признать старшего брата своим верховным владыкой. Другой, Хидр, который был еще младше, владел Хаураном, но все же признал аль-Афдаля сюзереном. Только двое братьев Саладина еще оставались в живых — Тугтегин, который сменил Туран-шаха в качестве правителя Йемена, и аль-Адиль, чьим амбиции вызывали у Саладина недоверие. Он держал в качестве лена прежнюю франкскую территорию Заиорданье и земли в Джезире вокруг Эдессы. Племянники и двоюродные братья держали лены помельче во всех владениях султана. Правители из дома Занги, Из-за ад-Дин и Имад ад-Дин, владели Мосулом и Синджаром в качестве его вассалов, а в Мардине и Кайфе все еще восседали Ортокиды. Среди прочих вассалов, в большинстве своем успешных полководцев, которых Саладин нанимал себе на службу, самым видным был Бек-Тимур, господин Ахлата.

После смерти Саладина единство ислама начало рушиться. Пока его сыновья ревниво следили друг за другом, на северо-востоке стал назревать заговор с целью возвращения Зангидов к власти в лице Из-за ад-Дина при поддержке Бек-Тимура и Ортокидов. Айюбидов спасли предусмотрительные меры аль-Адиля и внезапная смерть обоих заговорщиков — Из-за ад-Дина и Бек-Тимура, к которой, по слухам, приложили руку его агенты. Сын и наследник Из ад-Дина Нур ад-Дин Арслан и преемник Бек-Тимура Аксункур усвоили этот урок и на время прониклись почтением к аль-Адилю. На юге аль-Афдаль вскоре поссорился с аль-Азизом. Первый неразумно уволил большую часть отцовских министров и полностью доверился аз-Зии ибн аль-Асиру, брату историка ибн аль-Асира, а он сам проводил дни и ночи в удовольствиях с музыкой и вином. Бывшие министры бежали в Каир к аль-Азизу, который принял их с восторгом. По их совету аль-Азиз вторгся в Сирию в мае 1194 года и дошел до стен Дамаска. Аль-Афдаль в страхе обратился к своему дяде аль-Адилю, который пришел с крупными силами из Джезире и переговорил с аль-Азизом в его лагере. Родственники достигли новой договоренности. Аль-Афдаль должен отдать Иудею аль-Азизу, а Латакию и Джабалу — его брату аз-Захиру Халебскому, но аль-Азиз и аз-Захир признают его главенство. Аль-Адиль ничего не получил от сделки, кроме престижа третейского судьи в семейном споре. Мир продлился недолго. Меньше чем через год аль-Азиз снова пошел на Дамаск, и снова аль-Адиль пришел на помощь старшему племяннику. Союзники аль-Азиза среди эмиров начали отходить от него; и аль-Афдаль прогнал его по Иудее в Египет и собрался идти походом на Каир. Этого аль-Адиль не хотел. Он пригрозил помочь аль-Азизу, если аль-Афдаль не вернется в Дамаск. И снова он сумел настоять на своем.

Вскоре стало ясно, что аль-Афдаль не годится в правители. Власть в Дамаске полностью сосредоточилась в руках его визиря аз-Зии, который был виновником того, что почти все вассалы отвернулись от его господина. Аль-Адиль решил, что интересы Айюбидов не терпят во главе семейства столь некомпетентного повелителя. Он изменил курс и объединился с аль-Азизом, с чьей помощью взял Дамаск в июле 1196 года и присоединил к своим владениям все земли аль-Афдаля. Аль-Афдалю позволили с почетом удалиться в городок Сальхад в Хауране, где он отказался от чувственных наслаждений и стал вести благочестивую жизнь, а аль-Азиза признали верховным султаном династии.

Этот порядок просуществовал два года. В ноябре 1198 года аль-Азиз, чье владычество над дядей с самого начала было не более чем номинальным, упал с лошади, охотясь на шакала возле пирамид. 29 ноября он скончался от полученных травм. Его старшему сыну аль-Мансуру было всего двенадцать. Министры его отца, напуганные амбициями аль-Адиля, призвали из Сальхада аль-Афдаля стать регентом в Египте. В январе 1199 года аль-Афдаль прибыл в Каир и встал во главе правительства. Аль-Адиль тогда находился на севере, где осаждал Мардин, чей правитель-Ортокид Юлук-Арслан поднял бунт против власти Айюбидов. Временные затруднения дяди побудили его третьего племянника, эмира Халеба аз-Захира, искать союзников для альянса против него. Аз-Захира на всем протяжении его правления беспокоили неуправляемые вассалы, и он подозревал, что их подзуживает его дядя. В то время как аль-Афдаль послал армию из Египта брать Дамаск, аз-Захир приготовился напасть с севера. К ним присоединились и другие члены семьи, например Ширкух, правитель Хомса. Аль-Адиль поспешил из Мардина, где оставил своего сына аль-Камиля вести осаду, и добрался до Дамаска к 8 июня. Шесть дней спустя к городу подошла египетская армия и после первого же штурма проникла в город, но быстро была выдворена. Аз-Захир и его армия прибыли через неделю, и двое братьев полгода осаждали своего дядю в его столице. Но аль-Адиль был опытным и тонким дипломатом. Постепенно он переманил на свою сторону многих вассалов племянника, включая Ширкуха Хомского, и, когда наконец в январе 1200 года его сын аль-Камиль, одержав победу в Джезире, явился со своей армией, братья, которые уже начали ссориться между собой, разошлись и отступили. Аль-Адиль преследовал аль-Афдаля в Египет и разгромил его войска у Бильбейса. В феврале аль-Афдаль в новом приступе благочестия покорился дяде и вернулся к своей одинокой жизни в Сальхаде. Аль-Адиль стал регентом Египта. Но аз-Захир не был побежден. Следующей весной, пока аль-Адиль еще находился в Египте, он внезапно совершил бросок к Дамаску и уговорил аль-Афдаля снова примкнуть к нему. Аль-Адиль опять поспешил вернуться в столицу и успел попасть в нее перед тем, как его осадили племянники. Но вскоре ему удалось раздуть между ними вражду. Аль-Афдаля подкупили обещанием передать ему города Самосату и Майяфаракин на севере вместо Сальхада. Вассалы аз-Захира один за другим начали отходить от него, и он охотно помирился с аль-Адилем и признал его суровое превосходство. К концу 1201 года аль-Адиль овладел всей империей Саладина и принял титул султана. Аль-Мансур Египетский получил только город Эдессу. Аль-Афдалю так и не позволили править Майяфаракином, который вместе с окрестными землями перешел к четвертому сыну аль-Адиля аль-Музаффару. Старший его сын аль-Камиль правил Египтом от имени отца, второй, аль-Муаззам, был наместником отца в Дамаске, а третий, аль-Ашраф, правил большей частью Джезире из Харрана. Младшие сыновья получали лены по мере взросления, но отец пристально следил за всеми ними. Единство ислама таким образом было восстановлено под властью одного правителя, не столь почитаемого, как Саладин, но более хитроумного и деятельного.

Семейные распри Айюбидов помешали мусульманам предпринять наступление на зарождающееся франкское королевство. Генрих Шампанский постепенно смог восстановить там некоторый порядок. Это была непростая задача, да и положение самого Генриха было довольно шатким. По какой-то причине, которой мы уже не узнаем, его так и не короновали. Возможно, он ждал в долгой надежде когда-нибудь отвоевать Иерусалим, может быть, он видел, что общественное мнение не желает признавать его королевский титул, или, может быть, церковь не хотела сотрудничать с ним. Это упущение ограничивало его власть, особенно над духовенством. После смерти патриарха Ираклия возникли трудности с выбором преемника на его место. В конце концов был назначен малоизвестный священнослужитель по имени Радульф. Когда и он умер в 1194 году, каноники Гроба Господня, тогда находившиеся в Акре, сошлись и избрали патриархом Аймара по прозвищу Монах, архиепископа Кесарийского, и обратились в Рим с просьбой утвердить его избрание. Генрих, недовольный их выбором, разгневался из-за того, что с ним никто не посоветовался, и арестовал каноников. Его действия подверглись острой критике даже со стороны друзей, ибо он не был коронованным королем и потому не имел права вмешиваться. Его канцлер Иосия, архиепископ Тирский, убедил его смириться и умаслить церковь, выпустив каноников с извинениями и подарив племяннику нового патриарха богатый лен недалеко от Акры, и в то же время он получил резкую отповедь от папы. Хотя мир был восстановлен, патриарх, вполне возможно, не желал оказывать услугу Генриху, соглашаясь на его коронацию. С мирскими вассалами Генриху повезло больше. Он заручился поддержкой их лидера Балиана Ибелина, а также военных орденов. Но Ги де Лузиньян все еще с тоской взирал с Кипра на свое бывшее королевство, и его подзуживали пизанцы, которым он обещал богатые концессии и которые были злы из-за на Генриха из-за того, что он отдавал предпочтение генуэзцам. В мае 1193 года Генрих узнал, что пизанская колония в Тире составила заговор с целью захвата города и передачи его Ги. Он сразу же арестовал главарей и приказал сократить численность колонии до тридцати человек. Пизанцы в ответ совершили набег на прибрежные деревни между Тиром и Акрой. Поэтому Генрих выгнал их из самой Акры.

Коннетаблем королевства был брат Ги Амори де Лузиньян, который и привез Ги в Палестину много лет назад, но ему удалось установить добрые отношения с местными баронами. Его женой была Эшива Ибелин, племянница Балиана и дочь злейшего врага Ги Балдуина из Рамлы; в прошлом он не был верным мужем, но теперь примирился с ней. Он выступил за пизанцев, но добился только того, что Генрих арестовал его самого за вмешательство в его дела. Великие магистры госпитальеров и тамплиеров вскоре уговорили Генриха отпустить Амори, но тот посчитал благоразумным уехать в Яффу, где король Ричард назначил губернатором его брата Готфрида. Он не ушел с поста коннетабля, но, по разумению Генриха, утратил его, и он в 1194 году назначил коннетаблем Жана Ибелина, сына Балиана и брата Изабеллы по матери. Примерно в то же время был заключен мир с пизанцами, им вернули квартал в Акре, и с тех пор они признавали власть Генриха.

Общее примирение стало возможным благодаря смерти короля Ги на Кипре в мае 1194 года. Его устранение придало прочность положению Генриха и лишило пизанцев и других несогласных кандидата-соперника. Ги завещал власть над Кипром старшему брату Готфриду. Но Готфрид вернулся во Францию, и кипрские франки без колебаний призвали занять его место Амори из Яффы. Генрих как представитель королей Иерусалима сначала потребовал, чтобы с ним посоветовались насчет выбора преемника, но не смог настоять на своем; и они с Амори вскоре осознали, что должны быть заодно. Коннетабль Кипра Балдуин, бывший сеньор Бейсана, прибыл в Акру и уговорил Генриха признать Амори и навестить его на Кипре. Они переговорили весьма дружелюбно и запланировали заключить тесный альянс, скрепив его обручением трех юных сыновей Амори — Ги, Жана и Гуго — с тремя дочерьми Изабеллы — Марией Монферратской и Алисой, и Филиппой Шампанской. Таким образом они надеялись объединить свои владения в следующем поколении, но двое маленьких принцев умерли на Кипре слишком рано. Фактически заключен был только один брак — между Гуго и Алисой и в свое время принес династический плод. Подобная договоренность была жизненно необходима, ведь, чтобы франкские владения на Кипре могли послужить франкам в Палестине и дать им надежную опору, две страны должны были сотрудничать между собою. Не только переселенцы с Запада постоянно испытывали искушение поселиться на приятном острове, а не на мелких лоскутах, оставшихся от палестинского королевства, из которых уже нельзя было выкроить никаких ленов, но лишившиеся владений бароны самой Палестины были не прочь перебраться за неширокое море. Если кипрские сеньоры в случае опасности будут готовы приплыть на материк и сражаться за Крест, тогда Кипр будет представлять ценность для франкского Востока. Если же между ними будет взаимное непонимание, Кипр мог породить опасную центробежную силу.

Несмотря на все свое расположение, Амори не был готов раболепствовать перед Генрихом. Он уже стремился к королевскому титулу для себя, чтобы четко определить природу своей власти и для своих подданных и поселенцев, и для иностранных держав. Однако он чувствовал, что ему требуется санкция более высокого рода. Видимо, прошлая история иерусалимских королей не внушала ему желания обращаться за коронацией к папе. Восточный император, разумеется, никогда не даст ему короны. Поэтому он, недальновидно с точки зрения будущих событий, обратился к императору Запада Генриху VI. Император как раз планировал крестовый поход, и король-клиент на Востоке прекрасно ему подходил. В октябре 1195 года посол Амори Ренье Джебейльский от имени своего господина принес императору присягу за королевство Кипр. Дело было в Гельнхаузене, возле Франкфурта. Сюзерен прислал Амори королевский скипетр, и коронация состоялась в сентябре 1197 года, и для участия в церемонии в Никосии прибыл имперский канцлер Конрад, епископ Хильдесхаймский, и Амори принес ему присягу. Правительство страны было устроено в строгом соответствии феодальным обычаям, разработанным в Иерусалимском королевстве, тамошний Высокий суд был эквивалентом Высокого суда Иерусалима, и законы Иерусалима с поправками, внесенными его королями, считались действительными на территории острова. Для организации местной церкви Амори прибег к помощи папы, который поручил архидиакону Латакии и Алену, архидиакону Лидды и канцлеру Кипра, разделить остров на епископства, как посчитают наилучшим. Они учредили архиепископство в Никосии, где воссел Ален, и епископства в Пафосе, Фамагусте и Лимасоле. Греческие епископы не были выдворены немедленно, но потеряли свои десятины и большую часть земель в пользу новых латинских назначенцев.

Хотя Генрих Шампанский и не смог получить контроля над Кипром, бароны его королевства теперь были ему верны. Более того, его противники с радостью удалились на Кипр, оставив палестинские земли его друзьям. Бывшие владетели Хайфы, Кесарии и Арсуфа возвратились в свои баронства, а Саладин перед смертью презентовал Балиану Ибелину ценный лен Каймон, или Тель-Каймун, на склонах Кармеля. Генриху была необходима дружба Ибелинов, отчима и братьев его жены, чтобы его авторитет стал общепризнанным. Но боYльшую проблему представляло княжество Антиохийское.

Боэмунд III Антиохийский, также правивший Триполи от имени своего юного сына, сыграл довольно неоднозначную роль в период завоевательных войн Саладина и Третьего крестового похода. Он не особенно старался помешать Саладину захватить его замки в долине Оронта в 1188 году или вернуть Латакию и Джабалу, которые выдал мусульманам его служащий-сарацин, кади Мансур ибн Набиль. Он охотно договорился с Саладином о перемирии, которое позволило ему удержать Антиохию и ее гавань Святой Симеон. Триполи для его сына удалось спасти только благодаря вмешательству сицилийского флота. Когда Фридрих Швабский и остатки армии Барбароссы прибыли в Антиохию, Боэмунд сделал им скромное предложение: не повоюют ли они за него против мусульман на севере, но, когда они двинулись на юг, он не принял активного участия в походе, разве что нанес почтительный визит к королю Ричарду на Кипр. Между тем он переметнулся в другой лагерь. Как только его кузен Раймунд Триполийский умер и он заполучил его наследство для своего сына, он сразу же поддержал Ги де Лузиньяна и его друзей, вероятно из страха, как бы Конрад Монферратский не задумал отнять у него Триполи. Боэмунд не желал иметь сильного и воинственного короля у своих южных границ, так как все его силы были сосредоточены на ссоре с его северным соседом — Рубенидом, правителем Армении Левоном II, братом и наследником Рубена III.

По своем приходе к власти в 1186 году Левон стал искать союза с Боэмундом и признал его сюзеренитет. Оба правителя объединились ради того, чтобы отразить набег туркменов в 1187 году, и вскоре после этого Левон женился на племяннице принцессы Сибиллы. Примерно в то же время он одолжил крупную сумму денег Боэмунду. Но на этом их дружба и закончилась. Боэмунд не торопился выплачивать заем, и, когда Саладин вторгся на территорию Антиохии, Левон постарался сохранить нейтралитет. В 1191 году Саладин разрушил великую крепость Баграс, которую вырвал у тамплиеров. Едва только ушли его рабочие, как явился Левон и снова занял Баграс и отстроил крепость. Боэмунд потребовал вернуть ее тамплиерам, а когда Левон отказался, пожаловался Саладину. Саладин был слишком занят другими делами, чтобы вмешиваться, и Баграс остался в руках у Левона. Но то, что Боэмунд обратился к Саладину, привело его в бешенство. К тому же его возмущение раздувала жена Боэмунда Сибилла, которая надеялась на его помощь в деле обеспечения антиохийского наследства своему собственному сыну Гийома в ущерб пасынкам. В октябре 1191 года Левон пригласил Боэмунда приехать в Баграс и обсудить все эти вопросы. Боэмунд прибыл в сопровождении Сибиллы и ее сына и согласился остановиться в стенах замка. Едва лишь он вошел в двери, как хозяин замка захватил его в плен со всей его свитой и сказал, что отпустит его, только если он передаст верховную власть над Антиохией Левону. Боэмунд скрепя сердце принял условия, возможно под уговорами Сибиллы, которая надеялась, что Левон, как верховный правитель Антиохии, сделает наследником ее сына. Маршал Боэмунда Бартелеми Тирель и племянник по жене Хетум Сасунский отправились с армянскими войсками в Антиохию, чтобы приготовить город к новому правлению.

Когда делегация прибыла в Антиохию, тамошние бароны, которые не питали сильной привязанности к Боэмунду и многие были армянского происхождения, с готовностью приняли Левона как правителя и позволили Боэмунду ввести в город армянских солдат и поселить их во дворце. Но горожане, равно греки и латиняне, пришли в ужас. Они полагали, что Левон намерен самолично распоряжаться в городе и что теперь над ними поставят армян. Как-то раз некий армянский солдат неуважительно отозвался о святом Иларии, французском епископе, которому была посвящена дворцовая часовня, келарь, присутствовавший при этом, стал бросать в него камни. Во дворце тут же начался мятеж и вскоре распространился по всему городу. Армян выгнали, и они благоразумно ушли вместе с Хетумом Сасунским назад в Баграс. После этого горожане собрались в соборе Святого Петра во главе с патриархом и учредили коммуну, взяв на себя управление городом. Чтобы узаконить свое положение, избранные ими представители поспешили присягнуть на верность старшему сыну Боэмунда Раймунду до возвращения самого Боэмунда. Раймунд принял их присягу и признал претензии. Между тем гонцы отправились к его брату Боэмунду Триполийскому и Генриху Шампанскому с просьбой прийти и спасти Антиохию от армян.

Этот эпизод показал, что, хотя бароны Антиохии были готовы зайти еще дальше своих иерусалимских кузенов в деле солидаризации с христианами Востока, именно торговые круги сопротивлялись такому слиянию. Однако нынешние обстоятельства отличались от тех, что сложились в королевстве несколькими годами ранее. И франки, и греки считали армян дикими горцами. Латинская церковь в лице патриарха благосклонно отнеслась к коммуне, однако едва ли она играла ведущую роль в ее возникновении. Патриарх Радульф II был человеком слабым и уже немолодым, и он лишь недавно сменил собою грозного Эмери Лиможского. Скорее всего, основными инициаторами были итальянские купцы, боявшиеся за свою торговлю при господстве армян. Сама идея коммуны легче пришла бы в голову итальянцам, нежели французам. Но кто бы ни был зачинщиком создания коммуны, вскоре первую скрипку в ней стали играть антиохийские греки.

Боэмунд Триполийский поспешил в Антиохию в ответ на зов брата, и Левон понял, что упустил свой шанс. Вместе с пленниками он вернулся к себе в столицу, в Сис. В начале следующей весны вмешаться решил Генрих Шампанский. К счастью, сарацины после смерти Саладина не имели возможности вести агрессивные действия, но столь опасной ситуации тем не менее нужно было положить конец. Когда Генрих двинулся на север, его встретило посольство от ассасинов. Горный Старец Синан недавно умер, и его преемник стремился поскорее возродить дружбу, существовавшую прежде между сектой и франками. Он прислал извинения за убийство Конрада Монферратского — Генрих легко простил ассасинам этот проступок — и пригласил Генриха посетить его замок в Аль-Каф. Там, на скалистом гребне в горах Ан-Нусайри, Генриху предложили всевозможные развлечения. Ему показали, как охотно сектанты жертвуют собой по приказу шейха, пока он не взмолился прекратить демонстрацию. Он уехал нагруженный драгоценными дарами и с дружеским обещанием ассасинов убить любого его врага, ему достаточно лишь назвать его имя.

Из Аль-Кафа Генрих двинулся вверх по побережью к Антиохии, где ненадолго задержался, а затем продолжил путь в Армению. Левон, не желая вступать в открытую войну, встретился с ним перед Сисом, готовый договориться. Они согласились на том, что Боэмунда выпустят без всякого выкупа, что Баграс и окружающая территория будут признаны армянскими и что оба правителя будут считаться равными по положению. Чтобы скрепить договор и, как надеялись, в конечном итоге объединить княжества, наследник Боэмунда Раймунд должен был жениться на племяннице Левона, на предполагаемой престолонаследнице Алисе, дочери Рубена III. Алиса, правда, была уже замужем за Хетумом Сасунским. Но эту помеху было легко преодолеть. Хетума постигла внезапная, но весьма своевременная смерть. Договор обещал мир для севера, и Генрих как его устроитель показал себя достойным наследником первых королей Иерусалима. Он вернулся на юг, а его репутация значительно выросла.

Левон, однако, не был удовлетворен в своих честолюбивых стремлениях. Зная, что Амори Кипрский стремится стать королем, он последовал его примеру. По законам того времени считалось, что корону может даровать только император или, по разумению франков, римский папа. Византия, отрезанная завоеваниями сельджуков и от Киликии, и от Сирии, была уже недостаточно могущественна, чтобы ее титулы имели какой-то вес для франков, которых и хотел впечатлить Левон. Поэтому он обратился к императору Запада Генриху VI. Генрих стал тянуть и изворачиваться. Он надеется вскоре сам приехать на Восток и тогда уж и заняться армянским вопросом. Тогда Левон обратился к папе Целестину III. Он налаживал связи с Римом еще при Клименте III, намекая, что подчинит армянскую церковь папству, ибо он знал, что франки никогда не признают сюзереном главу еретического государства. Его собственное духовенство, ревниво относившееся к своей независимости и догматам, яростно сопротивлялось любым заигрываниям с латинянами. Но Левон был терпелив и настойчив. В конце концов ему удалось убедить своих недовольных епископов, что папское владычество будет исключительно номинальным и ничего не изменит, а папских легатов заверили, что епископы единодушно поддержали грядущие перемены. Папа велел своим легатам проявлять выдержку и такт, поэтому они не задавали лишних вопросов. Между тем император Генрих, который уже пообещал корону Амори, дал такое же обещание и Левону взамен на признание его прав сюзерена на Армению. Фактическая коронация должна была состояться по его прибытии. Император так и не приехал на Восток, но в январе 1198 года, вскоре после его смерти, его канцлер Конрад Хильдесхаймский прибыл в Сис вместе с папским легатом Конрадом, архиепископом Майнцским, и присутствовал на торжественной церемонии коронации. Восточный император Алексей Ангел, надеясь сохранить хоть какое-то влияние в Киликии, за несколько месяцев до того прислал Левону царскую корону, которую тот с благодарностью принял. Армянский католикос Григор Апират возложил корону на голову Левона, а Конрад вручил ему королевский скипетр. На церемонии присутствовали православный епископ Тарса, яковитский патриарх и послы от халифа, а также и множество дворян из Антиохии. Левон мог с полным правом утверждать, что его титул признали все его подданные и соседи.

Это был великий день для армян, которые увидели в этом событии возрождение древнего армянского царства, и он завершил интеграцию княжества Рубенидов в мир франкского Востока. Однако сомнительно, чтобы политика Левона принесла выгоду армянам в целом, ибо она отделила армян древней Великой Армении, родины его народа, от их южных братьев. И после недолгого срока славы киликийским армянам суждено было понять, что в итоге слияние с Западом не принесло им практически никакой пользы.

Архиепископ Конрада прибыл на Восток по причине того, что император Генрих твердо решил выступить зачинателем нового крестового похода. Ввиду преждевременной смерти его отца Фридриха германский вклад в Третий поход оказался ничтожным и ни к чему не привел. Генрих питал амбициозные планы сделать свою империю по-настоящему международной; и его первой задачей, как только он надежно укрепит свои позиции в Европе, должно было стать восстановление престижа Германии в Святой земле. Строя планы великого похода, который поставит все Средиземноморье под его власть, он также договорился о том, чтобы еще до него в путь выступила германская экспедиция, которая должна была прямиком плыть в Сирию. Архиепископ Конрад Майнцский и Адольф, граф Голштейнский, отправились из Бари с большим войском, набранным в основном в Рейнской области и герцогствах Гогенштауфенов. Первые контингенты прибыли в Акру в августе, но их предводители задержались на Кипре до коронации Амори. Герцог Брабантский Генрих со своими людьми двинулся в путь несколько раньше.

Генрих Шампанский встретил их без удовольствия. Он уже знал по собственному опыту, какая это безрассудная глупость — провоцировать никому не нужную войну. Его главными советниками были Ибелины, отчим и братья его жены, и сеньоры Тивериады, пасынки Раймунда Триполийского. Они, верные семейным традициям, рекомендовали ему добиться взаимопонимания с мусульманами и при помощи тонкой дипломатии стравливать сыновей и братьев Саладина друг с другом. Эта политика оказалась успешной, и благодаря ей был сохранен мир, необходимый для возрождения христианского королевства, несмотря на провокации разбойного эмира Бейрута Усамы, которого не могли укротить ни аль-Адиль в Дамаске, ни аль-Азиз в Каире.

Бейрут и Сидон пока еще находились в руках мусульман, отделяя королевство от графства Триполи. В начале 1197 года этот разрыв сократился благодаря возвращению Джебейля. Его вдовствующая госпожа Стефания де Мильи была племянницей Рено Сидонского и обладала таким же талантом договариваться с мусульманами. Благодаря интригам с тамошним курдским эмиром она сумела вновь занять город без единого выстрела и передать его своему сыну.

Германцы же прибыли, твердо намеренные воевать. Не задержавшись, чтобы посоветоваться с правителями Акры, первые новоприбывшие отправились прямиком на мусульманские земли в Галилее. Вторжение переполошило мусульман. Аль-Адиль, которому принадлежала территория, призвал родственников забыть о ссорах и объединиться с ним. Едва только германцы пересекли границу, как стало известно о приближении аль-Адиля. Слухи преувеличили размеры его армии, и, не дожидаясь встречи с ней, германцы в панике бежали в Акру, причем рыцари в спешке бросили своих пеших солдат. Казалось вероятным, что аль-Адиль пойдет на Акру, не встречая сопротивления. Но Генрих по совету Гуго Тивериадского немедленно собрал своих рыцарей и всех боеспособных итальянцев, которых смог найти, чтобы послать подкрепление немецкой пехоте, которая оказалась похрабрее своих вождей и теперь приготовилась твердо стоять перед лицом врага. Аль-Адиль был не готов идти на риск решающего сражения, но не хотел и понапрасну гонять свою армию. Он развернулся на юг и пошел на Яффу. Яффа была хорошо укреплена, но гарнизон ее был невелик, и Генрих не имел возможности его пополнить. Амори де Лузиньян правил городом до того, как перебрался на Кипр. Тогда Генрих предложил поддержать Амори, если он защитит город. Пусть лучше там будут киприоты, чем мусульмане или безответственные немцы. Как только до Амори дошло его предложение, он тут же послал одного из своих баронов по имени Рено Барле взять командование в Яффе на себя и приготовиться к предстоящей осаде. Но Рено был человеком легкомысленным. Вскоре в Яффу пришли вести, что он проводит дни в беззаботных увеселениях и даже не собирается отказывать какое-либо сопротивление аль-Адилю. Поэтому Генрих собрал те войска, которые могла выделить Акра, и обратился к тамошней пизанской общине с просьбой предоставить подкрепления.

10 сентября 1197 года его силы собрались во дворе дворца, и Генрих осматривал их из окна верхней галереи. В этот миг в зал вошли посланцы от пизанской общины. Генрих повернулся к ним навстречу, а потом, забыв, что за его спиной, шагнул назад и выпал прямо в открытое окно. Его карлик Алый стоял рядом и схватил его за одежду. Но Генрих был тяжелый, а карлик — очень легкий. Они вместе рухнули на булыжник и разбились насмерть.

Внезапная гибель Генриха Шампанского повергла в оцепенение все королевство. Его очень любили. Не обладая от природы большими талантами, он благодаря такту, упорству и надежным советникам оказался способным правителем, готовым учиться на собственном опыте. Он сыграл немалую роль в том, чтобы обеспечить дальнейшее существование королевства. Но бароны не могли позволить себе тратить время на траур. Нужно было как можно скорее найти нового правителя, чтобы разобраться с сарацинской угрозой и решить все обычные задачи правительства. Вдова Генриха, принцесса Изабелла была слишком подавлена горем, чтобы взять правление на себя, но, оставаясь наследницей королевской династии, она была ключевой фигурой. Из ее детей от Генриха остались две маленькие девочки, Алиса и Филиппа. Ее дочери от Конрада Монферратского, которую по отцу называли Маркизой, было всего пять лет. Но бароны, признавая ее наследницей, считали своей задачей выбрать ее будущего мужа. К сожалению, им не удалось договориться насчет подходящей кандидатуры. Гуго Тивериадский и его сторонники предложили его брата Рауля. Его род — Фокамберги из Сент-Омера — был одним из самых прославленных во всем королевстве. Но он был беден, его земли в Галилее отняли мусульмане, и к тому же Рауль был младшим сыном. Большинство считало, что ему недостает богатства и престижа. В частности, против его кандидатуры выступали военные ордена. Пока продолжались дебаты, из Яффы пришли вести, что она пала без борьбы. Герцог Брабантский еще раньше отправился ее спасать. Теперь же он повернул к Акре и взял управление на себя. Несколько дней спустя, 20 сентября, с Кипра прибыли Конрад Майнцский и немецкие вожди. Конрад как прелат Западной империи, доверенное лицо императора и друг будущего папы Иннокентия III пользовался огромным авторитетом. Когда он предложил передать трон королю Кипра Амори, никто не возразил, кроме патриарха Аймара Монаха, но собственное духовенство его не поддержало. Выбор казался превосходным. Первая жена Амори Эшива Ибелин недавно умерла, и он мог свободно жениться на Изабелле. Хотя многие сирийские бароны никак не могли забыть, что он из Лузиньянов, по всей видимости, он отказался от всякой партийной политики и выказал себя куда более одаренным человеком, нежели его младший брат Ги. Его избрание порадовало папу, которому казалось разумным соединить Латинский Восток под одной главой. Но у канцлера Конрада были несколько более тонкие мотивы. Амори был обязан своей короной императору Генриху, чьим вассалом он таким образом стал. Следовательно, как король Иерусалимский не должен ли он поставить новое королевство под власть императора? Сам Амори не колебался. Он прибыл в Акру не раньше 1198 года. На утро после приезда его обвенчали с принцессой Изабеллой, а несколько дней спустя патриарх короновал их королем и королевой Иерусалима[20].

Союз корон не был столь полным, как надеялись папа и имперцы. Амори с самого начала дал всем понять, что два королевства будут управляться раздельно и что ни монеты с Кипра не пойдет на оборону материковых владений. Сам он был единственным, кто связывал обе страны. Кипр был наследственным королевством, и унаследовать его должен был сын Амори Гуго. В Иерусалимском королевстве признавалась передача короны по наследству, но Высокий суд оставлял за собой право назначать короля. Там Амори был обязан своим положением жене. Если он умрет, она может снова выйти замуж, и ее новый муж будет считаться королем. А ее наследницей была ее дочь Мария Монферратская. Даже если она родит Амори сына, вряд ли ребенок от четвертого брака сможет претендовать на первенство перед ребенком от второго. Хотя на самом деле у них выжило две дочери — Сибилла и Мелисенда.

Хотя Амори считал себя фактически только регентом, он был способным и активным правителем. Он убедил Высокий суд присоединиться к нему и пересмотреть конституцию с целью четкого определения королевских прав. В частности, он взял себе за правило советоваться с Раулем Тивериадским, его соперником на трон, которого, как мы знаем, он уважал, но недолюбливал. Рауль был известным знатоком законов, и было вполне естественно попросить его отредактировать Livre au Roi, «Книгу короля», как было названо новое издание законов. Но Амори боялся, что ученость Рауля могут использовать против него. В марте 1198 года, когда король с двором объезжал сады вокруг Тира, к нему галопом подскакали четыре германских всадника и напали на него. Короля спасли, и он серьезно не пострадал. Нападающие отказались сознаться, кто их послал, но Амори заявил, что виновен Рауль, и приговорил его к изгнанию. Рауль, как на то было его право, потребовал суда равных, и тогда брат королевы Жан Ибелин уговорил короля передать дело на рассмотрение Высокому суду, который и постановил, что король поступил неправомерно, изгнав Рауля без следствия. Дело разрешилось только тогда, когда, вероятно благодаря тактичному вмешательству Жана Ибелина, сам Рауль заявил, что отправляется в ссылку добровольно, раз уж он лишился доверия короля, и уехал в Триполи. Этот эпизод показал баронам, что они не смогут безнаказанно противостоять королю, но он же показал и Амори, что он должен соблюдать конституцию.

Амори проводил энергичную и гибкую внешнюю политику. В октябре 1197 года, перед тем как он согласился воссесть на трон, он помог Генриху Брабантскому воспользоваться тем, что мусульмане сосредоточились в Яффе, и непредвиденно прислал к нему экспедицию из немцев и брабантцев, чтобы отвоевать Сидон и Бейрут. Сидон уже был разрушен мусульманами, которые считали его оборону бессмысленной. Когда туда прибыли крестоносцы, они нашли город в руинах. Разбойный эмир Усама в Бейруте, узнав, что аль-Адиль не пришлет ему помощи, решил разрушить свой город. Но он слишком поздно начал. Когда Генрих и его войска подошли к Бейруту, оказалось, что стены уже разобраны, поэтому они с легкостью вошли в город, притом что его основная часть была не тронута, и вскоре его смогли восстановить. Бейрутский лен отдали брату королевы Жану Ибелину. Так как Джебейль уже вернули его христианским сеньорам, королевство снова получило общую границу с графством Триполи. Но побережье вокруг Сидона пока еще не было очищено от врага, который по-прежнему владел половиной окраин.

Воодушевленные своим успехом в Бейруте, германские крестоносцы во главе с архиепископом вознамерились идти на Иерусалим. Сирийские бароны, надеявшиеся восстановить мир с аль-Адилем на основе того, что они уступят ему Яффу и оставят себе Бейрут, напрасно пытались их отговорить. В ноябре 1197 года германцы вошли в Галилею и осадили великую крепость Торон. Таким мощным был их первый приступ, что мусульманский гарнизон вскоре предложил отдать им замок, где в казематах сидело пятьсот пленных христиан, если защитникам гарантируют жизнь и возможность забрать личное имущество. Но архиепископ Конрад настаивал на безоговорочной капитуляции, и франкские бароны, которые очень хотели подружиться с аль-Адилем и боялись, что резня спровоцирует мусульманский джихад, предупредили султана, что германцы не намерены щадить ничьих жизней. Оборона продолжилась с новой силой, и аль-Адиль убедил своего племянника аль-Азиза прислать армию из Египта, чтобы разделаться с захватчиками. Германцы начали уставать и воевали уже не так энергично. Между тем в Акру пришли вести, что в сентябре умер император Генрих VI. Поэтому многие вожди крестоносцев захотели срочно вернуться домой. А когда затем стало известно о гражданской войне в Германии, Конрад и его сподвижники решили бросить осаду. 2 февраля 1198 года с юга подошла египетская армия. Германские рядовые и рыцари были готовы сражаться, как вдруг по войскам внезапно разнесся слух, что канцлер и великие сеньоры бежали.

Наступила общая паника. Вся рать обратилась в бегство и не останавливалась до тех пор, пока не добралась до безопасного Тира. Несколько дней спустя они отправились в обратный путь в Европу. Весь крестовый поход обернулся полным провалом и никак не помог германцам восстановить свой престиж. Однако они помогли вернуть Бейрут франкам и оставили за собой один просуществовавший еще долго институт в виде учреждения ордена тевтонских рыцарей.

Старые военно-религиозные ордена, хотя официально и считались международными, принимали к себе мало немцев. Во времена Третьего похода несколько купцов из Бремена и Любека организовали гостиницу для германцев в Акре по примеру госпиталя Святого Иоанна. Ее посвятили Деве Марии, и она заботилась о немецких паломниках. Прибытие германской экспедиции в 1197 году неизбежно усилило ее значение. Некоторые рыцари-крестоносцы решили не возвращаться в Германию сразу же и взяли за образец орден госпитальеров, возникший за век до того. Организация включила в себя этих рыцарей, а в 1198 году получила признание короля и папы в качестве военного ордена. Вероятно, канцлер Конрад знал, что чисто германский орден может стать весьма полезным в продвижении имперских замыслов, и сам сыграл важную роль в его основании. Вскоре орден получил богатые поместья в Германии и начал приобретать замки в Сирии. Его первым владением стала башня над воротами Святого Николая в Акре, пожалованная Амори на условии, что рыцари отдадут ее назад по приказу короля. Вскоре после этого они купили замок Монфор, который переименовали в Штаркенберг, в холмах, возвышающихся над Тирской лестницей. Орден, подобно тамплиерам и госпитальерам, предоставлял воинов для обороны франкского Востока, но ничуть не облегчал управление королевством.

Сразу после отъезда германских крестоносцев Амори открыл переговоры с аль-Адилем. Аль-Азиз быстро вернулся в Египет, и аль-Адиль, которому не терпелось заполучить в свои руки все наследие Айюбидов, не желал ссориться с франками. 1 июля 1198 года они подписали договор, по которому аль-Адилю доставалась Яффа, а франкам — Джебейль и Бейрут, а Сидон они делили между собой. Договору суждено было продлиться пять лет и восемь месяцев. Он оказался полезным для аль-Адиля, ибо развязал ему руки в ноябре после смерти аль-Азиза для вторжения в Египет и присоединения земель покойного султана. Его усилившееся могущество еще больше настроило Амори в пользу того, чтобы поддерживать с ним мирные отношения, тем более что в Антиохии снова возникли осложнения.

Боэмунд III участвовал в осаде Бейрута и по возвращении решил атаковать Джабалу и Латакию. Но ему пришлось срочно вернуться домой. Прекрасный план, по которому Киликия и Антиохия должны были объединиться в лице его сына Раймунда и его армянской невесты, сорвался с неожиданной смертью Раймунда в 1197 году. Он оставил маленького сына Раймунда-Рубена, которому по праву наследства должна была достаться Антиохия. Но Боэмунд III уже близился к шестидесяти годам и едва ли дожил бы до совершеннолетия внука. Существовала большая опасность того, что в годы регентства при мальчике возобладают его армянские родственники. Боэмунд отослал вдову Алису с ее новорожденным сыном в Армению, возможно потому, что планировал сделать преемником одного из сыновей Сибиллы, а возможно, и потому, что считал, что там им будет безопаснее. Это произошло примерно во время коронации Левона, и Конрад Майнцский, которому не терпелось обеспечить трон Антиохии одному из вассалов его господина и таким образом увенчать свои труды в Акре, поспешил из Сиса в Антиохию, где вынудил Боэмунда созвать баронов и заставить их поклясться в том, что они поддержат Раймунда-Рубена в качестве его преемника.

Лучше бы Конраду было уехать в Триполи. Боэмунд, граф Триполи, второй сын Боэмунда III, был весьма честолюбивым и не особенно щепетильным молодым человеком, который прекрасно разбирался в законах и был способен найти оправдание своим самым вопиющим поступкам. У него были натянутые отношения с церковью. Некогда он поддержал пизанцев, очевидно за деньги, в споре из-за каких-то земель с епископом Триполи, и, когда епископ, Петр Ангулемский, был назначен антиохийским патриархом и выбрал преемника на свое место в Триполи с неканонической спешкой, папа принял его объяснение, что, дескать, при таком правителе, как Боэмунд, церковь не могла рисковать и тянуть с назначением. Боэмунд был твердо намерен обеспечить наследственную передачу Антиохии и сразу же отказался признать действительность присяги, принесенной в пользу Раймунда-Рубена. Ему требовались союзники. На его сторону охотно встали тамплиеры, рассерженные на то, что Левон не отдал им Баграс. Госпитальеров, хотя никогда не стремились сотрудничать с тамплиерами, удалось привлечь рассчитанными дарами. Пизанцев и генуэзцев подкупили обещанием торговых концессий. А самое важное, сама антиохийская коммуна была напугана армянской угрозой и враждебно настроена к любым действиям, которые предпринимали бароны. В конце 1198 года Боэмунд Триполийский вдруг объявился в Антиохии, выдворил своего отца и заставил коммуну принести присягу ему самому.

Но у Левона был один внушительный союзник — папа Иннокентий III. Как бы папство, быть может, ни сомневалось по поводу подчинения армянской церкви Риму, Иннокентий не желал отталкивать от себя нового вассала. От Левона и его католикоса в Рим посыпались глубоко почтительные послания и прошения, и папа не мог их игнорировать. Вероятно, из-за оппозиции церкви молодой Боэмунд позволил своему отцу вернуться в Антиохию, а сам уехал в Триполи; но каким-то образом ему удалось помириться со старым князем, который сделал разворот и примкнул к нему. Тем временем тамплиеры использовали в Риме все свое влияние. Но Левон игнорировал намеки церкви о том, что должен вернуть Баграс ордену, ибо Баграс был стратегически важен для него, если он хотел контролировать Антиохию. Левон пригласил старого князя Боэмунда и патриарха Петра обсудить проблему, но его неуступчивость заставила патриарха склониться на сторону Боэмунда Триполийского. Церковь в Антиохии встала на сторону коммуны и орденов, выступив против армянского наследника. Когда Боэмунд III умер в апреле 1201 года, Боэмунд Триполийский без труда воцарился в городе. Но многие из дворян, помня свою клятву и боясь самодержавных наклонностей Боэмунда, бежали ко двору Левона в Сис.

В ближайшую четверть века христиан Северной Сирии отвлекала война за антиохийское наследство, и задолго до ее окончания обстановка на Востоке радикально переменилась. К счастью, ни сельджукским князьям Анатолии, ни Айюбидам не хватало сил, чтобы начать там завоевательную войну. За смертью сельджукского султана Кылыч-Арслана II последовала долгая война между его сыновьями. Почти десять лет прошло, прежде чем один из младших сыновей, правитель Токата Рукн ад-Дин Сулейман-шах сумел объединить родовые земли. Сельджуки совершили набег на Киликию в 1193 году и потом еще раз в 1201-м, чем отвлекли Левона в критический момент, когда Боэмунд III лежал при смерти. Но когда Рукн ад-Дин смог найти время среди войн с братьями и пришедшими в упадок Данишмендидами, он использовал передышку для нападения на Грузию, чья великая царица Тамара казалась куда более опасной угрозой для ислама, чем какой-либо латинский властелин. В Халебе сын Саладина аз-Захир очень нервничал из-за намерений своего дяди аль-Адиля, чтобы рисковать и предпринимать чужеземные походы. Антиохийцы имели возможность свободно продолжать свои ссоры без какого-либо вмешательства со стороны мусульман. В Акре король Амори взирал на междоусобицу на севере со всевозрастающим нетерпением. Он симпатизировал Левону и юному Раймунду-Рубену, а не воинственному Боэмунду, но никогда не пытался активно ввязываться в их ссору. Главным образом он старался не допустить войны с аль-Адилем. Ходили слухи, что Европа собирает огромный крестовый поход. Пока же он не прибыл, нужно поддерживать мир. Аль-Адиль, со своей стороны, не мог рассчитывать на верность и поддержку своих племянников и кузенов, если только серьезная агрессия христиан не спровоцирует священную войну.

Сохранение мира не всегда давалось легко. В конце 1202 года у Акры пристала фламандская эскадра. Она пересекла Гибралтар под началом шателена Брюгге Жана Нельского. Несколько дней спустя горстка рыцарей во главе с епископом Готье Отенским и графом де Форе прибыла на кораблях из Марселя. За ними последовала другая группа французских рыцарей, приплывших из Венеции, включая Этьена дю Перша, Робера де Монфора и Рено II, графа Дампьерского. Три группы в целом насчитывали всего несколько сотен человек, они составляли крошечную долю великой Христовой рати, которая плыла из Далмации, но вскоре после этого Рено де Монмирай, оставивший это войско в Заре, привез новость о том, что пройдет еще некоторое время, прежде чем экспедиция появится в Сирии, если появится вообще. Подобно всем новоприбывшим, французские рыцари были твердо намерены тут же идти сражаться за Святой Крест. Они ужаснулись, когда король Амори стал убеждать их проявить терпение. Рено Дампьерский оскорбил короля в лицо, назвав его трусом, и, назначив самого себя вождем, уговорил рыцарей пойти на службу к Боэмунду Триполийскому. Они отправились к нему в Антиохию и благополучно прошли через графство Триполи. Но Джабала и Латакия все еще находились в руках мусульман. Эмир Джабалы был человек мирный и поддерживал прекрасные отношения со своими соседями-христианами. Он предложил путникам гостеприимство, но предупредил их, что для того, чтобы благополучно пройти через территорию Латакии, они должны получить охранную грамоту от его сюзерена — аз-Захира Халебского. Он предложил сам написать султану, который выполнил бы эту просьбу, так как был заинтересован в разжигании гражданской войны в Антиохии. Но Рено и его товарищи не желали ждать. Они продолжили путь мимо Латакии, чей эмир, намереваясь исполнить свой долг мусульманина, заманил их в засаду и взял в плен многих из них, а остальных перебил.

Сам Амори иногда позволял себе совершать рейды на мусульман. Когда эмир укрепился возле Сидона и начал грабить христианские поселения на побережье, а аль-Адиль не предложил возместить ущерб, Амори в отместку послал корабли на перехват богатого конвоя из Египта, который плыл в Латакию, и возглавил рейд в Галилею. Аль-Адиль пошел к нему навстречу, но, хотя и дошел до самой горы Фавор, отказался вступать в бой. Так же он не отреагировал агрессией, когда христианский флот вошел в дельту Нила, поднялся выше Розетты и разграбил городок Фува. Примерно в то же время госпитальеры из Крака и Маркаба совершали набеги на Хаму, эмират внучатого племянника аль-Адиля аль-Мансура, хотя и без долговременного успеха.

В сентябре 1204 года Амори и аль-Адиль заключили между собой мирный договор сроком на шесть лет. Видимо, инициатива исходила от Амори. Но аль-Адиль со своей стороны тоже стремился прекратить войну. Возможно, его беспокоило господство христиан на море, но он явно осознавал, что его империя лишь выиграет от возобновления регулярной торговли с сирийским побережьем. Поэтому он был готов не только оставить королю Амори Бейрут и Сидон, но также уступил ему Яффу и Рамлу и упростил условия для паломников, направлявшихся в Иерусалим и Назарет. Для Амори, которому теперь нечего было ждать эффективной помощи с Запада, условия оказались на удивление выгодны. Однако он не долго наслаждался своим возросшим авторитетом. 1 апреля 1205 года он скончался в Акре, объевшись рыбы и недолго промучившись, в возрасте чуть более пятидесяти лет[21].

Амори II не был великим королем, но, как и его предшественник Генрих, на собственном опыте научился политической мудрости, которая оказалась чрезвычайно ценна для его бедного королевства, которому со всех сторон грозили опасности; а благодаря своей точности и рассудочности юриста он не только создал конституцию для Кипра, но и многое сделал для сохранения монархии на материке. Как человека его уважали, хотя и не особенно любили. В юности он отличался вздорностью и безответственностью и не терпел возражений. Но отдадим ему должное за то, что он, несомненно, предпочитая остаться королем одного только Кипра, все же взвалил на свои плечи и добросовестно выполнял задачи, возложенные на него вместе со второй короной. После его смерти два королевства разделились. Кипр перешел к его сыну от Эшивы Ибелин Гуго I, мальчику десяти лет. Старшая сестра мальчика Бургонь недавно вышла замуж за Готье де Монбельяра, которому Высокий суд острова доверил регентство. В Иерусалимском королевстве власть автоматически перешла к королеве Изабелле, которая не настолько горевала из-за смерти этого последнего мужа, чтобы не взять управление на себя. Но она сама прожила еще недолго. Дата ее смерти, как и большая часть жизни, покрыта мраком неизвестности. Она остается загадочной фигурой, одной из дам королевского дома Иерусалима, о личности которой до нас ничего не дошло. Ее браки и само ее существование представляли огромную важность. Если бы у Изабеллы были политические амбиции, она могла бы стать фактором влияния в стране; но королева переходила от мужа к мужу, не думая о своих личных желаниях. Мы знаем, что она была красива, но мы вынуждены заключить, что она была беспомощна и слаба.

Изабелла оставила пять дочерей: Марию Монферратскую, Алису и Филиппу Шампанских, Сибиллу и Мелисенду де Лузиньян. Мария, которой на тот момент было тринадцать, унаследовала трон, а Жан Ибелин, сеньор Бейрута, был назначен регентом. То ли его назначила королева перед смертью, то ли выбрали бароны, неизвестно. Но он был очевидным кандидатом. Как старший брат Изабеллы, он был ближайшим родственником девочки — ближайшим родственником мужского пола. Он владел богатейшим леном королевства и был признанным лидером баронов, и в нем сочеталась смелость и мудрость его отца Балиана с греческой тонкостью, унаследованной от матери Марии Комнины. Три года он правил страной дипломатично и мирно, не тревожимый сарацинскими войнами или помехами со стороны новых крестовых походов. Более того, как и предвидел Амори, заключая свой договор с аль-Адилем, теперь ни один западный рыцарь не хотел добровольно отправляться в Палестину. Крестоносцы нашли себе другое раздолье для охоты, побогаче.

Часть вторая. Заблудившиеся походы

Глава 1. Крестовый поход против христиан

Великий между народами, князь над областями сделался данником… все друзья его изменили ему, сделались врагами ему.

Плач Иеремии, 1: 1–2

В ноябре 1199 года граф Тибо Шампанский пригласил друзей и соседей на турнир к себе в замок Экри на реке Эн. Когда состязания окончились, между сеньорами зашел разговор о том, что надо бы снарядить новый крестовый поход. По этому вопросу граф придерживался весьма категорических убеждений, ибо он был племянником Ричарда Львиное Сердце и Филиппа II Августа и братом графа Генриха, который правил в Палестине. По его предложению выступить перед гостями позвали странствующего проповедника Фулька из Нейи. Разгоряченная его красноречием, вся компания поклялась принять крест и послала гонца доложить об этом благочестивом решении папе.

Иннокентий III просидел на папском троне более года. Он страстно желал сделать незыблемым авторитет Святого престола, но в то же время он отличался благоразумием, дальновидностью и здравомыслием. Это был юрист, который любил подводить законную базу под все свои притязания, и политик, готовый воспользоваться любым оказавшимся под рукой инструментом. Его беспокоила ситуация на Востоке. Одним из первых его действий было публично выраженное стремление к новому крестовому походу, и в 1199 году он написал патриарху Иерусалимскому Аймару, прося его прислать подробный доклад о франкском королевстве. Короли Иерусалима были его вассалами, и его желание помочь им было тем сильнее, чем активнее действовал император Генрих VI, который своей раздачей корон Кипру и Армении бросал вызов папской власти в этом регионе мира. Опыт показывал, что короли и императоры не вполне желательны в крестовых походах. Единственным по-настоящему успешным крестовым походом был первый по счету, а в нем не участвовала ни одна коронованная особа. Экспедиция из баронов, более-менее однородных по национальной принадлежности, избежала бы соперничества между королями и разными народами, которые так сильно навредили Второму и Третьему походу. Если бы в ней возникли такие же завистливые дрязги, они оказались бы мелкими и их легко мог бы обуздать какой-нибудь неглупый представитель папы. Поэтому Иннокентий с радостью встретил новости из Шампани. Движение, начатое Тибо, не только может принести эффективную помощь Востоку, его можно использовать и для сплочения христианства под властью Рима.

Момент для папства был выбран удачно. Как и в эпоху Первого крестового похода, на Западе не было императора, который мешал бы его планам. Смерть Генриха VI в сентябре 1197 года освободила церковь от весьма реальной опасности. Как сын Фридриха Барбароссы и супруг наследницы Сицилии, чье владение находилось в его твердых руках к 1194 году, Генрих представлял собой более грозную фигуру, чем какой-либо иной властелин со времен Карла Великого. Он был высокого понятия о собственном титуле, и ему почти удалось сделать его наследственным. Тот факт, что он раздавал короны на Востоке и требовал присяги от пленного Ричарда, говорил, что он представлял себя королем королей. Он не делал тайны ни из своей ненависти к Византии, древней империи, чьи традиции затмевали традиции его рейха, ни из своих целей — продолжить политику нормандцев по созданию державы в Средиземноморье, что само по себе требовало уничтожения Византии. Крестовый поход был неотъемлемой частью этой политики. Весь 1197 год Генрих строил подробные планы. Германская экспедиция, приплывшая в том году в Акру, должна была стать предвестником более грандиозного войска, которое возглавит он сам. Папа Целестин III, робкий, неуверенный человек, находился в замешательстве, но не делал попыток его переубедить, хотя и советовал не идти сразу же на Константинополь, с императором которого папа вел переговоры о церковной унии. Если бы Генрих скоропостижно не умер в Мессине в возрасте всего тридцати двух лет, в то самое время, как он готовил великую армаду для завоевания Востока, вполне возможно, что он бы сделался господином всего христианского мира.

Папа Целестин умер через несколько месяцев после императора. Таким образом, Иннокентий III после восшествия на римский престол не имел никаких соперников со стороны светской власти. Овдовевшая императрица Констанция отдала сицилийское королевство и маленького сына Фридриха на его попечение. В Германии, где не знали родившегося на Сицилии принца, его дядя, брат Генриха Филипп Швабский, взял родовые земли под свою власть и предъявил претензию на всю империю, когда обнаружил, что Гогенштауфенам удалось лишь временно укротить своих врагов. Дом Вельфов выставил конкурирующего кандидата — Отто Брауншвейгского. Король Англии Ричард был убит в марте 1199 года, его брат Иоанн и племянник Артур оспаривали наследство между собою, и в их ссоре принимал активное участие французский король Филипп II Август. Пока короли Франции и Англии занимались этими делами, пока Германию отвлекала гражданская война, а в Южной Италии восстановилась власть Рима, папа мог уверенно проповедовать свой крестовый поход. В качестве предварительного шага он открыл переговоры с византийским императором Алексеем III насчет церковной унии.

Во Франции главным агентом влияния папы был странствующий проповедник Фульк из Нейи, который давно уже искал возможности поднять христиан на поход за Христову веру. Он славился своим бесстрашием перед лицом владык, как, например, когда он велел королю Ричарду расстаться с его гордостью, алчностью и сладострастием[22]. По просьбе папы Фульк проехал по стране, убеждая народ последовать за сеньорами на святую войну. В Германии проповеди аббата Мартина Пэрисского оказывали почти такое же зажигательное действие, хотя тамошние дворяне слишком глубоко были поглощены междоусобицей, чтобы обращать на него внимание. Но ни Фульку, ни Мартину не удалось пробудить тот же энтузиазм, какой вызывали проповедники Первого похода. Набор добровольцев проходил более организованно и в основном ограничивался принявшими крест баронами и их людьми, и многими из этих баронов двигало не столько благочестие, сколько желание приобрести новые земли подальше от дисциплинарных мер короля Филиппа II Августа. Общепризнанным вождем движения считался Тибо Шампанский. К нему присоединились Балдуин IX, граф Эно и Фландрии, и его брат Генрих; Людовик, граф Блуа, Готфрид III дю Перш и Симон IV де Монфор и их братья Ангерран де Бов, Рено де Дампьер и Жоффруа де Виллардуэн, а также множество сеньоров попроще из Северной Франции и Нидерландов. Епископ Отенский объявил, что отправится с группой рыцарей из Оверни. В Рейнланде епископ Хальберштадтский и граф фон Катценельнбоген принесли обеты крестоносцев вместе со многими своими соседями. Их примеру вскоре последовали различные магнаты Северной Италии во главе с Бонифацием, маркизом Монферратским, чье участие вызвало у папы Иннокентия первые дурные опасения насчет исхода всего мероприятия, ибо властители Монферрата были верными друзьями и союзниками Гогенштауфенов[23].

Организация похода — дело небыстрое. Во-первых, требовалось найти корабли, которые доставили бы его на Восток, поскольку с упадком Византии сухопутные пути через Балканы и Анатолию уже были недоступны. Но никто из крестоносцев не располагал большим флотом, за исключением графа Фландрского, но фламандский флот уплыл в Палестину самостоятельно под командованием Жана Нельского. Затем встал вопрос общей стратегии. Ричард Львиное Сердце, покидая Палестину, высказал свое мнение, что самым уязвимым местом в сарацинской империи был Египет. В конце концов было решено, что целью крестоносцев должен стать Египет. 1200 год они провели в различных переговорах, пока папа Иннокентий пытался получить над походом хоть какой-то контроль. В марте 1201 года Тибо Шампанский внезапно умер, и крестоносцы выбрали своим предводителем Бонифация Монферратского. Это был естественный выбор. Дом Монферрат имел всем известные связи с Востоком. Отец Бонифация Вильгельм умер бароном в Палестине. Что касается его братьев, то Вильгельм был мужем Сибиллы Иерусалимской и отцом короля-ребенка Балдуина V; Ренье был женат на дочери императора Мануила и погиб в Константинополе, а Конрад был спасителем Тира, правителем Святой земли и отцом ее нынешней наследницы. Однако назначение командующим похода вывело Бонифация из-под влияния папы Иннокентия. Бонифаций прибыл во Францию в августе 1201 года и встретился со своими главными соратниками в Суассоне, где они подтвердили его руководящее положение. Оттуда он отправился в Германию, чтобы провести зимние месяцы со старым другом Филиппом Швабским.

Самого Филиппа Швабского интересовали восточные дела, но больше византийские, чем сирийские. Он всецело разделял неприязнь, которую его династия питала к византийским императорам. Он рассчитывал вскоре стать императором Запада и желал выполнить всю программу, задуманную его братом Генрихом. Более того, у него были личные связи с Византией. Когда Генрих VI завоевал Сицилию, среди его узников оказалась молодая вдова обездоленного наследного принца Сицилии Рожера — Ирина Ангелина, дочь императора Исаака Ангела; и он отдал ее в жены Филиппу. Это был брак по любви, и через свою любовь к Ирине Филипп вовлекся в династические споры Ангелов.

Через несколько месяцев после женитьбы Филиппа его тесть Исаак Ангел лишился трона. Пребывание у власти не сделало из Исаака способного правителя. У него были продажные и неуправляемые чиновники, и сам он разбазаривал средства куда расточительнее, чем могла позволить его обедневшая империя. Половину Балканского полуострова у него отняло энергичное и грозное валашско-болгарское царство. Тюрки до смерти Кылыч-Арслана II в 1192 году пядь за пядью отрывали от Византии Анатолию, отрезая ее от южного побережья и Сирии. Все новые торговые концессии продавались итальянцам за наличные деньги. Пышное и безвкусное великолепие свадьбы императора с венгерской принцессой Маргаритой привело в ярость его подданных, изнемогающих под бременем чрезмерных поборов. Собственные его родственники начали отказываться от него, и в 1195 году его брат Алексей произвел успешный дворцовый переворот. Исаака ослепили и бросили в тюрьму вместе с его сыном, младшим Алексеем. Новый император Алексей III оказался немногим способнее своего брата. Он проявил некоторую дипломатическую активность, добиваясь дружбы папы за счет предложений договориться о церковной унии — дружбы, которая могла бы уберечь его от посягательств Генриха VI, а с помощью интриг ему удалось не дать сельджукским властителям сплотиться. Но домашние дела он предоставил своей жене Ефросинье, столь же расточительной и пригревшей столь же продажных слуг, как и ее свергнутый деверь.

В конце 1201 года молодой Алексей, сын Исаака, сбежал из своей тюрьмы в Константинополе и добрался до своей сестры в Германии. Филипп радушно принял его и представил Бонифацию Монферратскому. Они втроем устроили совет. Алексей желал получить трон своего отца. Филипп был готов ему помочь, чтобы сделать Восточную империю должником Западной. У Бонифация в распоряжении была армия крестоносцев. Не будет ли полезным для крестового похода, если он немного задержится, чтобы посадить на константинопольский престол дружественного правителя?[24]

Между тем крестоносцы искали транспорт для путешествия по морю. В начале 1201 года, еще при жизни графа Шампанского, они вступили в переговоры с Венецией и послали Жоффруа Виллардуэна договариваться об условиях. В апреле Жоффруа и венецианцы ударили по рукам. В обмен на 85 тысяч кёльнских серебряных марок Венеция согласилась к 28 июня 1202 года предоставить крестовому походу транспортные корабли и годовые припасы на 4500 рыцарей с лошадьми, 9 тысяч оруженосцев и 20 тысяч пеших солдат. Вдобавок республика обязалась предоставить 50 галер для сопровождения похода на условии, что Венеция получит половину всех его завоеваний. Как только стороны обо всем уговорились, крестоносцев созвали для сбора в Венецию, чтобы плыть в Египет[25].

Мало у кого из участников этот договор вызывал подозрение. Епископ Отенский отправился со своими людьми из Марселя прямо в Сирию. Другие под началом Рено де Дампьера потеряли терпение, сидя в Венеции, и сами условились об отплытии в Акру. Крестоносцы низкого звания тоже проявляли некоторое недовольство решением напасть на Египет. Они-то шли спасать Святую землю и не понимали, зачем плыть куда-то еще. Их досаду исподволь разжигали венецианцы, которые не собирались оказывать никакой помощи в нападении на Египет. Аль-Адиль хорошо понимал, какие преимущества торговля с Европой приносила его владениям, и, завоевав Египет, он предложил выгодные торговые концессии итальянским городам. В тот самый момент, когда венецианское правительство сговаривалось с крестоносцами насчет транспортировки, послы республики в Каире составляли торговое соглашение с наместником султана, который и подписал с ними договор весной 1202 года, после того дож убедительно заверил специальных эмиссаров, посланных аль-Адилем в Венецию, в том, что он не потерпит никакой экспедиции против Египта[26].

Понимали ли крестоносцы тонкости венецианской дипломатии, неизвестно. Но если кто-то из них и подозревал, что их пытаются облапошить, поделать они ничего не могли. Их договор с Венецией полностью поставил их в зависимость от нее, поскольку они не могли собрать обещанные 85 тысяч марок. К июню 1202 года армия собралась, но, так как деньги не поступали, республика не желала предоставить корабли. Крестоносцы разбили лагерь на крошечном островке Сан-Николо-ди-Лидо, где их донимали венецианские торговцы, у кого они наделали долгов, и угрожали, что перекроют им всякое снабжение, если они не достанут денег, так что к сентябрю они уже были готовы принять любые навязанные Венецией условия. Бонифаций, который присоединился к ним летом после безрезультатного визита к понтифику в Рим, уже был готов сторговаться с венецианцами. Уже несколько десятков лет между республикой и венгерским королем шла хаотичная война за контроль над Далмацией, и ее важнейший город Зара недавно перешел под власть Венгрии. Наконец крестоносцам сообщили, что поход может начаться, а погашение долга будет отсрочено, если они примут участие в кампании по отвоеванию Зары. Папа, услышав об этом предложении, немедленно запретил его принимать. Но крестоносцы уже не могли его отклонить, даже если считали его аморальным.

Закулисная договоренность была заключена между Бонифацием Монферратским, которого мало волновали христианские принципы, и дожем Венеции Энрико Дандоло. Дандоло был очень стар[27], но возраст не укротил ни его пыла, ни честолюбия. Примерно тридцатью годами ранее он приезжал с посольством в Константинополь, где ввязался в драку и окривел на один глаз. Впоследствии он еще сильнее возненавидел византийцев, когда вскоре после избрания дожем в 1193 году у него возникли трудности с тем, чтобы добиться от императора Алексея III возобновления благоприятных условий для торговли, которые дал Венеции император Исаак. Поэтому он был готов обсудить с Бонифацием планы экспедиции против Константинополя. Однако пока нужно было сохранить внешнее подобие крестового похода. Как только нападение на Зару было одобрено, в Сан-Марко состоялась торжественная церемония, на которой дож и его ведущие советники якобы взяли крест.

Флот отплыл из Венеции 8 ноября 1202 года и через два дня пристал к берегу у Зары. В ходе ожесточенного штурма город капитулировал 15-го числа и был ограблен до нитки. Три дня спустя венецианцы и крестоносцы подрались из-за дележа добычи, но потом мир восстановился. Затем дож и Бонифаций решили, что в этом году уже слишком поздно плыть на Восток. Экспедиция устроилась на зимовку в Заре, а ее руководители стали планировать свои будущие действия.

Когда в Риме стало известно о разграблении Зары, папа Иннокентий схватился за голову. Недопустимо, чтобы вопреки его приказам крестовый поход использовался для нападения на земли верного сына церкви. Он отлучил всех участников экспедиции. Затем, поняв, что крестоносцы сами стали жертвами шантажа, он простил их, но не снял отлучения с венецианцев. Дандоло это нисколько не смутило. Через Бонифация он уже связался с Филиппом Швабским, тоже отлученным от церкви. В начале 1203 года в Зару из Германии прибыл посланник от Филиппа к Бонифацию с четким предложением от его зятя Алексея. Если крестовый поход отправится в Константинополь и поможет Алексею сесть на императорский трон, то Алексей гарантирует уплату крестоносцам денег, которые они все еще должны венецианцам; он предоставит им необходимые средства и ресурсы для завоевания Египта и добавит 10-тысячный контингент из византийской армии; он заплатит за содержание пятисот рыцарей, которые останутся на Святой земле, и обеспечит подчинение константинопольской церкви Риму. Бонифаций сообщил об условиях дожу Дандоло, который встретил их с восторгом. Они означали, что Венеция получит свои деньги и в то же время поставит на место греков и сможет расширить и укрепить свои торговые привилегии во всей Византии. А поход на Египет можно будет легко сорвать потом.

Когда это предложение выложили перед крестоносцами, некоторые с ним не согласились, как, например, Рено де Монмирай, полагая, что они взяли крест, чтобы воевать с мусульманами, и не видели причин для дальнейшего промедления. Они покинули войско и сами уплыли в Сирию. Другие остались с армией, но протестовали; прочих опять заставили замолчать своевременные венецианские взятки. Однако типичный крестоносец воспитывался в уверенности, что Византия раз за разом предавала христианскую веру на протяжении всех священных войн. Поэтому принудить ее к сотрудничеству сейчас было бы мудрым и достойным шагом. Благочестивые участники похода были готовы содействовать плану, который приведет греческих раскольников в лоно церкви. Те, кого больше интересовали мирские дела, мечтали о богатствах Константинополя и его процветающих провинций и с нетерпением дожидались шанса прибрать их к рукам. Некоторые бароны, в том числе и сам Бонифаций, возможно, смотрели еще дальше и рассчитывали на то, что поместья на берегах Эгейского моря будут куда заманчивее тех, что можно найти на исстрадавшейся сирийской земле. Все то возмущение, которое Запад долго копил против восточного христианства, позволило Дандоло и Бонифацию перетянуть общественное мнение на свою сторону[28].

Тревоги понтифика по поводу крестового похода ничуть не уменьшились после того, как он услышал о принятом решении. Задуманный венецианцами и друзьями Филиппа Швабского план едва ли послужит к чести церкви. Кроме того, папа встретился с молодым Алексеем и охарактеризовал его как бесполезного молодчика. Но было уже слишком поздно протестовать, этим папа ничего бы не добился; а если поход, сделав такой крюк, действительно обеспечил бы активную помощь византийцев в борьбе с нехристями и в то же время добился бы объединения церквей, то все было бы оправдано. Иннокентий III удовольствовался тем, что повелел не нападать на христиан, если только они не будут активно препятствовать священной войне. Возможно, с точки зрения будущего папа поступил бы мудрее, если бы выразил пускай и напрасное, но открытое и бескомпромиссное неодобрение. Грекам, которые всегда подозрительно относились к замыслам папы и не знали о хитросплетениях западной политики, его нерешительное осуждение казалось доказательством того, что сам Иннокентий и стоял за всеми этими интригами.

25 апреля Алексей прибыл из Германии в Зару, и несколько дней спустя экспедиция отправилась дальше, ненадолго задержавшись в Дураццо, где Алексея приняли как императора, а затем на Керкире. Там Алексей торжественно подписал договор с союзниками. Путь продолжили 25 мая. Флот обогнул Пелопоннес и повернул на север к Андросу, где пополнил запасы воды из обильных источников острова. С Андроса он отправился к Дарданеллам, которые, как оказалось, никто не оборонял. Во Фракии созрел урожай, поэтому крестоносцы пристали у Абидоса, чтобы собрать все, что смогут. 24 июля они прибыли к столице империи.

Император Алексей III никак не готовился к их прибытию. Имперская армия так и не оправилась от катастроф последних лет правления Мануила. Ее почти целиком составляли наемники. Очевидно, что в такой момент нельзя было полагаться на франкские полки, а славянским и печенежским полкам можно было доверять только при наличии денег для уплаты. Варяжская стража, в основном состоявшая из англичан и датчан, традиционно хранила верность лично императору, но Алексей III не относился к тем людям, которые внушают большую преданность своим подданным. Это был узурпатор, пролезший на престол не благодаря воинским или государственным заслугам, а мелкому дворцовому заговору, и он доказал, что плохо годится для власти. Алексей не мог положиться не только на свою армию, но и вообще на подданных. Казалось, для него будет безопаснее ничего не предпринимать. За девять веков своей истории Константинополь выдержал столько бурь. Разумеется, он выдержит и еще одну.

После безуспешного нападения на Халкидон и Хрисополь на азиатском берегу Босфора крестоносцы высадились у Галаты на другом берегу Золотого Рога. Они заняли город и сумели сломать цепь, запиравшую вход в Золотой Рог, чтобы привести свои корабли в гавань. Молодой Алексей убедил их, что, как только он объявится в Византии, весь народ встанет приветствовать его. К их удивлению, ворота оказались заперты, а стены сторожили солдаты. Первая попытка штурма стен со стороны Золотого Рога, предпринятая с кораблей, была отбита, но в ходе ожесточенного боя 17 июля Дандоло с венецианцами удалось пробить брешь. Алексей III, которого оборона города удивила не меньше, чем крестоносцев, уже обдумывал побег; в Библии он читал о том, как Давид бежал от Авессалома и таким образом уцелел и дожил до того времени, когда сумел вернуть себе трон. Взяв с собой любимую дочь и мешок с драгоценными камнями, он выскользнул за стены и нашел пристанище во фракийском Мосинополе. Оставшись без императора, чиновники правительства приняли поспешное, но хитроумное решение. Они вывели из тюрьмы слепого бывшего императора и посадили его на трон и объявили Дандоло и крестоносцам, что, раз уж отец претендента вернулся на трон, больше нет необходимости воевать. До той поры молодой Алексей забывал о существовании отца, но сейчас не мог от него отказаться. Он убедил союзников прекратить нападения. Тогда они отправили в город послов сказать, что признают Исаака, если тот сделает своего сына соправителем и оба они обязуются соблюдать договор, заключенный сыном. Исаак обещал выполнить их требования. 1 августа на торжественной церемонии в церкви Святой Софии в присутствии главных крестоносных баронов Алексея IV венчали на царство как соправителя его отца.

Вскоре Алексей IV обнаружил, что император не может позволить себе проявлять такую же безответственность, как претендент на престол. Он попытался заставить константинопольское духовенство признать главенство Рима и ввести латинский обряд, но встретил угрюмое сопротивление. Также ему было нелегко и собрать все обещанные деньги. Он начал свое правление необдуманно, щедро одаривая вождей крестоносцев и тем самым разжигая их жадность. Но когда он встал перед необходимостью отдать венецианцам деньги, которые задолжали им крестоносцы, оказалось, что казна пуста. Поэтому Алексей ввел новые налоги и еще больше разгневал церковь, конфисковав множество церковной утвари, чтобы переплавить ее и расплатиться с венецианцами. Всю осень и зиму 1203 года атмосфера в городе неуклонно накалялась. Вид заносчивых франкских рыцарей, которые гордо расхаживали по их улицам, выводил из себя горожан. Торговля замерла. Банды пьяных солдат с Запада непрерывно грабили окрестности, так что жизнь за стенами стала небезопасной. Страшный пожар погубил целый городской квартал, когда какие-то французы в приступе благочестия подпалили мечеть, построенную для приезжих купцов-мусульман. Со своей стороны крестоносцы тоже были недовольны византийцами. Он начали осознавать, что византийское правительство совершенно не способно выполнить обещания, сделанные Алексеем IV, — не видать им ни людей, ни денег. Сам Алексей вскоре бросил безнадежные попытки удовлетворить своих гостей. Иногда он приглашал их на пир во дворце, а также с их помощью предпринял поход на своего дядю Алексея III во Фракию, но, как только одержал победу в одной мелкой стычке, тут же вернулся домой и отпраздновал триумф. Остальные дни он проводил в удовольствиях. Его отец Исаак, который по слепоте не мог участвовать в управлении государством, заперся со своими любимыми астрологами, чьи предсказания не сулили ему в будущем ничего хорошего. Открытый разрыв был неизбежен, и Дандоло сделал все возможное, чтобы ускорить его, предъявляя непомерные требования.

Только два человека в Константинополе казались подходящими для того, чтобы взять дело в свои руки, — два зятя бывшего императора Алексея III. Муж Анны Феодор Ласкарис был прославленным воином, который организовал первую оборону против латинян. Но после бегства тестя он ушел в отставку. Муж Евдокии Алексей Мурзуфл, напротив, искал милости у Алексея IV и получил должность протовестиария. Теперь же он сделался лидером национального движения. Вероятно, чтобы запугать Алексея IV и заставить отказаться от престола, он устроил мятеж в январе 1204 года. Но единственным явственным результатом стало разрушение великой статуи Афины работы Фидия, стоявшей на форуме лицом на запад. Пьяная чернь расколотила ее на куски, так как богиня якобы подзывала к себе захватчиков.

В феврале во влахернский дворец прибыла депутация от крестоносцев потребовать от Алексея IV немедленно выполнить его обещания. Он смог только признаться в полном своем бессилии, а гневная толпа едва не разорвала делегатов в клочья, когда они выходили из зала императорских аудиенций. После этого горожане бросились в Святую Софию и там объявили Алексия низложенным и выбрали на его место малоизвестного дворянина по имени Николу Канава, который случайно оказался на месте, но отказался принять такую честь. После этого Мурзуфл ворвался во дворец. Никто не пытался защитить Алексея IV, которого бросили в темницу и там задушили. Никто не оплакивал его смерти, и вполне заслуженно. Его отец Исаак умер несколько дней спустя, не выдержав горя и намеренно жестокого обращения. Николу Канава посадили в тюрьму; и Мурзуфл взошел на престол под именем Алексей V.

Дворцовый переворот бросил прямой вызов крестоносцам. Венецианцы давно уже подговаривали их захватить Константинополь и поставить там императором своего человека с Запада. Казалось, они дают разумный совет. Но выбор будущего императора оказался нелегким делом. Весь март в галатском лагере шло обсуждение. Одни настаивали на кандидатуре Филиппа Швабского, чтобы объединить обе империи. Но Филипп был далеко. Его отлучили от церкви, и венецианцам не нравилась мысль о единой могущественной империи. Также очевидным кандидатом был Бонифаций Монферратский. Но венецианцы не одобрили и его, несмотря на всю провозглашаемую Дандоло любовь к нему. Бонифаций, на их вкус, был слишком амбициозен. Более того, он имел связи с генуэзцами. В конце концов было решено, что коллегия из шести франков и шести венецианцев должна выбрать императора сразу после взятия города. Если, как представлялось наилучшим, императором станет франк, тогда патриарха изберут из венецианцев. Император получит в свое распоряжение великий императорский дворец и резиденцию во Влахернах и четверть столицы и всей империи. Оставшиеся три четверти отойдут пополам венецианцам и рыцарям-крестоносцам, которые разделят ее между собою на лены. За исключением дожа, все владельцы ленов должны принести присягу императору.

Таким образом, все будет устроено «к вящей славе Господа, папы и империи». Наконец были сброшены все маски и стало совершенно ясно, что экспедиция и не собиралась воевать с неверными.

Алексей V оказался энергичным, но непопулярным правителем. Он уволил всех министров, которых считал недостаточно преданными ему лично, включая и историка Никиту Хониата, который отомстил ему в своем труде. Император попытался починить стены и организовать население для обороны города. Но столичная стража была деморализована постоянными переворотами, а привести войска из провинций не было возможности. Кроме того, в Константинополе было полно изменников на плате у венецианцев. Первый штурм крестоносцев 6 апреля удалось отбить с большими потерями. Через шесть дней крестоносцы атаковали вновь. Произошло отчаянное сражение на Золотом Роге, где греческие корабли тщетно пытались помешать венецианскому флоту высадить войска под стенами города. Основной штурм начался у квартала Влахерны, где стены спускались к самому заливу. Там во внешней стене удалось проделать брешь. Защитники удерживали внутреннюю стену, когда то ли по случайности, то ли из-за измены в городе за их спинами начался пожар, и они оказались в западне. Оборона пала, и франки с венецианцами хлынули в город. Мурзуфл с женой бежал к Золотым Воротам у моря и оттуда во Фракию искать приюта у своего тестя в Мосинополе. Когда стало известно о его бегстве, оставшаяся знать собралась в Святой Софии и предложила корону Феодору Ласкарису. Но было уже слишком поздно спасать город. Феодор отказался от пустого титула. Вместе с патриархом он вышел к Miliarium Aureum — золотой колонне на площади между храмом и императорским дворцом и с пылом обратился к варяжской страже, убеждая их в том, что они ничего не добьются, если сдадутся новым господам. Но они пали духом и больше не желали воевать. Поэтому Феодор с женой, патриархом и многими вельможами проскользнул в дворцовую гавань и сел на корабль, идущий в Азию.

На улицах еще продолжались бои, пока захватчики пробирались по городу. К следующему утру дож и главные крестоносцы засели в великом дворце и отдали город на трехдневное разграбление своим солдатам.

Опустошение Константинополя не имеет аналогов в истории человечества. В течение девяти веков великий город был столицей христианской цивилизации. Его переполняли произведения искусства, сохранившиеся со времен Древней Греции, и шедевры уже византийских опытнейших мастеров. Венецианцы прекрасно понимали, сколько стоят подобные вещи. Везде, где только могли, они захватывали бесценные сокровища и увозили, чтобы украсить ими площади, церкви и дворцы своего родного города. Но французов и фламандцев обуревала жажда разрушения. Ревущими ордами они проносились по улицам и домам, хватая все, что блестит, и круша все, что не могли унести с собой, останавливаясь только ради убийства и изнасилования или чтобы взломать винный погреб и освежить пересохшие глотки. Не щадили ни монастырей, ни церквей, ни библиотек. В самой Святой Софии можно было встретить пьяных солдат, которые срывали шелковые покровы и ломали в куски большой серебряный иконостас, втаптывая в грязь иконы и святые книги. Пока они весело распивали вино из священных сосудов, на патриарший престол уселась проститутка и завела грубую французскую песню. Монахинь бесчестили прямо в монастырях. Громили без разбору и дворцы, и нищие лачуги. На улицах лежали израненные, умирающие женщины и дети. Три дня не прекращался чудовищный разбой и кровавое насилие, пока огромный и прекрасный город не превратился в руины. Даже сарацины проявили бы больше милосердия, восклицал историк Никита Хониат, и был прав[29].

В конце концов главари латинян осознали, что все эти погромы никому не выгодны. Когда солдаты устали от буйства, порядок восстановился. Все, кто украл какие-либо дорогостоящие вещи, должны были отдать их знатным франкам, и несчастных горожан пытали, заставляя рассказать, где они спрятали свои ценности. И даже после таких повальных разрушений количество добычи поражало воображение. Никто, писал Виллардуэн, не сосчитал бы золота и серебра, утвари и драгоценных камней, парчи, шелков и мехов, беличьих, серебристо-серых и горностаевых; а также, опираясь на собственный ученый авторитет, он прибавлял, что никогда с сотворения мира еще не удавалось взять столько добра в одном городе. Все награбленное поделили согласно уговору: три восьмых пошло крестоносцам, три восьмых — венецианцам, а четверть оставили для будущего императора.

Следующей задачей было избрать императора. Бонифаций Монферратский по-прежнему надеялся, что выберут его. Чтобы усилить свои позиции, он спас вдовую императрицу Маргариту, вдову Исаака родом из Венгрии, и тут же женился на ней. Но венецианцы не хотели и слышать о нем. Под их влиянием трон отдали менее спорному кандидату — Балдуину IX, графу Фландрии и Эно, человеку высокородному и весьма богатому, но слабому и сговорчивому. Его титул впоследствии окажется больше его реальной власти. Фактически он должен был стать владыкой всех завоеванных земель, за малоприятным исключением территорий, предназначенных для венецианского дожа. Его личные домены должны были включить в себя Фракию до самого Чорлу, Вифинию и Мисию до самой горы Олимп и несколько островов в Эгейском море: Самофракию, Лесбос, Хиос и Кос. Но столица досталась ему не полностью, так как венецианцы заявили свои права на три восьмых Константинополя и взяли ту часть, которая включала Святую Софию, где патриархом посадили венецианца Томмазо Морозини. Вдобавок они потребовали те части империи, которые должны были укрепить их господство на море: западное побережье континентальной Греции, весь Пелопоннес, Наксос, Андрос и Эвбею, Галлиполи и фракийские порты на Мраморном море и Адрианополь. Чтобы возместить Бонифацию упущенный престол, они предложили несколько размытые владения в Анатолии, восточную и центральную часть континентальной Греции и остров Крит. Однако, не желая идти завоевывать земли в Азии, он потребовал вместо них Македонию и Фессалоники. Балдуин не согласился, но общественное мнение поддержало Бонифация, особенно когда он выдвинул наследственные притязания от имени брата Рене, женатого на Марии Багрянородной; а венецианцев на свою сторону он привлек тем, что продал им Крит. Так Бонифаций стал королем Фессалоник при сюзеренитете императора. Дворянам попроще раздали лены согласно их рангу и важности.

16 мая 1204 года Балдуина с помпой короновали в Святой Софии. 1 октября, подавив притязания Бонифация на независимость, он устроил свой двор в Константинополе и пожаловал лены примерно шести сотням своих вассалов. Тем временем разрабатывалась конституция, основанная частично на феодальных юридических теориях и частично на обычаях, принятых в Иерусалимском королевстве. Совет из главных владельцев ленов и помощи венецианского подесты Константинополя помогал императору принимать политические решения, руководил военными операциями и имел право отменять административные распоряжения императора. Высокий суд аналогичного состава регулировал его отношения с вассалами. Так император стал не более чем председателем в этих аналогах палаты лордов. Мало какие конституции имели так же мало практического смысла, как законы, воплощенные в ассизах Романии.

Романия, как назвали латиняне свою империю, была лишь немногим более реальной, чем власть ее императора. Большая ее часть была еще не завоевана и никогда не будет. Прагматичные венецианцы взяли себе только то, что наверняка могли удержать, — Крит и порты Модон и Кротон на Пелопоннесе и Керкиру на некоторое время. Они посадили вассальных сеньоров венецианского происхождения на своих эгейских островах, а в Кефалонии и на Эвбее приняли присягу латинских правителей, которые успели воцариться там раньше них. Бонифаций Монферратский вскоре завоевал большую часть континентальной Греции и посадил там своих вассалов. Бургундец Оттон де ла Рош стал герцогом Афинским и Фиванским. Пелопоннес достался двум французским сеньорам Гийому де Шамплиту и Жоффруа Виллардуэну, племяннику летописца, которые положили начало линии князей Ахейи.

Таким образом, почти все европейские провинции империи перешли в руки латинян. Но они ошибались, думая, что захват Константинополя отдаст им всю империю целиком. Во времена потрясений греки преисполняются отвагой и энергией. Потеря имперской столицы сначала повергла страну в неразбериху. Но за два года независимый греческий мир реорганизовался в три последовавших друг за другом государства. Далеко на востоке два внука императора Андроника Алексей и Давид Комнины при помощи своей тетки, великой грузинской царицы Тамары, оккупировали Трапезунд и установили свою власть вдоль черноморского побережья Малой Азии. Давид погиб в 1206 году, сражаясь за расширение их власти до Босфора, но Алексей дожил до того дня, когда принял титул императора и основал династию, просуществовавшую еще два с половиной века. Его страна богатела за счет торговли с Персией и Востоком, которая шла через столицу, и серебряных рудников в горах и славилась красотой своих принцесс. Далеко на западе незаконнорожденный сын Ангелов сделался деспотом Эпира и основал династию, которой суждено было положить конец монферратскому королевству в Фессалониках. Самой внушительной из трех стала империя, заложенная в Никее дочерью Алексея III Анной и ее мужем Феодором Ласкарисом. Там вокруг них собрались ведущие горожане, бежавшие из Константинополя. Греческий патриарх Иоанн Каматир, спасшийся во Фракии, умер там в 1206 году, и духовенство, изгнанное из бывшей имперской столицы, избрало патриархом уже находившегося в Никее священнослужителя Михаила Авториана; после этого Михаил провел коронацию Феодора и Анны. В глазах греков Никея таким образом стала центром законной империи. Феодор вскоре расширил свою власть на большую часть земель, остававшихся у Византии в Азии. Всего через полвека с небольшим его преемники будут снова править в Константинополе.

Латиняне вдобавок забыли подумать и о других балканских народах. Валашско-болгарская империя братьев Асенов добровольно объединилась бы с ними для борьбы с ненавистными греками. Но латинский император предъявил притязания на территорию царя Калояна, а латинский патриарх потребовал подчинения от Болгарской православной церкви. Болгария была вынуждена вступить в противоестественный для нее альянс с греками, и в битве при Адрианополе 1205 года армия Романии была почти стерта с лица земли, а императора Балдуина увели в плен, и он умер узником в замке на Балканах. Какое-то время даже казалось, что следующим императором в Константинополе будет болгарский царь. Но в лице Генриха, брата Балдуина, латинский Восток произвел своего единственного великого правителя. Энергия, терпимость и мудрость, которые он проявил за десять лет правления, спасла Латинскую империю от немедленного уничтожения, а соперничества греческих владык, их ссоры друг с другом и с болгарами, а также тюркская угроза на заднем плане позволили ей просуществовать до 1261 года.

В своем упоении победой завоеватели 1204 года не могли предвидеть, какими ничтожными будут плоды их предприятия, и их победа так же ослепила и современников. На первых порах восторг охватил весь латинский мир. Да, клюнийский сатирик Гийо Провенский спрашивал в своих стихах, почему папа дозволил крестовый поход против христиан, а провансальский трубадур Гильом Фигейра жестко обличал Рим, обвиняя его в предательстве греков. Но когда он писал, Рим проповедовал крестовый поход против его же соотечественников. Такое инакомыслие встречалось редко. Папа Иннокентий, несмотря на все свои опасения по поводу похода в Константинополь, вначале торжествовал. В ответ на эйфорическое послание от нового императора Балдуина, где он хвалился, какие громадные и ценные плоды принесло это Божье чудо, Иннокентий написал, что он возрадовался в Господе и полностью одобряет все сделанное. По всему Западу звучали победные песни, и энтузиазм дошел до предела, когда драгоценные реликвии начали прибывать в церкви Франции и Бельгии. В храмах распевали гимны во славу падения великого нечестивого града Константинополя, Constantinopolitana Civitas diu profana, чьи сокровища ныне потекли в Европу. Новости воодушевили и восточных латинян. Конечно же, теперь, когда Константинополь в руках их собратьев, весь план ведения крестового похода будет куда результативней. Прошла молва, что мусульмане оцепенели от ужаса, и папа поздравил себя после известий о том, что египетский султан, по слухам, глубоко обеспокоен[30].

По зрелом размышлении картина представала не такая уж радужная. Опасения папы начали сбываться. Интеграция Восточной империи и ее церкви в мир римского христианства — замечательное достижение, но надолго ли, учитывая, какими способами она осуществлялась? До папы дошли новые сведения, и, к своему ужасу, он узнал о кощунственных и кровавых сценах разграбления города. Он был глубоко потрясен как христианин и встревожен как политик. Подобная лютая жестокость была не лучшим методом для привлечения на свою сторону восточного христианства. С горечью и гневом Иннокентий написал в Константинополь, перечисляя и осуждая все зверства франков. Он также узнал о том, что победители исподтишка поделили между собой государство и церковь, даже не подумав о папской власти. Они сознательно проигнорировали его права, и он прекрасно видит, как безграмотны все их начинания в новой империи и что венецианцы обвели крестоносцев вокруг пальца. Потом, к своему возмущению, папа узнал, что его собственный легат Петр Сен-Марсельский издал декрет, по которому все взявшие крест освобождались от обязанности продолжить путь в Святую землю. Крестовый поход полностью раскрыл себя как предприятие, единственной целью которого было завоевать землю, принадлежащую христианам. Он не имел никакого отношения к борьбе христианских воинов, сражающихся против ислама.

Сирийские франки уже поняли, что им нечего надеяться на помощь в 1204 году. Лето прошло, крестоносцы все еще оставались в Константинополе, и в сентябре король Амори заключил перемирие с аль-Адилем, понимая, что теперь уже никаких подкреплений им ждать нечего. Но вскоре стало ясно, что латинские завоевания на севере самым пагубным образом скажутся на латинских завоеваниях в Сирии. Император Балдуин похвастался папе Иннокентию, что на его коронацию прибыло множество рыцарей из Утремера, и он всеми силами постарался уговорить их остаться при нем. Когда стало известно, что на Босфоре или в Греции можно заполучить богатые и приятные лены, и другие рыцари, потерявшие свои владения в Сирии из-за мусульман, поспешили в Константинополь, чтобы не упустить своего. Среди них был и Гуго Тивериадский, старший из пасынков Раймунда Триполийского и муж Маргариты Ибелин, дочери Марии Комнины. Авантюристам с Запада теперь казалось бессмысленным искать себе лен или богатую наследницу в перенаселенном Иерусалимском королевстве. В Греции можно найти землю и получше. Завоеванный Кипр уже отманил часть поселенцев из Сирии. После завоевания Романии практическим единственными рыцарями, которые прибывали из Европы на защиту Святой земли, были новобранцы военных орденов.

Четвертый крестовый поход стал худшим преступлением против человечества. Он не только привел к уничтожению и разбазариванию бесценных сокровищ прошлого, преданно хранимых Византией, не только нанес смертельный удар цивилизации, все еще живой и великой на тот момент, но стал и актом колоссальной политической глупости. Он не принес никакой помощи христианам в Палестине. Напротив, он лишил их потенциальных помощников. Он сорвал всю оборону христианства. Если бы латиняне овладели всей византийской империей, какой она была в дни Мануила, тогда они могли бы предоставить мощную поддержку крестоносному движению, хотя Византия, если бы ей управляли в интересах латинской Сирии, вскоре зачахла бы. Но Византия утратила свои анатолийские территории еще после смерти Мануила, и латиняне не сумели даже завоевать то, что осталось, а вдобавок их победа над греками придала новую силу тюркам. В результате Четвертого крестового похода добираться из Европы в Сирию по суше стало только труднее, ибо никейские греки стали подозрительны, а тюрки — враждебны к путникам. Ни один вооруженный отряд с Запада больше уже не пытался пройти через Анатолию. Да и морской путь не стал легче, поскольку итальянские корабли теперь предпочитали доставлять пассажиров на греческие острова и через Босфор, а не в Акру и сирийские порты.

В масштабе всей мировой истории результат оказался абсолютно катастрофическим. С самого зарождения империи Византия хранила Европу от нехристианского Востока и варварского Севера. Она противостояла им своими армиями и усмиряла их своей цивилизацией. Она приняла немало мук, когда казалось, что она обречена, но всегда спасалась до той поры. В конце XII века она встала перед лицом затяжного кризиса, поскольку начал в полную силу сказываться ущерб, причиненный ее населению и экономике тюркскими завоеваниями в Анатолии веком ранее и усугубленный активным соперничеством итальянских торговых городов. Но она вполне могла еще раз доказать свою жизнестойкость и завоевать Балканы и большую часть Анатолии, а ее культура и дальше продолжила бы облагораживать окружающие страны. Возможно, даже тюрки-сельджуки попали бы под ее влияние и в конечном счете включились бы в империю и обновили ее. История Никейской империи свидетельствует о том, что византийцы не утратили своей энергии. Но с утратой Константинополя единство византийского мира нарушилось и уже не восстановилось даже после возвращения столицы. Никейцам в числе других достижений удалось удержать сельджуков. Но когда на их границах появилось новое, более энергичное племя под предводительством блестящего рода Османа, мир восточного христианства был уже слишком сильно расколот, чтобы ему противостоять. А возглавила этот мир другая культура, зародившаяся далеко на северо-востоке от колыбели европейской цивилизации, на обширных равнинах Руси. Второй Рим уступил место Третьему — Московии.

А между тем между восточным и западным христианством были посеяны семена ненависти. Прекраснодушные надежды папы Иннокентия и самодовольная похвальба крестоносцев, что они, дескать, положили конец схизме и объединили церковь, так и не воплотились в жизнь. Наоборот, их зверства оставили память, которую им не простили уже никогда. Позднее владыки восточного христианства порой выступали за союз с Римом в слабой надежде, что он позволит создать объединенный фронт против турок. Но народ за ними не пошел. Он не забыл Четвертого крестового похода. Возможно, раскол между церковью Рима и великими восточными церквями был неизбежен, но крестоносное движение с самых своих первых дней ухудшало их отношения, и с тех пор, несмотря ни на какие старания отдельных владык, в душах восточных христиан разрыв был полным, окончательным и необратимым.

Глава 2. Пятый крестовый поход

Пойдут ли двое вместе, не сговорившись между собою?

Книга пророка Амоса, 3: 3

То, что Четвертый крестовый поход ничем не помог Палестине, имело свои плюсы. Более десяти лет маленькое королевство существовало в мире. Перемирие, о котором король Амори договорился с султаном, пока еще действовало. Без западной помощи франки не смели его нарушить, а аль-Адиль был и без того занят сохранением собственных владений, чтобы не стремиться завоевать безобидное государство, тогда как его нападение на христиан могло бы спровоцировать крестовый поход. Три года Жан Ибелин мог без помех править в роли регента при своей племяннице, королеве Марии.

В 1208 году королева достигла семнадцати лет, и пришло время подыскать ей мужа. Во Францию отправилось посольство в составе епископа Акры Флорента и господина Кесарии Аймара просить короля Филиппа выбрать подходящего кандидата. Они надеялись, что перспектива надеть корону побудит кого-нибудь из богатых и деятельных князей и сеньоров прийти на помощь франкскому Востоку. Но найти жениха оказалось не так-то просто. Наконец весной 1210 года Филипп объявил, что на эту честь согласился рыцарь из Шампани по имени Жан де Бриенн.

Этот выбор их разочаровал. Жан был небогатым младшим сыном в роду, и к тому же ему уже было под шестьдесят. Его старший брат Готье был женат на старшей дочери короля Сицилии Танкреда и безуспешно претендовал на сицилийский трон, но Жан провел жизнь в относительной неизвестности, будучи одним из командующих французского короля. Ходили слухи, что король выбрал Жана из-за его любовной интрижки с графиней Бланкой Шампанской, которая произвела скандал при дворе. Но, не считая безденежья, он не так уж плохо годился для столь высокого поста. Он прекрасно разбирался в международной политике, а его возраст служил гарантией того, что он не станет пускаться в безрассудные авантюры. Чтобы сделать его кандидатуру более приемлемой, король Филипп и папа Иннокентий дали за ним «приданое» в 40 тысяч серебряных фунтов.

Тем временем в ожидании прибытия жениха государством продолжал править Жан Ибелин. В июле 1210 года подошло к концу перемирие с аль-Адилем, и султан предложил Акре его продлить. Жан Ибелин председательствовал на совете, где рекомендовал принять это предложение, и его поддержали великие магистры ордена госпитальеров Герен де Монтегю и Тевтонского ордена Герман Бардт. Но Великий магистр ордена тамплиеров Филипп де Плесси убедил епископов настоять на том, чтобы отвергнуть предложение на том юридическом основании, что будущий король не может быть связан никаким новым перемирием. Настоящих боев почти не происходило. Аль-Адиль прислал своего сына аль-Муаззама с войсками на гору Фавор, и их присутствие там сдерживало франков.

Жан де Бриенн высадился в Акре 13 сентября 1210 года. На следующий день патриарх Альберт Иерусалимский обвенчал его с королевой Марией, а 3 октября августейшая чета была коронована в Тире.

Новый король вскоре стал популярен. Он продемонстрировал такт в делах с вассалами и военными орденами и осторожность в сношениях с мусульманами. Пока его двор находился Тире на время коронации, аль-Муаззам совершил набег на окраины Акры, но не осмелился атаковать сам город. В начале следующего лета Жан позволил нескольким своим вассалам совместно с тамплиерами совершить морской поход на Дамиетту в устье Нила, но они ничего не добились. Через несколько месяцев он принял новое предложение аль-Адиля о пятилетнем перемирии, которое вступило в силу в июле 1212 года. Между тем от короля в Рим отправились просьбы подготовить новый крестовый поход ко времени, когда истечет срок перемирия.

В том же году юная королева умерла, родив дочь, которой дали имя Изабелла в честь бабушки, хотя обычно ее звали Иолантой[31]. Ее смерть поставила Жана в сомнительное положение с юридической точки зрения. Он правил, так как был мужем королевы. Теперь же королевство перешло к Иоланте, а ее отец не имел законных прав. Но он все же был ее отцом, и его признали естественным регентом королевства, по крайней мере до момента замужества дочери. Он продолжал править страной в мире до нового крестового похода. Чтобы утешиться во вдовстве, в 1214 году он женился на принцессе Стефании Армянской, дочери Левона II. Она оказалась плохой мачехой, и, по слухам, она умерла в 1219 году из-за того, что ее тяжело избил Жан, так как она попыталась отравить маленькую Иоланту.

Соседним франкским государствам не так повезло, как королевству Акры. На Кипре короля Амори сменил десятилетний сын Гуго, а регентство отдали Готье де Монбельяру, французскому рыцарю, который служил коннетаблем при Амори и был женат на Бургонь, старшей сестре Гуго. Хорошего регента из него не вышло. Он вовлек остров в неудачную войну с тюрками, и после передачи власти его шурину в 1210 году его насильно отправили в ссылку по подозрению в неуемном казнокрадстве в течение всего правления. Королю Гуго было тогда пятнадцать лет. За два года до этого его женили на сводной сестре Алисе Иерусалимской согласно договоренности, заключенной их отцами. Переговоры непосредственно о браке велись бабушкой невесты, королевой Марией Комниной, а приданое предоставила Бланка Наваррская, графиня Шампанская, вдова дяди невесты. Она боялась, что, если Алиса и ее сестра не выйдут удачно замуж на Востоке, кто-то из них может явиться и потребовать себе Шампань, отняв графство у ее маленького сына. Король Гуго был юношей огненного темперамента и постоянно конфликтовал с соседями, вассалами, церковью и папством. Однако он правил своим королевством твердой рукой.

В Антиохийском княжестве сложилась куда более неспокойная обстановка. Боэмунд, граф Триполи, воцарился там после смерти своего отца Боэмунда III в 1201 году в ущерб правам собственного племянника Раймунда-Рубена. Двоюродный дед Раймунда по линии матери Левон Армянский продолжал добиваться своего. Дело осложнялось тем, что Левон рассорился с тамплиерами, чей замок Баграс он упорно отказывался возвращать. Поэтому госпитальеры объединились с ним против Боэмунда. Однако Боэмунд мог призвать на помощь сельджуков, с которыми Левон постоянно воевал, да и аз-Захир Халебский был всегда готов прислать ему подкрепления. Поэтому аль-Адиль был враждебно настроен к Боэмунду. Короли Иерусалима и Кипра не отличались постоянством в своих симпатиях. Хаос усугублялся еще и религиозными проблемами. В интересах всего крестоносного движения было важно решить вопрос с антиохийским наследством; и папа Иннокентий посчитал своим долгом вмешаться. Два его легата, кардинал Софред собора Святой Пракседы и Петр Сен-Марсельский, сначала по очереди, потом вместе попытались разобраться в этом деле; но Левон, на словах почтительный к Риму, отказался примириться с тамплиерами путем передачи Баграса, как просил его папа. Боэмунд, с другой стороны, отказывал папе в праве вмешиваться в чисто феодальный вопрос. Вскоре после смерти Боэмунда III антиохийский патриарх Петр встал на сторону Левона, чего ему не простил ни Боэмунд IV, ни антиохийская коммуна, сильно настроенная против армян. Но в 1203 году Левон обратился к папе римскому с просьбой взять армянскую церковь под крыло и прямую юрисдикцию Рима, а в 1205 году патриарх поссорился с папским легатом Пьером Сен-Марсельским из-за назначения архидиакона Антиохийского. Патриарх оказался в одиночестве; и Боэмунд получил возможность с ним расквитаться.

У Боэмунда были свои неприятности. Хотя он правил Антиохией и пользовался поддержкой коммуны, на окрестных землях ему подчинялись не все. Принадлежащее ему графство Триполи в конце 1204 года взбаламутил мятеж, поднятый сеньором Нефина Реноаром, который без дозволения Боэмунда женился на наследнице Аккара. К нему примкнуло еще несколько сеньоров, включая Рауля Тивериадского, чей брат Отто теперь находился при дворе Левона, а также бунтовщики пользовались сочувствием короля Амори. Пока Боэмунд занимался подавлением мятежа, Левон осадил Антиохию и отступил, только когда на помощь Боэмунду явилась армия от аз-Захира Халебского. После смерти Амори Жан Ибелин лишил мятежников всякой поддержки, и Боэмунд разгромил их в конце года, но во время кампании лишился одного глаза. Между тем, дабы показать, что Антиохия как светское государство находится вне папской юрисдикции, он объявил, что его сюзереном всегда был император Константинопольский. Когда супруга нового латинского императора Балдуина Мария Шампанская посетила Палестину в 1204 году, направляясь к своему мужу, Боэмунд поехал в Акру и принес ей вассальную присягу[32].

В 1206 году, недовольный уже и папой, и собственным патриархом, Боэмунд сместил последнего и призвал к себе титулярного греческого патриарха Симеона II, чтобы занять его место. Вероятно, Симеон тогда уже проживал в Антиохии, и это решение Боэмунда совершенно определенно было поддержано, если не инспирировано, местной коммуной. Несмотря на целый век правления франков, в Антиохии все еще оставался довольно многочисленный и зажиточный греческий элемент, к тому же со временем многие латинские купеческие семейства наверняка переженились с греческими. И те и другие ненавидели армян, и заигрывания римского папы с Левоном настроили их против курии. Боэмунд, со своей стороны, сейчас, когда Византия уже ему не угрожала, охотно услужил бы той церкви, в традициях у которой было почтение к светской власти. По иронии судьбы, восстановление греческой патриархии, которого византийские императоры так упорно добивались весь прошлый век, произошло после того, как латиняне уничтожили Византию. Латинский патриарх Петр сразу же забыл о своей ссоре с легатом, а тот вернул Петру отозванные полномочия налагать отлучение. С полного одобрения Рима он отлучил и князя, и коммуну. В ответ они повалили в греческие церкви Антиохии. Тогда латинский патриарх решил прибегнуть к заговору. В конце следующего, 1207 года ночью он ввел нескольких верных ему рыцарей в Антиохию. Им удалось захватить нижний город, но Боэмунд собрал силы в цитадели и вскоре выдворил их. Патриарха Петра, чье соучастие не вызывало сомнений, судили за измену и бросили в тюрьму. Ему не давали там ни есть, ни пить. В отчаянии он выпил масло из лампы и умер мучительной смертью[33].

Папа Иннокентий уже начал уставать от нескончаемой войны и поручил урегулировать дело патриарху Иерусалимскому. В 1208 году Левон в бешенстве опустошил территорию вокруг Антиохии, а в Триполи вторглись силы аль-Адиля, который несправедливо пришел туда мстить за нападение каких-то киприотов на госпитальеров. Боэмунд спасся только потому, что призвал на помощь сельджуков против Левона, а папа обратился к аз-Захиру Халебскому, прося его спасти Антиохию от греков. Последовал дипломатический переворот. Патриарх Иерусалимский Альберт был другом тамплиеров, союзников Боэмунда. Он задел Левона, настаивая на том, что в качестве предварительного условия для заключения какого-либо договора Левон должен возвратить ордену Баграс. Тем временем Боэмунд согласился принять в Антиохии нового латинского патриарха — Петра из Лочедио. Поэтому Левон забыл о подчинении Риму. Он демонстративно заключил союз с греческим императором в Никее, приветствовал в Киликии греческого патриарха Антиохии Симеона и отдал грекам большую часть поместий латинской церкви. Но в то же время он добивался дружбы Гуго Кипрского, чья сестра Элоиза была замужем за Раймундом-Рубеном, и отдал замки в Киликии Тевтонскому ордену. Борьба продолжалась.

В 1213 году старший сын Боэмунда Раймонд, которому было восемнадцать лет, погиб от рук ассасинов в соборе Тортосы. Похоже, что убийц навели на него госпитальеры, которым ассасины платили дань. Патриарх Иерусалимский Альберт, тоже враг госпитальеров, был убит ассасинами в следующем году. Боэмунд искал способа отомстить и вместе с подкреплением от тамплиеров атаковал крепость ассасинов Хаваби. Те обратились к аз-Захиру, который, в свою очередь, обратился к аль-Адилю. Осаду с Хаваби пришлось снять, а Боэмунд извинился перед аз-Захиром. Но теперь аз-Захир уже не торопился его поддержать. Более того, слухи о новом крестовом походе сплотили мусульманский мир. Аз-Захир стал искать дружбы своего дяди аль-Адиля.

Левон извлек выгоду из создавшегося положения — воспользовался им, чтобы вновь помириться с Римом. Новый патриарх Иерусалимский Рауль, бывший епископ Сидонский, оказался нестроптивым, и папа был готов простить Левона, если он посодействует будущему походу. Жан де Бриенн, женившись на дочери Левона Стефании, скрепил альянс между Арменией и Акрой. В 1216 году Левону благодаря успешным интригам, в которых ему несомненно помогал патриарх Петр, удалось тайком провести войска в Антиохию и оккупировать город без единого удара. Боэмунд находился в Триполи, и его войска, защищавшие цитадель, сдались на милость Левона. Раймунда-Рубена посвятили в князья. Радуясь успешному окончанию долгой войны, Левон наконец отдал Баграс тамплиерам и вернул латинской церкви земли в Киликии. Однако он заплатил за свою победу: потерял крепости на западе и за Тавром, которые перешли в руки конийского султана сельджуков Кей-Кавуса I.

Проблема Антиохии разрешилась как раз к началу нового крестового похода. С тех самых пор, как рухнули иллюзии Иннокентия насчет Четвертого похода, он стал готовиться к более достойному предприятию по спасению христианского Востока. Его отвлекало множество забот. Нужно было решать трудный вопрос с французскими еретиками, а жестокая расправа с походом альбигойцев, хотя святой отец сам подстрекал к ней и отпустил крестоносцам грехи, как если бы они воевали с сарацинами, тоже, в свою очередь, поставила перед ним новые трудности. В 1211 году после вторжения в Кастилию визиря Альмохадов ан-Насира папа проповедовал крестовый поход в Испанию, и его труды полностью оправдались в блестящей победе при Лас-Навас-де-Толосе в июле 1212 года, когда африканская армия потерпела разгром и началась новая фаза христианской Реконкисты. Однако рыцарей, готовых совершить путешествие в Святую землю, находилось немного. И единственный ответ на молитвы о спасении Иерусалима пришел, откуда не ждали.

Однажды в мае 1212 года в Сен-Дени, где французский король Филипп держал свой двор, объявился пастушок лет двенадцати по имени Стефан из маленького городка Клуа возле Орлеана. С собой он нес письмо для короля, которое, по его словам, дал ему сам Иисус Христос. Господь явился ему, когда он пас овец, и наказал ему идти и проповедовать крестовый поход. Рассказ мальчика не впечатлил короля Филиппа, и он велел тому идти домой. Но Стефан, распаленный своим загадочным гостем, уже видел себя вдохновенным вождем, который добьется успеха там, где взрослые потерпели неудачу. В последние пятнадцать лет по деревням ходили проповедники, призывая к крестовому походу против мусульман Испании и Востока или против лангедокских еретиков. Экзальтированный мальчик легко мог заразиться мыслью, что и он тоже может стать проповедником, как Петр Пустынник, который за предыдущий век превратился в легенду и слава его взлетела до небес. Огорченный равнодушием короля, он стал проповедовать у самого входа в аббатство Сен-Дени и объявил, что он поведет детей на спасение христианской веры. Волны расступятся перед ними, и они, подобно Моисею, пройдут через Красное море и невредимыми доберутся до Святой земли. Природа одарила Стефана необычайным красноречием. Дети толпами стекались на его зов, да и на старших он произвел впечатление. После первого успеха он отправился в путь по Франции, созывая детей, а многие из его новообращенных пошли еще дальше, выступая от его имени. Все они должны были встретиться в Вандоме примерно через месяц и отправиться оттуда на Восток.

В конце июня дети столпились в Вандоме. Изумленные современники называли цифры в тридцать тысяч собравшихся со всех уголков страны. Одни были из простых крестьян, которых родители добровольно отпустили на великое дело. Но встречались и мальчики благородного рождения, бежавшие из дома, чтобы присоединиться к Стефану и его свите из «маленьких пророков», как их именовали летописцы. Среди них были и девочки, несколько молодых священников и паломники постарше: одни пошли за ними из благочестия, другие, быть может, из жалости, а третьих наверняка привлекала возможность поживиться за счет раздаваемых им пожертвований. Они толпами приходили в город, каждая со своим предводителем с копией Орифламмы в руках, которую Стефан сделал символом похода. Все они не поместились в городе и расположились в полях за его стенами.

Получив благословение сочувствующих священников и оттолкнув от себя последних плачущих родителей, поход детей двинулся на юг. Почти все шли пешком. Но Стефан, как то и приличествовало вождю, настоял, чтобы ему дали ярко разукрашенную повозку с навесом, который бы укрывал его от солнца. Рядом с ним ехали мальчики благородного происхождения, у которых хватало средств купить себе коня. Никто не возмущался тому, что вдохновенный пророк едет с удобствами. Напротив, к нему относились как к святому и как драгоценные реликвии хранили локоны его волос и клочки одежды. По пути в Марсель они миновали Тур и Лион. Дорога была тяжелая. В тот год выдалось необычайно знойное лето. Едой их снабжали благодетели, но засуха не пощадила страну, и воды не хватало. Многие дети умирали прямо на обочине. Другие оставили поход и попытались вернуться домой. Но все же в конце концов дети добрались до Марселя.

Тамошние жители встретили их по-доброму. Многие дети расселились по домам горожан. Другие разместились прямо на улицах. На следующее утро всей гурьбой они побежали в гавань — посмотреть, как перед ними расступится море. Но их ждало жестокое разочарование — чуда не случилось. Часть детей обратилась против Стефана, они стали кричать, что он предал их, и пошли обратно. Но большинство осталось на берегу, каждое утро ожидая, что Господь все же смилостивится над ними. Через несколько дней двое купцов из Марселя по имени, как говорится в предании, Гуго Железный и Гийом Свинья, предложили предоставить им корабли и бесплатно, ради славы Господней, довезти в Палестину. Стефан с радостью ухватился за помощь любезных купцов. Те наняли семь кораблей, дети погрузились на них и отправились в плавание. Прошло восемнадцать лет, прежде чем стало известно хоть что-то об их дальнейшей судьбе.

Между тем молва о проповеди Стефана добралась до Рейна. Германские дети не желали, чтобы их кто-то превзошел. Через несколько недель после начала похода Стефана мальчик из рейнской деревушки по имени Николай стал проповедовать то же послание перед храмом Трех волхвов в Кёльне. Как и Стефан, он заявил, что дети совершат то, что не удалось взрослым, что море расступится перед ними, открывая путь. Но, в отличие от французских детей, которые желали силой овладеть Святой землей, немецкие собирались достигнуть своей цели, обратив неверных ко Христу. Николай, как и Петр Пустынник, от природы умел говорить зажигательные речи и сумел найти таких же красноречивых последователей, которые разнесли его послание по всему Рейну. За несколько недель рать детей собралась в Кёльне, готовая отправиться в Италию и оттуда к морю. По всей видимости, в среднем германцы были несколько старше французов и с ними шло больше девушек. Кроме того, среди них были отпрыски благородных семей и некоторое количество презренных бродяг и блудниц.

Поход разделился на две части. Первую, насчитывающую, по словам летописцев, двадцать тысяч человек, возглавлял сам Николай. Он направился вдоль Рейна в Базель и через Западную Швейцарию, мимо Женевы, чтобы пересечь Альпы по перевалу Мон-Сени. В пути дети терпели страшные лишения и несли тяжелые потери. Из тех, кто вышел из Кёльна, меньше трети дошли до стен Генуи к концу августа и потребовали дать им ночлег в городе. Генуэзские власти хотели было радушно принять паломников, но потом заподозрили в этом заговор германцев. Генуэзцы разрешили им остаться только на одну ночь; но если кто хочет поселиться в городе, то милости просим. Дети в уверенности, что завтра перед ними расступится море, обрадовались. Но на следующее утро море так же мало ответило на их молитвы, как и на просьбы французов в Марселе. В разочаровании многие дети сразу же согласились на предложение генуэзцев и поселились в городе, забыв про паломничество. Впоследствии некоторые знаменитые семейства Генуи утверждали, что ведут свой род от этих чужеземных переселенцев. Но большинство с Николаем во главе двинулось дальше. Волны расступятся перед ними где-нибудь в другом месте. Через несколько дней они дошли до Пизы. Там два корабля, которые направлялись в Палестину, согласились взять на борт часть детей. Они сели на корабли и, может быть, даже добрались до Палестины, но об их судьбе ничего не известно. Николай тем не менее все еще ждал чуда и пошел со своими верными последователями в Рим. В Риме их принял сам папа Иннокентий. Его растрогала их набожность, но смутило безрассудство. По доброте он велел им расходиться по домам, а когда вырастут, пусть сдержат свои клятвы и пойдут сражаться за Крест.

Об их обратном пути почти ничего не известно. Многие дети, особенно девочки, не решились снова пуститься в дорогу со всеми ее тяготами и остались где-то в итальянских селениях или городах. Лишь немногим удалось вернуться следующей весной на Рейн. Николая, вероятно, среди них не было. Однако родители погибших детей гневно требовали арестовать его отца, который, по-видимому, подзуживал мальчика из собственного тщеславия. Его схватили и повесили.

Второй группе немецких паломников повезло не больше. Они дошли до Италии через Центральную Швейцарию и перевал Сен-Готард и с немалым трудом и лишениями добралась до моря у Анконы. Когда и перед ними не расступилось море, они медленно побрели вдоль восточного побережья и дошли до самого Бриндизи. Там некоторые нашли корабли до Палестины и сели на них, а остальные вернулись и медленно потянулись обратно. Лишь очень немногие в конце концов вернулись по домам.

Несмотря на все их мучения, пожалуй, они оказались счастливее французов. В 1230 году во Францию с Востока прибыл некий священник и поведал нечто весьма любопытное. По его словам, он был одним из тех молодых священников, которые сопровождали Стефана в Марсель и сели с ним на корабли, предоставленные купцами. Через несколько дней поднялась буря, и два корабля разбились у острова Сан-Пьетро возле юго-западной оконечности Сардинии, и все, кто был на борту, утонули. Пять уцелевших кораблей вскоре окружила сарацинская эскадра, шедшая из Африки, и тогда пассажиры узнали, что их привезли туда специально, чтобы продать в рабство. Их доставили в город Беджая на алжирском побережье. После высадки на берег многих купили, и они провели остаток жизни в неволе. Других, включая и молодого священника, доставили в Египет, где франкские рабы стоили подороже. По прибытии в Александрию большую часть груза купил тамошний правитель для работы у него в поместьях. Если верить священнику, их тогда еще оставалось в живых около семисот человек. Нескольких увезли на невольничьи рынки Багдада, а восемнадцать замучили насмерть за отказ принять ислам. Больше повезло священникам и тем, кто умел читать и писать. Аль-Камиль, правитель Египта, сын аль-Адиля, интересовался западными языками и литературой. Он выкупил их и держал при себе в качестве переводчиков, учителей и секретарей и не старался обратить их в свою веру. В Каире их неволя не доставляла им больших тягот, и в конце концов этого священника отпустили на свободу и разрешили вернуться во Францию. Он рассказал родителям своих прошлых товарищей все, что знал, и исчез во мраке неизвестности. Позднее предание отождествило двух злых купцов из Марселя с двумя другими купцами, которых повесили несколько лет спустя за то, что те пытались похитить императора Фридриха и выдать его сарацинам. Так легенда в конце концов заставила злодеев расплатиться за их преступления.

Нет, не детям суждено спасти Иерусалим. Папа Иннокентий строил куда более крупные и реалистичные планы. Он решил провести в Риме в 1215 году церковный собор, который должен урегулировать все религиозные вопросы христианского мира, и в первую очередь вопрос интеграции греческой церкви. Он хотел, чтобы к тому времени уже положить начало крестовому походу. Весь 1213 год его легат Робер де Курсон ездил по Франции с указанием не слишком приглядываться к потенциальным крестоносцам, годятся или не годятся они для похода, — настолько торопился папа. Легат выполнил наказ своего господина даже с чрезмерным усердием. Вскоре французские дворяне начали писать своему королю, что проповедники легата освобождают их вассалов от обетов и что на священную войну собирается нелепое скопище из стариков и детей, прокаженных, калек и женщин дурного поведения. Папе пришлось обуздать рвение Роберта; и к открытию Латеранского собора 1215 года крестовый поход еще не был готов к отправке. На первом заседании папа лично говорил о бедственном положении Иерусалима, а патриарх Иерусалимский выступил с мольбой о помощи. Собор поспешил подтвердить привилегии и послабления, которые получат крестоносцы, и организовать финансирование экспедиции, которая должна была собраться на Сицилии или в Апулии и отплыть на Восток 1 июня 1217 года.

Собор заставил церковь зашевелиться. Всю весну 1216 года проповедники разъезжали по западным христианским странам, добираясь аж до Ирландии и Скандинавии. Доктора Парижского университета заявили, что всякий, кто возложит на себя крест, а потом не исполнит обета, тем самым совершит смертный грех. В народе стали говорить о видениях плывущих в небе крестов, и молва о них активно распространялась. Иннокентий с надеждой смотрел в будущее. Он уже обратил внимание на то, что 666 лет, отведенные в Откровении зверю, почти истекли. В самом деле прошло шесть с половиной сотен лет со времени рождения Магомета. Папа написал султану аль-Адилю о предстоящем гневе Господнем и убеждал его миром отдать Иерусалим, пока еще есть время. Однако его оптимизм оказался несколько преждевременным. Жерве, аббат Премонтре, написал папе и по секрету доложил, что французская знать игнорирует мнение парижских докторов и требуются какие-то решительные меры, чтобы заставить герцогов Бургундии и Лотарингии выполнить их обеты. Также он разумно посоветовал не объединять французский и германский поход. Эти два народа плохо уживаются вместе. Однако бедняки с энтузиазмом принимают крест. Их нельзя расхолаживать долгими промедлениями.

В мае 1216 года папа Иннокентий поехал в Перуджу попытаться прекратить давнюю вражду между Генуей и Пизой, чтобы и та и другая приняла участие в транспортировке крестоносцев. Там он заболел и вскоре скончался 16 июля. Мало кому из пап привелось одержать такие же — с виду — блестящие победы и оставить столь же великолепную память о своем правлении. Однако его самая заветная мечта — вернуть Иерусалим — так и не сбылась. Через два дня после смерти Иннокентия римским папой под именем Гонорий III выбрали престарелого кардинала Савелли.

Гонорий с энтузиазмом продолжил осуществлять программу своего великого предшественника. Через несколько дней после избрания он написал королю Жану де Бриенну в Акру о скором прибытии крестоносцев. Жан уже начинал волноваться, так как его перемирие с аль-Адилем истекало уже в следующем году. Кроме того, Гонорий разослал письма королям Европы. Ответили немногие. Далеко на севере король Норвегии Инги II взял крест, но умер весной следующего года, и, когда скандинавы отправились в путь, их оказалось ничтожно мало. Король Венгрии Андраш II уже приносил обеты крестоносца, но был освобожден от их исполнения папой Иннокентием по причине того, что у него в стране началась гражданская война. Теперь он выказал готовность отправиться в путь, но им двигали иные мотивы. Его супруга-королева приходилась по матери племянницей латинскому императору Константинополя Генриху I, у которого не было детей, и Андраш надеялся прибрать к рукам его наследство. Но когда Генрих умер в июне 1216 года, на его место выбрали ее отца — Пьера де Куртене. Пыл короля Андраша поубавился, но в конце концов он все-таки согласился подготовить свою армию к весне.

Нижний Рейнланд с готовностью откликнулся на проповедь похода, и еще папа рассчитывал на крупный флот фризов. Но и там снова были задержки. Да и из Палестины приходили не особо обнадеживающие новости. Жак де Витри, который недавно отправился туда в качестве епископа Акры с указанием расшевелить местных латинян, слал в Рим неутешительные доклады о том, что увидел там по приезде. Местные христиане ненавидят латинян и предпочли бы, чтобы ими правили мусульмане, а сами латиняне проводят жизнь в праздной роскоши и непотребствах и совершенно овосточились. Их священники продажны, алчны и поглощены интригами. Только военные ордена ведут себя достойно, да и итальянские переселенцы, которым хватает рассудительности вести скромную жизнь, еще сохраняют некоторую энергию и предприимчивость, однако взаимная неприязнь великих итальянских городов — Венеции, Генуи и Пизы — не дает им возможности сотрудничать. На самом деле, как узнал епископ Жак, франкам Утремера вовсе не нужен никакой крестовый поход. Два десятилетия мира увеличили их материальное благополучие. После смерти Саладина мусульмане не были склонны к воинственности, ибо возросший торговый оборот приносил выгоду и им. Товары из внутренних районов заполняли склады на набережных Акры и Тира. Дворец, построенный Жаном Ибелином в Бейруте, был ярким свидетельством возрожденного преуспевания. В Египте с удобством обосновались итальянские колонии. При постоянном росте платежеспособного спроса со стороны Западной Европы у средиземноморской торговли было прекрасное будущее. Но все сильно зависело от сохранения мира.

Однако папа Гонорий считал по-другому. Он рассчитывал, что христианская рать двинется в путь с Сицилии летом 1217 года. Но когда наступило лето и несколько групп французских рыцарей добрались до итальянских портов, корабли их там не ждали. Войско короля Венгрии подошло к Сплиту в Далмации в августе, и там к нему присоединился герцог Леопольд VI Австрийский со своей армией. Фризский флот достиг Португалии лишь в июле, и часть его осталась в Лиссабоне. В октябре остальные корабли подошли к Гаэте — слишком поздно, чтобы отправляться в Палестину, пока не окончится зима. В конце июля папа приказал крестоносцам, собравшимся в Италии и Сицилии, плыть на Кипр, но транспорта им так никто не дал. Наконец в начале сентября герцог Леопольд нашел в Сплите корабль, который обязался доставить его небольшой контингент в Акру. Путешествие заняло у него всего шестнадцать дней. Король Андраш последовал за ним примерно две недели спустя, но местные жители не дали ему больше двух кораблей, поэтому большая часть его армии осталась дожидаться на берегу. Примерно в то же время в Акре высадился король Кипра Гуго с теми войсками, которые сумел собрать.

В том году в Сирии случился неурожай, и прокормить армию, сидевшую без всякого дела, было нелегко. Когда прибыли короли, Жан де Бриенн посоветовал им сразу же начать военную кампанию. В пятницу 3 ноября крестоносцы выступили из Акры и пришли в Изреельскую долину. Хотя их число было не так велико, все же их войско превышало все, что видели в Палестине со времен Третьего похода. Аль-Адиль, узнав о приезде христиан, двинулся в Палестину со своими войсками, однако он не ожидал столь скорого нашествия. Крестоносцы превосходили его в численности, поэтому, когда они направились в Бейсану, аль-Адиль ретировался и послал своего сына аль-Муаззама прикрывать Иерусалим, а сам стал ждать в Аджлуне, готовясь перехватить крестоносцев, если они решат напасть на Дамаск. Он боялся напрасно. Христианской армии прискорбно не хватало дисциплины. Король Жан считал себя главнокомандующим, но австрийские и венгерские войска слушались только на короля Андраша и короля Кипра Гуго, а военные ордена подчинялись только собственным командирам. Бейсан оккупировали и разграбили. После этого христиане бесцельно побрели по Иордании и восточному берегу Галилейского моря, обогнули Капернаум и вернулись через Галилею в Акру. Главным образом они занимались тем, что присваивали реликвии. Король Андраш с восторгом заполучил один из кувшинов, из которых пили вино на свадьбе в Кане Галилейской[34].

Король Жан был этим недоволен и решил сам отправиться в поход с целью уничтожить крепость, возведенную мусульманами на горе Фавор. Ни Гуго, ни Андраш не пошли вместе с ним, а военных орденов он дожидаться не стал. Его первая атака на крепость 3 декабря провалилась, хотя гарнизон фактически был готов сдаться. Когда же два дня спустя подошли ордена, состоялась вторая попытка штурма, но так же безрезультатно. И снова армия отступила в Акру.

Около Нового года отряд венгров, вопреки советам местных и без одобрения своего короля, решил совершить вылазку в долину Бекаа и практически весь погиб в буране при переходе через Ливан. Между тем король Андраш отправился вместе с королем Гуго в Триполи, где Боэмунд IV, бывший князь Антиохийский, недавно потерявший свою первую жену Плезанс Эмбриако, праздновал свадьбу с сестрой Гуго Мелисендой. Там 10 января Гуго скоропостижно скончался, оставив кипрский трон восемнадцатимесячному мальчику Генриху при регентстве вдовы Алисы Иерусалимской. Король Андраш вернулся в Акру и объявил, что уезжает в Европу. Он выполнил свой обет. К своей коллекции реликвий он недавно добавил еще и голову святого Стефана. Пора возвращаться домой. Патриарх Иерусалимский молил его остаться и даже угрожал, но все напрасно. Андраш повел свои войска на север через Триполи и Антиохию в Армению, а оттуда с охранной грамотой от сельджукского султана добрался в Константинополь. Его поход не дал никаких результатов[35].

Леопольд Австрийский остался на Востоке. Ему не хватало денег и пришлось занять пятьдесят тысяч безантов у Гвидо Эмбриако из Джебейля, но он был готов и дальше служить Кресту. Король Жан воспользовался его помощью, чтобы укрепить Кесарию, пока тамплиеры и тевтонские рыцари занимались строительством огромной крепости в Атлите, чуть севернее Кармеля, — Шато-Пелерен, или Замок паломников. Тем временем аль-Адиль разрушил свой форт на горе Фавор. Он был слишком уязвим и не оправдывал средств на содержание.

26 апреля 1218 года первая половина фризского флота прибыла в Акру, а две недели спустя — другая, перезимовавшая в Лиссабоне. Стало известно, что вскоре последуют и французские крестоносцы, собравшиеся в Италии. Король Жан немедленно созвал совет, чтобы решить, как наилучшим образом использовать новоприбывших. Тут же вспомнили, что король Ричард советовал напасть на Египет, да и Латеранский собор также упоминал Египет как основную цель крестового похода. Если выгнать мусульман из долины Нила, они не только лишатся своей богатейшей провинции, но и не смогут держать флот в Восточном Средиземноморье, как и Иерусалим, если направить на него одновременные атаки со стороны Акры и Суэца. Располагая фризскими кораблями, крестоносцы получили в свои руки средство для нанесения мощного удара по дельте Нила. Без колебаний они решили, что первой их целью должен стать порт Дамиетты, который был ключом к Нилу.

Султан аль-Адиль уже состарился и надеялся провести последние годы жизни в покое. Он тревожился за северные владения. Его племянник аз-Захир Халебский умер еще в 1216 году и оставил преемником ребенка аль-Азиза, регентствовал при котором евнух Тогрил. Брат аз-Захира, старший сын Саладина аль-Афдаль, вышел из своего отшельничества в Самосате и предъявил претензии на наследство, а на помощь себе позвал конийского султана сельджуков Кей-Кавуса. Анатолийские сельджуки в то время находились в зените своей силы. Византия сошла со сцены, а император Никеи был слишком занят войной с франками, чтобы тревожить их. Данишмендиды угасли. Их туркменские подданные осели и завели упорядоченную жизнь, и на полуостров возвращалось благополучие. В начале 1218 года Кей-Кавус и аль-Афдаль вошли на территорию Халеба и направились к столице. Регент Тогрил, зная, что аль-Адилю грозит крестовый поход, обратился к двоюродному брату его юного господина аль-Ашрафу Иракскому, третьему сыну аль-Адиля. Аль-Ашраф разгромил армию сельджуков возле Бизаа, аль-Афдаль ушел в Самосату, а правитель Халеба вынужден был признать аль-Ашрафа своим верховным владыкой. Но сельджуки оставались серьезной угрозой до смерти Кей-Кавуса в следующем году, как раз когда он собирался вмешаться в спор за наследство в Мосуле. Это позволило аль-Ашрафу консолидировать свои силы и стать опасным соперником для братьев на юге.

Аль-Адиль, как видно, до последнего надеялся, что франки не совершат такой глупости и не нарушат мир. Его сын аль-Малик аль-Камиль, наместник Египта, разделял его надежды. Аль-Камиль поддерживал прекрасные отношения с венецианцами, с которыми подписал торговый договор в 1208 году. В 1215 году в Египте насчитывалось не менее трех тысяч европейских купцов. Внезапное прибытие в том же году в Александрию двух западных сеньоров с вооруженными силами напугало власти, и они временно взяли под арест всю колонию европейцев. Но добрые отношения восстановились. В 1217 году наместник радушно встретил новое венецианское посольство. Бессмысленные брожения крестового похода 1217 года не произвели впечатления на мусульман. Теперь же им не верилось, что им что-то угрожает.

В праздник Вознесения 24 мая 1218 года армия крестоносцев под командованием короля Жана погрузилась в Акре на фризские корабли и отправилась в Атлит забрать дополнительные запасы. Через несколько часов корабли снялись с якоря, но ветер стих. Лишь немногим удалось уйти с якорной стоянки и доплыть до Египта. Они прибыли к устью Нила у Дамиетты 27-го числа и бросили якоря в ожидании товарищей. Какое-то время солдаты не отваживались высадиться, поскольку с ними не было командиров. Но 29 мая, когда никто так и не появился, архиепископ Никосии Евсторгий уговорил их признать командующим Симона II, графа Саарбрюккена, и высадиться на западном берегу устья. Они выгрузились почти без помех, и операция уже почти закончилась, как на горизонте показались паруса главного крестоносного флота. Вскоре корабли подошли к гавани, и король Жан, герцог Австрийский и великие магистры трех военных орденов ступили на берег.

Дамиетта лежала в 2 милях (около 3 км) вверх по течению на восточном берегу, а с тыла ее защищало озеро Манзала. Как показал опыт франков 1169 года, результативно атаковать город можно было только с суши. Как в 1169 году, чуть ниже города реку перегораживала цепь — от восточного берега до башни на островке близ западного берега, чем был заблокирован единственный судоходный путь, а за цепью пролегал лодочный мост. Крестоносцы сделали эту башню своей первой целью.

Когда мусульмане поняли, что крестоносцы все же намерены атаковать Египет, аль-Адиль спешно набрал армию в Сирии, а аль-Камиль пошел с основной египетской армией на север из Каира и стал лагерем у Аль-Адильи, в нескольких милях южнее Дамиетты. Но у него не хватало людей и кораблей, чтобы атаковать позиции христиан, хотя башню он все же укрепил. Первый серьезный штурм форта, состоявшийся в конце июня, ни к чему не привел. Тогда Оливер фон Падерборн, будущий историк кампании, предложил прибегнуть к новой военной хитрости, за которую заплатили он сам и его соотечественники. Это была башня, построенная на двух связанных вместе кораблях, ее обтянули кожей и оснастили приставными лестницами. Теперь форт можно было атаковать и с реки, и с берега.

В пятницу 17 августа в христианской армии прошел торжественный молебен. Неделю спустя, после полудня 24 августа, начался штурм. Примерно через сутки в ходе яростного боя крестоносцам удалось установиться на крепостных валах, и они хлынули в форт. Гарнизон бился до тех пор, пока в живых не осталось всего сто человек, и тогда они сдались. В форте нашли громадную добычу, и победители соорудили небольшой лодочный мост, чтобы перенести ее на западный берег. Потом они разбили цепь и разломали лодочный мост поперек главного канала, так что их корабли смогли проплыть по нему и подойти к самым стенам Дамиетты.

Аль-Адиль был болен, когда несколько дней спустя в Дамаск добрались вести о падении форта. Незадолго до этого ему сообщили, что его сын аль-Муаззам взял и уничтожил Кесарию, но потрясение от известий из Дамиетты оказалось для него слишком сильным. Он умер 31 августа в возрасте около семидесяти пяти лет[36]. Сафадин, как звали его крестоносцы, не отличался выдающимися качествами своего брата и в своих отношениях с племянниками, сыновьями Саладина, показал, что ему не чуждо и вероломство, и коварство. Однако он сохранил империю Айюбидов и проявил себя способным, терпимым и миролюбивым правителем. К христианам он всегда относился с добротой и уважением, чем заслужил и сохранял их восхищение и почтение. В Сирии его сменил младший сын аль-Муаззам, а в Египте — старший сын аль-Камиль.

Этот провал оказался для мусульман совсем не так сокрушителен, как боялся аль-Адиль. Если бы христиане не остановились и сразу же атаковали Дамиетту, вполне возможно, они одержали бы победу. Но после захвата форта они колебались и решили подождать подкреплений. Многие фризы вернулись по домам, но поплатились за дезертирство и погибли в великом наводнении, которое затопило Фрисландию через день после их приезда. Затем стало известно, что давно уже запланированная папой экспедиция наконец выступила из Италии. Она продвигалась с постоянными проволочками. Но в конце концов папа Гонорий смог ценой двадцать тысяч серебряных марок снарядить флот для доставки войск, которые больше года просидели в Бриндизи. Во главе их он поставил кардинала Пелагия, кардинала церкви Святой Луции.

Примерно в то же время двое французских дворян — Эрве, граф Неверский, и Гуго де Лузиньян, граф де Ла Марш, вели переговоры с генуэзцами насчет кораблей, которые бы доставили на Восток контингент французских и английских крестоносцев. Хотя граф Неверский был известен как плохой сын церкви, папа позволил ему заплатить за транспорт с налогом в двадцатую часть из доходов духовенства во Франции. К двум графам в Генуе присоединился архиепископ Бордо Гийом II и епископы Парижа, Лана и Анжера и несколько сеньоров помельче, а также графы Честер, Арундел, Дерби и Винчестер. Папа послал кардинала Робера де Курсона в качестве духовного руководителя флотилии, но не наделил его правами легата.

Кардинал Пелагий и его рыцари прибыли в христианский лагерь в середине сентября. Пелагий был испанцем, человеком весьма предприимчивым и опытным в административных делах, но на редкость недипломатичным. Ему уже поручали утрясти вопрос с греческими церквями в Латинской империи Константинополя, но он только сумел внушить им еще большую ненависть к Риму. Его прибытие в Дамиетту сразу же вызвало осложнения. Жан де Бриенн был общепризнанным вождем похода. В предыдущие годы его лидерство оспаривалось королями Венгрии и Кипра, но один уехал, а второй умер. Пелагий считал, что как легат он единственный может стоять во главе христианской рати. Слишком сильно было в ней соперничество между контингентами из разных народов. Только представитель папы мог удержать их в узде. Он привез с собой новость о том, что юный император Запада Фридрих II обещал последовать вскоре с имперской армией. После его прибытия, разумеется, именно он станет верховным главнокомандующим. Но до той поры Пелагий не собирался выслушивать приказы короля Жана, который в конце концов числился королем только благодаря уже покойной жене.

В октябре аль-Малик аль-Камиль получил достаточно подкреплений, чтобы предпринять попытку атаковать лагерь крестоносцев с флотилии, отправленной по реке. Нападение отразили главным образом благодаря энергичному руководству короля Жана. Через несколько дней мусульмане построили мост через Нил чуть выше города. Пелагий организовал набег во время строительства, но напрасно, однако аль-Камиль, возведя мост, не стал переводить по нему армию на другой берег. Вместо этого он снова атаковал крестоносцев с воды. Удар был яростным, но запоздалым. К тому времени уже успел прибыть первый контингент французских крестоносцев и повести оборону. Вторая волна атаки добралась до края лагеря, но мусульман отбросили в реку, где многие утонули.

После того как в конце октября прибыла вся английская и французская армия, наступило затишье. Смерть аль-Адиля отсрочила помощь, которую аль-Камиль ожидал из Сирии. Теперь он же дожидался, пока к нему подойдет армия, обещанная ему братом аль-Муаззамом. У христиан были свои трудности. Они прорыли канал от моря до реки выше мусульманского моста, но не смогли заполнить его водой. В ночь 29 ноября шквальный северный ветер погнал волны с моря, которое хлынули поверх невысокой полосы земли, на которой располагался их лагерь. Все палатки залило водой, все запасы промокли. Несколько кораблей погибло, часть отнесло в лагерь мусульман. Лошади утонули. Когда наводнение спало, повсюду валялась рыба разных сортов — деликатес, от которого, по словам Оливера фон Падерборна, все бы с радостью отказались. Чтобы не допустить повторения этого, Пелагий приказал быстро построить мол. Все обломки и остатки, даже рваные паруса и лошадиные туши, пошли в дело, чтобы поднять его как можно выше. Единственным плюсом наводнения было то, что канал наполнился и христианские корабли смогли пройти вверх по реке.

Едва только христиане восстановили лагерь, как армию поразила сильная эпидемия. Ее жертвы страдали от лихорадки, у них чернела кожа. Болезнь унесла по меньшей мере шестую часть солдат, включая и кардинала Робера де Курсона. Уцелевшие ослабели и пали духом. Затем последовала необычайно суровая зима. Христианам повезло, что мусульмане тоже страдали от болезни и холода.

В первые дни февраля 1219 года Пелагий решил, что боевой дух войска можно поднять, только заняв его каким-нибудь полезным делом. В субботу 2 февраля он убедил христиан выступить и атаковать мусульман. Но зарядил такой ливень, что в двух шагах ничего не было видно, и им пришлось вернуться. В следующий вторник в лагере стало известно, что султан и его армия отступают. Крестоносцы по мосту бросились в Аль-Адилью и увидели, что лагерь опустел. Они отразили вылазку, совершенную гарнизоном из Дамиетты, заняли Аль-Адилью и таким образом полностью отрезали город.

Причиной внезапного ухода аль-Камиля было то, что он раскрыл заговор, зревший у него в окружении. Один из его эмиров по имени Имад ад-Дин Ахмед ибн аль-Маштуб замыслил убить его и поставить на его место брата султана аль-Фаиза. В отчаянии, не зная, сколько человек из его приближенных вовлечено в заговор, султан уже раздумывал, не бежать ли в Йемен, где правил его сын аль-Масуд, как вдруг узнал, что наконец-то к нему на помощь идет брат аль-Муаззам. Он со своими войсками отошел юго-восточнее, к Ашмуну, где оба брата-султана встретились 7 февраля. Присутствие аль-Муаззама с крупной армией заставило заговорщиков притихнуть. Ибн аль-Маштуба арестовали и отправили в тюрьму в Керак, а аль-Фаиза выслали в Синджар, по дорогу в который он загадочным образом скончался. Аль-Камиль сохранил свой трон, но ценой потери Дамиетты.

Даже со помощью аль-Муаззама аль-Камиль не смог выбить оттуда христиан. Река, лагуны и каналы не позволяли мусульманам воспользоваться своей превосходящей численностью. Удары по двум лагерям, на западном берегу и в Аль-Адилье, ни к чему не привели. Тогда султан поставил лагерь в Фарискуре, примерно в 6 милях (около 10 км) южнее Дамиетты, готовясь атаковать крестоносцев с тыла, если они попытаются напасть на Дамиетту. Всю весну обе стороны не могли двинуться ни туда ни сюда. Яростные битвы произошли в Вербное воскресенье и потом еще раз на Троицу, когда мусульмане тщетно пытались пробиться в Аль-Адилью. В самой Дамиетте, хотя запасов продовольствия там еще хватало, число защитников сильно сократилось из-за болезней, но христиане по-прежнему не смели ее штурмовать.

Тем временем султан аль-Муаззам решил разрушить Иерусалим. Возможно, его придется предложить христианам, чтобы закончить войну. Если так, то город передадут им в разрушенном состоянии, так чтобы его невозможно было оборонять. 19 марта начали сносить стены. В городе это вызвало панику. Местным мусульманам почудилось, что идут франки, и многие из них в ужасе бежали за Иордан. Затем солдаты разграбили бесхозные дома. Отдельные фанатики хотели уничтожить даже Гроб Господень, но султан этого не допустил. После Иерусалима сарацины разрушили крепости в Галилее, Тороне, Сафеде и Баньясе. В то же время оба султана обратились с призывом о помощи ко всему мусульманскому миру, особо обращая свои мольбы к халифу в Багдаде, который обещал прислать большую армию, но она так и не пришла.

За лютой зимой последовало знойное лето, и христиане снова пришли в уныние. Пелагий настаивал на активных действиях. После того как крестоносцы 20 июля отразили яростную атаку мусульман на свой лагерь с тяжелыми потерями для обеих сторон, они сосредоточились на обстреле городских стен. Пока это занятие не приносило никакого результата, поскольку греческий огонь, который использовали обороняющиеся, наносил большой ущерб их осадным орудиям, и потушить его нельзя было ни вином, ни кислотой, а в очередной атаке мусульмане едва не уничтожили всю христианскую армию, которую спасло лишь быстрое наступление темноты. Второй штурм стен 6 августа оказался таким же безуспешным.

Неудачи расшевелили рядовых солдат крестоносной армии. Они упрекали своих предводителей в лени и неумелом руководстве. Многие выдающиеся сеньоры погибли, в том числе и графы де Ла Марш и де Бар-сюр-Сен, и Гийом Шартрский, Великий магистр тамплиеров. Другие вернулись в Европу. Леопольд Австрийский оставил армию в мае. Он был самым энергичным из вождей, но он пробыл на Востоке уже два года, и никто не мог упрекнуть его за то, что он решил вернуться домой. Своей доблестью он изгладил дурную репутацию, которую заслужил его отец своими ссорами с Ричардом Львиное Сердце во время Третьего крестового похода. С собой на родину он увез фрагмент Истинного Креста. Но корабли, которые увозили его в Европу, несли на себе и других солдат, чей отъезд казался оставшимся дезертирством.

В конце августа 1219 года, пока король Жан и Пелагий препирались из-за стратегических вопросов: один выступал за более плотную осаду, другой — за атаку на лагерь султана, солдаты решили взять дело в свои руки и 29-го числа беспорядочной толпой ринулись на ряды мусульман. Те сделали вид, что отступают, а затем контратаковали. Пелагий пытался взять командование на себя, но, несмотря на все его увещевания, итальянские полки развернулись и бежали, и вскоре всю армию охватила паника. Только опыт и искусство короля Жана, французских и английских дворян и военных орденов позволили спасти уцелевших и удержать лагерь.

За битвой с печалью и страхом наблюдал находившийся в лагере почетный гость — брат Франциск Ассизский. Он прибыл на Восток, веря, как верили многие другие хорошие и неразумные люди до и после него, что мир можно установить посредством миротворческой миссии. Теперь же он попросил у Пелагия разрешения повидаться с султаном. После некоторых колебаний Пелагий согласился и послал его под флагом перемирия в Фарискур. Мусульманская стража сначала отнеслась к нему подозрительно, но потом решила, что такой простой, кроткий и грязный человек, должно быть, безумец, и отнеслась к нему с тем уважением, с которым подобает относиться к человеку, коего коснулась Божья десница. Его отвели к султану аль-Камилю. Франциск очаровал его, и тот терпеливо выслушал его обращение, но султан был слишком добр и слишком цивилизован, чтобы разрешить Франциску свидетельствовать об истинности своей веры посредством испытания огнем. Кроме того, он не рисковал вызвать ожесточение, к которому привело бы в тот момент публичное обсуждение религиозных вопросов. Франциску предложили множество даров, от которых он отказался, и отправили восвояси с почетным эскортом.

На самом деле для установления мира не требовалось вмешательства святого, ибо и сам аль-Камиль склонялся к нему. В то лето разлив Нила был очень слабым, и Египту угрожал голод. Властям требовались все ресурсы, чтобы срочно ввезти продовольствие из соседних стран. Аль-Муаззам торопился вернуться со своей армией в Сирию, и обоих султанов не радовала деятельность их брата аль-Ашрафа на севере. В Багдаде халиф ан-Насир попал под власть хорезмского шаха Джелал ад-Дина, чей отец Мухаммад уничтожил сельджукские владения в Иране и основал империю, раскинувшуюся от Инда до Тигра. Джелал ад-Дина можно было бы использовать против аль-Ашрафа, но ввиду его известных стремлений было бы опасно излишне подстегивать его. Поэтому аль-Муаззам был готов поддержать аль-Камиля в любых попытках установить мир и дружбу с франками. В некий день в сентябре от султана к христианам явился пленный франк с предложением временного перемирия, намекая на то, что мусульмане, возможно, готовы сдать Иерусалим. Христиане на перемирие согласились, но пока отказались обсуждать дальнейшие условия мира.

Эту передышку обе стороны потратили на восстановление обороны. Многие крестоносцы также сочли его удобной возможностью, чтобы вернуться домой. Некоторые успели уехать еще в начале месяца, а 14 сентября уплыло еще двенадцать кораблей. Потери были восполнены через неделю, когда на десяти генуэзских галерах прибыл со своими войсками французский сеньор Савари Молеонский. Когда аль-Камиль нарушил перемирие и атаковал франков 26-го числа, новоприбывшие успешно повели оборону.

Аль-Камиль все еще надеялся на мир. Он знал, что не сможет удержать Дамиетту. Тамошний гарнизон слишком поредел, чтобы следить за всеми стенами, а его попытки подвести подкрепления ни к чему не привели. Также и подкупленные им изменники из христианского лагеря не добились успеха ни в одном своем начинании. В конце октября султан прислал двух пленных рыцарей сообщить франкам свои окончательные условия. Если они уйдут из Египта, он вернет им Истинный Крест, а еще они могут забирать Иерусалим, всю Центральную Палестину и Галилею. Мусульмане оставят себе только замки в Заиорданье, но будут платить за них дань.

Это было сенсационное предложение. Без единого выстрела Святой город вместе с Вифлеемом, Назаретом и Истинным Крестом будут возвращены христианам. Король Жан советовал его принять, и его поддерживали и собственные бароны, и бароны из Англии, Франции и Германии. Но Пелагий не желал ничего слышать, как, впрочем, и патриарх Иерусалимский. Они считали неправильным договариваться с иноверцами. Военные ордена согласились с ними по стратегическим причинам. Если сам Иерусалим и галилейские крепости будут разрушены, город в любом случае невозможно удержать, не владея Заиорданьем. Итальянцы тоже выступали против заключения мира на таких условиях. Как бы морские итальянские города ни сопротивлялись разрыву с Египтом, теперь, когда он произошел, они хотели обеспечить себе Дамиетту в качестве центра торговли. Аннексия внутренних территорий их не интересовала. Спор между двумя партиями настолько ожесточился, что епископ Акры Жак посчитал, что своим предложением султан именно что и рассчитывал вызвать раздор в рядах христиан. По настоянию Пелагия предложение отвергли.

Несколько дней спустя посланный Пелагием отряд разведчиков доложил, что внешнюю стену Дамиетты никто не охраняет. На следующий день, во вторник 5 ноября 1219 года, крестоносцы всей своей ратью пошли на штурм и практически без сопротивления молниеносно овладели и внешней и внутренней стеной. В городе они обнаружили, что почти весь гарнизон слег с болезнью. В живых оставалось только три тысячи жителей, многие из них настолько ослабели, что даже не могли похоронить мертвецов. Еды и ценностей там хватало, но зараза сделала за христиан всю работу. Как только они заняли город, они тут же отделили три сотни главных горожан в качестве заложников, маленьких детей передали церкви для крещения и чтобы использовать их для услужения, а остальных продали в рабство. Сокровища следовало поделить между крестоносцами согласно их рангу, но никакие анафемы легата не могли предотвратить воровства и сокрытия ценных предметов солдатами.

Затем нужно было подумать о том, кто будет управлять Дамиеттой. Король Жан сразу же заявил, что она должна войти в Иерусалимское королевство, и его поддержали и военные ордена, и светская знать. Пелагий же утверждал, что завоеванный город принадлежит всему христианству, то есть церкви. Но так как мнение большинства было против него, а Жан угрожал уплыть в Акру, он пошел на компромисс. Король будет править Дамиеттой до тех пор, пока к походу не присоединится Фридрих II из Германии. Между тем часть армии отправилась атаковать Танис в устье Танитского рукава Нила, в нескольких милях к востоку. Испуганный гарнизон бросил город, а крестоносцы вернулись с новой добычей, что привело только к новым ссорам. В частности, итальянцы сочли, что их обошли, и, когда Пелагий не пожелал их поддержать, активно взбунтовались. Военным орденам пришлось выставить их из города. Когда пришла зима, во всей победоносной армии тлело недовольство.

Пелагий в своем первом восторге уже видел перед собой окончательное крушение ислама. Крестовый поход завоюет весь Египет. Помощь, несомненно, придет и от доблестного христианского владыки — грузинского царя. Был еще и пресвитер Иоанн, который, по слухам, выжидал удобной возможности нанести новый удар врагам христианства. Сначала Пелагий считал, что пресвитер Иоанн — это эфиопский негус, но тот, однако, так и не ответил на письмо, присланное ему римским папой еще за сорок лет до похода[37]. Но теперь появился новый кандидат на эту роль — восточный властелин по имени Чингисхан. К сожалению, эти предполагаемые союзники не спешили на помощь. В 1220 году армия грузинского царя была разгромлена монголами Чингисхана на границе Азербайджана, и созданная царицей Тамарой великая военная держава погибла. Победители, по всей видимости, не намеревались атаковать империю Айюбидов. Более серьезного содействия ожидали со стороны великого владыки Западной Европы — Фридриха, короля Германии и Сицилии.

Фридрих принес обет крестоносца в 1215 году, но папа Иннокентий дал ему разрешение отсрочить поход, пока он не приведет в порядок свои германские дела. Фридрих продолжал тянуть. Он обещал курии передать трон Сицилии, который унаследовал еще в детстве, своему маленькому сыну Генриху. Но вскоре Фридрих узнал, что, снова заявив о намерении отправиться в крестовый поход, он может отсрочить раздел своих королевств и поторговаться за императорскую коронацию с папой. Его желание поехать на Восток было искренним, хотя им двигало скорее честолюбие, чем благочестие. Он унаследовал восточные амбиции своего отца Генриха VI, но не хотел пытаться осуществить раньше, чем станет императором, когда его европейские владения будут твердо находиться в его руках. Папа должен был разгадать его намерения. Но Гонорий, когда-то его наставник, был человек простой и принимал его посулы за чистую монету и продолжал кормить крестоносцев в Египте завтраками, убеждая их подождать армии Гогенштауфена.

Поэтому крестовый поход не двигался с места, и во время его бездействия обострились разногласия между Пелагием, королем Жаном, итальянцами и военными орденами. Если бы крестоносцы пошли на Каир сразу же после падения Дамиетты, они еще имели шанс добиться успеха.

Аль-Камиль был в отчаянном положении. Его армия пала духом. Подданные голодали. Аль-Муаззам настаивал, что должен увести свои войска в Сирию, так как опасался угрозы с севера и полагал, что теперь ради спасения ислама самым эффективным будет напасть непосредственно на Акру. Ожидая со дня на день услышать о наступлении христиан, аль-Камиль расположил лагерь в Тальхе, в двух милях вверх по дамиеттскому рукаву Нила, и возвел укрепления по обе стороны реки в ожидании удара, которого никто так и не нанес.

В начале лета 1219 года умер Левон II, армянский король, оставив только двух дочерей. Старшая, Стефания, была замужем за Жаном де Бриенном, а младшей, Изабелле (Забел), дочери принцессы Сибиллы Кипрской и Иерусалимской, было четыре года. Левон обещал сделать своим преемником племянника Раймунда-Рубена Антиохийского, но на смертном одре назвал наследницей Забел. Жан немедленно предъявил претензии на наследство от имени жены и новорожденного сына и в феврале 1220 года получил разрешение папы оставить крестовый поход и направиться в Армению. Отношения Жана с Пелагием настолько испортились, что ему не было никакого смысла оставаться с армией, над которой папа отдал полное и непререкаемое командование кардиналу. Жан уехал в Акру. Пока он готовился плыть в Киликию, его армянская жена умерла — по слухам, от его побоев. Когда несколько недель спустя умер их маленький сын, Жан уже не мог претендовать на армянский трон. Но он не вернулся в Египет. В марте аль-Муаззам вторгся в Иерусалимское королевство, атаковал отстроенную крепость в Кесарии, потом осадил оплот тамплиеров в Атлите. Рыцари-тамплиеры спешно вернулись из Дамиетты, и король Жан держал свою армию наготове для боевых действий. Осада продолжалась до ноября, когда аль-Муаззам вернулся в Дамаск.

Тем временем крестоносцы без движения сидели в Дамиетте. Предпринимались некоторые попытки отстроить город. В феврале, в праздник Сретения Господня, главную мечеть освятили как собор Девы Марии. В марте прибыла группа итальянских прелатов во главе с архиепископом Миланским и в сопровождении двух посланцев от Фридриха II. Они привели с собой значительные силы и сразу же поддержали Пелагия в том, что надо начинать наступление. Но рыцари не соглашались. Король Жан, сказали они, единственный командующий, которому подчинились бы все народы, а его нет. Когда в июле Маттео, граф Апулии, привел восемь посланных Фридрихом галер, кардинал снова призвал к действиям, но тщетно. Даже его собственные итальянские наемники отвернулись от него, когда он предложил организовать отдельную экспедицию. Тем временем крестоносцы предприняли единственную операцию — набег военных орденов на город Бурлос в 20 милях (около 32 км) западнее Дамиетты. Город разграбили, но на обратной дороге рыцари попали в засаду, и несколько госпитальеров, включая их маршала, были взяты в плен.

К тому моменту к аль-Камилю вернулась былая уверенность. Ему по-прежнему недоставало сухопутных сил, однако он восстановил военно-морской флот и летом 1220 года отправил эскадру по Розеттскому рукаву Нила. Она доплыла до Кипра, где обнаружила стоявший у Лимасола флот крестоносцев, внезапно атаковала их и затопила или захватила все корабли, взяв много тысяч пленных. Говорили, что Пелагия предупреждали о том, что египетские моряки к чему-то готовятся, но он проигнорировал эти сведения. Когда было уже слишком поздно, он послал венецианскую эскадру перехватить врага и атаковать гавани Розетты и Александрии, но безрезультатно. Недостаток денег не позволял ему содержать достаточно собственных кораблей, а папская казна уже не могла уделить ему новых средств.

В сентябре новые крестоносцы разъехались по домам. Но в конце года папа Гонорий прислал добрые вести. Фридрих прибыл в Рим в ноябре 1220 года, и папа короновал его и его жену Констанцию императором и императрицей. Взамен Фридрих четко пообещал отправиться на Восток следующей весной. Гонорий все меньше доверял посулам Фридриха и даже советовал Пелагию не отвергать мирных предложений султана, а сперва доложить о них в Рим. Но теперь казалось, что у нового императора серьезные намерения. Он активно поощрял своих подданных идти в крестоносцы и отправил в Египет большой контингент под командованием Людовика, герцога Баварского, который двинулся в путь из Италии ранней весной.

Новости об ожидаемом прибытии герцога так обрадовали Пелагия, что, когда султан в июне предложил мир, он забыл о приказах папы и отверг его условия и только потом доложил о них в Рим. Аль-Камиль снова обещал уступить Иерусалим и всю Палестину, кроме Заиорданья, а также перемирие на тридцать лет и денежную компенсацию за разрушение Иерусалима. Вскоре после того, как условия были отвергнуты, прибыл Людвиг Баварский.

Фридрих наказал Людвигу не начинать крупного наступления до приезда его самого. Но Людвигу не терпелось сразиться с неверными, и, когда и через пять недель не поступило никаких известий о том, что Фридрих отплыл из Европы, герцог откликнулся на желания кардинала. Когда Людвиг заявил, что, если получившая подкрепления армия хочет наступать в Египет, это нужно делать без промедления, поскольку приближается разлив Нила, а легат сообщил, что финансовое положение армии требует безотлагательных действий, им удалось убедить главных крестоносцев. Те лишь настаивали на том, чтобы вызвать из Акры короля Жана, чтобы и он принял участие в операции. Но нашлись и несколько несогласных. Королева-регентша Кипра написала Пелагию, что аль-Муаззам в Сирии вместе с братом аль-Ашрафом собирает большую армию мусульман, подтверждение тому получили и рыцари военных орденов от своих их братьев в Палестине. Но Пелагий посчитал это лишь еще одним доводом в пользу немедленного наступления. До него доходили пророчества о том, что господству султана скоро придет конец.

4 июля 1221 года легат объявил в лагере трехдневный пост. 6-го числа король Жан прибыл с рыцарями своего королевства. Он не верил в успех, но не хотел, чтобы его обвинили в трусости. 12 июля крестоносное войско двинулось в направлении Фарискура, и там Пелагий выстроил его в боевом порядке. Христианская рать производила сильное впечатление. Современники говорили о 630 кораблях разной величины, 5 тысячах рыцарей, 4 тысячах лучников и 40 тысячах пехотинцев. За армией шла целая орда паломников. Им было приказано держаться ближе к речному берегу, чтобы снабжать солдат водой. В Дамиетте оставили большой гарнизон.

Мусульманская армия продвинулась до Шаримшаха им навстречу, но, увидев размер их армии, отступила за рукав Бахр-ас-Сагир, который соединял реку с озером Манзала, и стала дожидаться на подготовленных позициях у Тальхи и на том месте, где позднее появился город Мансура, на обоих берегах реки. К 20 июля крестоносцы овладели Шаримшахом. Король Жан умолял их остаться там. Приближался разлив Нила, и сирийская армия была на подходе. Но Пелагий настаивал на дальнейшем наступлении, и его поддержали простые солдаты, так как в армии ходили слухи о том, что султан бежал из Каира. Чуть южнее Шарим-шаха река соединялась каналом с другим рукавом. Крестоносцы во время своего наступления не оставили кораблей охранять его устье, может быть, потому, что думали, что он несудоходен. К субботе 24 июля вся христианская армия расположилась вдоль Бахр-ас-Сагира лицом к врагу.

Вода в Ниле поднялась, и канал наполнился, так что его легко было оборонять. Но прежде чем вода в нем встала слишком высоко, армии братьев аль-Камиля перешли его возле озера Манзалы и встали между крестоносцами и Дамиеттой. Как только канал у Шаримшаха наполнился в достаточной степени, по нему подошли корабли аль-Камиля и отрезали христианскому флоту пути к отступлению. В середине августа Пелагий понял, что его армия уступает неприятелю в численности и полностью окружена, а еды им хватит всего-то на двадцать дней. В ходе споров баварцы убедили командующих, что единственный шанс спастись — это немедленно отступить. В ночь вторника 26 августа отступление началось. Организовано оно было из рук вон плохо. Многие солдаты не могли расстаться со своими запасами вина и посчитали, что лучше выпить их, чем бросить. Когда пришел приказ выступать, они были пьяны до беспамятства. Тевтонские рыцари совершили глупость — подожгли кое-какие запасы, которые не могли унести с собой, и таким образом сообщили мусульманам, что уходят с позиций. Нил все еще поднимался, и султан или один из его помощников отдал приказ открыть шлюзы вдоль правого берега. Вода хлынула в низины, по которым предстояло идти христианам. Они ковыляли по канавам и лужам грязи, а их по пятам преследовала тюркская конница султана и нубийская пешая гвардия. Первых отбили король Жан и его рыцари, а военные ордена отразили нубийцев, но лишь после того, как погибли тысячи пеших воинов и паломников. Наводнение быстро пронесло Пелагия на его корабле мимо египетского флота, блокировавшего реку, но, поскольку с ним были все запасы лекарств и большая часть провианта, его бегство стало для армии катастрофой. Нескольким кораблям удалось спаслись, но многие были захвачены.

В субботу 28-го числа Пелагий потерял надежду и отправил посланца к султану, чтобы договориться о мире. У него еще оставалась возможность поторговаться за условия. Дамиетта была укреплена, ее защищал хороший гарнизон с запасами оружия, а на взморье стояла сильная морская эскадра под командованием Генриха, графа Мальтийского, и Готье Палеар, канцлер Сицилии, посланный императором Фридрихом. Но аль-Камиль знал, что основная армия крестоносцев у него в руках. Он был тверд, но великодушен. Попререкавшись два дня, в понедельник Пелагий принял его условия. Христиане оставят Дамиетту и будут восемь лет соблюдать перемирие, которое должен подтвердить император. Обе стороны обменяются пленниками. Султан, со своей стороны, обязуется отдать христианам Истинный Крест. Пока Дамиетта не сдана, крестоносцы должны отдать в заложники своих вождей. Аль-Камиль назвал Пелагия, короля Жана, герцога Баварского, магистров орденов и еще восемнадцать графов и епископов. Взамен он прислал одного из своих сыновей, брата и нескольких молодых эмиров.

Когда магистры тамплиеров и тевтонские рыцари отправились в Дамиетту объявить о ее сдаче, гарнизон поначалу взбунтовался против приказа и напал на дома короля Жана и орденов. Генрих, граф Мальтийский, только что прибыл на сорока кораблях, и его войско чувствовало себя достаточно сильным, чтобы сопротивляться врагу. Но приближалась зима, продовольствие подходило к концу, вожди крестоносцев были взяты в заложники, а мусульмане угрожали пойти на Акру. Вскоре мятежники пошли на попятную. Аль-Камиль принял у себя короля Жана, устроив великолепный пир, и щедро снабдил христианскую армию всем необходимым, а после этого произошел обмен заложниками, и в среду 8 сентября вся Христова рать погрузилась на корабли, и султан вошел в Дамиетту.

Так окончился Пятый крестовый поход. Он едва не окончился победой. Если бы во всей европейской армии нашелся хоть один мудрый и уважаемый командир, она могла бы взять Каир и свергнуть правление Айюбидов в Египте. Поставив там более дружественное правительство — ведь у франков не было ни единого шанса управлять Египтом самостоятельно, вполне возможно, что они вновь отвоевали бы и всю Палестину. Но император, который один годился на эту роль, так и не прибыл вопреки всем своим обещаниям. Пелагий был человеком заносчивым, бестактным и непопулярным, и его недостатки как военачальника полностью раскрылись в последнем провальном наступлении, а король Жан, несмотря на всю его военную доблесть, не обладал ни характером, ни репутацией, чтобы командовать международной армией. Почти на всех этапах похода все шло вкривь и вкось из-за личной или межнациональной неприязни. Разумнее было бы сразу согласиться на условия, дважды предложенные султаном, и забрать Иерусалим. Хотя с точки зрения стратегии, вероятно, были правы те, кто говорил, что без замков Заиорданья нельзя было бы удержать и сам Иерусалим, по меньшей мере пока египетские и сирийские мусульмане действуют заодно. Так уж сложилось, что поход ничего не выиграл, а многое потерял — людей, ресурсы, репутации. И самыми несчастными жертвами стали самые невинные. Страх перед христианами с Запада вызвал в исламе новую волну фанатизма. В Египте, несмотря на всю личную веротерпимость аль-Камиля, местные христиане, и мелькиты, и копты, подверглись новым ущемлениям. С них взимали непомерные налоги, их церкви закрывали, и имущество многих разграбила обозленная мусульманская солдатня. Да и итальянские купцы не могли уже вернуть себе прежних позиций в Александрии. Их соотечественники призывали к походу. Хотя они вернулись по своим городам, они уже не пользовались тем же доверием, что и прежде. С горьким и вполне заслуженным стыдом воины Христа уплывали к себе на родину. Они не привезли с собой даже Истинного Креста. Когда пришло время его передать, Крест просто не смогли отыскать.

Глава 3. Император Фридрих

Итак, я посылаю [тебе] человека умного, имеющего знания.

Вторая книга Паралипоменон, 2: 2

Когда крестоносцы уныло покидали Дамиетту, король Жан вернулся прямо в Акру, а кардинал Пелагий отправился дальше на север, чтобы выполнить указания папы в Антиохии и Киликийском армянском королевстве. После смерти короля Левона Гонорий признал притязания Жана де Бриенна на наследство от имени его жены или ее сына. Когда же они умерли, церковь поддержала Раймунда-Рубена Антиохийского, который лично приехал в Дамиетту летом 1220 года, чтобы посоветоваться с Пелагием. За несколько месяцев до того Боэмунд Триполийский вновь захватил Антиохию, хотя госпитальеры крепко засели в тамошней цитадели. Тогда Раймунд-Рубен вошел в Киликию вместе со своей армянской матерью Алисой и обосновался в Тарсе, ожидая помощи от госпитальеров, с которыми находился в хороших отношениях, так как отдал антиохийскую цитадель под их управление. Но армянские дворяне выполнили желание покойного короля и признали королевой его юную дочь Забел при регентстве Атома, князя Баграса. Через несколько месяцев правления Атома убили ассасины — явно по наущению госпитальеров. Его преемником в качестве регента стал Костандин, глава семейства Хетумидов. Хетумиды в прошлом представляли провизантийскую партию в Армении. Теперь они выступали как поборники национальной независимости против склонностей правящей династии к латинству. В начале 1221 года Костандин двинулся на Тарс и захватил его вместе с принцем и его матерью. Раймунд-Рубен вскорости умер в тюрьме. После его устранения Забел могла уверенно сидеть на армянском троне, а Боэмунд Триполийский — в Антиохии.

Папа велел Пелагию действовать осторожно. Бессмысленно выдвигать претензии от имени новорожденных дочерей Раймунда-Рубена, которых мать из семейства Лузиньян увезла на Кипр. Но Боэмунд был дурным сыном церкви. Ему удалось вырвать антиохийскую цитадель из рук госпитальеров, а также он отнял у них обещанную Джабалу, которую Раймунд-Рубен предлагал оставить им, если они ее возьмут, и передал права на нее тамплиерам. Теперь возникла опасность открытой войны между орденами. Пелагию удалось уговорить их разделить город между собою пополам, но Боэмунд не только отказался впустить госпитальеров в Антиохию, но и присвоил их тамошние владения, хотя кардинал угрожал ему отлучением и даже выполнил угрозу. Тамплиеры продолжали поддерживать с связь с Боэмундом, а регент Армении искал с ним союза. Теперь самым грозным владыкой в Малой Азии был сельджукский султан Кей-Кубад. Он оккупировал западный Тафр и сделал своей зимней столицей Алайю на побережье, откуда угрожал всей армянской границе. Армяне нуждались в хороших отношениях с Антиохией, и потому регент предложил Боэмунду женить его четвертого сына Филиппа на юной армянской королеве и настаивал только на том, чтобы жених перешел в армянскую церковь. Боэмунд, озлобленный отлучением, которое наложил на него легат, охотно позволил своему сыну впасть в ересь. Альянс между Арменией и Антиохией выполнил свою непосредственную цель. Кей-Кубад обратил свой взор на своих мусульманских соседей на востоке.

Армяне надеялись, что Филипп, который не мог рассчитывать унаследовать Антиохию, станет добрым армянином. Но все его склонности были неисправимо латинскими, и все время, которое мог уделить, он проводил в Антиохии. Хетумидам и их сторонникам это не нравилось. Наконец на исходе 1224 года, как-то ночью, когда Филипп опять собрался в Антиохию, его схватили и бросили в тюрьму в Сисе, где отравили несколько месяцев спустя. Боэмунд пришел в ярость, но мало что мог поделать. Папа подтвердил его отлучение и предостерег тамплиеров не иметь с ним никаких дел. Госпитальеры открыто встали на сторону еретиков-армян. Когда юная королева, вдова Филиппа, в горе прибежала искать их защиты в Селевкии, они передали город регенту Костандину, чтобы не идти на постыдное дело и не выдавать королеву лично. Боэмунд позвал на помощь Кей-Кубада, и сельджуки вторглись в Киликию. Тогда Костандин предложил Боэмунду отозвать их, сказав ему, что он может приехать в Киликию и забрать своего сына, а потом подстроил так, чтобы регент Халеба Тогрил пошел на Антиохию. Когда Боэмунд уже находился в Киликии, ему сказали, что его сын мертв, и ему пришлось спешить обратно, чтобы защитить свою столицу от Торгрила. Между тем несчастную королеву Забел принудили выйти за сына Костандина Хетума. Много лет она отказывалась жить с ним, но в конце концов покорилась. Их с Хетумом вместе короновали в 1226 году. Костандин, несмотря на все свои национальные чувства, теперь посчитал разумным помирить Армению с папством. Верные посланцы отправились от имени молодой четы к папе и императору Фридриху[38].

Христианам севера повезло, что два их главных мусульманских соседа — сельджуки и Айюбиды Халеба и Мосула — постоянно воевали друг с другом, ибо восьмилетнее перемирие, которое обязался соблюдать аль-Камиль, тех не касалось. Жан де Бриенн охотно воспользовался им, чтобы дать отдых своему усталому королевству и, в частности, восстановить торговлю с мусульманами внутренних стран, которая и была его главным источником доходов. Осенью 1222 года Жан решил побывать на Западе. Он хотел посоветоваться с папой насчет будущей помощи для его королевства, а также ему нужно было подыскать мужа для своей дочери, юной королевы. Ей было всего одиннадцать, но ему уже было за семьдесят. Он должен был обеспечить преемственную передачу Акры. Назначив Одо де Монбельяра вице-королем, Жан отправился из Акры вместе с Пелагием, который только что побывал с легатской поездкой на Кипре, а также патриархом Иерусалимским Раулем де Меренкуром и Великим магистром госпитальеров. Великий магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца уже находился в Риме. Вся компания высадилась в Бриндизи в конце октября.

Жан поскакал прямо в Рим, где заявил, что все территории, которые будут завоеваны крестоносцами, следует отдать Иерусалимскому королевству. Пелагий, возможно, не соглашался, но папа поддержал Жана, и император прислал сообщить, что также одобряет. Тогда Жан отправился дальше, во Францию, чтобы еще раз повидать своего старого друга короля Филиппа II Августа. Между тем Герман фон Зальца выступил с предложением поженить королеву Иоланту и самого императора Фридриха, чья супруга умерла несколькими месяцами ранее. Это был бы прекрасный вариант. Идея польстила Жану, но он колебался, пока Герман не пообещал ему, что он останется регентом до смерти. Папа воспринял ее с восторгом. Если Фридрих будет принцем-консортом Иерусалима, он, разумеется, больше уж не станет выкручиваться и затягивать с крестовым походом. Ко времени, когда Жан прибыл в Париж, переговоры уже почти завершились. Королю Филиппу не понравилась новость, и он упрекнул Жана. До той поры именно к королю Франции обращались с просьбой найти супруга для наследницы Утремера. Сам Жан именно так и стал королем, названный Филиппом. Однако ради старых времен французский монарх любезно встретил Жана, и тот присутствовал при смерти Филиппа в Манте 14 июля 1223 года. В своей последней воле Филипп завещал Жану 50 тысяч марок на королевство Иерусалимское, а также аналогичные дары госпитальерам и тамплиерам. Жан присутствовал также на похоронах короля и коронации его сына Людовика VIII, а затем отправился в Испанию, в паломничество в Сантьяго-де-Компостелу. Несколько месяцев он провел в Кастилии, где женился на сестре короля Фердинанда III Беренгарии и вернулся в Италию в 1224 году[39].

В августе следующего года граф Генрих Мальтийский прибыл в Акру на четырех имперских галерах, чтобы забрать юную королеву, которой тогда было четырнадцать лет, в Италию для бракосочетания. С ними приплыл Жак, избранный архиепископ Капуанский, который сразу же после высадки обвенчался с Иолантой от лица Фридриха в церкви Святого Креста. Затем ее отвезли в Тир, и там, так как она теперь считалась совершеннолетней, патриарх Рауль в присутствии всей утремерской знати короновал ее иерусалимской королевой. Празднества продолжались две недели, потом королева в сопровождении архиепископа Тирского Симона де Могастеля и ее кузена Балиана Сидонского села на корабль. Она задержалась на несколько дней на Кипре у своей тетки, королевы Алисы. Когда пришло время расставаться, обе королевы и все их дамы рыдали; и они услыхали, как Иоланта печально прошептала последнее «прощай» милой сирийской земле, которую ей уже не суждено было увидеть.

Император вместе с королем Жаном дожидался своей невесты в Бриндизи. Ее встретили с императорской пышностью, и вторая брачная церемония состоялась 9 ноября 1225 года в местном соборе. Фридриху шел тридцать первый год. Это был красивый мужчина. Невысокий, но хорошо сложенный, хотя уже склонный к полноте. Его рыжие волосы Гогенштауфенов слегка поредели. У него были правильные черты лица с полными, довольно чувственными губами и выражением, которое казалось добрым, пока собеседник не замечал его холодных зеленых глаз, за чьим пронизывающим взглядом скрывалась близорукость. Его интеллектуальная одаренность ни для кого не была секретом. Он бегло говорил на шести языках — французском, немецком, итальянском, латинском, греческом и арабском. Он прекрасно разбирался в философии, науках, медицине и естественной истории и был хорошо осведомлен о других странах. При желании Фридрих мог быть чрезвычайно занимательным собеседником. Но несмотря на все свои блестящие таланты, он не был приятным человеком. Ему были не чужды жестокость, эгоистичность и коварство, он был ненадежным другом и беспощадным врагом. Его склонность к всевозможным эротическим наслаждениям возмутила даже нестрогий в моральных принципах Утремер. Ему нравилось шокировать современников скандальными замечаниями о религии и нравственности. Нельзя сказать, что он был совсем не религиозен, однако его вера была скорее схожа с верой византийского императора. Он считал себя Божьим помазанником, наместником Бога на земле. Он знал, что неплохо разбирается в теологии, и не собирался подчиняться диктату какого-то там епископа, пусть даже самого епископа Рима. Он не видел вреда в том, чтобы интересоваться другими религиями, особенно исламом, с которым имел связи всю свою жизнь. Он не считал греков схизматиками из-за того, что они отвергли власть папы. Однако он, как ни один другой правитель, жестоко преследовал христиан-еретиков, таких как катары и им подобные. Для обычного западноевропейца он был непостижим. По крови Фридрих был наполовину немцем, наполовину нормандцем, по воспитанию — сицилийцем, дитя полугреческого, полуарабского острова. Если бы он правил в Константинополе или Каире, его считали бы выдающимся и ничуть не эксцентричным. Но как король Германии и император Запада он являл собой некое ужасающее диво. И однако, несмотря на то что Фридрих так хорошо понимал Восток в целом, он никогда не мог понять Утремера.

На следующее же утро после свадьбы император со всей ясностью показал, что он за человек. Он уехал из Бриндизи вместе с императрицей, не предупредив тестя, а когда старый король поспешил за ним, тот принял его весьма холодно. Последовала открытая ссора, когда Жан узнал от своей плачущей дочери, что супруг прямо в брачную ночь соблазнил одну из ее кузин. Тогда Фридрих холодно заявил Жану, что он никогда не обещал тому, что он останется регентом. Письменное соглашение не заключалось, а после свадьбы своей дочери он терял всякие законные права на престол. Жан в одночасье лишился своего положения, и солдаты Фридриха даже забрали у него те деньги, которые король Филипп завещал ему на королевство. В отчаянии он бежал к папе. Папа Гонорий, который упрямо отказывался плохо думать о своем бывшем подопечном, снова был разочарован и потрясен, но ничего не мог сделать для Жана, разве что дать ему в управление тосканский патримоний. Но карьера старого вояки на том не закончилась. Его еще раньше прочили на трон Англии. В 1228 году Латинская империя в Константинополе нуждалась в регенте при ребенке-императоре Балдуине II. Жан, хотя ему было уже под восемьдесят, с радостью ухватился за эту возможность. Балдуина женили на его четырехлетней дочери Марии, и Жан принял все меры к тому, чтобы самому носить императорский титул вплоть до смерти в 1237 году.

Императрице Иоланте повезло меньше, чем ее отцу. Фридрих отправил ее в свой гарем, который держал в Палермо, и там она жила в одиночестве, тоскуя по веселой жизни в Утремере. 25 апреля 1228 года она родила сына Конрада и, исполнив свой долг, скончалась шесть дней спустя. Ей еще не исполнилось и семнадцати. Сначала Фридрих обещал папе, что сыграет свадьбу в Сирии, но по его просьбе, переданной через короля Жана и магистра Тевтонского ордена, ему дали двухлетнюю отсрочку. 25 июля 1225 года он принял двух папских легатов в Сан-Джермано и дал клятву отправиться на Восток в августе 1227 года. Также он обязался сразу же послать тысячу рыцарей и отдать Риму в залог 100 тысяч унций золота, которые отойдут церкви в случае, если он нарушит слово. Если кто-то послушался совета из Утремера, то отъезд императора отложили бы до 1229 года, когда истекало перемирие с аль-Камилем.

Обещанные рыцари отправились вместе с караваном кораблей, который должен был доставить в Европу будущую императрицу. Сам Фридрих использовал два года отсрочки на то, чтобы укрепить свою власть в Северной Италии и таким образом связать свои германские и итальянские владения. Решительная враждебность Ломбардской лиги сорвала его планы, и он смог добиться только компромисса с ломбардцами, пустив папе пыль в глаза новой демонстрацией энтузиазма по поводу крестового похода. Однако его старый наставник папа Гонорий умер в марте 1227 года. Новый папа, Григорий IX, был сделан из другого теста, не такого мягкого. Он был кузеном Иннокентия III и, подобно Иннокентию, человеком ясного, юридического склада ума и гордой, несгибаемой веры в богоданное владычество папства. Суровый и аскетичный, он не любил Фридриха как человека и понимал, что не может быть никакого мира между цезарепапизмом, которого добивался император, и его собственной концепцией папской власти. И политические соображения, и благочестие одинаково требовали, чтобы Фридрих отправился на Восток.

Казалось, Фридрих готов к путешествию. Группа английских и французских крестоносцев во главе с епископами Эксетерским и Винчестерским уже отплыла на Восток. Все лето 1227 года император собирал в Апулии громадную армию. Она несколько поредела из-за эпидемии малярии, но несколько тысяч солдат в августе все же двинулись в путь из Бриндизи под командованием Генриха IV, герцога Лимбургского. Фридрих присоединился к армии несколько дней спустя и отплыл 8 сентября. Едва успели поднять якорь, как один из его спутников — Людвиг, ландграф Тюрингии, тяжело заболел[40]. Их корабль пристал в Отранто, где ландграф скончался, а сам Фридрих заразился той же болезнью. Он покинул флот, который послал в Акру под началом патриарха Иерусалимского Герольда Лозаннского, а сам отправился поправлять здоровье на воды в Поццуоли. К папе Григорию в Ананьи отправили посланца объяснить неизбежную задержку. Но Григория его рассказ не убедил. Он решил, что император снова изворачивается. Папа тут же его отлучил и торжественно повторил приговор в соборе Святого Петра в ноябре. Фридрих опубликовал гордый манифест, обращенный к монархам Европы, где осудил папские притязания, и продолжил готовиться к походу. Хотя папа предупредил его, что он не может законным образом отправиться на священную войну, пока находится под отлучением церкви, он собрал небольшое войско и отплыл из Бриндизи 28 июня 1228 года. Задержка, однако, изменила его положение, ибо к тому времени императрица Иоланта умерла. Фридрих уже был не королем и мужем королевы, а опекуном новорожденного короля Конрада, своего сына. Бароны Иерусалимского королевства при желании имели право отказать ему в регентстве.

Правители франкского Востока ожидали прибытия императора не без откровенного удовлетворения. Боэмунд Антиохийский и Триполийский тревожился меньше всех, так как не признавал над собой никаких верховных владык, кроме разве что латинского императора в Константинополе. Но Фридрих мог предъявить права сюзерена на Кипр, ибо именно от императора Генриха VI король Амори получил свою корону; а кроме того, до смерти императрицы, о которой на Востоке не знали примерно до момента его прибытия, он определенно считался королем Иерусалима. Фридрих уже успел вмешаться в дела королевства. В 1226 году он послал Томмазо Аквинского, графа Ачерры, сменить Одо де Монбельяра в качестве регента, и Томмазо выказал себя энергичным и решительным человеком в отношениях с Высоким судом, что пришлось не по вкусу местным баронам.

На Кипре официальным регентом при ребенке-короле Генрихе I была его мать, Алиса Иерусалимская. Она доверила правление своему дяде Филиппу Ибелину, второму сыну королевы Марии Комнины. Отношения между королевой и ее бальи не были счастливыми. Она жаловалась, что он вечно пренебрегает ее желаниями, и в 1223 году между ними случился открытый разрыв, когда Филипп отказался лишить православное духовенство полагающейся ему десятины в пользу латинского, как рекомендовал кардинал Пелагий на соборе в Лимасоле. Королева согласилась с кардиналом, но не сумела настоять на своем и в гневе удалилась в Триполи, где вышла замуж за старшего из уцелевших сыновей Боэмунда — будущего Боэмунда V. В 1225 году, когда стало точно известно, что император всерьез намерен приехать на Восток, Филипп приказал короновать восьмилетнего Генриха, чтобы по меньшей мере к моменту совершеннолетия Генриха, то есть когда ему исполнится пятнадцать лет, ему нельзя было назначить регента на том основании, что он еще не коронован. Королева Алиса, даже и находясь в добровольной ссылке, все еще считала себя регентшей. Ее попытка назначить нового мужа кипрским бальи ни к чему не привела, потому что бароны его не приняли. Тогда она предложила пост одному из главных баронов Амори де Барле, который, хотя и возражал против кандидатуры Боэмунда, сам согласился стать бальи, в основном потому, что ненавидел Ибелинов. Но бароны при одном несогласном заявили, что бальи может назначаться только с согласия Высокого суда, а тот потребовал, чтобы Филипп остался на своем посту. После открытой ссоры с приверженцами Ибелинов Барле удалился в Триполи ждать приезда Фридриха, а между тем один из его друзей, Говен де Шенеше, поехал к императору в Италию.

Филипп Ибелин умер в 1227 году, и Высокий суд пригласил его старшего брата Жана, сеньора Бейрута, сменить его в качестве бальи. Королева Алиса, видимо, одобрила его назначение[41]. Жан Ибелин стал самым влиятельным человеком в Утремере. Он был ближайшим на Востоке родственником мужского пола королей Кипра и императрицы-королевы Иоланты. Он был богат, владел городом Бейрутом, а его жена была наследницей Арсуфа. Благодаря своим личным качествам он заслужил всеобщее уважение. В силу своего происхождения, состояния и верности принципам он уже в течение нескольких десятилетий оставался признанным лидером баронов Утремера. Наполовину левантийский франк, наполовину грек, он понимал Восток и его жителей и был одинаково начитан и в истории, и в законах франкского королевства. Император Фридрих сразу же почувствовал в нем главную угрозу для своей политики. Фридрих тоже разбирался в Востоке и его народах благодаря тому, что вырос на Сицилии. Он поддерживал связи с мусульманами того рода, к которым урожденные бароны Утремера могли отнестись с пониманием. Однако они совершенно не разделяли представления Фридриха о монархии. Король Иерусалима по традиции был ограничен в своих действиях конституцией и представлял собой нечто вроде председателя Высокого суда и главнокомандующего. Но Фридрих видел себя самодержцем в римско-византийском духе, средоточием власти и закона, верховным наместником Бога на земле, учитывая все преимущества, которые могло дать ему наследственное право. Император римлян не собирался подчиняться каким-то мелким франкским баронам.

Барле и его сторонники связались с Фридрихом еще до его прибытия в Лимасол 21 июля 1228 года. По их совету он сразу же вызвал Жана Ибелина к себе на встречу вместе с сыновьями и юным королем Кипра. Друзья Жана предостерегали его, ссылаясь на слухи о вероломстве Фридриха, но Жан был храбр и учтив. Он не станет отвергать приглашения сюзерена Кипра. Когда Жан прибыл к императору с сыновьями и королем, Фридрих встретил его с почетом, называл дядей и щедро одарил. Ему велели снять траур, который он носил по своему брату Филиппу, и прийти на пир, устроенный в его честь. Но на пиру солдаты Фридриха зашли и встали за спиной каждого из гостей с обнаженными мечами. После этого Фридрих потребовал от Жана отдать бейрутский лен и все доходы от Кипра, которые поступили со времени смерти короля Гуго. Жан ответил, что Бейрут пожаловала ему сестра, королева Изабелла, и он будет защищать свое право на него перед Высоким судом Иерусалимского королевства. Что касается доходов, то Филипп, равно как и он сам, отдавал их регентше, королеве Алисе, как то и следовало по справедливости. Фридрих стал открыто ему угрожать, но Жан твердо стоял на своем. Он не допустит, заявил он, чтобы о нем говорили, будто бы он отказался помочь императору в крестовом походе, но не нарушит законов острова, даже если его за это убьют. Фридрих, с которым было всего около трех-четырех тысяч солдат, не рискнул пойти на открытый конфликт. Он потребовал оставить у него в заложниках двадцать дворян, включая двух сыновей Жана и самого короля, и чтобы Жан отправился с ним в Палестину. В ответ Жан и кипрские дворяне признали Фридриха сюзереном Кипра, которым он и являлся, но не регентом — ибо по закону регентшей была королева Алиса, а также регентом, но не королем Иерусалима, ибо к тому времени стало известно, что Иоланта умерла, и королем стал ее новорожденный сын Конрад.

Император между тем созвал на Кипр главных правителей Утремера. В августе с материка прибыл сеньор Сидона Балиан с контингентом войск, а вскоре после этого — Гвидо Эмбриако из Джебейля, который не любил Ибелинов и у которого Фридрих, как Леопольд VI Австрийский за несколько лет до того, занял крупную сумму денег. С этими подкреплениями император пошел на Никосию. По дороге к нему присоединился Боэмунд IV Антиохийский. Жан Ибелин благоразумно удалился в замок, который греки называли «Пики-близнецы», Дидими, а франки — Дье д’Амур, «Бог любви», а сегодня мы зовем замком Святого Илариона. Туда же он уже успел отослать женщин и детей с большими запасами провизии. По феодальным законам, во время регентства баронов нельзя выдворить из замков, вверенных им покойным монархом. Фридрих не хотел попирать закон. Ему не терпелось двигаться дальше, в Палестину. Балиан Сидонский, племянник Жана, видимо, выступал в роли посредника. Стороны договорились, что король принесет вассальную присягу императору и что все киприоты поклянутся ему в верности как сюзерену. Регентшей признавалась только Алиса, но Фридрих получил право назначить бальи для управления страной, а Жан должен отправиться в Палестину защищать свое право на Бейрут перед Высоким судом. Все заложники будут отпущены на свободу. На таких условиях, после того как все поклялись хранить мир, император 3 сентября отплыл из Фамагусты в сопровождении короля, Ибелинов и большинства баронов Кипра. Амори де Барле остался на посту бальи при помощи Говена де Шенеше и других своих друзей[42].

Фридрих также предложил Боэмунду принести ему присягу за Триполи и Антиохию. Боэмунд сразу же сделал вид, что у него нервный срыв, и тайно ускользнул домой, где на удивление быстро пришел в себя.

Когда император со спутниками прибыл в Акру, Жан Ибелин сразу же поспешил в Бейрут убедиться, что город сможет выдержать нападение императора. После этого он вернулся в Акру, чтобы защищаться перед Высоким судом. Но Фридрих не торопился переходить к активным действиям. В Палестину пришли вести, что папа снова отлучил его за затягивание крестового похода, еще до того как ему было прощено прошлое отлучение. Поэтому бароны засомневались, могут ли считаться действительными принесенные ему присяги, и многие набожные люди, включая патриарха Герольда, отказались иметь с ним дела. Тамплиеры и госпитальеры не желали иметь ничего общего с отлученным. Фридрих мог положиться только на тевтонских рыцарей, чей магистр Герман фон Зальца был его другом. Своя армия у него была невелика. Из войск, которые ушли с герцогом Лимбургским в 1227 году, многие уже вернулись по домам, кто не дождался императора, а кто побоялся разгневать церковь. Еще небольшой контингент отплыл на Восток с патриархом месяц спустя, а также весной 1228 года Фридрих отправил в путь пятьсот рыцарей под началом его верного слуги, маршала Риккардо Филанджьери. Даже с войсками всего Утремера он не мог собрать грозную силу, способную нанести решающий удар по мусульманам. Вдобавок ко всем его заботам, из Италии пришли вести, что его наместник Рейнальд, герцог Сполето, не сумел атаковать Анконскую марку и что папа собирает силы, чтобы вторгнуться в собственное королевство Фридриха. Фридрих не мог позволить себе начать масштабную кампанию на Востоке. Свои битвы за Крест он будет вести на дипломатическом поле[43].

К счастью для императора, султан аль-Камиль придерживался аналогичных взглядов. Альянс трех братьев-Айюбидов — аль-Камиля, аль-Муаззама в Сирии и аль-Ашрафа в Джезире — ненадолго пережил их триумфальную победу над Пятым крестовым походом. Аль-Муаззам всегда завидовал аль-Камилю и теперь справедливо подозревал, что аль-Камиль и аль-Ашраф планируют поделить между собой его земли. К востоку от Айюбидов достигла своего апогея великая хорезмская империя Джелал ад-Дина. Джелал ад-Дин отразил вторжение монголов и теперь правил на землях от Азербайджана до Инда, господствуя над багдадским халифом. Хотя присутствие монголов в его в тылу не позволяло ему слишком далеко углубляться на Запад, все же он представлял потенциальную угрозу для Айюбидов, и, когда аль-Муаззам, чтобы позлить своих братьев, призвал его на помощь, а в 1226 году признал его верховную власть, аль-Камиль по-настоящему испугался. Аль-Ашраф занял оборону и выдержал осаду у себя в столице Ахлат. Монголы в то время были заняты в Китае и не обратили бы внимания на призыв к ним, даже если бы в нем и был какой-то смысл. Так что осенью 1226 года аль-Камиль послал одного из своих самых доверенных эмиров Фахр ад-Дина аш-Шайха на Сицилию просить помощи у императора Фридриха. Фридрих посочувствовал, но ничего не обещал. Тогда он все еще обдумывал активное участие в крестовом походе. Но чтобы не заканчивать переговоры, он послал в Каир Томмазо, графа Ачерры, уже находившегося в Палестине, и епископа Палермо с дарами и посланием дружбы к султану. Аль-Камиль, как и во время Пятого похода, предложил вернуть Иерусалим христианам. К сожалению, город на тот момент принадлежал его брату аль-Муаззаму, и, когда епископ Палермо приехал в Дамаск заключить соглашение, аль-Муаззам гневно ответил ему, что он не миролюбец и пока еще владеет мечом. Тем временем Фахр ад-Дин снова побывал на Сицилии, где близко подружился с императором и даже был посвящен им в рыцари. Отъезд Фридриха на Восток, которого так горячо добивался папа, так же горячо поддерживал и султан.

Но еще до того как Фридрих тронулся в путь, ситуация изменилась. Аль-Муаззам умер 11 ноября 1227 года, оставив свои владения сыну ан-Насиру Дауду, юноше двадцати одного года. Так как новый правитель был слаб и неопытен, аль-Камиль сразу же приготовился аннексировать его владения. Он вторгся в Палестину и захватил Иерусалим и Наблус. Ан-Насир обратился к дяде аль-Ашрафу, который поспешил к нему на помощь и объявил, что пришел позаботиться о том, чтобы франки не воспользовались создавшейся ситуацией для захвата Палестины. Аль-Камиль громко заявлял то же самое, и это звучало правдоподобно, ибо Фридрих уже направлялся на Восток. В конце концов двое братьев встретились в Тель-эль-Аджуле возле Газы и решили поделить между собой земли племянника, при этом оба громко заявляли, что действуют бескорыстно, исключительно в интересах ислама. Ан-Насир стоял лагерем в Бейсане, где аль-Ашраф планировал его захватить. Но юноша услышал о заговоре и бежал в Дамаск. Армии его дядьев последовали за ним и осадили город в конце 1228 года.

В таких обстоятельствах аль-Камиль пожалел о приезде Фридриха. У него были все шансы заполучить Палестину для себя, так как хорезмийцы, по всей видимости, не собирались идти на помощь к ан-Насиру. Однако присутствие крестоносной армии в Акре означало, что он не мог сосредоточить все свои силы на осаде Дамаска. Фридриху нельзя было полностью доверять, и он мог вмешаться от имени ан-Насира. Когда Фридрих послал Томмазо Ачеррского и Балиана Сидонского к аль-Камилю сообщить о его приезде, аль-Камиль велел Фахр ад-Дину еще раз побывать у императора, чтобы вступить в переговоры и как можно дольше затягивать их, пока или Дамаск не падет, или Фридрих не уедет домой. Стороны торговались несколько месяцев в атмосфере взаимных попыток обмана и такого же взаимного восхищения. Ни император, ни султан не были фанатиками своей веры. Оба интересовались образом жизни другого. Оба не хотели пускаться в войну, если ее можно избежать, но каждый ради собственного престижа в глазах своих подданных вынужден был как можно тверже стоять на своем. У Фридриха истекало время, и его армия была недостаточно велика для масштабной кампании, но аль-Камиль, пока Дамаск еще не взят, опасался любого проявления силы и был готов пойти на уступки христианам, если это поможет ему добиться своих более важных целей, а именно воссоединения Айюбидского мира и господства в нем. Однако он не мог заходить слишком далеко в компромиссе. Когда Фридрих потребовал от него отдать всю Палестину, Фахр ад-Дин по указанию аль-Камиля сказал, что его господин не может позволить себе до такой степени оскорбить своих единоверцев мусульман.

В конце ноября 1228 года император попытался ускорить дело демонстрацией военной силы. Он собрал все войска, готовые последовать за ним, прошел по побережью до Яффы и принялся ее укреплять. В то же время ан-Насир, который находился в Дамаске в неплотной осаде, повел армию в Наблус, чтобы перерезать линии снабжения своего дяди. Но аль-Камиль не поддался на блеф. Он прервал переговоры под тем предлогом, что солдаты Фридриха разграбили мусульманские деревни, и возобновил их лишь тогда, когда Фридрих выплатил компенсацию жертвам.

В конце концов оказалось, что Фридрих лучше умеет торговаться. Когда наступил февраль, ан-Насир все еще сидел в Дамаске, а Джелал ад-Дин снова начал обращать свои взгляды из Хорезма на запад. Фридрих закончил укрепление Яффы и по совету Фахр ад-Дина опять послал Томмазо Ачеррского и Балиана Сидонского к аль-Камилю. 11 февраля они доставили окончательные условия султана. Фридрих на них согласился, и неделю спустя, 18-го числа, подписал мир вместе с представителями аль-Камиля Фахр ад-Дином и Салах ад-Дином из Арбелы. Свидетелями были Великий магистр Тевтонского ордена и епископы Эксетерский и Винчестерский. По договору к Иерусалимскому королевству отходил Иерусалим и Вифлеем с коридором, которые вел через Лидду к морю у Яффы, с Назаретом и Западной Галилеей, включая Монфор и Торон, а также оставшиеся мусульманские районы вокруг Сидона. Однако в самом Иерусалиме Храмовая гора с «Куполом скалы» и мечетью Аль-Акса останутся в руках мусульман, и мусульманам разрешалось свободно входить и отправлять свои религиозные обряды. Фридрих получал право восстановить стены Иерусалима, но эта уступка делалась ему лично. Все пленники с обеих сторон будут отпущены на волю. Мир продлится десять лет по христианскому календарю и десять лет и пять месяцев по мусульманскому. Но он не касался Антиохии и Триполи, принадлежавших Боэмунду.

Так, без единого удара, отлученный император отвоевал христианские святыни. И все-таки его договор вызвал такое немедленное и всеобщее неодобрение, какое редко встречалось в истории. Мусульманский мир пришел в ужас. Ан-Насир в Дамаске не без облегчения объявил государственный траур по измене исламу. Даже собственные имамы аль-Камиля бросали ему оскорбления в лицо, и его неуклюжий ответ, что он, дескать, уступил только разрушенные дома и церкви, а мусульманские святыни остались нетронуты и спасены для веры, служил плохим утешением; да и его слова о том, что в стратегическом смысле провинцией все еще владеют мусульмане, никому не казался достаточным оправданием. Христиане, с другой стороны, прекрасно осознавали картину с точки зрения стратегии. Самые непреклонные из них были недовольны тем, что христиане не отвоевали Иерусалим силой оружия, а сам факт, что нехристи сохранили свои святыни, вызывал у них отвращение. Все вспоминали переговоры во время Пятого похода, когда крестоносцы отвергли условия аль-Камиля, предлагавшего им всю Палестину, поскольку дальновидные воины указывали на то, что без Заиорданья Иерусалим нельзя будет удержать. Как же оборонять его теперь, когда с побережьем его соединяет только узкая полоска земли? Против ожидания Фридриха никто не обрадовался договору. Никто не предлагал снять отлучение с человека, который так послужил славе христианства. Патриарх Герольд выразил свое неудовольствие и сказал, что отлучит Святой город, если он примет императора. Тамплиеры пришли в бешенство из-за того, что Храм останется в руках мусульман, и заявили свой протест. Ни они, ни госпитальеры не желали иметь дела с врагом папы. Местные бароны, и без того уже возмущенные абсолютистскими стремлениями Фридриха, были встревожены непрактичностью новой границы, и еще сильнее возненавидели императора, когда тот заявил, что пойдет в Иерусалим и будет там короноваться. Ведь на самом деле он не был их королем, а только регентом и отцом короля.

В субботу 17 марта 1229 года Фридрих с помпой вошел в Иерусалим. Императора сопровождали его германские и итальянские войска и лишь очень немногие из местного баронства. Из военных орденов присутствовали только тевтонские рыцари, а из духовенства — только сицилийские епископы Фридриха и его английские друзья, Питер Винчестерский и Уильям Эксетерский. У ворот императора встретил кади Наблуса Шамс ад-Дин, который от имени султана передал ему ключи от города. Затем короткая процессия прошла по пустынным улицам к старому зданию Госпиталя, где Фридрих и обосновался. Никто не проявлял энтузиазма. Мусульмане покинули город, за исключением святых для них мест. Местные христиане держались отчужденно, не без причин опасаясь, что возвращение латинян не принесет им ничего доброго. Спутников Фридриха смущало его отлучение, а когда стало известно, что архиепископ Кесарийский едет с приказом патриарха наложить на Иерусалим интердикт, в окружении императора воцарились напряженность и нерешительность. На следующее утро, в воскресенье 18 марта, Фридрих отправился на мессу в храм Гроба Господня. Там не было ни единого священника, только его солдаты и тевтонские рыцари. Не смущаясь этим, он велел положить королевскую корону на алтарь Голгофы, потом сам взял ее и возложил себе на голову. После этого магистр Тевтонского ордена прочел, сначала по-немецки, потом по-французски, хвалебную речь в адрес императора-короля, описывая его свершения и оправдывая его политику. Затем Фридрих со свитой вернулся в здание Госпиталя и созвал совет для обсуждения обороны Иерусалима. Великий магистр госпитальеров и прецептор тамплиеров, которые на осторожном расстоянии последовали за императором в Иерусалим, согласились присутствовать на совете вместе с английскими епископами и Германом фон Зальцей. Фридрих приказал немедленно отстроить Башню Давида и Ворота святого Стефана и передал королевскую резиденцию, пристроенную к Башне Давида, Тевтонскому ордену. За исключением тевтонских рыцарей мало кто желал идти ему навстречу[44].

Фридрих с облегчением отвлекся от трудов, чтобы посмотреть на мусульманские святыни. Султан тактично приказал муэдзинам Аль-Аксы не призывать верных на молитву, пока христианский государь находится в городе. Но Фридрих воспротивился. Пусть мусульмане не меняют своих обычаев из-за него. Кроме того, сказал Фридрих, он как раз и приехал в Иерусалим, чтобы послушать вечерний призыв муэдзина. Войдя на священную площадь Аль-Харам-аш-Шариф, он заметил христианского священника, который шел за ним. Он сам тут грубо выгнал его и приказал казнить любого христианского священника, который ступит туда без разрешения мусульман. Обходя вокруг «Купола скалы», он заметил надпись, сделанную Саладином в мозаике на куполе в память от очищения его от многобожников. «Кто же эти многобожники?» — спросил император с улыбкой. Он обратил внимание на решетки на окнах, и ему сказали, что решетки нужны, чтобы не пускать внутрь воробьев. «Теперь Господь послал вам свиней», — сказал он, употребив грубое слово, которым мусульмане называли христиан. В свите у него было несколько мусульман, и среди них его учитель по философии, сицилийский араб.

Император заинтересовал мусульман, но не произвел на них большого впечатления. Его внешность их разочаровала. Они сказали, что за него не дали бы и двух сотен дирхемов на невольничьем рынке, с его гладким румяным лицом и близорукими глазами. Их обеспокоило то, как он отзывается о собственной же вере. Они могли уважать честного христианина, но франк, который поносит христианство и расточает грубые комплименты исламу, вызывал у них подозрения. Возможно, до их ушей дошли слова, которые все приписывали Фридриху, что и Моисей, и Христос, и Магомет — все это трое самозванцев. Так или иначе, он казался безбожником. Просвещенный Фахр ад-Дин, с которым он часто вел философские беседы во акрском дворце, пал жертвой его очарования, да и султан аль-Камиль, склонный, как и Фридрих, к размышлениям, смотрел на него с привязанностью и восхищением, особенно когда Фахр ад-Дин передал его доверительные слова о том, что он ни за что бы не стал настаивать на передаче Иерусалима, если бы на кону не стояла вся его репутация. Но набожные мусульмане и набожные христиане одинаково косо смотрели на весь этот эпизод. Нескрываемым цинизмом сердца людей не завоевать.

В понедельник 19 марта прибыл епископ Кесарийский, чтобы наложить папский интердикт на Иерусалим. Придя в бешенство из-за такого оскорбления, Фридрих сразу же прекратил всякие работы по устройству обороны города и, собрав всех своих людей, спешно уехал в Яффу. Там он задержался лишь на день, потом двинулся по побережью в Акру, куда прибыл 23-го числа. Оказалось, что Акра кипит недовольством. Бароны не могли простить его за попрание конституции: будучи всего лишь регентом, он заключил договор без их согласия и возложил корону на себя. Между местными рыцарями и императорским гарнизоном вспыхивали стычки. Генуэзцы и венецианцы возмущались из-за милостей, которые выказали пизанцам, чей город был одним из немногих постоянных союзников Фридриха в Италии. Возвращение императора лишь обострило разгоряченную атмосферу.

На следующее утро Фридрих созвал к себе представителей всего королевства и дал им отчет о своих действиях. Его слова встретили с гневом и неодобрением. Тогда он прибегнул к силе. Он взял в плотный кордон патриарший дворец и штаб-квартиру тамплиеров и поставил стражу у ворот города, чтобы никто без его разрешения не мог ни войти, ни выйти. Ходили слухи, что он хотел конфисковать великую крепость тамплиеров в Атлите, но узнал, что в ней слишком сильный гарнизон. Он обдумывал, не похитить ли Жана Ибелина и Великого магистра тамплиеров и отправить их в Апулию, но у обоих была хорошая охрана, и он не осмелился пойти на это. Между тем он получил неприятные новости из Италии, где его тесть Жан де Бриенн вторгся в его владения во главе папской армии. Фридрих больше не мог надолго откладывать свой отъезд с Востока. Без дополнительных войск, помимо тех, которыми он владел в Сирии, он не мог сокрушить своих противников. Поэтому он пошел на компромисс. Он объявил о своем скором отъезде и назначил бальи королевства Балиана Сидонского и Вернера фон Эгисхайма по прозвищу Гарнье Немец. Балиан был известен умеренными взглядами, а его мать происходила из Ибелинов. Гарнье, несмотря на свое германское происхождение, был лейтенантом короля Жана де Бриенна. Одо де Монбельяр остался коннетаблем королевства, стоя во главе всей его армии.

Эти назначения, по сути дела, свидетельствовали о провале императора. Он знал, что проиграл, и, чтобы избежать унизительных сцен, решил тронуться в плавание 1 мая на рассвете, когда рядом никого не будет. Но отъезд не удалось сохранить в тайне. Когда он со свитой шел по улице Мясников к гавани, люди высыпали на улицу и закидали его потрохами и навозом. Жан Ибелин и Одо де Монбельяр услышали гомон и подъехали, чтобы восстановить порядок. Но когда они любезно прощались с императором на его галере, в ответ он буркнул ругательство.

Из Акры Фридрих направился в Лимасол. Он пробыл на Кипре около десяти дней, где подтвердил назначение бальи Амори де Барле и его четырех друзей, Говена де Шенеше, Амори Бейсанского, Гуго Джебейльского и Гийома де Риве. Он поручил им заботиться о короле. В то же время он устроил брак между юным королем и Алисой Монферратской, чей отец был одним из его надежных приверженцев в Италии. 10 июня 1229 года он высадился в Бриндизи.

Изо всех великих крестоносцев император Фридрих II больше всех не оправдал ожиданий. Это был человек блестяще одаренный, который знал менталитет мусульман и был способен вникнуть в тонкости их дипломатии; он прекрасно видел, что ради существования франкского Утремера христиане должны прийти с ними к какому-то взаимопониманию. Но он не смог понять характер франкского Утремера. Опыт и достижения его нормандских предков и собственный темперамент и представления об империи заставляли его стремиться к созданию централизованной автократии. Эта задача оказалась слишком труда для него в Европе, за исключением итальянских владений. На Кипре он мог бы добиться, чего хотел, если бы лучше выбирал способы. Но в Иерусалимском королевстве его эксперимент не мог не провалиться. От королевства осталась лишь небольшое скопище городов и замков, опасно выстроившихся друг за другом без четкой границы для обороны. Централизованное правительство в нем уже было невозможно. Задачу по управлению государством приходилось возлагать на местные власти, пусть даже уставшие от взаимных ссор и зависти, под руководством дипломатичного и всеми уважаемого вождя. Этими властями были светские бароны и военные ордена. Фридрих же оттолкнул от себя светских баронов, поправ права и традиции, которыми они гордились. Военные ордена представляли еще большую важность, так как теперь, когда рыцари предпочитали пытать удачу во франкской Греции, они одни давали новобранцев, чтобы воевать и жить на Востоке. Но хотя их магистры заседали в королевском совете и хотя они выполняли приказы короля как главнокомандующего на поле боя, ордена подчинялись только папе. От них нельзя было ждать подчинения правителю, отлученного папой от церкви и заклейменного как враг христианства. Только тевтонские рыцари, чей орден был наименее значительным из трех, были готовы проигнорировать папский запрет из-за дружбы их магистра с императором. Примечательно, что при таких малых ресурсах и такой ненависти к нему Фридриху все же удалось одержать столь поразительный дипломатический успех, как возвращение самого Иерусалима.

На самом деле возвращение Иерусалима принесло мало выгоды королевству. Из-за поспешного отъезда Фридриха он остался незащищенным. Поставить охрану на дороге от побережья было невозможно, и мусульманские разбойники грабили и даже убивали паломников. Через несколько недель после отъезда Фридриха фанатичные имамы в Хевроне и Наблусе организовали набег на Иерусалим. Христиане всех обрядов бежали, спасаясь, в Башню Давида, а Рено из Хайфы, управлявший городом, послал в Акру за помощью. Прибытие двух бальи — Балиана Сидонского и Гарнье Немца с армией — заставило нападающих отступить. Правители-мусульмане отрицали всякое участие в набеге, и, когда в городе поставили более сильный гарнизон и построили несколько небольших укреплений, там стало безопаснее. Патриарх снял интердикт и жил там в течение части года. Но положение все же оставалось опасным. Султан мог в любой удобный ему момент вновь захватить Иерусалим. В Галилее, где отстраивались замки Монфор и Торон, позиции христиан были сильнее. Но при мусульманах в Сафеде и Баньясе не было никаких гарантий, что это продлится долго.

Главным наследием, которое оставил Фридрих и на Кипре, и в Иерусалимском королевстве, стала ожесточенная междоусобная война. На острове она началась сразу же. Пятеро бальи получили указание изгнать всех сторонников Ибелинов. Также они согласились выплатить Фридриху 10 тысяч марок, и замки, где все еще стояли имперские войска, должны были передаваться им только после уплаты первой части суммы. Они собрали деньги за счет поборов и конфискации имущества приверженцев Ибелинов. Так случилось, что один из самых преданных друзей Ибелинов, историк и поэт Филипп Новарский, находился в то время на острове, и бальи предложили ему гарантии безопасности для проезда до Никосии и обсуждения возможных условий перемирия между ними и Ибелинами. Но когда Филипп прибыл, они передумали и арестовали его. После гневной сцены в присутствии мальчика-короля, хорошо знавшего Филиппа, но не смевшего вмешаться, бальи освободили его под залог. Филипп бежал к госпитальерам, и весьма разумно, ибо вооруженные люди той же ночью ворвались в его дом. Он послал составленный доггерелем[45] призыв о помощи к Жану Ибелину в Акру, прося его прийти и спасти его самого и имущество всех его друзей. Жан сразу же за собственный счет снарядил экспедицию и высадился в Гастрии, севернее Фамагусты. Затем он осторожно двинулся к Никосии, где встретил армию бальи. Она намного превышала численностью его войско, но не горела желанием сражаться. После недолгих переговоров 14 июня Ибелины дали бой. Воодушевленная атака рыцарей Жана во главе с его сыном Балианом в сочетании с вылазкой госпитальеров, организованной Филиппом Новарским, решили исход битвы. Бальи со своими войсками бежали и засели в трех замках — Дье-д’Амур, Кантаре и Кирении. Жан последовал за ними и осадил все три. Кирения скоро была взята, но Дье-д’Амур, куда Барле увез юного короля и его сестер, и Кантара были практически неприступны. Они сдались только летом 1230 года из-за голода. Жан предложил великодушные условия мира. Из пятерых бальи Говен де Шенеше погиб в Кантаре, а Гийом де Риве, его брат, бежал из Кирении искать помощи в Киликии и умер уже там. Трое других остались безнаказанными, к неудовольствию многих друзей Жана. Жан даже не позволил Филиппу Новарскому сочинить о них сатирическую поэму. От имени короля направили посланца к владыкам Европы, чтобы оправдать предпринятые против императора шаги. Сам Жан взял на себя правительство вплоть до совершеннолетия короля Генриха в 1232 году.

Тем временем Иерусалимским королевством мирно правили Балиан Сидонский и Гарнье Немец. Осенью 1229 года в Акру явилась королева Алиса Кипрская и предъявила права на корону. Номинально она еще оставалась регентшей Кипра, но это не принесло ей ничего, кроме проблем. Она развелась с молодым Боэмундом Антиохийским на основании кровосмешения, ибо они были четвероюродными кузенами. Теперь же она заявила, что, хотя сын императора Конрад по закону является королем Иерусалима, он лишился своего права из-за того, что не прибыл к себе в королевство. Поэтому Высокий суд должен передать корону ближайшему законному наследнику, то есть ей. Суд отверг ее притязания. Конрад был еще мал, и поэтому его личное присутствие не играло решающей роли; однако власти постановили отправить посольство в Италию и просить доставить Конрада в течение года на Восток, чтобы его подданные могли лично присягнуть ему на верность. Фридрих ответил, что поступит так, как сочтет лучшим.

23 июля 1230 года в Сан-Джермано Фридрих заключил мир с понтификом. В целом он вышел победителем из итальянской войны и теперь был готов пойти на уступки в том, что касалось положения церкви на Сицилии, чтобы папа наконец снял с него отлучение. Его примирение с курией укрепило его авторитет на Востоке. Патриарх Герольд получил указание снять интердикт с Иерусалима, и к тому же его обвинили в том, что он наложил интердикт, не спросясь у Рима. Военные ордена уже не чувствовали себя обязанными стоять в стороне, а бароны больше не могли рассчитывать на церковную поддержку. Император ждал своего часа. Осенью 1231 года, сказав папе, что он должен послать армию на защиту Иерусалима, Фридрих собрал около 6 тысяч рыцарей, 100 сержантов, 700 вооруженных пехотинцев и 3 тысяч моряков и на 32 галерах отправил их на Восток под командованием своего маршала, неаполитанца Риккардо Филанджьери. Маршалу он присвоил звание императорского легата[46].

Жан Ибелин находился в Акре, когда его агент, прибывший из Италии на корабле тевтонских рыцарей, предупредил его о приближении армады. Он догадался, что ее первой целью будет Кипр, и поспешил созвать всех своих людей из Бейрута, оставив только небольшой гарнизон в замке, и поплыл на остров. Когда императорский флот подошел к берегу, Филанджьери узнал, что Жан находится с королем Генрихом в Кити, а Балиан Ибелин удерживает Лимасол. Он отправил к королю человека с посланием от Фридриха, в котором тот велел ему изгнать Ибелинов и конфисковать их земли. Генрих ответил, что Жан — его дядя и что он в любом случае не намерен отнимать владения у собственных вассалов. Барле присутствовал при этом и выступал от имени Фридриха и был бы растерзан толпой, если бы его не спас Жан.

По возвращении посланца Филанджьери направился прямиком в Бейрут. Тамошний епископ, человек трусоватый, сдал ему город, оставшийся без гарнизона, после чего тот приступил к осаде замка. Сомкнув кольцо вокруг него, Филанджьери ушел и оккупировал Сидон и Тир, а затем объявился у Акры. Там он созвал заседание Высокого суда и представил ему письма от Фридриха, в которых тот назначал его бальи королевства. Бароны утвердили его назначение, после чего Филанджьери заявил, что конфискует земли Ибелинов. Но против этого запротестовали все бароны. Имения нельзя конфисковать иначе как по решению Высокого суда и лишь после того, как владелец получит возможность выступить перед ним в свою защиту. Филанджьери надменно ответил, что он императорский бальи и будет выполнять только распоряжения императора. Столь грубое попрание конституции возмутило даже таких умеренных людей, как Балиан Сидонский и Одо де Монбельяр, которые до той поры были готовы поддерживать императора. Все баронство встало на сторону Жана Ибелина. Его поддержали и акрские торговцы, среди которых Жан пользовался популярностью и которые не приняли высокомерной манеры Филанджьери. В большинстве своем они, а также некоторое число дворян, принадлежали к религиозному братству Святого Андрея. На его основе они учредили коммуну, которая представляла все местное торговое сословие, поставили во главе ее двенадцать консулов и предложили Жану Ибелину стать ее первым мэром. Но Филанджьери не собирался сдаваться. Он опирался на сильное войско в основном из ломбардцев, которое привез с собой. Рыцари Тевтонского ордена и пизанская община были его верными сторонниками. Патриарх, госпитальеры и тамплиеры держались в стороне от конфликта. Фридрих их не интересовал, но после его примирения с папой они не могли уверенно ответить на вопрос, какого поведения от них требует долг.

Когда на Кипре стало известно о нападении на Бейрут, Жан Ибелин упросил короля Генриха прийти к нему на помощь вместе с вооруженными силами острова. Юный король согласился и приказал королевской армии грузиться на корабли. Тем временем Жан узнал и о своем избрании мэром Акры. Хотя было рискованно оставлять Кипр без защиты, Жан считал, что сначала должен спасти свои владения на материке, и в качестве предосторожности приказал Барле и его друзьям отправиться в поход вместе с ним. Жан надеялся отплыть в Рождество 1231 года, но из-за ненастья армия смогла выйти в море у Фамагусты лишь 25 февраля. Корабли быстро миновали сильную бурю с дождем и бросили якоря в маленькой гавани возле Пюи-дю-Коннетабль — «Твердыни коннетабля» чуть южнее Триполи. Там Барле и его друзья, числом всего восемь рыцарей, тайно высадились и направились в Триполи, не взяв с собой ничего из вещей. Филанджьери послал корабль, чтобы доставить их в Бейрут. Жан последовал за ними на берег с большинством своих людей. Кипрский флот тем временем плыл на юг, но у Ботруна попал в шторм. Несколько кораблей разбились, другие получили повреждения, и погибло множество запасов. Когда Жан проходил через Джебейль, часть пехоты дезертировала. В конце концов он добрался до Бейрута и сумел пробиться в замок. Оттуда он обратился к баронам за помощью. Многие пришли на его зов во главе с его племянником Жаном Кесарийским. Но Балиан Сидонский все еще надеялся на компромисс. Он поспешил в Бейрут со своим бывшим коллегой-бальи Гарнье Немцем, с патриархом и Великими магистрами госпитальеров и тамплиеров. Но Филанджьери отказался даже рассматривать вариант, при котором Ибелины сохраняли свои земли, а на меньшее переговорщики не соглашались. Усилив свой гарнизон в Бейруте, Жан двинулся в Тир, где его хорошо приняли и он нашел немало новобранцев, особенно из числа генуэзцев. Кроме того, он отправил в Триполи посольство во главе со своим сыном Балианом, чтобы устроить брак младшей сестры короля Генриха Изабеллы со вторым сыном Боэмунда Генрихом. Но Боэмунд не особо верил в успех Ибелинов и принял посольство с холодной вежливостью, и не более того. Филанджьери, однако, занервничал. Он сделал своей штаб-квартирой Тир, оставив командовать в Бейруте брата Лотаря. Теперь же он приказал Лотарю снять осаду и идти к нему в Тир.

Между тем Барле вернулся на Кипр с ломбардскими войсками и приступил к захвату острова. Замки сдавались ему один за другим, кроме Дье-д’Амура, где нашли себе пристанище сестры короля, и Буффавенто, самого неприступного из всех, куда бежала дама Эшива де Монбельяр, кузина короля Генриха и племянница Одо, переодевшись монахом, с большим запасом провизии, который она удерживала от имени короля. Ее первый муж Готье Монтегю был убит людьми Барле в битве при Никосии, и незадолго до описываемых событий она вышла замуж за Балиана Ибелина, но, так как они находились в родстве, брак держали в секрете. Балиан узнал о вторжении, когда находился в Триполи, ему сообщили о том два генуэзских корабельных капитана и предложили помощь, но Боэмунд конфисковал их корабли. В конце апреля генуэзцы в обмен на концессии на Кипре согласились помочь Ибелинам напасть на Филанджьери в Тире. Армия двинулась на север в Казаль-Имберт, находившийся примерно в 12 милях (около 19 км). Но там Жана встретил патриарх Антиохийский Альберто Реццато, недавно назначенный папским легатом на Востоке и прибывший на юг, чтобы служить посредником. Он только что побывал в Тире и выслушал новые условия Филанджьери. Жан справедливо заметил, что их следует представить вниманию Высокого суда, и поехал в Акру вместе с патриархом, взяв с собой сопровождение, из-за которого его армия существенно поредела. Поздно ночью 2 мая Филанджьери, зная об отъезде Жана и, вероятно, даже находясь в сговоре с патриархом, вышел из Тира со всеми своими силами и напал на ничего не подозревающий и плохо охраняемый лагерь Ибелина. Ансо де Бри, командовавший восками вместе с молодыми Ибелинами, сражался с непревзойденной отвагой, но неприятель все-таки захватил лагерь. Юный король Кипра, даже не успев как следует одеться, поспешил искать защиты в Акре. Другие уцелевшие укрылись на вершине холма.

Филанджьери не стал пытаться развить свою победу, но со всей добычей ушел в Тир, оставив отряд охранять перевал под названием Лестница Тира. Жан Ибелин, узнав о разгроме, спешно выступил из Акры и пришел на выручку сыновьям, но когда он попытался догнать врага с его тяжелым грузом, то был остановлен на перевале. Жан вернулся в Акру. Между тем Филанджьери отплыл на Кипр с подкреплениями от Барле. Тогда Жан конфисковал все корабли в гавани Акры, а король Генрих предложил лены на Кипре местным рыцарям и даже сирийским купцам, если они ему помогут, а также договорился с генуэзцами, чтобы они посодействовали ему в обмен за освобождение от пошлин и право иметь собственные кварталы и суды в Никосии, Фамагусте и Пафосе. Денег не хватало, но Жан Кесарийский и младший Жан Ибелин, сын Филиппа, продали владения в Кесарии и Акре тамплиерам и госпитальерам и одолжили таким образом собранную 31 тысячу безантов королю.

Снарядив таким образом поход, Жан и король Генрих отплыли из Акры 30 мая. Они зашли в Сидон забрать Балиана Ибелина, который возвратился из Триполи, и пристали к Фамагусте. В городе находились ломбардцы Филанджьери, их насчитывалось более двух тысяч всадников, тогда как у Ибелинов было всего 233 конных воина. Тем не менее после наступления ночи Жан рискнул высадить свои главные силы на скалистом островке чуть южнее гавани. Он не охранялся, поскольку никто не думал, что там можно выгрузить лошадей. Затем небольшой отряд на лодках поплыл в гавань, крича так громко и издавая такой шум, что ломбардцам почудилось, будто на них идет целое полчище. Они подожгли собственные корабли и поспешно убрались из города. К утру, когда войско Ибелина перебралось через скалы на остров, Фамагуста уже опустела. Жан задержался там достаточно долго, чтобы король выполнил данное генуэзцам обещание и подписал с ними договор, по которому они получали городской квартал. После этого армия направилась в Никосию. Ломбардцы сделались ненавистны для местных жителей из-за своего разбойного поведения, и они боялись, как бы крестьяне не поднялись против них. Отступая перед Ибелинами, они подожгли все амбары, где хранился недавно собранный урожай. Они решили не удерживать Никосию, а уйти по дороге, которая шла по холмам в Кирению, где они смогли бы поддерживать связь с самим Филанджьери, который в то время осаждал Дье-д’Амур, и где их с тыла будет защищать Кирения, находившаяся у них руках. Было известно, что гарнизон в Дье-д’Амур голодает и в любой момент может сдаться. Если бы Филанджьери задержал врага до тех пор, пока замок не окажется в его власти вместе с двумя скрывавшимися в нем сестрами короля, он получил бы несомненный козырь в переговорах с Генрихом.

Ибелины медленно добрались до Никосии, страдая от недоедания, но в Никосии нашли большие запасы продовольствия, которые проглядели ломбардцы. Это вызвало подозрения у Жана, и он не пожелал остаться в городе, а сразу же, 15 июня, повел армию на Кирению, намереваясь стать лагерем в Агриди, чуть ниже перевала. В любой момент опасаясь атаки, они шли боевым порядком. Вести авангард следовало бы сыну Жана Балиану, но его отлучили от церкви за женитьбу на кузине Эшиве, той самой отважной даме, которая взирала на боевые действия из своего орлиного гнезда в Буффавенто, и поэтому отец не позволил ему занять столь высокий пост. По этой причине первым полком командовал его брат Гуго вместе с Ансо де Бри. Третий сын Жана Бодуэн командовал вторым полком, Жан Кесарийский — третьим, а сам Жан Ибелин — арьергардом вместе с другими сыновьями и королем. Это была маленькая армия, которая испытывала острую нехватку лошадей, так что оруженосцам рыцарей приходилось биться пешими. Ломбардцам, смотревшим с вершины перевала, где тропинка из Дье-д’Амур соединялась с дорогой, она казалась ничтожной. Был отдан приказ немедленно ее атаковать. Первая волна ломбардской конницы под командованием Готье, графа Маноппелло с громким топотом бросилась вниз по склонам. Она пронеслась вдоль фланга армии Ибелинов, но не смогла расстроить его ряды, и тогда инерцией броска ее унесло в расположенную ниже долину. Жан запретил своим людям преследовать их, а ломбардцы не отважились развернуться и поскакать вверх по крутому склону, но галопом помчались на восток и не остановились, пока не добрались до Гастрии.

Вторая волна ломбардцев под началом брата Готье Берарда врезалась в ряды, которыми командовали Гуго Ибелин и Ансо де Бри. Но лошадям было трудно маневрировать на каменистом холме. Многие спотыкались и сбрасывали всадников, а те были слишком тяжело вооружены, чтобы быстро подняться на ноги. Рыцари Ибелинов бились в основном пешими и, хотя уступали в численности, вскоре одолели врага. Ансо своими руками убил Берарда из Маноппелло.

Филанджьери, дожидавшийся на вершине перевала, собирался прийти на помощь Берарду, но вдруг рядом с ним появился Балиан Ибелин с горсткой рыцарей. Они подъехали с тыла армии Ибелинов по горной тропе, которая вилась западнее дороги, и ворвались в лагерь Филанджьери. Здесь ломбардцы опять-таки имели численное превосходство, и Балиану пришлось туго. Отец не послал отряда к нему на помощь, но вскоре, после известия о том, что войска графа Маноппелло и его брата уже не вернутся, у Филанджьери сдали нервы, и он в беспорядке повел своих людей вниз к Кирении.

Дье-д’Амур был освобожден, осаждающие бежали в юго-западную долину, где после наступления темноты их застиг врасплох и захватил Филипп Новарский. Готье, граф Маноппелло, сумел добраться до Гастрии, но тамплиеры, владевшие тамошним замком, отказались его впустить, и, пока он прятался в крепостном рву, его захватил Жан, сын Филиппа Ибелина. Тем временем Жан Бейрутский шел осаждать Филанджьери в Кирении.

Осада Кирении продолжалась десять месяцев. Сначала Ибелинам не хватало кораблей, тогда как Филанджьери располагал эскадрой, поддерживавшей связь с Тиром. Только когда Ибелинам удалось уговорить генуэзцев помочь им еще раз, они получили возможность блокировать крепости с моря. Еще до того, как сомкнулось кольцо блокады, Филанджьери вместе с Амори де Барле, Амори Бейсанским и Гуго Джебейльским бежал сначала в Армению, где тщетно пытался добиться помощи от короля Хетума, потом в Тир, и наконец, в Италию, чтобы отчитаться перед императором. Ломбардцы в Кирении под началом Филиппа Шенара энергично сопротивлялись. В ходе сражений все молодые сеньоры Ибелинов получили ранения, а несгибаемый воин Ансо де Бри, которого Жан Бейрутский прозвал Красным Львом, был ранен железной стрелой из арбалета и умер через полгода мучений. Среди бежавших в Кирению была Алиса Монферратская, итальянская принцесса, которую Фридрих выбрал в невесты королю Генриху. Ее выдали замуж заочно, и едва ли она даже видела своего супруга, так как прибыла на Кипр под эскортом имперцев уже после того, как король примкнул к Ибелинам. Во время осады она заболела и умерла, и бои на время приостановились, пока ее тело, облаченное в подобающий королеве наряд, с пышностью и церемонностью доставили в Никосию для погребения в присутствии мужа, который никогда не знал ее живой.

Кирения сдалась в апреле 1233 года. Защитникам крепости позволили забрать свои пожитки и удалиться в Тир, а пленников, захваченных Ибелинами, обменяли на тех, кого Филанджьери держал в Тире. Кипр полностью вернулся под власть Генриха и его родичей Ибелинов. Верные вассалы короля получили награды и деньги в уплату сделанного у них займа[47]. На острове начался период мира, омраченного только попытками латинских церковных иерархов, вопреки сопротивлению светских баронов, задушить греческое духовенство, которое не признавало их власти и не желало служить по их обряду. Самых упрямых и несговорчивых греческих монахов даже сжигали на кострах.

Хотя на Кипре наступил мир, на большой земле Филанджьери все еще владел Тиром, а Фридрих был законным правителем Иерусалимского королевства от лица своего маленького сына. Когда Фридрих узнал, возможно от самого Филанджьери, о провале всех его действий, он прислал в Акру письма с епископом Сидонским, который приезжал в Рим, в которых снял Филанджьери с поста бальи и назначил на его место сирийского дворянина Филиппа де Магостеля. Если он надеялся таким образом угодить баронам, выбрав местного сеньора, ему пришлось разочароваться, ибо Могастель, женственный юноша, находился с Филанджьери в скандально близких отношениях. Тир остался в руках у имперского маршала. Кирению еще не успели взять, когда новости о новом назначении дошли до Жана Бейрутского. Он тут же поспешил в Акру. Там Балиан Сидонский и Одо де Монбельяр готовились к приему Маго-стеля. Они устроили принесение присяги ему в церкви Святого Креста, но, как только началась церемония, Жан Кесарийский поднялся со своего места и во всеуслышание заявил, что все происходящее незаконно. Император не может отменять собственные капризы, представленные перед Высоким судом. Разгорелся ожесточенный спор, и Жан зазвонил в набат, призывая на помощь акрскую коммуну. Разъяренная толпа бросилась в церковь. Только личное вмешательство Жана спасло Балиана и Одо от верной гибели в руках толпы, а Могастель в ужасе бежал в Тир.

Жана переизбрали мэром коммуны, и по сути он стал правителем королевства, за исключением Тира, где хозяйничал Филанджьери от лица императора, и самого Иерусалима, который, по всей видимости, находился под управлением прямого представителя императора. Вероятно, что Балиан Сидонский оставался номинальным бальи, но фактически Высокий суд признал руководство Жана до момента, когда будут сделаны какие-либо законные назначения. Два посланца — Филипп де Труа и Генрих Назаретский — отправились в Рим объяснить действия баронов и коммуны, но Герман фон Зальца, магистр Тевтонского ордена, присутствовавший при этом, свидетельствовал что им так и не дали как следует высказаться. Папа все еще находился в хороших отношениях с Фридрихом и хотел восстановить его авторитет на Востоке. В 1235 году он послал своим легатом в Акру архиепископа Равеннского, но архиепископ только посоветовал подчиняться Филанджьери, что было неприемлемо. В ответ бароны послали в Рим законника Жоффруа ле Тора. Папа Григорий снова поссорился с императором, но был твердо намерен действовать корректно. В феврале 1236 года он написал Фридриху и баронам, что Филанджьери должен быть признан как бальи, но ему должен помогать Одо де Монбельяр до сентября, когда бальи должен быть назначен Боэмунд Антиохийский. Поскольку Фридрих и Конрад — законные правители государства, бароны поступили неправильно, но их следует простить, за исключением Ибелинов, которые должны предстать перед Высоким судом. Коммуна Акры должна быть распущена.

Эти условия были неприемлемы для баронов и коммуны, которые их и проигнорировали. В этот момент скончался Жан Ибелин после падения с лошади. Старый Жан, как звали его современники, был самой выдающейся фигурой франкского Востока. Его личные таланты ни у кого не вызывали сомнений. Он был смел, честен и благонравен, и своим безупречным характером много послужил делу укрепления баронских позиций. Но если бы не он, вполне возможно, что Фридриху удалось бы установить свою автократию и на Кипре, и в сирийском королевстве, и, хотя правление баронов не отличалось порядком, едва ли авторитарная власть могла бы его улучшить. Сам Фридрих находился слишком далеко, чтобы следить за ним, а в людях он разбирался плохо. Абсолютистское правительство в руках такого человека, как Риккардо Филанджьери, вскоре окончилось бы катастрофой. Наилучшим выходом был тот, что советовал папа: союз материкового государства с Кипром[48]. Но формализм баронов, заставлявший их сопротивляться самодержавным стремлениям Фридриха, не позволял им согласиться ни на какого иного короля, кроме их законного суверена, его сына Конрада. Союзу с Кипром придется подождать, пока его не санкционирует само провидение. Позиция баронов была последовательной и корректной. Но между тем она узаконила анархию.

Глава 4. Узаконенная анархия

Ибо закон ничего не довел до совершенства.

Послание к евреям, 7: 19

Смерть Старого Жана лишила Утремер его естественного вождя. Ни один другой франкский барон никогда уже не будет пользоваться столь же высоким авторитетом. Но он выполнил свою роль: положил начало союзу между баронством и коммуной Акры и наметил общий политический курс, основанный на их законных правах. Из четырех его сыновей двое остались в Сирии: Балиан, унаследовавший Бейрут, и Жан, получивший лен своей матери Арсуф, а двое заняли семейные владения на Кипре и заключили политически выгодные браки, которые вновь объединили дворян королевства; Бодуэн стал сенешалем и женился на сестре Амори Бейсанского, а Ги стал коннетаблем и взял в жены дочь и наследницу архимятежника Амори де Барле. Племянник Старого Жана, тоже Жан, впоследствии граф Яффы и автор Иерусалимских ассизов, был ведущим правоведом королевства. Их кузен Балиан Сидонский все еще занимал пост бальи вместе с Одо де Монбельяром, однако его неудачная политика компромиссов уменьшила его авторитет. Самым энергичным среди баронов был другой кузен — Филипп де Монфор, сын Элоизы Ибелин и ее второго мужа Ги де Монфора, брата того самого Симона де Монфора, который возглавил крестовый поход против альбигойцев. Филипп незадолго до того женился на армянской принцессе Марии, дочери Раймунда-Рубена, наследницу Торона через свою прабабку, сестру его последнего сеньора. А завершал эту череду Ибелинов, доминировавших в Утремере, еще один их кузен, Жан Кесарийский, сын Маргариты Ибелин. Действуя сообща, скрепленные дружбой, сыновья и племянники Старого Жана как бы отдавали дань его посмертной славе; и их еще крепче сплотила общая ненависть к Филанджьери, который все еще правил в Тире от лица императора.

Несмотря на все вышесказанное, Утремер находился в довольно шатком положении. Боэмунд IV, князь Антиохии и граф Триполи, умер в марте 1233 года, в конце концов примирившись с церковью. Во время войн между имперцами и баронами Утремера он проявил удивительную гибкость. Сначала он приветствовал Фридриха, главным образом по причине неприязни к Ибелинам, которые возражали против назначения его сына Боэмунда, мужа королевы Алисы, регентом Кипра. Затем, почувствовав угрозу со стороны Фридриха с его амбициозными планами, он изменил свой политический курс, и, когда Алиса и молодой Боэмунд развелись по причине кровного родства, охотно согласился на предложение Жана Ибелина поженить его младшего сына Генриха и Изабеллу, старшую сестру Генриха, короля Кипра. Этот брак в конечном счете должен был посадить антиохийского князя на кипрский трон. Но в тот момент Филанджьери выиграл битву при Казаль-Имберте; и Боэмунд стал вилять, желая оказаться на стороне победителя. Лишь после поражения имперцев на Кипре упомянутый брак состоялся. Примерно в то же время Боэмунд помирился с госпитальерами. Их общая неприязнь к императору Фридриху на какое-то время заставила ордены Храма и Госпиталя действовать заодно, и он не имел возможности сталкивать их лбами в своих интересах. Поэтому он сам покорился церкви и попросил иерусалимского патриарха Герольда походатайствовать за него перед госпитальерами. В обмен на большую ренту с имущества в Антиохии и Триполи орден согласился отказаться от своих притязаний на привилегии, обещанные ему Раймундом-Рубеном, и признать феодальные права Боэмунда. В то же время Герольд снял с него отлучение и связался с Римом, чтобы курия подтвердила уговор, и папа прислал свое одобрение через несколько недель после смерти Боэмунда.

Несмотря на все свои недостатки, Боэмунд IV был энергичным правителем, и даже его враги восхищались его образованностью и ученостью как юриста. Его сын Боэмунд V был человеком не такого калибра, помельче. Он был хорошим сыном церкви и даже позволил папе Григорию IX выбрать ему вторую жену — Люсьену де Сеньи, родственницу понтифика[49]. Несколько лет спустя, в 1244 году, наученный опытом покойного отца, он получил от Рима гарантию, что отныне только лично папа может его отлучить. Однако он не был хозяином в собственном княжестве. Антиохией управляла местная коммуна, у которой он не пользовался популярностью, в отличие от отца, вероятно из-за дружбы с Римом, которая не нравилась значительному греческому элементу в общине. Поэтому он предпочитал жить в своей второй столице — Триполи. Военные ордена ему не подчинялись. Армения при Хетумидах была настроена недружелюбно. Мусульманский анклав Латакия разрезала его владения надвое. В целом его правление ознаменовалось резким упадком.

Фридрих, которому в свое время опостылел Боэмунд IV, исключил Антиохию и Триполи из мирного договора с аль-Камилем. Однако Боэмунд хранил мир с соседями-мусульманам, не считая эпизодических нападений на ассасинов, которых он недолюбливал как союзников госпитальеров. К большому его неодобрению, военные ордена действовали вовсе не так неосмотрительно. Госпитальеры спровоцировали аль-Камиля на совершение набега на Крак во время его нападения на Дамаск в 1228 году. В 1229-м они предприняли ответный рейд на Барин, а в 1230 году объединились с тамплиерами Тортосы для удара по Хаме, где им устроили засаду и разбили наголову. На следующий год ордена внезапно налетели на Джабалу и овладели ею, но удержались в ней считаные недели. Наконец, весной 1231 года было заключено перемирие, продлившееся два года.

Вскоре после прихода к власти Боэмунд V послал своего брата Генриха с войсками из Акры и с Кипра на помощь военным орденам, которые снова атаковали Барин, но мусульмане откупились обещанием Хамы уплачивать дань госпитальерам. Возобновленное перемирие продолжалось до 1237 года, когда тамплиеры Баграса напали на совершенно не готовые к этому туркменские племена, поселившиеся на востоке от Антиохийского озера. В отместку крупные силы мусульман выступили из Халеба, чтобы осадить Баграс. Его спасло только прибытие самого Боэмунда, который договорился о возобновлении перемирия. Прецептор тамплиеров в Антиохии Гийом Монферратский возмутился такому унижению и вопреки прямо высказанному желанию Боэмунда решил нарушить перемирие почти сразу же после заключение. В июне того же года он уговорил своих рыцарей и сеньора Джебейля, а также еще нескольких светских баронов атаковать крепость Дарбезак к северу от Баграса. Гарнизон был застигнут врасплох, но уверенно сопротивлялся, а в Халеб помчались гонцы, и тамошний правитель немедленно отправил на выручку мощную армию. Несколько пленных христиан в Дарбезаке, прознав об идущих на помощь силах, сумели передать это Гийому и попытались убедить его отступить. Он высокомерно пренебрег предостережением, но дело кончилось тем, что мусульманские всадники налетели на него, разметали его небольшое войско, самого его убили, а большинство соратников взяли в плен. Услышав об этом несчастье, тамплиеры и госпитальеры в тревоге написали на Запад, призывая его на помощь, но мусульмане не стали развивать одержанную победу. После того как им пообещали крупные денежные выкупы за пленников, они согласились возобновить перемирие. Ордена были пристыжены и десять лет хранили мир с одобрения папы, которому и пришлось выложить большую часть денег в уплату выкупов.

Недостаток воинственности, так удачно выказанный мусульманами, в первую очередь объяснялся личными качествами великого султана аль-Камиля. Аль-Камиль был человеком миролюбивым и порядочным. Он был готов воевать и интриговать, не разбираясь в средствах, ради сплочения айюбидских земель под своей рукой, ибо семейные ссоры и распри никому не шли на пользу. Он был готов отражать атаки сельджуков и хорезмских тюрок. Но пока христиане не причиняли ему проблем, он оставлял их в покое. Все мусульманские правители прекрасно понимали, какие коммерческие выгоды дает им близкое соседство с франкскими морскими портами. Они не хотели рисковать и разрушать активную торговлю между Востоком и Западом из-за огульной враждебности. Аль-Камиль особенно стремился обеспечить материальное благосостояние своим подданным. Более того, он, подобно его другу Фридриху II, был человеком широкого умственного кругозора, любознательным, но отличался от Гогенштауфена большей и искренней терпимостью и доброжелательностью. Хотя ему не хватало героического блеска его дяди Саладина и великолепной дипломатичности отца аль-Адиля, ему, как никому другому, была свойственна обычная человеческая теплота. Да и султан из него получился умелый. Современники-мусульмане, возможно, и сокрушались из-за его приязни к «светловолосым», но уважали его за справедливость и порядок правления.

Аль-Камилю удалось выполнить свой план — восстановить единство Айюбидского мира. В июне 1229 года его брат аль-Ашраф наконец смог изгнать из Дамаска их племянника ан-Насира. В возмещение ан-Насиру дали владение в долине Иордана и Трансиордании со столицей в Кераке, чтобы он оставался под властью аль-Камиля. Аль-Ашраф сохранил Дамаск, но признал главенство аль-Камиля и уступил ему земли в Джезире и вдоль среднего Евфрата. Это были провинции Айюбидской империи, больше всего открытые перед нападением, и аль-Камиль хотел напрямую контролировать их. В Хорезме весьма реальную угрозу представлял Джелал ад-Дин, дальше на востоке маячила темной громадой монгольская держава, а великий сельджукский султан Кей-Кубад напирал на восток из Анатолии. В 1230 году, когда аль-Ашраф находился в Дамаске, Джелал ад-Дин захватил его крепость Ахлат возле озера Ван, пошел дальше и атаковал сельджуков. Аль-Ашраф поспешил на север и заключил альянс с Кей-Кубадом. Союзники решительно разгромили Джелал ад-Дина возле Эрзинджана. В то же время империю Хорезма с тыла атаковали монголы, и она начала распадаться. На следующий год монголы разбили уже самого Джелал ад-Дина. 15 августа 1231 года во время бегства с поля боя он погиб от руки крестьянина-курда, чего брата он убил когда-то давным-давно.

Его устранение снова нарушило равновесие сил. Сельджуки остались без соперников в Восточной Анатолии, а монголы смогли свободно продвигаться на запад. Тем временем Багдадский халифат Аббасидов провел несколько месяцев в такой редкой и непрочной независимости. Вскоре Кей-Кубад обратил взор на земли аль-Камиля на среднем Евфрате. С 1233 по 1235 год шла постоянная война, и Эдесса, Сарудж и другие города провинции переходили от одного господина к другому, пока, наконец, аль-Камиль не вернул утраченные позиции. Успехи Аль-Камиля вызвали ревность и зависть со стороны его родственников. Аль-Ашрафу не нравилось его подчиненное положение. В Халебе в 1236 году внезапно скончался молодой эмир аль-Азиз, сын аз-Захира, и его мать Зайфа, сестра аль-Камиля, взявшая на себя воспитание внука, аз-Захира II, боялась честолюбия своего брата. Несколько мелких эмиров из Айюбидов разделяли ее страхи. В первые месяцы 1237 года аль-Ашраф собрал союзников и заручился активной помощью Кей-Кубада. Когда в начале лета Кей-Кубад умер, а аль-Ашраф тяжело заболел, гражданская война казалась неизбежной. Его смерть 27 августа предотвратила заговор. Младший брат ас-Салих Исмаил захватил Дамаск и тщетно пытался воссоединить заговорщиков. С помощью ан-Насира из Керака аль-Камиль двинулся на Дамаск в январе 1238 года и аннексировал его. Ас-Салих Исмаил получил в компенсацию удел в Баальбеке. Но аль-Камиль ненадолго пережил свой триумф. Два месяца спустя, 8 марта, он умер в Дамаске в возрасте шестидесяти лет.

Его смерть развязала междоусобную войну. Его старший сын ас-Салих Айюб, родившийся от суданской рабыни, находился на севере, но сразу же выступил в Дамаск, где власть захватил один из племянников аль-Камиля — аль-Джавад. С помощью хорезмских наемников он сверг своего кузена. Тем временем его младший брат аль-Адиль II воцарился в Египте. Айюб твердо вознамерился заполучить богатейшую провинцию отца, но когда он отправился на завоевание Египта, в Дамаске произошел государственный переворот, который сверг его с трона и привел к власти его дядю ас-Салиха Исмаила. Убегая на юг, Айюб попал в руки ан-Насира Керакского, который, однако, поддержал его притязания и дал войска для вторжения в Египет. Оно не представляло труда, так как аль-Адиль оскорбил своих министров тем, что доверил правительство молодому негру, которого обожал. В ходе успешного заговора его свергли в июне 1240 года, и Айюба позвали занять египетский трон.

Ан-Насир получил в награду пост военного губернатора Палестины. Но Исмаил оставался хозяином в Дамаске, и в следующие десять лет мир Айюбидов разрывало соперничество между дядей и племянником. Вскоре на севере воцарился хаос. Оставшиеся без вождя хорезмийцы бродили по Северной Сирии, опустошая ее, формально по приказу Айюба. В Джезире некоторой властью обладал айюбидский правитель Майяфаракина аль-Музаффар. Сын Айюба Туран-шах попытался удержать владения своего деда, но многие города перешли в руки сельджукского султана Кей-Хосрова II. В Халебе ан-Насир Юсуф, унаследовавший брату в 1236 году, занимал оборону, а правители Хамы и Хомса бросили все силы на то, чтобы прогнать хорезмийцев.

Как раз посреди всех этих треволнений истек договор, заключенный между Фридрихом и аль-Камилем. В преддверии этого папа Григорий IX летом 1239 года разослал своих агентов проповедовать крестовый поход во Франции и Англии. Ни французский, ни английский король не захотели лично откликнуться на его призыв, но всячески поддержали его проповедников. Уже в начале лета выдающаяся плеяда французских дворян была готова плыть на Восток. Во главе их стоял Тибо Шампанский, король Наварры, племянник Генриха Шампанского и, таким образом, родственник королей Франции, Англии и Кипра. Вместе с ним в путь собрались герцог Бургундский, Гуго IV, Пьер Моклерк, граф Бретонский, графы Бара, Невера, Монфора, Жуаньи и Сансерра и еще множество не столь высокопоставленных дворян. Пеших воинов было меньше, чем можно было бы ожидать, учитывая высокий ранг сеньоров, но все же экспедиция в целом производила внушительное впечатление.

Тибо вместе с соратниками рассчитывал двинуться на Восток из Бриндизи, но из-за войны между императором и папой путешествие по Италии было затруднено; к тому же император, в чьих владениях находился Бриндизи, был не рад крестовому походу. Он считал себя правителем Палестины от имени юного сына и полагал, что экспедицию для помощи его королевству следовало организовывать под его предводительством. Он не одобрял участия в ней французских дворян, которые, естественно, будут поддерживать баронов Утремера в случае разногласий между ними и Фридрихом. Больше того, понимая сложившуюся в мусульманском мире обстановку, император надеялся добиться неплохой сделки для королевства при помощи дипломатии.

А приезд этих нетерпеливых и безрассудных рыцарей погубит любые переговоры. Но из-за неприятностей в Италии он не мог позволить себе послать на Восток людей, которые бы сумели их удержать. Император лишь добился обещания, что они ничего не предпримут, пока не истечет срок перемирия в августе, а потом и вовсе отмежевался от всего предприятия. Поэтому крестоносцам пришлось плыть из Эг-Морта и Марселя.

Плавание по Средиземному морю проходило бурно, несколько кораблей занесло на Кипр, а часть — даже назад на Сицилию. Но сам Тибо прибыл в Акру 1 сентября, и за ближайшие месяцы там собралась армия примерно в тысячу рыцарей. Немедленно созвали совет, чтобы решить, как наилучшим образом использовать эту вооруженную силу. Помимо новоприбывших сеньоров, на совете присутствовали главные местные бароны и представители военных орденов, а архиепископ Тирский Пьер де Сержин выступал от лица патриарха Иерусалимского. Это был подходящий момент для того, чтобы проявить дипломатическую хватку. Ссоры между наследниками аль-Камиля давали христианам возможность использовать свои новые силы в качестве рычага давления на переговорах и добиться неплохих уступок от той или иной из воюющих сторон. Но крестоносцы приехали воевать, они не желали следовать позорному примеру Фридриха II. Поэтому местные бароны порекомендовали им пойти на Египет. Это не только не обидело бы их ближайших соседей — сирийских мусульман, но и ввиду известной непопулярности султана аль-Адиля обещало хорошие шансы на успех. Другие утверждали, что главный враг сидит в Дамаске и армия должна усилить галилейские замки, а потом идти на сирийскую столицу. Но Тибо мечтал о многих разных победах. Он постановил, что сначала армия нанесет удар по египетским аванпостам Аскалону и Газе, скорее всего по предложению графа Яффы Готье де Бриенна, не принадлежавшего к семейной фракции Ибелинов; затем, когда южная граница будет надежно укреплена, они нападут на Дамаск. Когда стало известно о его решении, по всем айюбидским дворам разлетелись гонцы, чтобы договориться о временном перемирии между мусульманскими правителями.

2 ноября поход выступил из Акры в направлении египетской границы, крестоносцев сопровождали отряды орденов и некоторых местных баронов. Во время их марша на Яффу некий шпион доложил Пьеру Бретонскому, что богатый мусульманский караван идет по Иорданской долине к Дамаску. Пьер тут же поскакал туда с Раулем де Суассоном и двумястами рыцарями и устроил засаду. Караван хорошо охранялся, и в последующей битве Пьер едва не погиб, но в конце концов стражники каравана бежали, оставив в руках христиан огромное стадо крупного и мелкого скота. Пьер с триумфом пригнал свою добычу в Яффу, куда теперь прибыли и его соратники. Поскольку запасы продовольствия у армии уже подходили к концу, его победа пришлась весьма кстати, но она сделала их врагом ан-Насира Керакского.

Египетская армия под командованием мамлюка Рукн ад-Дина поспешно направилась в Газу из дельты Нила. Когда христиан достигли первые новости об ее прибытии, в них говорилось только о тысяче человек. Генрих де Бар, ревниво отнесшийся к успеху графа Бретонского, тут же задумал ее атаковать и добыть для одного себя всю славу и добычу. Он хранил свой замысел в тайне, посвятив в него лишь нескольких друзей, в том числе герцога Бургундского и нескольких сеньоров из Восточной Франции. Потом к себе в компанию они допустили двух бальи королевства, Балиана Сидонского и Одо де Монбельяра, которых возмущало командование Тибо, а также Готье Яффского и одного из Ибелинов, Жана Арсуфского. 12 ноября с наступлением ночи все воинство числом пятьсот всадников и более тысячи пехотинцев приготовилось выступить на Газу. Но об их намерениях стало известно, и, когда они садились на коней, король Тибо с тремя магистрами орденов и графом Бретонским подошли к ним и сначала попросили, а потом и приказали вернуться в лагерь. Но Генрих де Бар отказался менять планы. Обвинив короля и его друзей в трусости, он отказался ему подчиниться, и кавалькада помчалась вперед, освещаемая лучами луны. Тибо, подозревавший истинную численность врага, никак не смог им помешать. На следующее утро он передвинул лагерь под стены Аскалона, чтобы находиться поблизости, если понадобится помощь.

Граф де Бар был так уверен в успехе, что, подъехав к Газе примерно на рассвете, остановил своих людей во впадине между песчаными дюнами и велел им пока отдохнуть. Но египетская армия насчитывала гораздо больше солдат, чем он думал, и повсюду разослала своих лазутчиков. Эмир Рукн ад-Дин не мог поверить, что его враги настолько глупы. Он послал вперед лучников, которые прокрались и практически окружили франков среди дюн со всех сторон. Готье Яффский первым понял, что происходит. Он посоветовал быстро отступить, так как конница не могла маневрировать в глубоком песке. Сам он ускакал севернее вместе с герцогом Бургундским, а другие рыцари Утремера последовали за ним, как только смогли.

Но Генрих де Бар не пожелал оставить пехоту, которую сам и завел в ловушку, с ним же остались и его ближайшие друзья. Битва была недолгой. Лошади и пехота увязали в песке, и франки были бессильны что-либо поделать. Больше тысячи их погибло, включая самого графа Генриха. Шестьсот человек попали в плен и были угнаны в Египет. Среди них был граф де Монфор и поэт Филипп де Нантей, который проводил свои дни в плену, сочиняя рифмованные злословия против рыцарей орденов, которых он страстно, но не очень разумно винил в провале этой бестолковой операции.

Когда беглецы добрались до Аскалона, Тибо забыл об осторожности и хотел сразу же идти на Газу на помощь товарищам. Но рыцари Утремера воспротивились. Рисковать всей армией было бы безумием, и мусульмане наверняка предпочтут перебить всех пленных, чем снова их потерять. Тибо рассердился и так и не простил местных рыцарей. Но сделать он ничего не мог. Поредевшая армия медленно двинулась обратно в Акру. Тем временем ан-Насир Керакский в отместку за налет бретонцев на мусульманский караван двинулся на Иерусалим. Святой город защищала только часть стены у Ворот святого Стефана, строительство которой начал Фридрих, и недавно укрепленная цитадель вместе с Башней Давида. Она подчинялась не правительству в Акре, а Филанджьери в Тире; а он и не подумал о том, чтобы поставить там достаточный гарнизон. Ан-Насир без труда оккупировал город, но солдаты в цитадели продержались еще двадцать семь дней, пока у них не кончились все запасы. Они сдались 7 декабря в обмен на гарантию свободного прохода к побережью. Разрушив укрепления, включая и Башню Давида, ан-Насир вернулся в Керак.

После катастрофы в Газе Тибо двинул свои силы на север, к Триполи. К нему явился посланец от эмира Хамы аль-Музаффара II, который рассорился со всеми своими родственниками Айюбидами, и ему угрожали объединенные силы регента Халеба и эмира Хомса. В обмен за помощь франков он обещал уступить им одну или две крепости и намекал, что примет христианство. Тибо с готовностью принял предложение; однако его наступления к Триполи оказалось достаточно, чтобы отпугнуть врагов аль-Музаффара, и эмир вежливо сообщил, что их услуги в конце концов не понадобятся.

В то самое время, пока крестовый поход медлил у Триполи, Айюб сделался владыкой Египта, и между ним и Исмаилом Дамасским разразилась война. Стало ясно, что в такой ситуации франкам будет легко добиться выгодной сделки. Тибо поспешно вернулся на юг и поставил свою армию в Галилее у источников Сефории. Долго ждать ему не пришлось. В начале лета 1240 года Исмаил, испуганный перспективой совместного вторжения Айюба и ан-Насира, предложил франкам заключить оборонительный союз. Если они гарантируют охрану египетской границы у побережья и дадут ему вооружение, он уступит им великие крепости Бофор и Сафед и лежащую между ними холмистую местность. Тамплиеры, имевшие на тот момент финансовые связи с Дамаском, провели переговоры и получили в награду Сафед. Но подданные Исмаила вознегодовали. Бофорский гарнизон отказался передать его Балиану Сидонскому, сыну его последнего христианского господина, и Исмаилу пришлось пойти и осадить замок, чтобы принудить его к подчинению. Двое из ведущих дамасских богословов, включая старшего имама Великой мечети, в гневе покинули город и нашли пристанище в Каире.

Общая неприязнь к императору Фридриху заставляла ордена Госпиталя и Храма находиться в малоприятном альянсе друг с другом в последние двенадцать лет. Но когда тамплиеры заполучили Сафед, госпитальеры не могли уже с этим смириться. Когда Тибо повел армию на соединение с силами Исмаила между Яффой и Аскалоном, они вступили в переговоры с Айюбом. Их доводы стали еще убедительнее, когда половина людей Исмаила, не желающая сотрудничать с христианами, ушла из египетского лагеря и союзникам пришлось отступить. Айюб, чьей первой целью был Исмаил, с радостью ухватился за возможность нарушить альянс. Он предложил франкам в обмен за их нейтралитет освободить взятых в Газе пленных и право занять и укрепить Аскалон.

Великий магистр госпитальеров подписал в Аскалоне соглашение с представителем султана. Это был дипломатический триумф для Айюба, который столь малой ценой для себя разрушил союз, ради которого пришлось унизиться Исмаилу. Тибо, в восторге от того, что добился освобождения Амори де Монфора и его других друзей, оказал поддержку госпитальерам, но общество Утремера было шокировано бесстыдным отказом от пакта с Дамаском, который до времен Саладина был традиционным союзником христиан. Тибо вызывал у них такую ненависть, что решил вернуться в Европу. Поспешно совершив паломничество в Иерусалим, он отплыл из Акры в конце сентября 1240 года. За ним последовало большинство его соратников, кроме герцога Бургундского, который поклялся дождаться момента, когда будет завершено укрепление Аскалона, и графа Неверского, который встал на сторону тамплиеров и местных баронов. Вместе с ними он стал лагерем возле Яффы, поклявшись сохранить договор с Дамаском и противостоять любому вторжению египтян.

Крестовый поход Тибо оказался не вполне бессмысленным. Бофор, Сафед и Аскалон возвратились к христианам. Но мусульмане запомнили еще один пример вероломства франков.

11 октября, через несколько дней после отъезда Тибо, в Акру прибыл еще более высокопоставленный паломник. Ричард, граф Корнуоллский, был братом английского короля Генриха III, а его сестра — женой императора Фридриха. От роду ему было тридцать один год, и он считался одним из самых одаренных правителей своего времени. Он отправился в путь с полного одобрения императора, который уполномочил его действовать по своему усмотрению ради блага королевства[50]. Ричарда ужаснула анархия, которую он встретил по прибытии. Тамплиеры и госпитальеры находились в состоянии практически открытой войны друг с другом. Местные бароны, за исключением Готье Яффского, поддерживали тамплиеров, поэтому госпитальеры искали дружбы с Филанджьери и имперцами. Тевтонский орден держался в стороне. Тевтонцы поставили гарнизоны в своих сирийских замках, но главное внимание сосредоточили на Киликии, где армянский король отдал в их руки крупные имения. Сам Филанджьери все еще сидел в Тире, ему же было поручено управление Иерусалимом[51].

По прибытии Ричард поспешил в Аскалон. Там его встретили послы египетского султана, которые попросили его подтвердить заключенный госпитальерами договор. Ричард согласился, но с целью утихомирить баронов Утремера настоял, чтобы египтяне подтвердили, что уступают территорию, обещанную Исмаилом Дамасским, и прибавили к ней оставшуюся часть Галилеи, включая Бельвуар, гору Фавор и Тивериаду. Исмаил, утративший контроль над Восточной Галилеей, который перешел к ан-Насиру, не мог помешать всем этим переменам. Тем временем плененные в Газе франки возвратились в обмен на мусульман, находившихся в руках христиан. Таким образом королевство вернуло себе все когда-то принадлежавшие ему земли западнее Иордана вплоть до окраин Газы на юге, за неприятным исключением Наблуса и провинции Самария. Иерусалим остался неукрепленным; но Одо де Монбельяр, женатый на наследнице князя Галилейского, начал отстраивать крепость в Тивериаде, а работы в Аскалоне уже были завершены. Управлять Аскалоном Ричард поставил Готье Пенненпье, который до того был наместником Филанджьери в Иерусалиме. Вероятно, по предложению Ричарда император Фридрих отправил поздравительное посольство к султану Айюбу. Обоих его послов в Каире приняли с почестями и пышностью, и они пробыли там до начала весны.

Сам Ричард оставался в Палестине до мая 1241 года. Он действовал чрезвычайно мудро и дипломатично и сделался общепризнанным светским вице-правителем королевства. Император был им весьма доволен, и все в Утремере сожалели о его отъезде. Он вернулся в Европу, подавая большие, но мало сбывшиеся надежды[52].

Порядок, установленный Ричардом Корнуоллским, продержался недолго после его отъезда. Местные бароны, надеясь сохранить его, обратились к императору с прошением назначить бальи одного из его спутников, Симона де Монфора. Симон, женатый на сестре Ричарда и кузен сеньора Торона, произвел на них превосходное впечатление. Но Фридрих не обратил внимания их просьбу, и Симон вернулся в Англию к жизни, полной бурных событий и великих свершений[53]. В Святой земле вскоре возобновились распри. Тамплиеры отказывались соблюдать его договор с Айюбом и весной 1242 года совершили набег на мусульманский город в Хевроне. Ан-Насир Керакский в отместку послал войска перерезать дорогу в Иерусалим и стал взимать пошлину с проходивших по ней паломников и купцов. Это заставило тамплиеров выступить из Яффы и 30 октября напасть на Наблус, который они разграбили, сожгли его великую мечеть и перебили множество жителей, включая немало и местных христиан. Айюб пока был не готов к войне. Он удовольствовался тем, что послал крупную силу и на некоторое время осадил Яффу в качестве предупреждения на будущее[54]. В самом королевстве отсутствовала верховная власть. Ордена вели себя как независимые республики. Акрой управляла коммуна, которая, однако, не могла помешать тамплиерам и госпитальерам драться друг с другом прямо на улицах города. Бароны сидели по своим ленам и управляли ими, как им заблагорассудится.

Засевшему в Тире Филанджьери этот хаос предлагал много благоприятных возможностей. Он частным образом поддерживал связь с госпитальерами в Акре и переманил к себе двух из главных бюргеров города — Жана Валена и Гийома из Конша. Однажды ночью весной 1243 года он явился из Тира, и его тайно впустили в Акру, где он готовился устроить переворот. Однако его заметили и поставили в известность Филиппа де Монфора, сеньора Торона, который в то время случайно находился в Акре. Филипп сразу же предупредил коммуну, а также генуэзскую и венецианскую колонии. Их официальные лица арестовали Жана Валена и Гийома из Конша и стали патрулировать улицы. Также отправились гонцы в Берут к Балиану Ибелину и в Кесарию к Одо де Монбельяру. Филанджьери понял, что упустил свой шанс, и тихо ускользнул в Тир. Соучастие госпитальеров было очевидным. По прибытии Балиан взял в кольцо их штаб-квартиру в Акре. Блокада продолжалась шесть месяцев. Их Великий магистр Пьер де Вьей-Брид находился в Маркабе, где воевал с соседями-мусульманами, хотя война ограничивалась отдельными стычками. Он не мог позволить себе отрядить людей на помощь своим рыцарям в Акре. В конце концов он заключил с Балианом мир, принес извинения и поклялся, что не имел никакого отношения к заговору.

5 апреля 1243 года Конрад Гогенштауфен, сын императора Фридриха и королевы Иоланты, официально стал совершеннолетним, так как ему исполнилось пятнадцать лет. Его королевский долг состоял в том, чтобы явиться в Акру и лично вступить во владение государством. Его отец уже не имел никаких прав на регентство. Юный король тут же послал Томмазо из Ачерры представлять его в Утремере, но ничем не показал, что собирается самолично прибыть на Восток. Поэтому бароны посчитали своим законным долгом назначить его регентом ближайшего из имеющихся наследников. Им оказалась Алиса, вдовствующая королева Кипра, его двоюродная бабка. После ее развода с Боэмундом V Алиса примирилась с кузенами Ибелинами и в 1240 году с их одобрения вышла замуж за Рауля, графа Суассона, юношу вдвое моложе ее, который приехал на Восток вместе с королем Тибо. Балиан Ибелин и Филипп де Монфор созвали парламент, заседание которого должно было состояться в патриаршем дворце в Акре 5 июня 1243 года. На нем присутствовали все бароны. Церковь представляли Пьер де Саржин, архиепископ Тирский, и епископы королевства. Коммуна прислала своих официальных делегатов, а генуэзская и венецианская колонии — своих председателей. Филипп Новарский изложил ситуацию с юридической точки зрения и рекомендовал присягнуть на верность королю Конраду, а до его личного приезда назначить регентами Алису и ее супруга. Одо де Монбельяр предложил направить Конраду официальное прошение приехать в королевство и пока ничего не предпринимать до его ответа. Но Ибелины не видели в этом смысла и сумели настоять на своей точке зрения. Собрание присягнуло Алисе и Раулю при учете прав короля Конрада[55].

Решение лишало Филанджьери остатков власти, из-за которых бароны еще не решались атаковать его в Тире. После назначения Томмазо из Ачерры император вызвал его к себе в Италию, и, уезжая, он оставил город под началом своего брата Лотаря. 9 июня акрский парламент приказал Лотарю передать Тир регентам. После его отказа Балиан Ибелин и Филипп де Монфор с отрядами венецианцев и генуэзцев двинулся на город. Лотарь положился на крепкие стены, успешно отразившие нападение самого Саладина. Но местные жители устали от Филанджьери и предложили его противникам открыть ворота башни Мясников возле моря. В ночь 12 июня Балиан со своими людьми пробрался в обход через скалы, и его пропустили внутрь. После этого они открыли главные ворота Тира союзникам. Как только они заняли дома госпитальеров и тевтонских рыцарей, город оказался в их руках, за исключением цитадели на юге, куда отступил Лотарь. Это была грозная крепость, и имперцы держались в ней четыре недели. Но, по несчастной случайности, корабль, который вез Риккардо Филанджьери в Италию, вынужден был повернуть назад из-за бури. Риккардо, ни о чем не подозревая, высадился в порту Тира и тут же попал в руки врагов. Связанного, его привели к воротам цитадели и пригрозили повесить, если гарнизон не сдастся. Лотарь отказывался, пока не увидел, как на шее брата уже затягивается веревка, и тогда он согласился на предложенные победителями необременительные условия. Братьям позволили уйти на все четыре стороны со всеми своими пожитками и домочадцами. Лотарь удалился в Триполи, где его хорошо встретил Боэмунд V. Там к нему присоединился и Томмазо из Ачерры. Риккардо добросовестно вернулся к своему повелителю-императору, который незамедлительно бросил его в темницу. После отъезда Филанджьери Иерусалим и Аскалон вместе с Тиром официально перешли в руки регентов.

Рауль де Суассон был уверен, что контроль над захваченным городом передадут регентам. Но Филипп де Монфор хотел сам прибрать Тир, чтобы округлить свой Торонский лен, и в этом его поддержали Ибелины. Когда Рауль гневно потребовал отдать Тир, бароны с циничным сарказмом ответили, что будут управлять городом по доверенности, пока не станет ясно, кому он должен принадлежать. Рауль внезапно осознал, что его регентство — пустой звук и так и задумывалось с самого начала. Униженный и обозленный, он немедленно покинул Святую землю и вернулся во Францию. Королева Алиса, которая за полвека жизни научилась терпеливости, оставалась номинальной регентшей до самой своей смерти в 1246 году.

Триумф баронов означал победу тамплиеров над внешней политикой госпитальеров. Возобновились переговоры с правительством в Дамаске. Египетский султан Айюб недавно поссорился с ан-Насиром Керакским и был встревожен отходом франков. Когда Исмаил Дамасский с одобрения ан-Насира предложил франкам, что прикажет удалиться с Храмовой горы в Иерусалиме мусульманским священнослужителям, чье право находиться там гарантировал еще Фридрих II, Айюб сразу же выступил с аналогичным предложением. Искусно натравливая мусульманских правителей друг на друга, тамплиеры, которые верховодили на переговорах, заручились их согласием на возвращение этой территории христианской церкви. В конце 1243 года Великий магистр Арман де Перигор восторженно написал в Европу о превосходном итоге их трудов и заявил, что орден приступил к укреплению Святого города. Это был последний дипломатический триумф Утремера.

В письме Ричарду Корнуоллскому император Фридрих довольно желчно высказался о готовности тамплиеров идти на союз с мусульманами, притом что его за то же самое орден сурово осуждал[56].

Успех воодушевил тамплиеров. Когда разразилась война между Айюбом и Исмаилом весной 1244 года, они уговорили баронов активно вмешаться на стороне второго. Ан-Насир Керакский и молодой эмир Хомса аль-Мансур Ибрагим присоединились к Исмаилу, и Аль-Мансур Ибрагим лично явился в Акру, чтобы заключить альянс с франками и предложить им от имени союзников долю египетских владений после разгрома Айюба. Эмира приняли с великими почестями. О развлечениях в основном позаботились тамплиеры.

Но победить Айюба оказалось не так легко. Он нашел себе союзников более эффективных, чем франки. Тюрки Хорезма после самой смерти своего владыки Джелал ад-Дина бродили по Джезире и Северной Сирии, грабя и опустошая все на своем пути. Коалиция сирийских правителей-Айюбидов попыталась обуздать их в 1241 году и нанесла им тяжелый разгром в битве неподалеку от Эдессы. Но после этого хорезмийцы обосновались в местности между Эдессой и Харраном и были по-прежнему готовы поступить на службу к тому, кто заплатит. Некоторое время Айюб налаживал с ними связь, а затем предложил им вторгнуться на территорию Дамаска и Палестины.

В июне 1244 года хорезмская конница в десять тысяч всадников пронеслась по территорию Дамаска, опустошая поля и сжигая деревни. Сам Дамаск был слишком силен, чтобы на него нападать, так что они направились в Галилею мимо Тивериады, которую и захватили, и дальше на юг через Наблус в сторону Иерусалима. Франки вдруг осознали всю опасность. Недавно избранный патриарх Роберт поспешил в город вместе с Великими магистрами тамплиеров и госпитальеров и усилил гарнизон на только что отстроенных тамплиерами укреплениях, но сами они не посмели там оставаться. 11 июля хорезмийцы ворвались в город. На улицах шли бои, но они все же пробились к армянскому монастырю Святого Иакова и перебили там монахов и монашек. Франкского правителя убили, когда он вместе с прецептором госпитальеров совершил вылазку из цитадели. Но гарнизон пока еще держался. Помощи от франков не было, поэтому они обратились к ближайшему союзнику — мусульманину ан-Насиру Керакскому. Ан-Насир не особо любил христиан, и ему претила необходимость вступать с ними в альянс. Поэтому он прислал небольшое войско, которое все же заставило хорезмийцев предложить гарнизону свободный проход к побережью при условии капитуляции цитадели, и затем предоставил их собственной участи. 23 августа около шести тысяч христиан, мужчин, женщин и детей, покинуло город, оставив его во власти хорезмийцев. Уходя по дороге к Яффе, часть их, обернувшись, увидела, что на башнях развеваются франкские флаги. Думая, что подоспела помощь, многие настояли на том, чтобы вернуться в город, но лишь попали в засаду у его стен. Погибло около двух тысяч человек. На остальных по дороге на побережье напали арабские разбойники. Только три сотни уцелевших дошли до Яффы.

Так франки окончательно потеряли Иерусалим. Почти семь веков прошло, прежде чем христианские войска снова смогли войти за его ворота. Хорезмийцы не проявили милосердия. Они ворвались в храм Гроба Господня, где проводили службу несколько старых священников-латинян, не пожелавших покинуть город. С ними расправились, как и со священниками других местных исповеданий. Кости королей Иерусалима достали из гробниц, а храм подожгли. Дома и лавки по всему городу разграбили, церкви спалили. Потом, когда весь город опустел, хорезмийцы хлынули дальше, чтобы примкнуть к египетской армии в Газе.

Пока хорезмийцы опустошали Иерусалим, рыцари Утремера собирались у Акры. Там к ним присоединились армии Хомса и Дамаска под командованием аль-Мансура Ибрагима Хомского, а из Керака войско привел ан-Насир. 4 октября 1244 года объединенные силы двинулись на юг по приморской дороге. Хотя ан-Насир и его бедуины держались поодаль, между франками и аль-Мансуром Ибрагимом с его солдатами царил дух товарищества. Эта христианская армия была самой крупной из тех, что выводил на поле Утремер с того рокового дня битвы при Хаттине. В ней было шестьсот светских рыцарей под предводительством Филиппа де Монфора, сеньора Торона и Тира, и Готье де Бриенна, графа Яффы. Ордена Храма и Госпиталя прислали по три с лишним сотни своих рыцарей под командованием двух великих магистров, Армана де Перигора и Гийома де Шатонефа. Присутствовал и тевтонский контингент. Боэмунд Антиохийский прислал своих кузенов Жана и Гийома из Ботруна и Жана, коннетабля Триполи. Патриарх Роберт сам сопровождал армию с архиепископом Тира и Раулем, епископом Рамлы. Кроме них армия насчитывала соответствующее количество сержантов и пеших солдат. Войска под командованием аль-Мансура Ибрагима, вероятно, были еще многочисленнее, но легче вооружены. Ан-Насир, скорее всего, прислал бедуинскую конницу.

Египетская армия стояла перед Газой под началом молодого мамлюкского эмира Рукн ад-Дина Бейбарса. Она состояла из пяти тысяч отборных египетских бойцов и хорезмской орды. Противостоящие армии столкнулись 17 октября у деревни Хербийя, или Ла-Форби, на песчаной равнине в нескольких милях севернее Газы. Союзники поспешно созвали военный совет. Аль-Мансур Ибрагим рекомендовал им остаться на месте и укрепить лагерь на случай атаки хорезмийцев. Он рассчитывал, что хорезмийцы долго не продержатся. Они не любили нападать на сильные позиции, а египетская армия не могла атаковать без них. В случае удачи вся египетская армия вскоре, возможно, отступит в Египет. Многие христиане согласились с ним, но Готье Яффский горячо настаивал на немедленной атаке. Они превосходят врага в числе, это прекрасная возможность устранить хорезмскую угрозу и унизить Айюба. Он настоял на своем, и армия двинулась в наступление. Франки были на правом фланге, потом шли дамаскены и хомское войско в центре, а ан-Насир — слева.

Пока египетские войска сдерживали атаку франков, хорезмийцы налетели на их мусульманских союзников. Аль-Мансур Ибрагим и его люди из Хомса крепко стояли под ударом, но дамасские войска не выдержали натиска. Они повернули и бросились в бегство, а за ними и ан-Насир со своей армией. Пока аль-Мансур Ибрагим пробивался наружу, хорезмийцы развернулись и налетели на христиан с фланга и погнали их прямо на египетские полки. Франки бились отважно, но тщетно. За несколько часов вся их армия была сметена. Среди погибших были Великий магистр и маршал тамплиеров, архиепископ Тира, епископ Рамлы и два молодых сеньора Ботруна. Граф Яффский, Великий магистр госпитальеров и коннетабль Триполи попали в плен. Филипп де Монфор бежал вместе с патриархом в Аскалон, где к ним присоединились уцелевшие из орденов, тридцать три тамплиера, двадцать шесть госпитальеров и трое тевтонских рыцарей. Они отправились в Яффу по морю. Число убитых оценивалось не менее чем в пять тысяч, а может быть, и гораздо больше. Восемьсот пленников были угнаны в Египет.

Победоносная армия тут же пошла на Аскалон, где стоял гарнизон госпитальеров. Отстроенные укрепления доказали свою ценность. Все попытки штурмовать их провалились, и египтяне взяли город в осаду, приведя корабли из Египта для охраны берега. Тем временем хорезмийцы поскакали к Яффе с ее пленным графом и там угрожали повесить его, если гарнизон не сдастся. Но граф крикнул своим подчиненным, чтобы они не сдавались. Укрепления оказались слишком сильны для хорезмийцев. Они ушли вместе с пленником, пощадив ему жизнь. Он умер позднее в плену, поссорившись с египетским эмиром во время игры в шахматы. Катастрофа в Газе лишила франков всех непрочных выгод, которых им удалось добиться с помощью дипломатии за последние десятки лет. Иерусалим и Галилею и раньше трудно было бы удержать в случае серьезной атаки, но, потеряв столь много войск, Утремер стал совершенно неспособен защитить что-либо, кроме прибрежных районов и не скольких самых сильных крепостей в глубине страны. Только при Хаттине потери христиан были еще больше. Однако между Хаттином и Газой было отличие. Победитель Хаттина Саладин уже был хозяином всей Сирии и Египта. А султану Айюбу все еще предстояло одолеть соперника в Дамаске, прежде чем отважиться покончить с христианами. Эта отсрочка спасла Утремер.

Хорезмийцы надеялись, что в награду за помощь Айюб поселит их на богатых египетских землях. Но он не позволил им перейти границу и даже поставил там войска, которые проследили за тем, чтобы они остались в Сирии. Хорезмийцы повернули назад, разорили Палестину до самых окраин Акры, а затем двинулись вглубь и присоединились к египтянам в осаде Дамаска. Египетская армия под началом эмира Муин ад-Дина прошла через центральную Палестину, лишив ан-Насира Керакского всех его владений западнее Иордана, и в конце концов подступила к Дамаску в апреле 1245 года. Осада продолжалась полгода. Исмаил Дамасский сломал дамбы на реке Бараде, и земля за стенами города превратилась в непроходимое болото. Но плотная блокада, организованная египтянами, вскоре начала вызывать недовольство среди торговцев и лавочников. В начале октября Исмаил решил договориться. Он отдал Дамаск в обмен на вассальное княжество, состоявшее из Баальбека и Хаурана. Но хорезмийцы так и остались без награды. Поэтому они решили больше не воевать за Айюба и в начале 1246 года предложили свои услуги Исмаилу. С их помощью он вернулся к Дамаску и осадил его. Исмаил надеялся, что и другие правители-Айюбиды присоединятся к нему в борьбе с Айюбом, но они еще сильнее не любили хорезмийцев. Регент Халеба и эмир Хомса, получив деньги от Айюба, послали армию освобождать Дамаск. Исмаил и его союзники сняли осаду, двинулись на север и встретили армию, шедшую на помощь городу, в начале мая где-то на дороге из Баальбека в Хомс. Его полностью разгромили, а хорезмийцев практически стерли с лица земли. Уцелевшие отправились на восток, чтобы присоединиться к монголам, а голову их вождя с триумфом пронесли по улицам Халеба. Весь арабский мир возрадовался их уходу. Айюб подтвердил свое владение Дамаском. Исмаилу пришлось удовольствоваться Баальбеком, а северные Айюбиды признали власть Айюба. Теперь он снова мог заняться франками.

17 июня 1247 года египетская армия захватила Тивериаду с ее крепостью, недавно перестроенной Одо де Монбельяром. Вскоре после этого она оккупировала гору Фавор и замок Бельвуар. Затем египтяне перешли к осаде Аскалона. Укрепления, возведенные Гуго Бургундским, находились в хорошем состоянии, а кроме того, город оборонял сильный гарнизон госпитальеров. Вдобавок вызвали помощь из Акры и с Кипра. Король Кипра Генрих сразу же выслал в Акру эскадру в восемь галер с сотней рыцарей под началом его сенешаля Балдуина Ибелина, а местная коммуна при помощи итальянских поселенцев снарядила еще семь галер и пятьдесят более легких судов. Египтяне привели флотилию из двадцати одной галеры, которая блокировала город и теперь поплыла навстречу христианским кораблям. Но еще до столкновения налетел внезапный средиземноморский шторм. Многие корабли выкинуло на берег и разбило, уцелевшие уплыли в Египет. Христианский флот смог беспрепятственно доплыть до Аскалона, пополнить запасы гарнизона и высадить рыцарей. Но ненастье продолжалось, и корабли не могли оставаться на незащищенной якорной стоянке у города. Они вернулись в Акру и предоставили Аскалон его участи. Осаждающая армия испытывала затруднения из-за недостатка древесины для осадных орудий, но разбросанные по берегу разбитые корабли предоставили им все необходимые материалы. Огромным тараном египтяне пробили стены прямо в цитадель и 15 октября хлынули в образованную брешь. Атака застигла защитников врасплох. Большинство погибло на месте, а остальных взяли в плен. По приказу султана крепость разрушили и оставили пустовать. Айюб не стал развивать свою победу. Он побывал в Иерусалиме, где велел восстановить стены, а потом поехал устраивать двор в Дамаске. Он жил там всю зиму 1248 года и весну 1249-го, и все мусульманские правители Сирии явились туда присягнуть ему на верность.

Королевство Утремера снова уменьшилось, но, несмотря на все потери и отсутствие центральной власти, там наступило внутреннее спокойствие. Королева Алиса умерла в 1246 году, и регентство перешло к ее ближайшему наследнику — ее сыну, королю Кипра Генриху, хотя против этого и возражала ее сестра, вдовствующая принцесса Мелисенда Антиохийская[57]. Король Генрих, чьим главным достоинством была его непомерная тучность, не относился к тем людям, которые умеют отстаивать свои права. Он назначил бальи Балиана Ибелина и подтвердил передачу Тира Филиппу де Монфору. Когда Балиан умер в сентябре 1247 года, его в качестве бальи сменил брат Жан Арсуфский, а в качестве сеньора Бейрута — сын, тоже Жан.

На севере Боэмунд V Антиохийский и Триполийский пытался по возможности не вмешиваться в заботы своих соседей. Влияние его жены-итальянки Люсьены де Сеньи позволяло ему сохранять хорошие отношения с Папской курией, но огромное количество ее римских родственников и друзей, приглашенных ею на Восток, раздражало его баронов и в будущем вышло ему боком. Вероятно, по просьбе папы он послал контингент своих войск для участия в провальной битве при Газе. Но в то же время он поддерживал дружеские связи с Фридрихом II и, к неудовольствию папы, приютил в Триполи Лотаря Филанджьери и Томмазо из Ачерры, хотя и отказал им в иной помощи. Несколько лет продолжались его ссоры с армянским королевством. Он тщетно пытался убедить папу устроить развод между юной наследницей Рубенидов Забел и новым королем Хетумом, чтобы лишить Хетума права на трон. Но Рим однозначно запретил и ему, и Генриху Кипрскому нападать на армян, в то время как Хетум, со своей стороны, был слишком занят тем, что оборонялся от великого сельджукского султана Кей-Хосрова, чтобы проявлять воинственность. Брак сестры Хетума Стефании с Генрихом Кипрским в 1237 году постепенно подготовил почву для общего примирения.

Боэмунд почти не контролировал военные ордена, обосновавшиеся у него во владениях, но они стали вести себя осторожнее. В попытках примириться с антиохийской коммуной с ее сильным греческим элементом Римская курия, по-видимому с одобрения Боэмунда, изменила свой курс относительно тамошней православной церкви. Теперь уже было категорически невозможно слить греков и латинян в единой церкви. Поэтому Гонорий III предложил грекам церковную автономию с собственной иерархией и обрядами, при условии что греческий патриарх признает главенство Рима. Греческое духовенство отказалось, возможно при тайном поощрении Боэмунда, который считал, что независимые греческие иерархи будет посговорчивее, и патриарх Симеон поспешно отправился на антилатинский собор, созванный никейским императором в Нимфее, где папу торжественно отлучили. Но после смерти Симеона около 1240 года его преемник Давид, в назначении которого, возможно, некоторую роль сыграла Люсьена де Сеньи, не возражал против того, чтобы вступить в переговоры. В 1245 году папа Иннокентий IV послал на Восток францисканца Лоренцо из Орты с указанием, чтобы греков, признавших духовное владычество папы, во всем считать равными латинянам. От них требовалось только подчиниться латинским властям там, где уже был хороший исторический прецедент. Патриарху предложили прислать в Рим представителей за счет курии для обсуждения спорных моментов. Давид принял условия. Примерно в то же время латинский патриарх Альберт, который был не в восторге от этой договоренности, отправился во Францию на собор в Лионе, где и скончался. Следующий латинский патриарх Опизон Фьески, племянник папы, был назначен не раньше 1247 года и прибыл в Антиохию еще через год. Тем временем Давид оставался единственным проживавшим в Антиохии патриархом. Но после смерти Давида, дата которой неизвестна, его преемник Евфимий отверг власть папы, за что был отлучен Опизоном и изгнан из города[58].

Большое число иерархов яковитской церкви уже подчинилось Риму. В 1237 году яковитский патриарх Игнатий Антиохийский, посещая Иерусалим, принял участие в крестном ходе с латинянами, а после того, как он произнес православный Символ веры, ему дали доминиканскую рясу. По возвращении в Антиохию он привез с собой многих священников, и латинянам официально сообщили, что им можно исповедоваться яковитским священникам, если поблизости не нашлось латинских. В 1245 году папский эмиссар Андре де Лонжюмо посетил Игнатия в Мардине, где находилась его главная резиденция, и они провели переговоры об условиях унии. Игнатий был готов согласиться на угодную римской церкви словесную вероучительную формулу и административную автономию при примате Рима. Но, к сожалению, Игнатий говорил только от имени одной из фракций яковитской церкви. Между яковитами Северной Сирии и яковитами восточных и южных провинций шла война, и вторые не присоединились к унии. При жизни Игнатия его сторонники хранили верность латинянам. Но после его смерти в 1252 году возник спор из-за того, кто должен стать преемником. На какое-то время одержал верх проримский кандидат Иоанн из Халеба, но он считал, что латинские друзья оказали ему недостаточную поддержку, ибо в конце концов над ним возобладал его соперник Денис, который последовательно противостоял латинянам. Унии придерживалась лишь небольшая часть церкви, в основном в Триполи.

Труды по достижению унии главным образом взяли на себя монахи-проповедники, доминиканцы и францисканцы, которые начали действовать на Востоке вскоре после учреждения своих орденов. В маленьком Иерусалимском королевстве им было негде развернуться, однако они особенно активно действовали в Антиохийской патриархии, так как ее глава Альберт был их верным покровителем. Они все чаще сменяли собою «белых» священников в разбросанных диоцезах патриархии. Отношения патриархов с новым монашеским орденом цистерцианцев складывались не так удачно. Петр II, сам бывший цистерцианский аббат, дал им место в двух монастырях — Святого Георгия в Джубине, возле Антиохии, и в Бельмоне возле Триполи. Но патриаршество Альберта было отмечено всевозможными скандалами, так что ордену пришлось несколько раз обращаться к Риму, чтобы снова занять монастыри и восстановить патриарший авторитет.

Сам Боэмунд V мало интересовался этими делами. Он редко бывал в Антиохии, а свой двор держал в Триполи. Как и в Иерусалимском королевстве, разнородные элементы в его владениях разбегались в разные стороны, а от уничтожения их спасали только ссоры между Айюбидами и новой, огромной силой, которая начинала будоражить мусульманский мир, — империей монголов.

Часть третья

Монголы и мамлюки

Глава 1. Появление монголов

Колесницы его — как вихрь, кони его быстрее орлов; горе нам! ибо мы будем разорены.

Книга пророка Иеремии, 4: 13

В 1167 году, за двадцать лет до того, как Саладин вновь отвоевал Иерусалим для ислама, далеко на берегах реки Онон в Северо-Восточной Азии, в семье монгольского вождя по имени Есугей и его жены Оэлун родился мальчик. Ребенка назвали Тэмуджин, но в истории он больше прославился под другим именем, которое получил позднее, — Чингисхан. Монголы представляли собой группу племен, которые жили в верховьях Амура и находились в состоянии постоянной войны с восточными соседями — татарами. Дед Есугея Хабул-хан сплотил их, создав тесную конфедерацию, но после его смерти государство распалось, и император династии Цзинь из Северного Китая установил свою власть на всей территории. Есугей унаследовал лишь небольшую часть прежней конфедерации, однако усилил свою власть и авторитет тем, что разгромил и завоевал несколько татарских племен и вмешался в дела самого цивилизованного из ближайших соседей — хана кереитов.

Кереиты, полукочевой народ тюркского происхождения, обитали в районе реки Орхон на территории Внешней Монголии. В начале XI века их правитель вместе с большинством подданных принял христианство несторианского толка, и благодаря обращению кереиты вступили в общение с тюрками-уйгурами, среди которых было много несториан. Уйгуры вели оседлую жизнь у себя на родине в долине Тарима и Турфанской впадине и создали алфавит для тюркского языка на основе сирийских букв. В предыдущие времена их преобладающей религией было манихейство. Теперь же манихеи под влиянием Китая все больше переходили в буддизм. Могущество уйгуров шло на убыль, но влияние их цивилизации распространилось на кереитов и тюрок-найманов, чья страна лежала посередине.

Около 1170 года умер кереитский хан Хурджакус, сын Маргуза Буюрук-хана, и его сын Тоорил не без труда вступил на отцовский престол вопреки сопротивлению братьев и дядьев. В ходе братоубийственных войн он заручился помощью Есугея, который стал его названым братом. Вследствие этой дружбы Есугей занял высокое положение среди монгольских вождей, но, прежде чем он успел сделаться главой монгольских ханов, он умер, отравленный татарскими кочевниками, с которыми разделил вечернюю трапезу. Его старшему сыну Тэмуджину было тогда девять лет.

Благодаря энергичным действиям вдове Есугея Оэлун удалось сохранить для юного наследника вождя некоторую власть над отцовскими племенами. Но детство Тэмуджина прошло небезоблачно. С ранних лет он выказал себя прирожденным лидером и был беспощаден к соперникам даже в собственной семье. Во время войн, в ходе которых он завоевал гегемонию над монголами, он некоторое время пробыл в плену у племени тайчиутов, а его жену Бортэ, на которой он женился в семнадцать лет, несколько месяцев продержали у себя тюрки-меркиты с озера Байкал. Поэтому законнорожденность их старшего сына Джучи, родившегося в этом плену, всегда вызывала некоторые сомнения. Все новые успехи Тэмуджина в основном объяснялись его альянсом с кереитским ханом Тоорилом, которого он считал отцом и который помогал ему в войнах с меркитами. Около 1194 года Тэмуджина выбрали ханом всех монголов, и он взял себе новое имя — Чингис, то есть Сильный. Вскоре после этого император династии Цзинь признал Чингисхана главным правителем монголов и заручился его поддержкой в борьбе с угрожавшими Китаю татарами. Быстрая война привела к подчинению татар власти Чингисхана.

Когда Тоорила отстранили от власти в 1197 году, именно Чингисхан его восстановил. В 1199 году Чингисхан объединил силы с Тоорилом, чтобы разгромить тюрок-найманов; но вскоре он стал завидовать могуществу кереитов. Тоорил теперь был главным владыкой Восточных степей. Он носил титул Ван-хан или Он-хан, который проник в Западную Азию в более знакомой нам и благозвучной форме Иоанн, что сделало его кандидатом на роль пресвитера Иоанна. Но это был кровожадный и вероломный человек, на удивление лишенный каких-либо христианских добродетелей, да к тому же он никогда не приходил на помощь к своим единоверцам христианам. В 1203 году он поссорился с Чингисханом. Их первая битва при Халахалджин-Элэте ничего не решила, но через несколько недель армия кереитов была уничтожена у Чжэчжэр-ундура, в самом сердце страны кереитов. Тоорил погиб во время бегства. Уцелевшие члены его семьи подчинились Чингисхану, который присоединил к своим владениям всю их землю.

Следующим народом, которых подчинил Чингисхан, стали найманы. Это произошло в 1204 году после великой битвы при Чакирмауте, где на кону стояла власть Чингисхана. В ходе войн следующих двух лет Чингисхан сделался верховным вождем надо всеми племенами между бассейнами рек Тарим и Амур и Великой Китайской стеной. В 1206 году на берегах реки Онон состоялся курултай — съезд подданных ему племен, который подтвердил его ханский титул, и он провозгласил, что его народ отныне должен называться общим именем монголов.

Империя Чингисхана фактически представляла собой конгломерат множества кланов. Он не стал наводить новые порядки в старой организации племен под властью наследственных вождей. Он всего лишь поставил на самом верху свою семью, Алтын Урук, то есть Золотой Род, и учредил центральное правительство, которое находилось в руках его домочадцев и соратников, а во владение свободным кланам отдал множество рабов, захваченных в племенах, которые сопротивлялись ему и проиграли. Он тысячами раздавал невольников родным и друзьям. На курултае 1206 года его мать Оэлун и брат Тэмуге-Отчигин получили по десять тысяч родов в свое пользование, а юные сыновья — по пять-шесть тысяч. Если племена и города покорялись ему без борьбы, он не вмешивался в их дела до тех пор, пока они соблюдали уважали его верховные законы и платили сборщикам налогов нелегкую дань, которой он их обложил. Чтобы крепче связать свои владения, он разработал уложение законов — Ясу, она должна была сменить собой правовые обычаи степей. В Ясе, выходившей несколькими частями в течение правления Чингисхана, излагались права и привилегии родовых вождей, условия военной и прочей службы, которую они обязаны были нести перед ханом, принципы взимания налогов, а также уголовное, гражданское и торговое право. Даже являясь верховным правителем и самодержцем, Чингисхан тем не менее хотел сделать так, чтобы и он, и его преемники были ограничены законом.

Организовав администрацию своей империи, Чингисхан тут же взялся ее расширять. Теперь он располагал значительной армией, об устройстве которой он позаботился не менее тщательно. Все мужчины племен старше четырнадцати и младше шестидесяти лет считались военнообязанными по монгольской и тюркской традиции, и ежегодные зимние охотничьи походы, чтобы запастись мясом для войск и вельмож, выполняли функцию учений и маневров для тренировки солдат. По своему характеру монголы привыкли беспрекословно подчиняться предводителям, а их вожди на своем горьком опыте узнали, что им следует так же беспрекословно подчиняться хану. Его подданных, как все кочевые племена, снедало желание уйти далеко за горизонт и страх, что истощатся их пастбища и леса. Хан предложил им новые страны, громадную добычу и толпы рабов. Они представляли собой полчище всадников, вооруженных луками и копьями, на быстрых, невысоких лошадях, причем и люди, и животные в нем с рождения привыкали к тяжелой кочевой жизни, долгим переходам через пустыни со скудными запасами еды и питья. Такого сочетания скорости, дисциплины и численности история еще не знала.

На тот момент монголы граничили с тремя могущественными государствами: империей Цзинь на востоке со столицей в Пекине; тангутским царством Си Ся в верховьях Желтой реки, где династия тибетского происхождения правила оседлым населением из монголов, тюрок и китайцев; а на юго-западе Каракитайским ханством кочевников-буддистов из Маньчжурии, которых в начале XII века согнали со своих мест императоры династии Цзинь и они ушли на запад и основали империю, отвоевав территорию у уйгуров таримского бассейна и тюрок-мусульман Яркенда и Хотана. Их правитель, имевший титул гурхан, уже представлял собой значительный фактор в политике мусульманского Востока и взял под покровительство уйгуров Турфана. Самым слабым из трех было государство Си Ся, поэтому Чингисхан и атаковал его первым. К 1212 году их хан признал его верховным владыкой. Затем последовали вторжения в Цзинь. Разгромив противника в ряде битв, Чингисхан установил свою власть над территорией вплоть до Желтого моря и Шаньдуна, но монголы не привыкли атаковать укрепленные поселения, и крупные города, обнесенные стенами, устояли против их натиска. Лишь когда на службу к Чингисхану поступил цзиньский инженер Лю Болинь, монгольские армии обучились искусству осадной войны. Но к 1226 году цзиньский император уже стал их вассалом. Уже к 1221 году монголы присоединили цзиньскую провинцию Маньчжурию, а Корея тоже признала монгольское владычество. Когда в 1223 году умер последний цзиньский император, оставшиеся его провинции вошли в монгольскую империю.

Между тем Чингисхан расширял свою власть и на юго-запад. В то время хорезмская империя Мухаммед-шаха находилась в самом расцвете. Мухаммед был хозяином всей части Азии от Курдистана и Персидского залива до Аральского моря, Памира и Инда. Его соседство беспокоило гурхана каракитаев, и он всячески старался усложнить ему жизнь, науськивая на него трансоксианских вассалов. В ходе последовавших войн Каракитайское ханство было серьезно ослаблено, и, пока Мухаммед-шах присоединял их южные территории, гурханом стал узурпатор, беглый сын найманского хана Кучлук. Кучлук, несторианин по рождению, принял буддизм после женитьбы на каракитайской царевне, но, в отличие от прошлых гурханов, устроил гонения на христиан и мусульман среди своих подданных. Его непопулярность дала Чингисхану благоприятную возможность вмешаться. Когда монгольские всадники пронеслись по Турфану, их встречали как освободителей. Уйгуры с радостью признали владычество монголов, и Кучлуку пришлось поселиться в мелком княжестве в долине Тарима.

Эта экспансия привела Чингисхана в непосредственный контакт с хорезмским государством. Мухаммед-шах был человек не того сорта, чтобы терпеть рядом с собой столь же амбициозного соперника, как он сам. Двое владык обменялись посольствами, но, когда Чингисхан потребовал, чтобы хорезмский шах признал его, хана тюрко-монгольских народов, верховным правителем, Мухаммед воспринял это как оскорбление. В 1218 году из Монголии прибыл огромный караван мусульманских купцов, а с ними сотня монголов, посланных со специальным заданием к хорезмскому двору. Когда караван дошел до Отрара на реке Яксарт, который находился во владениях Мухаммеда, местный правитель перебил всех, кто был с караваном, и присвоил товары, а половину из них послал в дар шаху. Такую провокацию Чингисхан стерпеть не мог. Видя, что война неминуема, Кучлук попытался восстановить каракитайское ханство. Но монгольский полководец Джэбэ, проведя блестящую кампанию, преследовал Кучлука с его войсками по всем его владениям и в конце концов убил его в горах Памира.

Устранив Кучлука, Чингисхан приготовился выступить на Хорезм. Это была масштабная задача. Мухаммед-шах, по слухам, мог выставить на поле боя полмиллиона воинов, а Чингисхану притом предстояло действовать в тысяче миль (около 2 км) от родных мест. В конце лета 1219 года монгольская армия в двести тысяч человек вышла из своего лагеря на реке Иртыш. В западном походе Чингисхана участвовали и его вассалы, например уйгурский хан. Мухаммед-шах, не зная точно, где ударят монголы, распределил войска между Яксартом и перевалами Ферганской долины, а его главные силы ждали врага у великих трансоксианских городов Бухары и Самарканда. Монгольская армия направилась прямиком в середину Яксарта и перешла реку у Отрара. Часть армии осталась осаждать город, что было небыстрым делом, так как монголы пока еще не поднаторели в ведении осадной войны; другая часть двинулась вниз по реке, чтобы атаковать хорезмскую армию на ее берегах; третья — вверх по реке, чтобы отрезать хорезмийцев в Ферганской долине; а сам Чингисхан с главными силами прямо пошел на Бухару. Он прибыл туда в феврале 1220 года. Жители города почти сразу же открыли перед ним ворота. Тюрки в цитадели сопротивлялись несколько дней, но затем были перебиты вплоть до последнего человека вместе с имамами, которые убеждали их не сдаваться. Из Бухары Чингисхан двинулся на Самарканд, в то время как Мухаммед-шах, не доверяя своим войскам, удалился к себе в столицу в Ургенч, что на Оксе (Амударье), возле Хивы. В Самарканде, где к Чингисхану присоединились его сыновья, захватившие Отрут, тюркский гарнизон тут же сдался, надеясь вступить в войско завоевателя. Но он не доверял столь ненадежным солдатам и всех велел казнить. Несколько горожан попытались организовать сопротивление, но все тщетно. Они тоже поплатились смертью. После этого Чингисхан послал сыновей осаждать Ургенч. Тамошняя оборона была намного внушительнее, да и ссоры между ханскими сыновьями отсрочили ее взятие на несколько месяцев. Между тем Мухаммед-шах бежал в Хорасан, преследуемый монголами под руководством самых доверенных военачальников Чингисхана — Субэдэя и Джэбэ. Он скрылся от гонителей, но погиб, сломленный и покинутый, в декабре 1220 года в бою на островке в Каспийском море.

Сын Мухаммеда Джелал ад-Дин воевал более успешно. Он присоединился к хорезмской армии в Фергане и отступил в Афганистан. В Парване, севернее Гиндукуша, он беспощадно разгромил монголов, посланных его подавить. Чингисхан двинулся через Окс мимо Балха, который сдался ему и спасся, к Бамиану, что в центральном Гиндукуше. Крепость упорно держалась, и в ходе осады погиб его любимый внук Мутугэн. Поэтому, взяв город штурмом, монголы не оставили в нем ни единого живого человека. Между тем его сын Толуй и его зять Тогачар вели кампанию западнее, захватили Мерв, из мужского населения которого пощадили только четыреста опытных ремесленников, и Нишапур, где Тогачар был убит, и город постигла та же участь. Вдова Тогачара лично руководила бойней. Ремесленников из обоих городов отослали в Монголию. Осенью 1221 года Чингисхан продвигался через Афганистан, чтобы нанести удар по Джелал ад-Дину, и догнал его на берегах Инда. В отчаянной битве 24 ноября хорезмская армия была наголову разбита. Сам Джелал ад-Дин бежал за реку и укрылся у делийского султана. Его дети попали в руки победителя и погибли.

Чингисхан провел около года в Афганистане. Крупный город Герат, который сначала подчинился монголам без борьбы, взбунтовался после победы Джелал ад-Дина в Парване. Монгольская армия осаждала его несколько месяцев. После взятия Герата в июне 1222 года все его население, насчитывавшее сотни тысяч человек, предали смерти. Резня продолжалась неделю. В разрушенных городах и на опустошенных землях сели монгольские наместники, которые опирались на достаточное количество войск, чтобы держать побежденных в покорности.

Затем Чингисхан вернулся в Трансоксиану, которая пострадала не так сильно. Там он посадил наместника-хорезмийца Масуда, приставив к нему монгольских советников, которые следили за ним и держали под своим контролем. Отца Масуда Махмуда Ялавача послали на восток управлять Пекином — это был почетный способ гарантировать, что Масуд останется верным монголам. Весной 1223 года Чингисхан перешел Яксарт и медленно отправился назад по степям, дошел до Иртыша летом 1224 года, а следующей весной — до своего дома на реке Тула.

Фантастические завоевания Чингисхана не прошли незамеченными для сирийских христиан. Распространились известия о его наступлении на величайшую мусульманскую державу Центральной Азии; и несториане, имевшие церкви по всей Азии, могли засвидетельствовать, что он не питает ненависти к христианам. Сам хан придерживался шаманизма, но любил советоваться с христианским и мусульманским духовенством, причем предпочитал первое. Его сыновья женились на христианках — кереитских царевнах, которые имели существенное влияние при его дворе. Быть может, Чингисхан послужит христианству в качестве союзника?[59]

Эти надежды несколько пошатнулись в 1221 году. Армия Субэдэя и Джэбэ, посланная Чингисханом против Мухаммед-шаха, не сумела выполнить свою непосредственную задачу. Шах сбежал от монголов и вернулся к Каспийскому морю. Но монгольские военачальники продолжили наступление на запад. Летом 1220 года они взяли и разграбили Рей возле современного Тегерана, но пощадили большинство горожан. Затем они заняли Кум и перебили всех жителей. Такая же участь постигла Казвин и Зенджан, но Хамадан успел вовремя подчиниться и спасся за счет уплаты огромного выкупа. Эмир Азербайджана откупился от нападения на Тебриз, монголы миновали его в феврале 1221 года и атаковали Грузию.

Царь Георгий IV, сын царицы Тамары, повел на монголов грузинское рыцарство, но понес сокрушительный разгром при Хунане, южнее Тифлиса. От этой катастрофы грузинская армия не оправилась уже никогда. Но затем победители повернули на юг. Хамадан взбунтовался, и они должны были его наказать, а по пути, чтобы опустошить и разрушить город, они задержались только затем, чтобы разграбить Марагу в Азербайджане. Остаток года они провели в Северо-Западной Персии. В начале 1222 года монголы снова повернули на север и, разорив восточные грузинские провинции и разгромив войска, посланные их остановить, прошли по каспийскому побережью, через Каспийские Ворота, на территорию половцев между Волгой и Доном. Половцы поспешно объединились с племенами Северного Кавказа, аланами и лезгинами, но, когда Субэдэй и Джэбэ предложили им долю в добыче, они предпочли не вмешиваться, пока монголы сокрушали Кавказ. Однако затем монголы неизбежно обратились против них. Половцы надеялись спастись, позвав на помощь русских, но 31 мая 1222 года крупное русское войско под предводительством князей Киева, Галича, Чернигова и Смоленска было разгромлено на реке Калке возле Азовского моря. Монгольские военачальники не стали развивать свою победу. Они вошли в Крым, разграбили генуэзскую торговую колонию в Солдайе, затем понеслись назад на восток, задержавшись только затем, чтобы уничтожить войско волжско-камских булгар и разграбить их страну. В начале 1223 года они воссоединились с Чингисханом на Яксарте.

Жертвы этого масштабного похода на западе надеялись, что это уникальное явление, отдельный ужасный катаклизм, который больше не повторится. Но Чингисхан был чрезвычайно доволен своими полководцами. Они не только разведали обстановку и доставили весьма ценные сведения о том, что в Западной Азии нет армии, способной им противостоять, но вдобавок внушили такой ужас тамошним народам своей беспощадностью, что, когда придет время для серьезного вторжения, никто не посмеет им противостоять.

Когда Чингисхан умер в 1227 году, его владения простирались от Кореи до Персии и от Индийского океана до студеных равнин Сибири. До него никому еще не удавалось создать столь обширную империю. Невозможно объяснить его успех какой-либо теорией о том, что монголами двигала экономическая потребность расширения, можно лишь сказать, что они стали подходящим орудием для вождя, стремящегося к экспансии. Чингисхан был творцом собственной судьбы. Но он по-прежнему остается загадочной фигурой. Из книг мы узнаем, что он был высок и энергичен, имел глаза как у кошки. Точно известно, что он отличался чрезвычайной выносливостью. Так же бесспорно, что его личность производила глубокое впечатление на всех, кто с ним встречался. Он обладал талантом превосходного организатора, умел выбирать нужных людей и знал, как с ними обращаться. Он искренне уважал науку и всегда был готов пощадить ученого человека, но, к сожалению, мало кому из его жертв хватало времени доказать свои познания. Он приспособил уйгурский алфавит для монгольского языка и основал монгольскую литературу. В религиозных вопросах он проявлял терпимость и поддерживал любые секты, при условии что они не вели против него политической агитации. Он добивался справедливого и законного правительства. При нем дороги очистили от разбойников, ввели почтовую службу, при его покровительстве расцвела торговля, и огромные караваны каждый год безопасно пересекали безбрежные азиатские просторы. Однако его отличала абсолютная беспощадность. Он ни в грош не ставил человеческую жизнь, и чужие муки не вызывали у него жалости. Миллионы невинных горожан погибли в его войнах, миллионы крестьян стали свидетелями того, как истребляются их поля и сады. Сама его империя была основана на человеческом страдании.

Смерть великого завоевателя дала передышку внешнему миру. Прошло почти два года, прежде чем решился вопрос с передачей его империи преемнику. По монгольскому обычаю, право унаследовать ее имели старший сын и его потомки, но самый младший имел право на «домашние» земли и созыв курултая, который и должен был утвердить преемника. Чингисхан порвал с обычаем и назвал наследником своего третьего сына — Угэдэя, чем обошел старшего сына Джучи, так как его законность была под вопросом, да и заслуги его в ратном деле и управлении были невелики. Его второй сын Чагатай был превосходным воином, но слишком вспыльчивым и импульсивным, чтобы стать хорошим правителем. Угэдэй хотя и не обладал блестящими талантами, но, по мысли Чингисхана, имел достаточно терпения и такта, чтобы управлять братьями и вассалами. Самый младший сын, Толуй, пожалуй, был самым способным из братьев, но у него был большой недостаток — слишком потакал своим прихотям. Как тот, на ком лежала обязанность созывать курултай, Толуй был ключевой фигурой в вопросе наследства, и он убедил глав монгольских родов выполнить желание Чингисхана. Угэдэй стал каганом — великим ханом, а его родственники получили огромные владения. Братья Чингисхана получили восточные провинции вокруг реки Амур и в Маньчжурии. Толуй получил «домашний юрт» у Онона. Личной вотчиной Угэдэя стала территория, прежде принадлежавшая кереитам и найманам. Чагатай унаследовал бывшие уйгурское и каракитайское ханства. Джучи уже умер, но его сыновья Бату, Орда, Берке и Шейбан получили западные провинции до самой Волги. Однако, даже получив царские права над своими подданными, они обязаны были подчиняться закону монголов, общему для империи, и решениям правительства верховного хана, которое Угэдэй поставил в Каракоруме. Единство монгольской империи осталось невредимо.

Когда Чингисхан со своими армиями вернулся в Монголию, Джелал ад-Дин покинул свое индийское изгнание и собрал вокруг себя значительные остатки отцовских войск. В Персии его встретили с радостью как освободителя от монголов. К 1225 году он овладел Иранским нагорьем и Азербайджаном, а к 1226 году стал верховным правителем Багдада. Его государство, угрожая Айюбидам, сыграло полезную роль в политике сирийских франков, но для живших севернее христиан он оказался еще худшим соседом, чем даже монголы. В 1225 году он вторгся в Грузию. Сестра грузинского царя Георгия IV Русудан, незамужняя, но и не девственная королева, выслала ему навстречу армию. Но цвет грузинского рыцарства пал еще за четыре года до того, в битве при Хунане. Джелал ад-Дин легко разбил ее войска в битве при Гарни на южной границе ее царства.

Царица бежала в Кутаиси, а Джелал ад-Дин оккупировал и разграбил ее столицу Тифлис и аннексировал всю долину реки Кура. Попытка грузин вернуть потерянные провинции в 1228 году окончилась полным провалом. Грузинское царство уменьшилось до границ его черноморских владений. Оно уже не представляло никакой ценности ни как северо-восточный форпост христианства, ни как сила, которая могла бы бросить вызов могуществу ислама в Малой Азии.

Это произошло незадолго до того, как монголы снова пришли на запад. Сначала им пришлось подавить в Северном Китае цзиньский переворот. Однако в начале 1231 года в Персии появились монгольские полчища во главе с военачальником Чормаганом. Память о прошлом нашествии монголов сослужила ему хорошую службу. На пути из Хорасана в Азербайджан Чормаган не встречал никакого сопротивления. Джелал ад-Дин бежал перед ним и умер где-то в Курдистане. Его хорезмские воины бежали вслед за ним и перегруппировались в Джезире, вне досягаемости — на тот момент — монгольских орд. Оттуда они поступали на службу к тем или иным ссорящимся Айюбидам вплоть до их окончательного уничтожения возле Хомса в 1246 году. Чормаган присоединил к монгольской империи всю Северную Персию и Азербайджан и правил провинцией с 1231 по 1241 год из лагеря в Мугане возле Каспийского моря. В 1236 году он вторгся в Грузию. Царица Русудан после падения Джелал ад-Дина вернулась в Тифлис, но снова бежала в Кутаиси, и монголы овладели Восточной Грузией. Грузины, как только монголы перестали лютовать в ходе завоевания, находили их гораздо предпочтительнее хорезмийцев по причине эффективности монгольской администрации. В 1243 году сама царица признала себя их вассалом на том условии, что все грузинское царство получит ее сын и будет править им при верховной власти монголов.

Христианам, жившим севернее, жилось не так привольно. Весной 1236 года громадная монгольская рать собралась севернее Аральского моря под началом Бату, сына Джучи, которому достались тамошние степи. С Бату были его родные братья и четверо двоюродных: Гуюк и Кадан, сыновья Угэдэя, Байдар, сын Чагатая, и Мункэ, сын Толуя. Престарелый полководец Субэдэй отправился с ними в качестве начальника штаба. Подавив тюркские племена на Волге, монгольская армия двинулась на Русь осенью 1237 года. Рязань взяли штурмом 21 декабря, а ее князя и всех жителей перебили. Коломна пала несколько дней спустя, а в начале нового года монголы атаковали великий город Владимир. Он продержался всего шесть дней, и его падение 8 февраля 1238 года было отмечено новой поголовной резней. Суздаль был опустошен примерно в то же время, а затем последовало взятие и разрушение второстепенных городов Центральной Руси — Москвы, Юрьева, Галича, Переславля, Ростова и Ярославля. 4 марта великий князь Юрий Владимирский был разбит и погиб на берегах реки Сить. Вскоре пали Тверь и Торжок, и завоеватели двинулись через Валдайские горы к Новгороду. К счастью для него, весенние дожди затопили окрестные болотистые земли. Бату отступил и остаток года вытаптывал последние очаги сопротивления половцев, пока его двоюродный брат Мункэ завоевывал аланов и северокавказские племена, а затем совершил набег вплоть до самого Киева, чтобы разведать обстановку.

Осенью 1240 года Бату повел основные монгольские силы на территорию современной Украины. Они разграбили Чернигов и Переяславль и, несмотря на доблестную оборону, штурмом взяли Киев 6 декабря. Тогда в городе погибло множество бесценных сокровищ вместе с большей частью населения, хотя монголы пощадили тысяцкого Дмитра, руководившего обороной, за его храбрость, которая привела в восхищение Бату. Из Киева часть армии под командованием сына Чагатая Байдара двинулась на север, в Польшу, и разграбила Сандомир и Краков. Польский король позвал на помощь тевтонских рыцарей, обосновавшихся на берегах Балтийского моря, но их объединенные воинства во главе с герцогом Генрихом Силезским понесли полный разгром в ходе ожесточенного сражения при Вальштатте возле Лигница 9 апреля 1241 года. Но Байдар не посмел наступать дальше на запад. Он опустошил Силезию, затем повернул на юг через Моравию в Венгрию.

Бату и Субэдэй тем временем шли по Галиции, гоня перед собою орду напуганных беженцев со всех степных народов. В феврале 1241 года они перешли через Карпаты и вторглись на венгерскую равнину. Король Бела вывел свою армию им навстречу и потерпел сокрушительное поражение 11 апреля в битве у моста через реку Шайо в долине Мохи. Монголы пронеслись по Венгрии, Хорватии и до самых берегов Адриатического моря. Сам Бату несколько месяцев пробыл в Венгрии, которую, по-видимому, хотел присоединить к монгольской империи. Но в начале 1242 года прибыли гонцы с известием о том, что великий хан Угэдэй скончался в Каракоруме 11 декабря 1241 года.

Бату не мог позволить себе оставаться вдали от Монголии, пока решался вопрос с наследством. Во время русской кампании он рассорился со своими родичами Гуюком, сыном Угэдэя, и Бури, внуком Чагатая. Оба в гневе уехали на родину. Угэдэй поддержал Бату против собственного сына, которого с позором отправил в ссылку. Но Гуюк, как старший сын хана, все еще занимал могущественное положение. Угэдэй назначил преемником внука Ширемуна, чей отец Кучу погиб в боях с китайцами. Однако Ширемун был еще юн и неопытен. Вдова Угэдэя Дорегене, урожденная найманская царевна, стала регентшей, твердо решив, что великим ханом должен стать Гуюк. Она созвала курултай, но, хотя до назначения нового кагана ее власть признавалась всеми, прошло пять лет, прежде чем она сумела уговорить высокопоставленных родичей и глав родов согласиться на Гуюка. Все эти годы она управляла правительством. Это была женщина энергичная, но алчная. Христианка по рождению, она выбрала себе в фавориты мусульманина Абд ар-Рахмана, которого молва обвиняла в том, что он способствовал смерти Угэдэя. Его непорядочность и жадность внушили к нему всеобщую ненависть, но никто не обладал достаточной властью, чтобы противодействовать регентше.

Пока вопрос о преемнике окончательно не решился, Бату не желал тратить время на западные авантюры. Он оставил гарнизоны на Руси, но Центральная Европа получила передышку. Наступление монголов продолжалось только в Западной Азии, куда регентша послала наместником способного и деятельного военачальника по имени Байджу. В конце 1242 года Байджу вторгся в земли сельджукского султана Кей-Хосрова, который в тот момент находился в Джезире, рассчитывая завладеть территорией, оставшейся без хозяина после падения Джелал ад-Дина. Эрзерум покорился монголам в начале весны. 26 июня 1243 года султанская армия понесла поражение при Садаге возле Эрзинджана, и Байджу продолжил наступление к Кесарии-Мазаке. Тогда Кей-Хосров подчинился монголам и признал их верховную власть. Его сосед, армянский король Хетум, поспешил последовать его примеру.

Казалось бы, главы западного христианства не могли не принять совместных мер для борьбы для столь ужасной угрозой. Уже в 1232 году, когда Чормаган уничтожил хорезмскую державу в Персии, орден ассасинов, чья штаб-квартира в Аламуте, в персидских горах, оказалась под угрозой, отправил посольство в Европу, чтобы предупредить христиан и просить у них помощи. В 1241 году, когда казалось, что Центральная Европа обречена, папа Григорий IX призывал заключить великий союз ради ее спасения. Но император Фридрих, бросивший все силы на завоевание Папской области в Италии, не пожелал отвлечься от своих дел. Он приказал сыну Конраду как правителю Германии мобилизовать германскую армию и обратился за помощью к королям Франции и Англии. Когда на следующий год монголы ушли на Русь, западное христианство вновь погрузилось в свои иллюзии. Благодаря легенде о пресвитере Иоанне по Европе распространилась пророческая уверенность в том, что спасение придет с Востока, и она слишком сильно засела в тамошних христианах. Никто не задумался о том, что если бы кереитский Ван-хан действительно был этим загадочным Иоанном, то человек, уничтоживший его, никак не мог претендовать на то же самое звание. Все помнили только о том, что монголы воевали с мусульманами и что родственники их императора женились на христианских царевнах. Великий хан монголов, может, сам и не христианин, возможно, он даже и не пресвитер Иоанн, однако они с оптимизмом решили, что он будет охотно защищать христианскую веру от сил ислама. Присутствие на Востоке столь могущественного потенциального союзника внушало им мысль, что созрел момент для нового крестового похода, и тут же сыскался и подходящий крестоносец, готовый его возглавить.

Глава 2. Святой Людовик

Нет пользы для человека в благоугождении Богу.

Книга Иова, 34: 9

В декабре 1244 года Людовик IX, король Франции, тяжело заболел, заразившись малярией. Лежа при смерти, он поклялся, что если поправится, то пойдет в крестовый поход. Король не умер и, как только ему позволило здоровье, приступил к подготовке. Тогда Людовику было тридцать лет. Он был высок, не очень крепок, светловолос и светлокож, постоянно страдал от рожи и анемии, но в слабости характера его никто не замечал. Не многие представители человеческого рода отличались столь сознательной и искренней добродетелью. Людовик чувствовал, что, как король, отвечает перед Богом за благополучие своего народа, и ни один прелат, даже сам папа, не мог помешать ему исполнить свой долг. На его плечи легла задача дать народу справедливое правительство. Хотя Людовик не был новатором и скрупулезно соблюдал все феодальные права вассалов, он в ответ ожидал от них, что и они будут выполнять свои обязанности, а если они этого не делали, обрезал их права. Эта суровая целеустремленность даже врагов заставила восхищаться им, и уважение к нему еще более усиливалось по причине его благочестия, смирения и поразительного аскетизма. У Людовика были высокие понятия о чести, он никогда не нарушал данного слова. К злодеям он был беспощаден, и, имея дело с еретиками и иноверцами, он был резок, даже жесток. Близкие друзья находили его очаровательным собеседником с мягким юмором, но с министрами и вассалами он держался отчужденно, а для детей был властным господином. Его супруга, королева Маргарита Провансальская, в юности была веселой и гордой, но он укротил ее, и она стала вести себя так, как более приличествовало спутнице жизни святого[60].

В тот век, когда добродетелью так часто восхищались, но лишь немногие ею обладали, король Людовик стоял на голову выше остальных монархов. Совершенно естественно, что у него возникло желание отправиться в крестовый поход, и его участие в движении было встречено с восторгом. На тот момент сложилась отчаянная необходимость в крестовом походе. 27 ноября 1244 года, сразу после разгрома при Газе, епископ Бейрутский Галеран отплыл из Акры, чтобы от имени патриарха Роберта Иерусалимского просить западных государей скорее прислать подкрепления, иначе погибнет все королевство. В июне 1245 года папа Иннокентий IV, выгнанный из Италии императором, провел собор в имперском городе Лионе для обсуждения вопроса, как обуздать Фридриха. Там к нему присоединился епископ Галеран вместе с Альбертом, патриархом Антиохийским. Иннокентий был несколько сердит на Людовика, который упорно отказывался оправдывать все его действия, предпринятые против императора, но, выслушав мрачный рассказ Галерана, охотно признал крестоносный обет короля и послал Одо, кардинала-епископа Фраскати, проповедовать грядущий поход по всей Франции.

Король готовился три года. Для оплаты будущей экспедиции он ввел чрезвычайные сборы, не освободив от них и французское духовенство, к ярости прелатов. Требовалось также решить вопрос управления страной. Регентство снова доверили королеве-матери Бланке, которая доказала свои государственные таланты во время бурного малолетия ее сына. Оставалось решить и некоторые внешнеполитические проблемы. Убедить английского короля не нарушать мир. Особо деликатный характер носили отношения Людовика с императором Фридрихом. Людовик заслужил его благодарность своим неукоснительным нейтралитетом в ссорах между империей и папством, но в 1247 году ему пришлось пригрозить вмешательством, когда Фридрих предложил своим союзникам напасть на папу лично в Лионе. Более того, Фридрих был отцом законного иерусалимского короля. Без разрешения Конрада Людовик не имел права ступать на его землю. Видимо, французские посланцы держали Фридриха в курсе всех подробностей предполагаемого похода, а император, на словах выражая солидарность, передавал сведения египетскому двору. Потом надо было найти корабли, чтобы доставить крестоносцев на Восток. После некоторых переговоров Генуя и Марсель согласились предоставить все необходимое. Венецианцы, и без того уже недовольные планами, которые могли сорвать их выгодные торговые договоренности с Египтом, из-за этого стали настроены еще более враждебно.

Наконец 12 августа 1248 года король Людовик покинул Париж и 25-го числа пустился в плавание из Эг-Морта на Кипр. С ним была королева и двое братьев — Робер, граф д’Артуа, и Карл, граф Анжуйский. За ним последовали его кузены Гуго, герцог Бургундский, и Пьер, граф Бретонский, оба крестоносцы 1239 года, Гуго X де Лузиньян, граф де Ла Марш, отчим короля Генриха III, который был юношей во время Пятого похода, Гийом де Дампьер, граф Фландрский, Ги III, граф де Сен-Паль, чей отец участвовал в Третьем и Четвертом походах, Жан, граф Саарбрюккена, и его кузен Жан Жуанвиль, сенешаль Шампанский, историк, а также множество народу попроще. Некоторые из них сели на корабли в Эг-Морте, другие в Марселе. Жуанвиль и его кузен, с которыми было по девять рыцарей, наняли в Марселе корабль.

Вскоре за ними последовал английский контингент во главе с Уильямом, герцогом Солсберийским, внуком Генриха II и Прекрасной Розамунды. Другие английские лорды также планировали присоединиться к походу, но Генрих III не желал остаться без их службы и договорился с папой, чтобы им не дали отправиться в путь. Из Шотландии явился Патрик, герцог Данбарский, который умер в пути, добравшись только до Марселя[61].

Королевская эскадра пристала у Лимасола 17 сентября, на следующее утро король с королевой высадились на берег. В следующие дни войска крестового похода собрались на Кипре. Помимо французских дворян, из Акры прибыли исполняющий обязанности Великого магистра госпитальеров Жан де Роне и Великий магистр тамплиеров, а также многие сирийские бароны. Король Кипра Генрих всех радушно принял.

Во время обсуждения плана кампании все согласились на том, что ее целью должен стать Египет. Это была богатейшая и самая уязвимая провинция империи Айюбидов, и еще была жива память о том, что во время Пятого крестового похода султан был готов обменять Иерусалим на Дамиетту. Когда решение было принято, Людовик захотел сразу же приступить к действиям, но магистры и сирийские бароны отговорили его. Вскоре начнутся зимние штормы, и берег дельты Нила с его предательскими песчаными отмелями и редкими гаванями будет опасен для пристающих к нему кораблей. Кроме того, они надеялись уговорить короля воспользоваться семейными ссорами Айюбидов. Летом 1248 года эмир Халеба ан-Насир Юсуф выгнал своего родича аль-Ашрафа Мусу из Хомса, и пострадавший эмир тут же обратился за помощью к султану Айюбу, который пришел из Египта и послал армию отвоевывать Хомс. Тамплиеры вступили в переговоры с султаном, намекая ему на то, что территориальными уступками он может купить помощь франков. Но король Людовик не желал иметь ничего общего с подобным интриганством. Как европейские крестоносцы прошлого века, он приехал воевать с нехристями, а не предаваться дипломатическим играм. Он приказал тамплиерам прервать переговоры.

Моральные принципы, запрещавшие королю договариваться с мусульманами, кем бы они ни были, не касались язычников-монголов. Для этого у него был хороший прецедент. В 1245 году папа Иннокентий IV в подкрепление усилий по спасению христианства на Ближнем Востоке отправил два посольства в Монголию ко двору великого хана. Первое — францисканца Джованни ди Плано Карпини — покинуло Лион в апреле того же года и, проделав пятнадцатимесячное путешествие через Русь и центральноазиатские степи, добралось до стоянки монголов Сира-Орду возле Каракорума в августе 1246 года, где послы успели стать очевидцами курултая, на котором Гуюк был избран великим ханом. Гуюк, у которого среди советников было много несториан, любезно принял папских послов, но, прочитав письмо папы с требованием принять христианство, написал ответ, в котором приказывал папе признать его владычество и явиться к нему для принесения присяги вместе со всеми правителями Запада. По возвращении в Папскую курию в конце 1247 года Джованни ди Плано Карпини, помимо этого досадного письма, дал Иннокентию подробный отчет, в котором показывал, что монголы настроены только на завоевания. Но Иннокентий так легко не прощался со своими иллюзиями. Его второе посольство во главе с доминиканцем Асцелином Ломбардским отправилось чуть позже. Послы прошли через всю Сирию и встретились с монгольским военачальником Байджу у Тебриза в мае 1247 года. Байджу, которого Асцелин нашел грубым и неприятным, был все же готов обсудить возможность альянса против Айюбидов. Он планировал атаковать Багдад и не возражал бы, если бы крестовый поход одновременно отвлек бы на себе сирийских мусульман. Вместе с Асцелином в Рим он отправил двух послов, Айбега и Серкиса, причем есть убедительные данные, что второй из них был несторианин. И хотя послы не имели всех полномочий, надежды Запада вновь воспряли. Они пробыли у папы около года. В ноябре 1248 года их отослали обратно к Байджу с жалобой на то, что союз дальше никуда не двигается.

Пока король Людовик находился на Кипре, в декабре 1248 года в Никосию прибыли два несторианина по имени Марк и Давид и сказали, что их послал монгольский военачальник Эльджигидей, наместник великого хана в Мосуле. Они привезли письмо, где в угодливых словах расписывалось, как монголы любят христианство. Людовик пришел в восторг и тут же отправил миссию доминиканцев под началом Андре де Лонжюмо и его брата, которые оба говорили по-арабски. Кроме того, Андре был главным агентом папы на недавних переговорах с монофизитами. Доминиканцы взяли с собой переносную часовню — уместный дар для новообращенного хана кочевников, реликвии для алтаря и мирские подарки. Они покинули Кипр в январе 1249 года и пришли в лагерь Эльджигидея, а тот уже направил их в Монголию. По прибытии в Каракорум они узнали, что Гуюк умер и регентом стала его вдова Огул-Гаймыш. Она была милостива к посланцам, но сочла дары короля Людовика хану данью вассала сюзерену, а домашние династические сложности помешали ей, даже если б у нее и было такое намерение, послать какую-либо экспедицию на Запад. Андре вернулся через три года и привез с собой только высокомерное письмо, в котором регентша благодарила своего вассала за его знаки внимания и просила, чтобы такие же дары присылались ежегодно. Этот ответ шокировал Людовика, но все же он надеялся когда-нибудь добиться альянса с монголами[62].

Таким образом, путешествие крестоносцев на Кипр в дипломатическом смысле оказалось совершенно напрасным. Почти годом ранее король Людовик послал своих людей собрать провиант и вооружение для армии. Вторая задача была эффективно выполнена, но отвечавшие за продовольствие полагали, что им придется кормить крестоносцев не больше месяца или двух. Однако лишь в мае 1249 года поход смог выступить на Египет. Весной Людовик обратился к местным колониям итальянских купцов с просьбой предоставить ему корабли. Венецианцы не одобряли поход и не желали ничем ему содействовать. В марте вражда между генуэзцами и пизанцами разразилась открытой войной на сирийском побережье, и генуэзцы, на которых особо полагался Людовик, проиграли. Жан Ибелин, сеньор Арсуфа, примерно через три недели сумел заставить акрские колонии подписать перемирие на три года. Только в конце мая появилась возможность найти необходимые для похода корабли.

Тем временем Людовик в Никосии принимал гостей и посольства. Хетум Армянский прислал ему богатые дары, Боэмунд Антиохийский попросил и получил отряд в шестьсот лучников для защиты его княжества от туркменских разбойников. Латинская императрица Константинополя Мария де Бриенн проделала путешествие на остров, чтобы умолять о помощи против греческого императора в Никее. Людовик посочувствовал ей, но сказал, что на первом месте стоит поход против неверных. Наконец в мае Гийом Виллардуэн, князь Ахейский, прибыл на двадцати четырех кораблях с контингентом франков из Мореи. Герцог Бургундский перезимовал у него в Спарте и уговорил присоединиться к королю. На Кипре собралось воинство внушительной величины. Но радости приветливого острова изнежили ее, а запасы еды, которых хватило бы на египетскую кампанию, улетучивались на глазах.

13 мая 1249 года флот в сто двадцать крупных транспортных судов и множество кораблей поменьше пристал у Лимасола, и армия приступила к посадке. К несчастью, несколько дней спустя корабли раскидало штормом. Когда 30 мая в море вышел сам король, с ним отправилась лишь четверть его сил[63]. Другие поплыли к египетским берегам самостоятельно. Королевская флотилия прибыла к Дамиетте 4 июня.

Султан Айюб провел зиму в Дамаске, надеясь, что его войска завершат завоевание Хомса еще до того, как вторгнутся франки. Он ожидал, что Людовик сначала высадится в Сирии, но, когда понял, что они планируют напасть на Египет, снял осаду Хомса и сам поспешил обратно в Каир, приказав своим сирийским армиям идти следом. Айюб страдал от туберкулеза в тяжелой стадии и уже не мог лично возглавлять войска. Он приказал своему уже немолодому визирю Фахр ад-Дину, другу Фридриха II, принять командование на себя и не позволить франкам высадиться, а затем отправил запасы вооружений в Дамиетту и поставил оборонять ее гарнизон из бану кинана — бедуинов, прославленных своей храбростью. Сам он остановился в Ашмун-Танне, восточнее главного русла Нила.

На борту королевского флагмана «Монжуа» советники умоляли Людовика подождать, пока не прибудут остальные транспорты, прежде чем пытаться высаживаться на берег. Но он не желал тянуть. На рассвете 5 июня прямо перед лицом врага началась высадка на песчаных дюнах к востоку от устья реки. У самого края моря завязалась яростная битва; но бесстрашие и дисциплина французских солдат с королем во главе и доблесть рыцарей Утремера под началом Жана Ибелина, графа Яффского, заставила мусульман отступить с тяжелыми потерями. После наступления ночи Фахр ад-Дин отозвал своих солдат и ретировался по лодочному мосту в Дамиетту. Обнаружив, что население города в панике, а гарнизон не уверен в исходе, он решил эвакуировать город. Все жители мусульманского вероисповедания бежали из Дамиетты, а за ними последовали и бедуины, но сначала подожгли базары, однако не выполнили приказа визиря разрушить лодочный мост. На следующее утро крестоносцы узнали от оставшихся в Дамиетте христиан, что ее никто не обороняет. Они с триумфом перешли по мосту в город.

Легкое взятие Дамиетты и поразило франков, и привело в восторг. Но пока что они не могли развить победу. Приближался разлив Нила, и Людовик, учась на горьких ошибках Пятого похода, не стал наступать дальше, пока река не спадет. Кроме того, он ждал прибытия из Франции подкреплений с его братом Альфонсом, графом Пуату. Между тем Дамиетта превращалась в город франков. Снова, как и в 1219 году, из великой мечети сделали собор и поставили в нем епископа. Три военных ордена получили по зданию, а главные сеньоры Утремера — денежные бенефиции. Генуэзцы и пизанцы в награду за службу получили в свое распоряжение по базару и улице, да и раскаявшиеся венецианцы выпросили себе аналогичную милость. По отношению к местным христианам, коптам-монофизитам, король Людовик проявил щепетильную справедливость, и они приветствовали его как правителя. Королеву, которую отослали в Акру вместе с другими дамами крестоносцев, когда армия покидала Кипр, теперь вызвали к супругу. Людовик также принял у себя другого прославленного, хоть и обедневшего друга, Балдуина II, императора Константинопольского, которого знал еще в Париже, где император нанес ему визит. Он пытался собрать денег и с этой целью привез ему реликвии Страстей Господних, уцелевшие после разграбления имперской столицы крестоносцами[64]. Все летние месяцы Дамиетта была настоящей столицей Утремера. Но это безделье во влажной жаре дельты Нила деморализовала солдат. Запасы еды подходили к концу, и в лагере начались болезни.

Потеря Дамиетты потрясла мусульманский мир. Но пока франки колебались, умирающий султан не бездействовал. Как и его отец за тридцать лет до того, он предложил выкупить Дамиетту ценой уступки Иерусалима. Предложение было отвергнуто, ибо король Людовик по-прежнему отказывался договариваться с иноверцами. Между тем Айюб наказал военачальников, ответственных за потерю города. Эмиры бану кинана были казнены, Фахр ад-Дин попал в опалу вместе с главными командирами мамлюков. Мамлюки хотели произвести дворцовый переворот. Но Фахр ад-Дин отговорил их, и благодаря его верности султан возвратил ему свою милость. Войска поспешно отправили в Мансуру — город, чье название означает «Победоносная», построенный султаном аль-Камилем на месте его победы над крестоносцами Пятого похода. Самого Айюба доставили в паланкине, чтобы он организовал армию на месте. Бедуинским партизанам дали полную свободу действий в окружающей местности, и они подбирались под самые стены Дамиетты, убивая всех франков, которым случалось выйти за ворота[65]. Людовику пришлось возвести насыпи и выкопать рвы, чтобы защитить свой лагерь.

Воды Нила спали в конце октября. Примерно в это же время, 24 октября, из Франции с подкреплениями прибыл брат Людовика Альфонс, граф Пуату. Пора была наступать на Каир. Тогда Пьер Бретонский при поддержке баронов Утремера предложил атаковать Александрию, что, по его мнению, было бы разумнее. Египтяне будут сбиты с толку этим неожиданным ходом. У крестоносцев хватает кораблей, чтобы переплыть через рукава Нила, а как только они возьмут Александрию, в их руках будет все средиземноморское побережье Египта. Султан будет вынужден договариваться. Но брат короля Робер д’Артуа горячо противился этим планам, и король встал на его сторону.

20 ноября армия франков выступила из Дамиетты по южной дороге на Мансуру. В городе оставили надежный гарнизон вместе с королевой и патриархом Иерусалимским.

Казалось, судьба благоволит королю Людовику, ибо султан Айюб уже лежал на смертном одре. Он умер в Мансуре три дня спустя, 23 ноября. Это был угрюмый, замкнутый человек, который не унаследовал ни капли любезности, великодушия или любви к учености, свойственных большинству его родичей. Он постоянно болел, и, возможно, суданское происхождение отделило его от остальной семьи, чья курдская кровь осталась чистой. И тем не менее он был способным государем и последним великим представителем великой династии Айюбидов. Его смерть угрожала мусульманам катастрофой, ибо его единственный сын Туран-шах был наместником в далеком Джезире. Египет спасла вдова султана, урожденная армянка Шаджар ад-Дурр. Доверившись главному евнуху Джамал ад-Дину Мухсину, который распоряжался во дворце, и визирю Фахр ад-Дину, она скрыла смерть мужа от посторонних и подделала документ за его подписью, которым он якобы назначал наследником Туран-шаха, а Фахр ад-Дина — главнокомандующим и наместником на время болезни султана. Когда новость о смерти Айюба в конце концов просочилась наружу, султанша и Фахр ад-Дин уже твердо держали власть в руках, а Туран-шах уже находился на пути в Египет. Но франки, узнав о ней, воодушевились. Они думали, что это правительство женщины и пожилого военачальника долго не продержится. И они продолжили свой поход на Каир.

Дорогу из Дамиетты перерезали бесчисленные каналы и ответвления Нила, из которых самым крупным был Бахр-ас-Сагир, отходивший от главной реки чуть ниже Мансуры и бежавший мимо Ашмуна к озеру Манзале, таким образом отрезая так называемый остров Дамиетты. Фахр ад-Дин держал основную часть сил за Бахр-ас-Сагиром, но посылал конницу донимать франков при пересечении ими каждого канала. Но ни одна из этих стычек не задержала их наступления. Король Людовик продвигался медленно и осторожно. 7 декабря состоялся бой возле Фарискура, где франки отразили египетскую кавалерию, а тамплиеры, вопреки приказам короля, слишком увлеклись преследованием беглецов и лишь с трудом вновь вернулись к товарищам. 14 декабря король дошел до Аль-Барамуна, а 21-го числа его армия расположилась на берегу Бахр-ас-Сагира против Мансуры.

Шесть недель армии стояли друг против друга на разных берегах широкого канала. Попытку египетской конницы перебраться на остров Дамиетты ниже и атаковать франков с тыла отбил у христианского лагеря Карл Анжуйский. Между тем Людовик приказал соорудить плотину, чтобы навести через реку мост, но египтяне обстреливали строителей с другого берега, хотя он и велел возвести крытые галереи для их защиты, и массово применяли греческий огонь, так что работы пришлось прекратить. В начале февраля 1250 года в лагерь явился некий копт из Саламуна и предложил королю раскрыть за 500 безантов, где находится брод через Бахр-ас-Сагир. 8 февраля на рассвете крестоносцы отправились через канал. Герцог Бургундский со значительными силами остался охранять лагерь, а король Людовик пошел вместе с наступающими. Его брат Робер д’Артуа возглавлял авангард из тамплиеров и англичан. Ему было строго-настрого приказано не атаковать египтян без разрешения короля. Переход оказался нелегким и небыстрым, но все же успешным. Перебравшись на другую сторону со своими людьми, граф д’Артуа побоялся, что если сразу же не атакует врага, то они потеряют элемент неожиданности. Напрасно тамплиеры напоминали ему о приказе короля, граф упорно требовал наступать, и тогда они пошли у него на поводу. Но его безрассудство себя оправдало. В египетском лагере примерно в двух милях от Мансуры мусульмане как раз приступали к своим обычным дневным делам, ни о чем не подозревая, как вдруг спокойствие утра с грохотом смела конница франков. Многие египтяне погибли, не успев схватиться за оружие. Другие, полуодетые, бежали под защиту Мансуры. Главнокомандующий Фахр ад-Дин только что вышел из бани, и слуга красил ему бороду хной, как вдруг он услышал крики и шум. Не медля, чтобы надеть доспехи, он вскочил на коня и поскакал в самую гущу битвы. Его окружили тамплиеры и свалили с коня.

Робер д’Артуа овладел всем египетским лагерем. Магистры тамплиеров снова упрашивали его подождать, пока король с основной армией не перейдет брод и не присоединится к нему, и Уильям Солсберийский тоже советовал проявить осторожность. Но Робер твердо вознамерился захватить Мансуру и покончить с египетским войском. Гневно назвав тамплиеров и англичан трусами, он собрал своих людей и снова бросился в атаку на убегающих египтян, и Уильяму с тамплиерам снова пришлось последовать за ним. Несмотря на гибель Фахр ад-Дина, командирам мамлюков удалось восстановить дисциплину в своих рядах, и заправлял ими самый способный из них — Рукн ад-Дин Бейбарс по прозвищу аль-Бундукдари, Арбалетчик. Он расставил своих людей на ключевых позициях в самом городе, после чего дал франкским всадникам хлынуть в раскрытые ворота. Когда французские рыцари вместе со следовавшими за ними по пятам тамплиерами домчались до самых стен цитадели, с боковых улиц выскочили мамлюки и в ту же секунду набросились на них. Франки не смогли быстро развернуть лошадей в узком пространстве, и сразу же началась неразбериха. Лишь немногим рыцарям удалось пешком добежать до берега Нила, но в его волнах они и нашли свой конец. Некоторые сумели с трудом выбраться из города. Тамплиеры пали в уличных боях, и уцелело только пятеро из двухсот девяноста рыцарей. Робер д’Артуа со своей личной гвардией забаррикадировался в каком-то доме, но вскоре египтяне ворвались туда и не оставили никого в живых. Среди павших в бою рыцарей были граф Солсберийский и почти все его англичане, сеньор де Куси и граф де Бриенн. Пьер Бретонский был вместе с ними в авангарде и получил серьезное ранение в голову. Но ему удалось выскользнуть из города и доскакать до короля, чтобы его предупредить.

Крестоносная армия уже почти успела перейти Бахр-ас-Сагир. Услышав о катастрофе, Людовик немедленно выстроил первые ряды, чтобы встретить атакующих, а тем временем послал инженеров навести мост через канал. Еще до переправы на дальнем берегу оставили отряд лучников, чтобы они могли ее при необходимости прикрыть, и теперь короля тревожило, успеют ли они переправиться сами. Как он и ожидал, победоносные мамлюки вскоре примчались из города и обрушились на его ряды. Людовик твердой рукой сдерживал своих людей, не давая им двигаться с места, пока неприятель осыпал их ливнем стрел, а затем, когда колчаны у мамлюков начали пустеть, приказал нанести контрудар. Его конница налетела и отогнала сарацин, но те быстро перестроились и атаковали вновь, одновременно стараясь помешать строительству понтона. Короля самого едва не вытеснили обратно в воду, но новая контратака его спасла. Наконец, уже ближе к закату, мост был закончен, и лучники перешли. Их появление обеспечило победу королю. Египтяне снова отступили в Мансуру, а Людовик велел разбить лагерь на том же месте, где стояли египтяне еще день назад. И только тогда он узнал о гибели брата от исполняющего обязанности магистра госпитальеров. Людовик не смог удержать слез.

Крестоносцы одержали победу, но обошлась она дорогой ценой. Если бы Робер д’Артуа не помчался так безрассудно в Мансуру, возможно, они достаточно бы собрались с силами, чтобы попытаться атаковать город позже, хотя франкам пришлось бы иметь дело с более эффективными военными орудиями, чем те, какими располагали они сами. Но в сложившейся ситуации уже ничего нельзя было поделать. Она зловещим образом напоминала обстоятельства Пятого похода, когда христианская армия, захватив Дамиетту, была вынуждена остановиться близ того же самого места и в конце концов отступить. Людовик не рассчитывал на лучший исход, если только подковерная борьба при дворе султана не заставит каирское правительство предложить ему приемлемые условия. Тем временем король укрепил лагерь и усилил понтон. Это было мудрое решение, ибо через три дня, 11 февраля, египтяне атаковали снова. С юга к ним прибыли подкрепления, и они почувствовали себя сильнее, чем прежде. Состоялась одна из свирепейших битв на памяти жителей Утремера. Вновь и вновь мамлюки налетали на христиан, обрушивая на них град стрел на ходу; вновь и вновь Людовик удерживал свои войска, пока не наступал нужный момент для контратаки. Карл Анжуйский на левом фланге и бароны Сирии и Кипра в центре твердо стояли на своих позициях, но остатки тамплиеров и французские дворяне с правой стороны центра дрогнули, и сам король вынужден был броситься им на выручку, чтобы не потерять контакт с левым флангом. Великий магистр Гийом, потерявший глаз в Мансуре, лишился и второго и умер от этой раны. В какой-то момент Альфонс, граф Пуату, охранявший лагерь на правом фланге, попал в окружение, но его спасли повара и женщины, служившие при лагере. В конце концов мусульмане выбились из сил и в полном порядке отступили в город.

Восемь недель король Людовик прождал в лагере перед Мансурой. Переворот в Египте, на который так надеялись франки, так и не произошел. Вместо этого 28 февраля в египетский лагерь прибыл Туран-шах, сын покойного султана. Услышав о смерти отца от мачехи, он сразу же выехал из своей столицы в Диярбакыре и без промедления поскакал на юг. Три недели он провел в Дамаске, где его провозгласили султаном, и добрался до Каира в конце февраля. Его приезд в Мансуру послужил египтянам сигналом к возобновлению борьбы. Он велел построить эскадру легких судов, которые доставили в низовья Нила на верблюдах. Там их спустили на воду, и с их помощью египтяне начали перехватывать транспорты, доставлявшие продовольствие в лагерь крестоносцев из Дамиетты. Более восьмидесяти франкских кораблей попали в руки неприятеля один за другим, а 16 марта крестоносцы за один раз потеряли целый конвой в тридцать два корабля. Вскоре им начал угрожать голод. За голодом последовали болезни, дизентерия и тиф.

В начале апреля король Людовик понял, что должен любым способом вывести армию из пропитанного миазмами лагеря и отступить в Дамиетту. Теперь он в конце концов заставил себя вступить в переговоры с неверными и предложил Туран-шаху обменять Дамиетту на Иерусалим. Но было уже слишком поздно. Египтяне понимали, насколько шатко его положение. Когда они отвергли его предложение, Людовик созвал офицеров, чтобы обсудить возможность отступления. Они умоляли его самого ускользнуть вместе с личной гвардией в Дамиетту. Но король гордо отказался оставлять своих солдат. Было решено, что больных погрузят на кораблях вниз по Нилу, а боеспособные вернутся той же дорогой, по которой пришли.

Лагерь снялся утром 5 апреля 1250 года, и начался мучительный путь. Шествие замыкал король, чтобы подбадривать отстающих. Засевшие в Мансуре мамлюки увидели их уход и бросились в погоню. Оказалось, что все франки успели перейти Бахр-ас-Сагир, но инженеры забыли разрушить понтон. Египтяне поспешили через реку и вскоре уже принялись терзать франков со всех сторон. Весь день те отбивали их атаки и медленно продвигались вперед. Отвага и выдержка самого короля были выше всяких похвал. Но в ту же ночь он заболел, а на следующее утро едва был в силах сидеть на лошади. Постепенно в течение дня мусульмане стянулись к его армии и ударили по ней в полную мощь. Больные и усталые солдаты сопротивлялись из последних сил, но было ясно, что все кончено. Жоффруа де Саржин, командовавший личной гвардией короля, проводил Людовика в дом в деревне Муньят аль-Хольс Абдалла севернее Шаримшаха, в самом центре боев. Французские рыцари не могли заставить себя признать поражение, но бароны Утремера взяли контроль в свои руки и послали Филиппа де Монфора на переговоры с врагом. Филиппу почти удалось уговорить египетских военачальников разрешить армии франков беспрепятственно удалиться в обмен на сдачу Дамиетты, как вдруг некий сержант по имени Марсель, по слухам подкупленный египтянами, проскакал по рядам христиан, приказав командирам от имени короля сдаться без всяких условий. Они подчинились приказу, о котором сам Людовик и не подозревал, и сложили оружие, и мусульмане окружили всю их армию и увели в плен. Примерно в тот же час были окружены и захвачены корабли, доставлявшие больных в Дамиетту.

Сначала египтяне пришли в замешательство из-за огромного числа пленных. Не имея возможность всех их сторожить, они тут же казнили всех, кто от слабости не держался на ногах, и каждый вечер в течение недели уводили по три сотни человек и отрубали им головы по приказу султана. Короля Людовика подняли с постели и в оковах поместили в отдельном доме в Мансуре. Главных баронов держали всех вместе в тюрьме побольше. Мусульмане постоянно грозили им смертью, но на самом деле не собирались убивать никого из тех, за кого можно было получить приличный выкуп. Жуанвиль, находившийся на борту одного из захваченных кораблей, спасся сам и спас своих товарищей, намекнув врагам, что он родственник короля, а когда начальник египетского флота задал ему прямой вопрос и неправда раскрылась, но при этом оказалось, что на самом деле он — кузен императора Фридриха, репутация Жуанвиля весьма возросла.

В самом деле слава императора неверных во многом облегчила положение крестоносцев. Когда заключенному Людовику султан приказал отдать не только Дамиетту, но и все владения франков в Сирии, тот ответил, что они принадлежат не ему, а королю Конраду, сыну императора, и только император может их отдать. Мусульмане сразу же отозвали свое требование. Но все-таки условия, которые они выставили королю, оказались достаточно жесткими. Чтобы выкупить себя, он должен был сдать Дамиетту, а чтобы выкупить свою армию — уплатить 500 тысяч турских ливров, иначе говоря, миллион безантов. Это была крупная сумма, но и пленных, которых надлежало освободить, было очень много. Как только противники договорились об условиях, короля и главных баронов посадили на галеры и пустили их по реке в Фарискур, где находилась резиденция султана. Было условлено, что они отправятся в Дамиетту и передадут город мусульманам через два дня, 30 апреля.

Осуществить сделку удалось исключительно благодаря мужеству королевы Маргариты. Когда король оставил ее, чтобы идти на Мансуру, она была на сносях, и ребенок, повивальной бабкой при котором был восьмидесятилетний рыцарь, родился через три дня после того, как стало известно о поражении армии ее супруга. Маргарита назвала сына Жан Тристан — «дитя печали». В тот же день она узнала о том, что пизанцы и генуэзцы планируют оставить Дамиетту, так как там осталось недостаточно еды, чтобы прокормить всех жителей. Она знала, что не сможет удержать Дамиетту без помощи итальянцев, и созвала их предводителей к своей постели. Она уговаривала их остаться, ведь если они покинут Дамиетту, то уже нечего будет отдавать в обмен на освобождение короля. Когда королева предложила, что сама выкупит все продовольствие в городе и займется его распределением, итальянцы согласились остаться. Это обошлось ей в сумму более 360 тысяч фунтов, но поддержало моральное состояние горожан и франков. Как только она оправилась достаточно для того, чтобы двинуться в путь, свита настояла на том, чтобы она села на корабль и плыла в Акру, а патриарх Роберт должен был поехать с охранной грамотой к султану в Фарискур, чтобы окончательно договориться об условиях выкупа.

Он прибыл туда, но оказалось, что султан умер. Заключительные переговоры затягивались, и в понедельник 2 мая Туран-шах и его пленники все еще находились в Фарискуре. В этот день он устроил пир для своих эмиров. Однако он уже потерял поддержку мамлюков. Этот великий армейский корпус из тюркских и черкесских рабов приобрел силу и важность во время правления Айюба, и за его милости они отплатили своей непоколебимой верностью, а поддержав султаншу Шаджар ад-Дур, сохранили трон для Туран-шаха. Но теперь он чувствовал себя победителем франков и решил, что достаточно силен, чтобы посадить в правительство в Джезире своих фаворитов, а когда мамлюки запротестовали, он ответил им пьяными угрозами. В то же время он оскорбил мачеху тем, что потребовал от нее часть имущества, принадлежавшего его отцу. Она сразу же обратилась за защитой к командирам мамлюков.

2 мая, когда Туран-шах встал, чтобы уйти с пира, мамлюки-бахриды во главе с Бейбарсом аль-Бундукдари ворвались и набросились на султана с мечами, и самым первым — Бейбарс. Раненый, он бежал в деревянную башню у реки. Солдаты последовали за ним и подожгли башню, он прыгнул в Нил и там, стоя в воде, молил о пощаде, обещая, что отречется и вернется в Джезире. Никто не ответил на его мольбы. Султана осыпали стрелами, но он все не погибал, и тогда Бейбарс спрыгнул в воду с берега и прикончил его саблей. Три дня изувеченное тело лежало без погребения. В конце концов посол багдадского халифа получил разрешение похоронить его в простой могиле. Ликующие заговорщики выбрали командующего мамлюками Изз ад-Дина Айбека атабеком и регентом, и он женился на вдовствующей султанше Шаджар ад-Дурр, которая обеспечивала ему законность. Позднее отыскали родственника покойного султана, маленького мальчика по имени аль-Ашраф Муса, и объявили соправителем, но четыре года спустя отстранили от власти. Что с ним сталось потом, неизвестно.

Когда престарелый патриарх прибыл из Дамиетты с охранной грамотой, подписанной Туран-шахом, новое правительство сделало вид, что считает ее пустой бумажкой, и поместило его под замок. Несколько мамлюков явились к королю Людовику с еще окровавленными мечами, требуя от него денег за то, что они убили его врага. Другие, считая это шуткой, потрясали орудием прямо перед лицами пленных баронов. Жуанвиль не находил себе места от ужаса. Но мамлюки не собирались отказываться от огромного выкупа. Они подтвердили прежние условия. После сдачи Дамиетты, короля и дворян отпустят на волю, но обычные солдаты, часть которых доставили в Каир, еще будут дожидаться выплаты суммы, которую сократили до 400 тысяч турских ливров, половину которых надлежало выплатить в Дамиетте, а вторую — после прибытия короля в Акру. Когда Людовика попросили поклясться, что если он не выполнит сделку, то тем самым отвергнет Христа, король наотрез отказался. Во все дни плена он хранил достоинство и верность принципам, что произвело глубокое впечатление на мусульман, так что некоторые даже в шутку предлагали сделать его их новым султаном.

В пятницу 6 мая 1250 года Жоффруа де Саржин отправился в Дамиетту и передал крепость передовым египетским частям. Короля и дворян доставили туда в тот же день, и Людовик стал искать деньги на уплату первой части выкупа. Но в его собственных сундуках нашлось всего 170 фунтов. До тех пор, пока он не отыщет остальную сумму, египтяне оставили у себя брата короля, Альфонса, графа Пуату. Было известно, что тамплиеры на главной галере хранят большие запасы денег, но лишь после угрозы насилием они согласились извлечь требуемое из закромов. Когда всю оговоренную сумму вручили египтянам, они освободили графа Пуату. В тот же вечер король и бароны подняли паруса и направились в Акру, куда прибыли через шесть дней бурного плавания. На корабле королю не приготовили ни одежды, ни постели. Ему пришлось носить то же платье и спать на том же матрасе, которые были у него в плену.

Множество раненых солдат пришлось оставить в Дамиетте. Вопреки обещаниям, мусульмане никого не оставили в живых.

После прибытия в Акру Людовик устроил с вассалами совет по поводу будущих планов. Мать написала ему из Франции, прося возвращаться поскорее. Король Англии Генрих, по слухам, готовился к войне, да и многие другие проблемы требовали решения. Но Людовик чувствовал, что нужен в Утремере. Провал египетской кампании уничтожил не только французскую армию, но и лишил Утремер практически всех его вооруженных сил. Более того, Людовик считал своим долго оставаться рядом вплоть до освобождения всех пленников из Египта. Братья короля и граф Фландрский советовали ему вернуться во Францию. Но на самом деле он уже принял решение и 3 июля публично о нем объявил. Пусть его братья и все, кто пожелает, едут домой, а он останется и возьмет к себе на службу всех, кто, как Жуанвиль, захочет остаться с ним. Король составил письмо к баронам Франции, в котором объяснял свое решение и просил подкреплений для крестового похода. Он горько ощущал тяжелое бремя крушения своих великих трудов. Да, можно было сказать, что этот крах — Божья милость, которая должна научить его смирению, но Людовик не мог не думать о том, что за этот урок заплачено гибелью тысяч невинных жизней.

Братья короля и другие высокопоставленные участники крестового похода отплыли из Акры около середины июля. Они оставили все деньги, которые смогли, а людей — всего 1400 человек. Королева не покинула супруга. Его сразу же де-факто признали правителем королевства. По закону трон все так же принадлежал Конраду Германскому, но к тому времени уже было очевидно, что Конрад никогда не приедет на Восток. После смерти Алисы регентство перешло к ее сыну, королю Кипра Генриху, который назначил бальи своего родича Жана Арсуфского. Тот с готовностью передал бразды правления Людовику[66].

Отъезд французских вассалов позволил Людовику благосклоннее прислушиваться к советам. Пережитое открыло ему глаза, а недостаток вооруженных сил научил тому, что и с иноверцами приходится вступать в дипломатические сношения. Некоторые друзья из Европы сочли, что он слишком уж охотно начал следовать политике пуленов[67], но тем самым он проявил мудрость, да и момент был подходящий для переговоров. Мамлюкский переворот в Египте приняли не очень хорошо в мусульманской Сирии, которая по-прежнему хранила верность Айюбидам. Когда стало известно о смерти Туран-шаха, ан-Насир Юсуф Халебский вышел из Хомса и 9 июля 1250 года оккупировал Дамаск, где его с энтузиазмом встретили как правнука Саладина. Снова возникло ожесточенное соперничество между Каиром и Дамаском, и оба двора теперь стремились купить себе помощь франков. Едва только Людовик прибыл в Акру, как туда явилось посольство от ан-Насира Юсуфа. Но Людовик не желал брать на себя обязательства. Союз с Дамаском, возможно, был предпочтительнее в стратегическом смысле, но он должен был думать о пленных франках, которые все еще томились в Египте.

Зимой 1250 года дамасская армия начала вторжение в Египет. 2 февраля 1251 года она встретила египетские силы под командованием Айбека. Это произошло у Аббасы, в дельте Нила, в 12 милях (около 19 км) восточнее современного Эль-Заказика. Поначалу сирийцы одерживали верх, хотя собственный полк Айбека стоял непоколебимо, но полк мамлюков в армии ан-Насира Юсуфа дезертировал прямо во время сражения. После этого султан, не отличавшийся особой храбростью, развернулся и бежал. Мамлюки удержали власть в Египте. Но Айюбиды все еще владели Сирией и Палестиной. Когда ан-Насир Юсуф затем связался с Акрой и намекнул, что может уступить Иерусалим в ответ на помощь франков, Людовик отправил послов в Каир предупредить Айбека о том, что, если вопрос с пленными франками не будет немедленно решен, он соединит силы с Дамаском. Его посол Жан Валансьен сумел за две поездки добиться сначала освобождения рыцарей, включая магистра госпитальеров, взятых в 1244 году у Газы, а потом еще примерно трех тысяч пленников последней кампании в обмен на триста захваченных франками мусульман. Айбек всячески выказывал стремление подружиться с королем, которое только крепло со временем, и со второй партией пленных послал ему дар слона и зебру. Тогда Людовик осмелел и потребовал освобождения всех франков, находившихся в руках мамлюков, без каких-либо дальнейших выплат. Узнав, что посол Людовика Ив Бретонец, говоривший по-арабски, отправился к дамасскому двору, Айбек согласился выполнить требование короля, если франки заключат с ним военный альянс против ан-Насира Юсуфа. Вдобавок он пообещал, что, когда мамлюки займут Палестину и Дамаск, они вернут христианам все территории прежнего Иерусалимского королевства вплоть до Иордана. Людовик согласился, и пленники вышли на свободу в конце марта 1252 года. Договор едва не сорвался из-за того, что тамплиеры отказались прервать сношения с Дамаском. Королю пришлось публично отчитать их и принудить смиренно просить прощения.

Альянс франков и мамлюков ни к чему не привел. Услышав о нем, ан-Насир Юсуф послал войска в Газу, чтобы не дать союзникам соединиться. Людовик двинулся в Яффу, но мамлюки так и не вышли из Египта. Около года сирийцы и франки не двигались, так как ни те ни другие не желали спровоцировать битву. Тем временем Людовик укрепил оборону Яффы, как уже укрепил ее в Акре, Хайфе и Кесарии. В начале 1253 года ан-Насир Юсуф обратился к Багдаду с просьбой выступить посредником между ним и мамлюками. Халиф аль-Мустасим стремился объединить исламский мир для противостояния монголам. Он уговорил Айбека, который признавал его номинальным сюзереном, огласиться на условия ан-Насира Юсуфа. Айбек будет признан правителем Египта и получит право присоединить к своему государству Палестину вплоть до Галилеи на севере и Иордана на востоке. Подписание мира состоялось в апреле 1253 года, и Айбек забыл о своем договоре с франками.

Дамасская армия возвращалась домой из Газы по территории франков, грабя ее по пути. Города были слишком сильны для нападения, кроме Сидона, у которого как раз перестраивались стены. Дамаскены не пытались взять замок на его маленьком острове, но разграбили город и ушли, нагруженные добычей и пленниками. Король Людовик в ответ послал экспедицию разграбить Баньяс, но без успеха. К счастью для Утремера, ни Айбек, ни ан-Насир Юсуф особо не стремились воевать.

В первую очередь их сдержанность объяснялась присутствием короля Франции на Востоке. Хотя его военная доблесть не привела ни к чему, кроме фиаско, сам он сумел произвести на врагов глубокое впечатление. И это оказалось к счастью, так как в декабре 1250 года император Фридрих, чье имя все еще обладало немалым весом в мусульманских кругах, умер в Италии[68]. Его сын Конрад не унаследовал ни доли его авторитета. Более того, Людовику удалось куда более успешно наладить общение с жителями Утремера, чем Фридриху, поскольку французский король был тактичен и бескорыстен. Он доказал свою ценность вмешательством в дела Антиохийского княжества. Боэмунд V умер в январе 1252 года, оставив двоих детей — дочь Плезанс, которая за несколько месяцев до того стала третьей женой бездетного короля Кипра Генриха, и пятнадцатилетнего сына Боэмунда, который и стал его наследником при регентстве итальянки Люсьены, вдовствующей княгини. Люсьена была беспечная женщина, никогда не покидавшая Триполи, и она передала управление княжеством в руки своих римских родственников. Боэмунд VI вскоре понял, что его мать не пользуется общей любовью, и с одобрения Людовика получил от папы разрешение на признание его совершеннолетним, хотя до его официального совершеннолетия оставалось еще несколько месяцев.

Иннокентий IV дал свое согласие, и Боэмунд прибыл в Акру, где король посвятил его в рыцари. Люсьену отстранили от власти, но компенсировали потерю неплохим доходом. В то же время Людовик окончательно примирил антиохийский двор с армянским. Боэмунд V в свои последние годы вступил в дипломатические отношения с королем Хетумом, но для него прошлое слишком полнилось горькими воспоминаниями. Боэмунда VI подобные раны не терзали. В 1254 году по предложению Людовика он женился на дочери Хетума Сибилле и в каком-то смысле стал вассалом своего тестя. Армяне согласились разделить с ним обязанность по защите Антиохии.

Король Кипра умер 18 января 1253 года. Так как его сыну Гуго II было всего несколько месяцев, королева Плезанс предъявила претензии на регентство над Кипром и номинальное регентство над Иерусалимом. Высокие суды Кипра подтвердили ее права, но материковые бароны потребовали от нее лично явиться к ним, прежде чем они ее признают. Тем временем бальи оставался Жан Ибелин, сеньор Арсуфа, и Плезанс обдумывала, не выйти ли ей за его юного сына Балиана[69]. По существу, делами королевства управлял король Людовик.

На новый крестовый поход из Европы не было никакой надежды. Английский король Генрих III, принесший обеты крестоносца, как и многие его подданные, еще весной 1250 года убедил папу разрешить ему отложить экспедицию. Братья Людовика отказались прислать помощь из Франции. Общество возмутилось, но ему пришлось расстаться с иллюзиями. Когда в Европе стало известно о несчастье при Мансуре, по стране прокатилось массовое, истерического характера движение крестьян и батраков, которые звали себя «пастухами» и подчинялись загадочному «хозяину Венгрии». Они проводили собрания, на которых осуждали папу и его священников и клялись, что сами спасут христианского короля. Сначала королева-регентша Бланка смотрела на них благосклонно, но они стали творить такие бесчинства, что их пришлось усмирять. Французские дворяне ограничивались желчными отзывами в адрес папы, который предпочитал проповедовать крестовый поход против имперцев-христиан, а не посылать помощь тем, кто на самом деле борется с неверными. Бланка дошла до того, что приказала конфисковать имущество любого королевского вассала, который отозвался бы на призыв папы Иннокентия IV к походу против короля Конрада в 1251 году. Но ни она, ни ее советники не отважились послать подкрепления на Восток.

В поисках иноземных союзников король Людовик вступил в дружественные отношения с ассасинами. Сразу же после провала в Дамиетте их глава в Сирии прислал в Акру и потребовал оплаты за сохранение нейтралитета, однако король в присутствии Великих магистров орденов уверенно заставил его замолчать. В частности, ассасины хотели, чтобы их освободили от обязанности платить дать госпитальерам. Их следующее посольство вело себя куда скромнее. Свою просьбу о тесном сотрудничестве оно подкрепило прекрасными подарками для короля. Людовик, узнав о вражде исмаилитов-ассасинов с ортодоксальными мусульманами-суннитами, одобрил их авансы и послал Ива Бретонского заключить с ними договор. Ива заворожила библиотека, которой владела секта в Масьяде. Он нашел там апокрифическую проповедь, адресованную Христом к святому Петру, который, как рассказали ему сектанты, был воплощением Авеля, Ноя и Авраама. Потом был подписан пакт о взаимной обороне.

Однако главным дипломатическим достижением Людовика стала дружба со злейшими врагами ассасинов — монголами. В начале 1253 года в Акре стало известно, что один из монгольских правителей, Сартак, сын Бату, принял христианство. Людовик поспешил послать к нему двух доминиканцев, Гийома де Рубрука и Бартоломео из Кремоны, чтобы уговорить его помочь собратьям-христианам в Сирии. Но мелкий монгольский правитель был не уполномочен заключать столь судьбоносные союзы. Пока доминиканцы путешествовали дальше вглубь Азии ко двору самогоY великого хана, королю Людовику пришлось все-таки покинуть Утремер. В ноябре 1252 года умерла его мать, королева-регентша Бланка, и вскоре после ее смерти начались беспорядки. Подозрительно зашевелился король Англии, хотя и клялся отправиться на Восток; более того, он не желал даже поддержать своих епископов, которым папа поручил проповедовать крестовый поход. Из-за наследства графства Фландрии разразилась гражданская война, и все великие вассалы Франции пришли в беспокойство. Первым долгом Людовика было позаботиться о своем королевстве. Он стал неохотно готовиться к отъезду домой и отплыл из Акры 24 апреля 1254 года. Его корабль чуть не разбился у берегов Кипра, но королева пообещала пожертвовать серебряный корабль церкви Святого Николая в Варанжевиле, и шторм улегся. Через несколько дней мужество королевы спасло корабль от гибели в пожаре. В июле король со своими спутниками высадился в Йере, во владениях его брата Карла Анжуйского.

Поход Людовика Святого вовлек христианский Восток в чудовищную военную катастрофу, и, хотя его четырехлетнее пребывание в Акре во многом возместило причиненный ущерб, потери в человеческой силе так и остались невосполненными. Это был благороднейший человек среди всех великих крестоносцев, но, возможно, для Утремера было бы лучше, если бы он остался во Франции. И это была еще не самая глубокая рана, которую нанес его крах. Это был добрый и богобоязненный человек, и все же Бог довел его до беды. В самом начале неудачи крестоносцев еще можно было объяснить наказанием за их грехи и пороки, но это беспомощная теория больше уже никого не могла убедить. А может быть, Бог вообще неодобрительно смотрит на крестоносцев?[70]

Хотя приезд французского короля на Восток оказался несчастливым, его отъезд влек за собой непосредственную угрозу. Уезжая, он оставил своим наместником Жоффруа де Саржина, который получил официальный пост сенешаля королевства. Бальи теперь стал Жан Ибелин, граф Яффский, сменивший своего кузена Жана Арсуфского в 1254 году, но вновь вернувший тому пост в 1256-м. Возможно, что Жан Арсуфский отсутствовал, так как находился в эти годы на Кипре в качестве советника при королеве Плезанс, которая оставалась законной регентшей обоих королевств. Смерть Конрада Германского в Италии в мае 1254 года отдала титул иерусалимского короля его двухлетнему сыну Конрадину, чьи номинальные права неукоснительно соблюдали правоведы Утремера. Перед самым отъездом король Людовик договорился о перемирии с Дамаском, которое должно было длиться до 21 февраля 1254 года, то есть в течение двух лет, шести месяцев и сорока дней. Ан-Насир Юсуф Дамасский теперь прекрасно осознавал монгольскую угрозу и не желал воевать с франками. Султан Египта Айбек тоже хотел избежать крупной войны и в 1255 году заключил с франками перемирие на десять лет. Но перемирие не касалось Яффы, так как он надеялся заполучить ее в качестве порта для своей палестинской провинции. Все стороны совершали набеги и контрнабеги на территории друг друга. В январе 1256 года Жоффруа де Саржин и Жан Яффский захватили огромный караван. Когда мамлюкский наместник Иерусалима в марте повел войска, чтобы наказать захватчиков, его разгромили и убили. Айбек, у которого не ладились отношения с военачальниками, в том числе и с Бейбарсом, заключил с Дамаском новый договор при посредничестве халифа и опять уступил Палестину, но обе мусульманские державы возобновили перемирия с франками, которые должны были продлиться десять лет и включали в себя территорию Яффы.

Терпеливость, проявленная Каиром и Дамаском, была продиктована им растущим страхом перед монголами и спасла франков от заслуженных последствий междоусобной войны, начавшейся вскоре после отъезда короля Людовика. Самыми активными элементами в городах Утремера стали итальянские купцы разных группировок. В средиземноморской торговле доминировали три великие республики — Генуя, Венеция и Пиза — с их колониями во всех левантийских портах. Не считая банковской деятельности тамплиеров, их коммерция приносила Утремеру большую часть его доходов и была почти столь же выгодна мусульманским правителям, и именно страх лишиться этого источника прибылей в большой степени и склонял их периодически заключать перемирия с христианами. Но сами республики были заклятыми соперниками. Вражда между Пизой и Генуей задержала отплытие Людовика с Кипра в 1249 году. В 1250-м после убийства генуэзского купца венецианцем в Акре начались уличные бои. После отъезда Людовика в Европу беспорядки начались вновь. Венецианский и генуэзский кварталы в Акре разделяла гора Монжуа, принадлежавшая генуэзцам, за исключением ее высочайшего пика, где возвышался древний монастырь Святого Саввы. Обе колонии претендовали на этот монастырь, и однажды утром в начале 1256 года, пока адвокаты еще спорили, у кого больше прав, генуэзцы завладели им, а после протеста венецианцев послали вооруженных людей вниз в венецианский квартал. Пизанцы, с которыми они достигли некой предварительной договоренности, поспешили к ним присоединиться, и застигнутые врасплох венецианцы увидели, как те грабят их дома и стоящие у причалов корабли. Лишь с большим трудом они сумели выгнать налетчиков. Так они потеряли и монастырь, и множество кораблей.

Тогда Филипп де Монфор, сеньор Торона и Тира, давно уже оспаривавший право венецианцев на некоторые селения в окрестностях Тира, посчитал этот момент удобным, чтобы отнять у них треть города, принадлежавшую им по договору, заключенному при захвате его в 1124 году, а также их владения на окраинах. Занятые распрями с генуэзцами, они не могли ему помешать, но, когда правительство Генуи, не желавшее развязывать войну с Венецией, предложило выступить посредником между ними, они были слишком обозлены, чтобы согласиться на это. Венецианский консул в Акре Марко Джустиньяни был умелым дипломатом. Наглые действия Филиппа возмутили его кузенов Ибелинов, которые все до единого были ярыми сторонниками законности и справедливости. Бальи Жан Арсуфский подозревал, что Монфоры намеревались объявить Тир независимым от акрского правительства. Невзирая на его натянутые отношения с венецианцами, в основном по причине их прохладного отношения к походу Людовика, Джустиньяни все же сумел привлечь Жана на их сторону. Жан и без того уже был в разладе с генуэзцами, один из которых пытался его убить. Братства Акры, обеспокоенные, как бы Филипп не превратил Тир в успешного торгового конкурента их городу, морально и материально поддержали Джустиньяни, который после этого убедил пизанцев в том, что генуэзцы эгоистичны и ненадежны, и заручился их поддержкой. К нему примкнули и марсельские купцы, всегда завидовавшие генуэзцам, а каталанские торговцы, завидовавшие марсельцам, встали на другую сторону. Тамплиеры и тевтонские рыцари поддержали венецианцев, а госпитальеры — генуэзцев. На севере семейство Эмбриако, которое правило в Джебейле, вспомнило о своем генуэзском происхождении. Его глава Генрих, вопреки явному запрету его сеньора Боэмунда VI Антиохийского и Триполийского, с которым находился в ссоре, послал войска на помощь генуэзцам в Акре. Сам Боэмунд пытался сохранить нейтралитет, однако симпатизировал венецианцам, и вражда с кланом Эмбриако заставила его все-таки вступить в конфликт. Его сестра, королева-регентша Плезанс, ничего не могла предпринять. Единственным человеком в Утремере, которому она доверяла, был Жоффруа де Саржин; но он, будучи чужаком, не имел ни большого влияния, ни какой-либо материальной силы. Началась гражданская война, вовлекая в себя все общество Утремера. Дело было уже не в том, что местные бароны объединились против пришлого господина, как во времена Фридриха II. Мелкие семейные ссоры усугубляли вражду. Мать Филиппа де Монфора и жена Генриха Джебейльского происходили из семейства Ибелин. Бабка Боэмунда VI была из Эмбриако. Но узы родства теперь ничего не означали.

Венецианское правительство быстро перешло к действиям. Как только генуэзцы узнали, что пизанцы их бросили, они захватили пизанский квартал в Акре, что позволило им овладеть внутренней гаванью. Но им едва хватило времени протянуть цепь через вход, прежде чем к нему подошла крупная флотилия венецианского адмирала Лоренцо Тьеполо. Его корабли прорвали цепь и высадили людей на набережной. Последовали кровопролитные уличные бои. Генуэзцев в конце концов загнали в их квартал, который находился под защитой квартала госпитальеров с севера. Венецианцы заняли монастырь Святого Саввы, но не смогли выгнать генуэзцев и госпитальеров из их собственных домов.

В феврале 1258 года Плезанс сделала попытку утвердить свою власть. Она приплыла с Кипра с пятилетним сыном, королем Гуго, в Триполи к брату Боэмунду, который сопроводил ее до Акры. Был созван Высокий суд королевства, и Боэмунда попросили подтвердить притязания короля Кипра как ближайшего наследника отсутствующего Конрадина на то, чтобы его признали вместилищем королевской власти, а его мать — опекуном в качестве регентши. Но надежды Боэмунда на то, что авторитет и присутствие его сестры положат конец междоусобице, не оправдались. Как только Ибелины признали претензии Гуго и Плезанс, с учетом, разумеется, прав отсутствующего короля Конрадина, а тамплиеры и тевтонские рыцари согласились с ними, госпитальеры сразу же заявили, что в отсутствие Конрадина ничего нельзя решить, хотя эти доводы были отвергнуты еще в 1243 году. Таким образом королевское семейство было вовлечено в гражданскую войну, венецианская партия поддержала Плезанс с ее сыном, а по циничной иронии судьбы, Генуя, госпитальеры и Филипп де Монфор, все в прошлом яростные противники Фридриха II, стали защитниками прав Гогенштауфена. Большинство проголосовало за то, чтобы признать Плезанс регентшей. Жан Арсуфский формально ушел со своего поста и отдал его в руки королевы, после чего она вновь назначила его бальи. Затем она с братом вернулась в Триполи, а оттуда на Кипр, дав своему бальи указание сурово разобраться с мятежниками.

Патриархом Иерусалимским тогда был Жак Панталеон, сын башмачника из Труа. Он получил назначение в декабре 1255 года и успел добраться до Акры только летом 1260-го, когда уже разразилась междоусобица. Незадолго до того он прекрасно проявил себя, решая вопросы с язычниками на Балтике, но ситуация в Утремере оказалась выше его понимания. Он справедливо поддержал королеву Плезанс и обратился к папе с просьбой принять меры в Италии. Папа Александр IV вызвал к себе в Витербо делегатов от всех трех республик и приказал немедленно сложить оружие. Два венецианских и два пизанских уполномоченных должны были отправиться в Сирию на генуэзском корабле, а два генуэзских — на венецианском, и ожидалось, что все кончится миром. Посланцы тронулись в путь в июле 1258 года, но еще по дороге узнали, что опоздали. Республика Генуя уже выслала флот с адмиралом Россо делла Туркой, который прибыл в Тир в июне, и там к нему присоединились генуэзские левантийские флотилии. 23 июня соединенный флот примерно из сорока девяти галер вышел из Тира, а войска Филиппа де Монфора двинулись по берегу. Венецианцы и их пизанские союзники имели около тридцати восьми галер под командованием Тьеполо. Решающее сражение состоялось у Акры 24 июня. Тьеполо проявил себя лучшим тактиком. В ходе свирепой битвы генуэзцы потеряли двадцать четыре корабля и 1700 человек и ретировались в беспорядке. Только внезапно налетевший с юга ветер позволил уцелевшим благополучно вернуться в Тир. Тем временем акрское ополчение остановило наступление Филиппа, и генуэзский квартал в городе был взят. В итоге после своего поражения генуэзцы решили вообще уйти из Акры и сделать своим главным городом Тир.

В апреле 1259 года папа послал на Восток легата Томмазо Аньи из Лентино, титулярного епископа Вифлеемского, приказав ему положить конец распрям. Примерно в то же время умер бальи Жан Арсуфский, и королева Плезанс снова явилась в Акру и 1 мая назначила бальи Жоффруа де Саржина. Это был уважаемый человек, чья кандидатура вызывала меньше споров, и он вместе с легатом взялся за труд по заключению перемирия. В январе 1261 года Высокий суд на заседании, где присутствовали делегаты итальянских колоний, выработал соглашение. Генуэзцы обоснуются в Тире, а венецианцы и пизанцы будут жить в Акре; и враждующие дворяне и военные ордена официально примирились друг с другом. Но итальянцы не считали этот договор окончательным. Вскоре между ними вновь разгорелась война и продолжала наносить ущерб всей коммерции и перевозкам в районе сирийского побережья.

Она приносила вред и франкам Востока, находившимся далеко за пределами Сирии. Непрочная Латинская империя Константинополя выживала главным образом благодаря помощи итальянцев, которые боялись потерять свои торговые концессии. Венеция, владевшая собственностью в самом Константинополе и на Эгейских островах, была особенно заинтересована в ее сохранении. Поэтому Генуя активно поддержала Михаила Палеолога, энергичного греческого императора в Никее. Михаил уже заложил фундамент для возрождения Византии на Пелопоннесе в 1259 году своей великой победой при македонской Пелагонии, где Гийом де Вилардуэн, князь Ахейский, попал в плен со всеми его баронами и вынужден был уступить крепости Майна, Мистра и Монемвасия, которые господствовали над восточной половиной полуострова. В марте 1261 года Михаил подписал договор с генуэзцами, дав им привилегии на всех своих землях, нынешних и будущих. 25 июля при помощи генуэзцев его войска вступили в Константинополь. Латинская Романия, дитя Четвертого похода, окончила свои дни. Христианскому Востоку она не принесла ничего, кроме зла.

Таким образом, итогом раздора, начавшегося из-за древнего монастыря в Акре, стало возвращение Константинополя под власть византийцев и падение Латинской империи. Это стало огромным ударом по престижу латинян и самого папы и триумфом для греков. Но Византия, даже вернув себе столицу, уже не была той экуменической империей, которой была в XII веке. Теперь это было всего лишь одно государство из многих. Кроме еще остающихся латинских княжеств, на Балканах возникли сильные болгарские и сербские царства; а вытеснить тюрок из Анатолии, хотя монголы и подорвали силы сельджукского султаната, не было никакой надежды. Более того, возвращение в прежний дом лишь усугубило проблемы императоров, а не придало им новые силы. Главными выгодоприобретателями оказались генуэзцы. Они проиграли в Сирии, но их альянс с Византией дал им контроль над черноморской торговлей, чей объем и важность возрастали по мере того, как благодаря монгольским завоеваниям развивались караванные пути, ведущие через Центральную Азию.

В Утремере Жоффруа де Саржин, авторитет которого опирался на память о Людовике Святом, восстановил какое-то подобие порядка между баронами королевства. Итальянские моряки продолжали воевать друг с другом, но активные боевые действия на суше прекратились, но Монфоры и Ибелины уже не могли вернуться к былой дружбе. Тамплиеры и госпитальеры не желали забыть о давнишней вражде; а Тевтонский орден, не видя для себя будущего в Сирии, стал уделять главное внимание далеким балтийским берегам, где начиная с 1226 года он получал земли и замки в обмен на помощь в укрощении и обращении язычников, пруссов и ливонцев.

Авторитет Жоффруа не распространялся на графство Триполи. Там неприязнь Боэмунда к его вассалу Генриху Джебейльскому прорвалась открытой войной. Не только Генрих отверг верховную власть Боэмунда и при помощи генуэзцев жил в полной независимости, но и его кузен Бертран, глава младшей ветви рода Эмбриако, напал на самого Боэмунда в Триполи. Вдовствующая принцесса Люсьена, лишенная положения регентши, все же сумела сохранить многих римских любимчиков на важных постах в графстве, к ярости местных баронов. У них нашлись главари в лице Бертрана Эмбриако, владевшего крупными поместьями в Джебейле и окрестностях, и его зятя Жана Антиохийского, сеньора Ботруна, троюродного брата Боэмунда. В 1258 году бароны пошли на Триполи, где жил Боэмунд, и осадили город. Боэмунд совершил вылазку, но потерпел разгром, а сам Бертран ранил его в плечо. Он был вынужден сидеть под осадой в своей второй столице, пока тамплиеры не прислали людей к нему на помощь. Боэмунд горел жаждой мести. Однажды, когда Бертран ехал через одну из своих деревень, несколько вооруженных крестьян внезапно напали на него и убили. Ему отрезали голову и послали в дар Боэмунду. Никто не сомневался, что убийство инспирировал он сам. Пока что оно послужило своей цели. Мятежники были укрощены и удалились в Джебейль. Но затем разгорелась кровная вражда между Антиохийским домом и родом Эмбриако.

Правление Жоффруа де Саржина закончилось в 1263 году. Королева Кипра Плезанс умерла в сентябре 1261 года, и ее смерть встретили глубокой скорбью, ибо она была известна своими высокими принципами. Ее сыну Гуго II было восемь лет, и Кипру с Иерусалимом потребовался новый регент. У отца Гуго Генриха I было две сестры. Старшая, Мария, вышла замуж за Готье де Бриенна и умерла молодой, оставив сына Гуго. Младшая, Изабелла, вышла за Генриха Антиохийского, брата Боэмунда V, и еще была жива. Ее сын, тоже Гуго, был старше своего кузена Бриенна, которого Изабелла растила вместе с собственным сыном. Гуго де Бриенн, хотя и был ближайшим наследником трона, не хотел соперничать с теткой и ее сыном за регентство. После обсуждения Высокий суд Кипра, постановив, что из мужчины получится лучший регент, чем из женщины, пренебрег притязаниями Изабеллы в пользу ее сына, которого и назначил регентом, так как он был старшим принцем королевской крови. Высокий суд Иерусалимского королевства получил больше времени на размышление. Только весной 1263 года Изабелла явилась в Акру вместе со своим мужем Генрихом Антиохийским. Тамошние дворяне фактически приняли ее как регентшу, но, выказав невиданную дотоле принципиальность, отказались принести ей вассальную присягу. Они готовы были сделать это только в присутствии короля Конрадина. Жоффруа де Саржин ушел в отставку с поста бальи, который регентша после этого отдала своему мужу. Сама она с радостью вернулась без него на Кипр.

Изабелла умерла на Кипре в следующем году, и место регента Иерусалима снова стало вакантным. Гуго Антиохийский, регент Кипра, претендовал на него как ее сын и наследник, но Гуго де Бриенн выдвинул встречную претензию. Он заявил, что по обычаю Франции, который соблюдался и в Утремере, сын старшей сестры шел перед сыном младшей, независимо от того, какой из двоюродных братьев старше по возрасту. Но законники Утремера посчитали, что решающим фактором является родство с последним держателем поста. Поскольку регентшей признали Изабеллу, то ее сын Гуго имел приоритет перед ее племянником. Дворяне и государственные мужи единодушно признали его и принесли ему присягу, в которой отказали его матери. Коммуны и иностранные колонии поклялись ему в верности, также его признали и Великие магистры Храма и Госпиталя. Хотя итальянцы пока еще воевали друг с другом на море, в королевстве воцарилась всеобщая, хотя и неглубокая атмосфера примирения, главным образом благодаря энергичности Гуго. Он не назначил бальи, который бы действовал от его имени на материке, а ездил туда-обратно между Кипром и Акрой. Пока он находился на острове, делами на большой земле занимался Жоффруа де Саржин, который снова стал сенешалем. Весьма удачно, что управление оказалось в руках уважаемого человека, ибо впереди ждали великие и все более грозные опасности.

Король Франции Людовик не забывал о Святой земле. Каждый год он отправлял туда деньги на содержание небольшого контингента войск, оставленного в Акре под началом Жоффруа де Саржина; и даже после смерти Жоффруа и самого короля деньги поступать не перестали. Людовик всегда надеялся когда-нибудь снова отправиться в крестовый поход, но настоятельные нужды собственного государства не давали ему передышки. Только в 1267 году, уже уставший и больной, он почувствовал, что в силах подготовиться к своему второму крестовому походу, и начал понемногу принимать необходимые меры и собирать необходимые деньги. В 1270 году он был готов отправиться в Палестину.

Благочестивые планы короля исковеркал и погубил его брат Карл. В 1258 году маленький Конрадин, номинальный король Сицилии и Иерусалима, был свергнут его дядей, внебрачным сыном Фридриха II Манфредом. Манфред в большой степени унаследовал надменную блистательность своего отца и в той же мере вызывал ненависть со стороны пап. Курия начала подыскивать подходящего человека, чтобы посадить вместо него на сицилийский трон, который традиционно находился под их сюзеренитетом. Рассмотрев кандидатуру Эдмунда Ланкастера, сына английского короля Генриха, они нашли нужного кандидата в лице Карла Анжуйского. Карл мало напоминал своего праведного брата. Он был холоден, жесток и непомерно честолюбив, да и его жена Беатриса, наследница Прованса и сестра трех королев, сама мечтала носить корону. В 1261 году Жак Панталеон, патриарх Иерусалимский, стал папой под именем Урбан IV. Вскоре ему удалось убедить Людовика в том, что устранение Гогенштауфенов из Сицилии есть необходимое условие для любого будущего похода.

Людовик одобрил кандидатуру брата и собрал во Франции налоги для него. Урбан умер в 1264 году, но его преемник Климент IV, тоже француз, скрепил договоренность с Карлом, который в 1265 году вошел в Италию и разгромил и убил Манфреда в битве при Беневенто. Победа отдала ему в руки Южную Италию и Сицилию, и его супруга надела на свою голову вожделенную корону. Через три года Конрадин отважно попытался вернуть себе свое итальянское наследие. Кампания окончилась провалом возле Тальякоццо, и шестнадцатилетний юноша, последний из Гогенштауфенов, был взят в плен и обезглавлен. Карла распирали еще более далеко идущие планы. Он овладеет всей Италией, вернет Константинополь из рук греческих раскольников, станет основателем Средиземноморской империи, как тщетно мечтали его нормандские предшественники. Папа Климент начал бояться чудовища, которого сам взрастил, но умер в 1268 году. Три года Карл, интригуя с кардиналами, блокировал избрание нового папы. Не находилось никого, кто мог бы его обуздать. Но его тревожила мысль о задуманном Людовиком походе. Французы и французские деньги должны идти ему на пользу, а не на поддержку далекого королевства, которым он тогда еще не интересовался. Он рассчитывал получить помощь для нападения на Византию. Если оно не состоится, по меньшей мере он должен пустить крестовый поход по такому руслу, которое принесет выгоду ему.

Аль-Мустансир, эмир Туниса, господствовавший на африканском берегу против Сицилии, был известен симпатиями к христианам, но он обозлил Карла тем, что дал пристанище сицилийским мятежникам. Карл внушил Людовику, который, несмотря на все пережитое, ничуть не растратил оптимизма в отношении своей веры, что эмир готов отречься от ислама. Небольшая демонстрация силы убедит его прийти в лоно церкви, и христианский мир получит новую провинцию, да в таком месте, которое представляет огромную стратегическую важность для любого похода во славу Креста. Возможно, из-за болезни Людовик не мог думать ясно. Разумные друзья, например Жуанвиль, не делали секрета из своей неприязни к этому проекту. Но Людовик верил в брата. 1 июля он отправился из Эг-Морта во главе грозной экспедиции. С ним плыли трое оставшихся в живых сыновей, зять, король Наварры Тибо, племянник Робер д’Артуа, графы Бретонский и Ла Марш и наследник Фландрии, все это сыновья товарищей Людовика по прошлому походу, и граф де Сен-Поль, уцелевший участник его же, а также граф Суассон. Армада пристала у Карфагена 18 июля, в разгар знойного африканского лета. Тунисский эмир не выказал никакого намерения обратиться в христианство. Напротив, он заново укрепил свою столицу и поставил новый гарнизон. Но воевать ему даже не пришлось. Климат все сделал за него. В лагере французов начали быстро косить болезни. Принцы, рыцари и простые солдаты тысячами валились с ног. Король занедужил среди первых. Когда Карл Анжуйский 25 августа прибыл на место со своей армией, ему сообщили, что несколько часов назад его брат отдал Богу душу. Наследник короля Филипп опасно болен; Жан Тристан, принц, родившийся в Дамиетте, при смерти. Предприимчивость Карла спасла экспедицию от полного краха до осени, когда эмир выплатил ему крупную компенсацию, чтобы он вернулся в Италию, но крестовый поход в целом пропал зря.

Когда вести о трагедии в Тунисе достигли Востока, мусульмане вздохнули с облегчением, а христиане погрузились в траур. Их горе было вполне оправдано. Больше уж никогда королевская рать с их родины не являлась спасать заморских франков. Король Людовик был великим и добрым королем для Франции, но Палестине, которую он любил еще больше, он не принес ничего, кроме горя и разочарования. Лежа при смерти, он думал о Святом городе, которого никогда не видел и который так тщетно старался освободить. Его последними словами были: «Иерусалим, Иерусалим».

Глава 3. Монголы в Сирии

Понадеешься ли на него, потому что у него сила велика, и предоставишь ли ему работу твою?

Книга Иова, 38: 11

Когда Гийом де Рубрук прибыл ко двору великого хана в последние дни 1253 года, он нашел там совершенно иное правительство, нежели то, что принимало прошлого посла от короля Людовика Андре де Лонжюмо. В 1248 году Гуюк, сын Угэдэя, умер, и его вдова Огул-Гаймыш действовала в качестве регента при юных сыновьях Ходжа-Огуле, Нагу и Хуку. Но это была никчемная правительница, предававшаяся жадности и волшбе, и никто из ее сыновей не показывал задатков более способного государственного мужа. Их двоюродный брат Ширемун, которого их дед Угэдэй выбрал в преемники, постоянно устраивал заговоры против них. Но более опасную оппозицию представлял альянс между Бату, наместником Запада, и принцессой Сорхахтани, вдовой младшего сына Чингисхана Толуя.

Сорхахтани, кереитка по рождению и, как весь ее народ, истовая несторианка, пользовалась глубоким уважением за мудрость и неподкупность. После смерти ее мужа Угэдэй хотел выдать ее за своего сына Гуюка, но она тактично отказалась, предпочитая посвятить себя воспитанию четырех поистине выдающихся сыновей — Мункэ, Хубилая, Хулагу и Аригбуги. Когда Гуюк проверял финансы императорского семейства, всегда оказывалось, что лишь она и ее сыновья действовали безупречно. Бату, который так и не помирился с Гуюком, питал к ней огромное восхищение. Зная, что его собственные права на трон всегда будет ослаблены из-за сомнений в законном рождении его отца Джучи, Бату помогал ей отстоять притязания Мункэ. Он прибыл в Монголию и как старший представитель династии созвал курултай, который 1 июля 1251 года избрал Мункэ верховным ханом. Несмотря на искренние попытки Сорхахтани умаслить внуков Угэдэя, они отказались прибыть на курултай, но составили заговор, намереваясь напасть на его участников, когда те будут пьяны от пиров, следовавших за церемонией инаугурации. Заговор сорвался, и через год междоусобных стычек Мункэ одержал полную победу над всеми соперниками и воцарился великим ханом в Каракоруме. Регентша Огул-Гаймыш и мать Ширемуна были осуждены за колдовство и утоплены. Князья дома Угэдэя отправились в ссылку.

С приходом к власти Мункэ монголы возобновили политику экспансии. Правители разъехались по своим владениям. Управлять восточными провинциями Мункэ доверил своему второму брату Хубилаю, который энергично и методично принялся завоевывать Китай. Он перешел в буддизм, и его войны и отношение к побежденным были примечательны гуманностью и сдержанностью. Мункэ и его самый младший брат Аригбуга остались в Монголии и внимательно следили за всей обширной империей. Наследники Чагатая в Туркестане прощупывали почву, намереваясь расширить свою власть за Памир в Индию. Бату отправился в свою ставку в низовьях Волги, чтобы господствовать на вассальными князьями Руси, и основал там ханство, которое мусульманские авторы называли кыпчакским, а монголы и русские — Золотой Ордой. Правительство Персии перешло в руки третьего брата Мункэ Хулагу, и именно к его границам и границам владений Хубилая на востоке теперь и были направлены основные усилия монголов.

Из государств, граничивших со Средиземноморьем, впервые осознало все значение монгольского наступления именно армянское королевство в Киликии. Армяне заинтересованно наблюдали за разгромом сельджуков в 1243 году перед монголами под предводительством наместника провинции. Они были в состоянии предположить, насколько непобедимой окажется императорская армия. В 1243 году король Хемум поступил мудро и направил почтительное послание Байджу. Но тогда монголы ушли, и Кей-Хосров вернул себе потерянные анатолийские территории и снова начал напирать на Армению при помощи мятежного армянского князя Костандина Ламбронского.

Хетум рассчитал, что монголы вернутся и могут оказаться полезными для всего азиатского христианства, и особенно для него самого. В 1247 году он отправил своего брата, гундстабла Смбата, послом ко двору великого хана. Смбат прибыл в Каракорум в 1248-м, незадолго до смерти Гуюка. Гуюк принял его радушно и, услышав, что Хетум готов признать себя его вассалом, обещал прислать помощь армянам, чтобы они вернули себе отнятые сельджуками города. Смбат вернулся домой с грамотой от великого хана, которая гарантировала целостность владений Хетума. Но из-за смерти Гуюка монгольская помощь задерживалась. В 1254 году, узнав о восшествии нового и энергичного хана, король Хетум сам отправился в Каракорум.

Каракорум превратился в дипломатический центр мира. Посланник Людовика IX Гийом де Рубрук, прибыв туда в 1254 году, нашел там посольства от греческого императора, халифа, султана Дели и султана сельджуков, а также от эмиров из Джезире и Курдистана и русских князей, и все они дожидались аудиенции у хана. В Каракоруме жили некоторые европейцы, например парижский ювелир, женатый на венгерке, и эльзаска замужем за русским зодчим[71]. При дворе не было ни расовой, ни религиозной дискриминации. Высшие посты в армии и правительстве оставались за членами императорской семьи, но министры и губернаторы провинций происходили практически из всех азиатских народов. Сам Мункэ исповедовал веру своих отцов — шаманизм, но бывал и на христианских, буддийских и мусульманских богослужениях, не делая между ними различий. Он утверждал, что есть один Бог, которому можно поклоняться как душе угодно. Самой влиятельной религиозной группой были христиане несторианского толка, к которым Мункэ выказывал особое благоволение в память о матери Сорхахтани, неизменно хранившей верность своей вере, хотя ей хватало широты взглядов, например, для того, чтобы дать деньги на мусульманское медресе в Бухаре. Старшая жена Мункэ, императрица Кутукуй-хатун и многие другие его жены также были несторианками[72]. Гийом де Рубрук заявил, что его весьма шокировало невежество и распутство священников-несториан, а их службы казались ему немногим более чем пьяными оргиями. В одно воскресенье он своими глазами видел, как императрица возвращается с богослужения навеселе. Когда дела его пошли плохо, Рубрук стал винить в этом соперничество еретических иерархов.

Его посольство и в самом деле нельзя назвать вполне успешным. Он путешествовал через столицу Бату на Волге, где обнаружил, что сын Бату Сартак, на тот момент, вероятно, не христианин, питал особое расположение к христианам. Бату послал его дальше в Монголию. Он ехал за счет монгольского правительства по великому торговому пути, в удобстве и безопасности, хотя порой проходили целые дни, когда они не видели ни единого человеческого жилища. В конце декабря 1253 года Гийом де Рубрук прибыл в ставку великого хана в нескольких милях южнее Каракорума. Мункэ принял его у себя 4 января, и сразу же после этого он вместе с двором перебрался в сам Каракорум. Там монах узнал, что монгольское правительство уже приняло решение атаковать мусульман в Западной Азии и готово обсуждать совместные действия. Однако существовало одно непреодолимое препятствие. Великий хан не признавал существования никаких независимых правителей в мире, кроме самого себя. Принципы его внешней политики были очень просты. Его друзья — это его вассалы, а его врагов следует либо устранить, либо принудить стать его вассалами. Все, чего смог добиться Гийом, — это вполне искреннее обещание, что христиане получат большую помощь, если их правители придут поклониться государю всего мира. Король Франции не мог договариваться на таких условиях. Гийом уехал из Каракорума в августе 1254 года, узнав, как и многие другие послы из Европы, явившиеся потом ко дворам далекой Азии, что восточные монархи не понимают ни обычаев, ни принципов западной дипломатии. Он проехал через всю Центральную Азию назад в ставку Бату, а оттуда через Кавказ и сельджукскую Анатолию в Армению и дальше в Акру. Везде его принимали с уважением, которое подобало посланцу, уполномоченному самим великим ханом.

Король Хетум прибыл в Каракорум вскоре после отъезда Гийома де Рубрука. Он приехал добровольно, как вассал, и поскольку прочие иностранные гости были либо вассалами, которых вызвали против их воли, или представителями королей, надменно считавшими себя независимыми, хан выказал к Хетуму особое благоволение. На официальном приеме у Мункэ 13 сентября 1254 года ему дали документ, подтверждающий неприкосновенность его личности и королевства, а также его статус главного христианского советника хана по делам Западной Азии. Мункэ обещал ему освободить все христианские церкви и монастыри от налогов. Он заявил, что его брат Хулагу, уже воцарившийся в Персии, получил приказ захватить Багдад и уничтожить силы халифата, и обещал, что, если все христианские державы будут действовать с ним заодно, он вернет христианам сам Иерусалим. Хетум уехал из Каракорума 1 ноября, нагруженный дарами и упоенный успехом своих трудов. Он добирался до родины через Туркестан и Персию, где отдал дань уважения Хулагу, и вернулся в Армению в июле следующего года.

Оптимизм Хетума был вполне естественным, но несколько чрезмерным. Монголы, конечно, твердо решили либо возобладать над халифатом, либо уничтожить его. У них было уже столько подданных-мусульман, что для них было важно господствовать над главными религиозными институтами исламского мира. Они не испытывали особой враждебности к исламу как к религии. Аналогичным образом, хотя они и благоволили к христианству больше, чем к иному вероисповеданию, они не собирались терпеть никаких независимых христианских государств. Если Иерусалим и будет возвращен христианам, то только в рамках монгольской империи. Интересно поразмышлять о том, как сложилась бы история, если бы монголы осуществили свои планы в Западной Азии. Возможно, что образовалось бы великое христианское ханство, которое со временем отделилось бы от центральной власти в Монголии. Но мечта Людовика Святого о том, что монголы станут послушными сынами римской церкви, была несбыточна, и христиане Западной Азии не смогли бы сохранить независимость. Триумф монголов, возможно, послужил бы интересам христианства в целом, но франков Утремера, которые знали об отношении великого хана к христианским правителям, нельзя слишком уж осуждать за то, что они предпочли знакомых им мусульман этому странному, свирепому и высокомерному народу из далеких пустынь, чьи зверства в Восточной Европе не внушали никакого оптимизма. Местные христиане хорошо восприняли попытку Хетума создать великий христианский альянс для помощи монголам, и Боэмунд Антиохийский, находившийся под влиянием тестя, заявил, что готов к нему присоединиться. Но франки Азии держались в стороне[73].

В январе 1256 года огромная монгольская рать под командованием Хулагу, брата великого хана, переправилась через реку Окс. Как и его брат Хубилай, Хулагу был образован лучше, чем большинство монгольских князей. Он питал склонность к ученым людям и сам любительски занимался философией и алхимией. Как и Хубилая, его привлекал буддизм, но он так и не расстался с шаманизмом своих предков, а кроме того, ему не хватало человечности Хубилая. Он страдал эпилептическими припадками, и это, возможно, сказалось на его характере, сделав его неустойчивым. К завоеванным он относился со свойственной всем его предшественникам свирепостью. Но у христиан не было причин жаловаться на него, ибо самым большим влиянием при его дворе обладала его старшая жена Хулагу Докуз-хатун. Эта замечательная женщина была кереиткой, внучкой Тоорила и, таким образом, приходилась родственницей матери Хулагу. Она была истовой несторианкой, не скрывавшей из своей неприязни к исламу и желания помочь христианам любого толка[74].

Первой целью Хулагу был главный оплот ассасинов в Персии. Если не разделаться с их сектой, невозможно было установить прочное правительство и навести порядок, к тому же они нанесли особое оскорбление монголам убийством Чагатая, второго сына Чингисхана. Следующей целью был Багдад, а оттуда монгольская армия намеревалась идти в Сирию. Все было тщательно спланировано. Дороги через Туркестан и Персию починили, построили мосты через реки. У населения реквизировали повозки, чтобы доставить из Китая осадные машины. Пастбища освободили от стад, чтобы монгольским лошадям хватало травы. С Хулагу ехали Докуз-хатун, две другие жены и двое старших сыновей. Дом Чагатая представлял его внук Негудер. Бату прислал из Золотой Орды трех племянников, которые прибыли с западного берега Каспийского моря и присоединились к армии в Персии. Все племена монгольской конфедерации предоставили пятую часть своих боеспособных мужчин, также в состав войска вошла тысяча китайских лучников, умеющих стрелять подожженными стрелами. Еще почти за три года до того, чтобы подготовить путь, монголы выслали армию под началом самого доверенного полководца Хулагу, несторианина Китбуки, наймана по рождению, о котором говорили, что он происходит от трех волхвов с Востока. Китбука установил власть монголов над главными городами Иранского нагорья и захватил несколько второстепенных твердынь ассасинов перед прибытием Хулагу.

Глава ассасинов Рукн ад-Дин Хуршах напрасно пытался отвратить опасность дипломатическими интригами и уловками. Хулагу вошел в Персию, медленно и непреклонно продвигался мимо Демавенда и Аббасабада в долину ассасинов. Когда монгольские полчища подошли к Аламуту и осадили цитадель, Рукн ад-Дин сдался. В декабре он лично явился в палатку Хулагу и покорился ему. Комендант крепости отказался подчиниться его приказу и сдать ее, но через несколько дней крепость взяли приступом. Хулагу обещал сохранить жизнь Рукн ад-Дину, но тот просил, чтобы его послали в Каракорум, рассчитывая добиться более выгодных условий от великого хана Мункэ. Но Мункэ отказался его принять и сказал, что он только зря утомил добрых коней ради такой бессмысленной поездки. Две крепости ассасинов пока еще не сдались монголам — Гирдкух и Лембесер. Рукн ад-Дину велели идти обратно и заставить их сдаться. По дороге его убила собственная свита. В то же время из Монголии к Хулагу отправился приказ стереть секту с лица земли. Нескольких родственников главы ассасинов послали к дочери Чагатая Салган-хатун, чтобы она могла лично отомстить за смерть отца. Тысячи других собрали под предлогом переписи и перебили. К концу 1257 года лишь немногие беглецы прятались в иранских горах. Сирийские ассасины пока еще находились вне досягаемости монголов, но они предвидели, что их ждет.

В Аламуте ассасины владели огромной библиотекой с трудами по философии и оккультным наукам. Осмотреть ее Хулагу послал высокопоставленного мусульманина, служившего при его дворе, Ата-Малика Джувейни. Джувени сохранил найденные экземпляры Корана и книги, представлявшие научную и историческую ценность, а еретические исмаилитские сочинения приказал сжечь. По странному совпадению, примерно в то же время из-за удара молнии случился большой пожар в городе Медина, от которого погибла тамошняя библиотека, величайшее собрание трудов по ортодоксальному исламскому богословию.

Уничтожив ассасинов в Персии, Хулагу и монгольские армии двинулись на главное средоточие ортодоксального ислама — Багдад. Халиф аль-Мустасим, тридцать седьмой правитель из династии Аббасидов и сын халифа аль-Мустансира от эфиопской рабыни, надеялся возродить могущество и славу своего престола. После упадка хорезмийцев халифат сохранял независимость, а соперничество между Каиром и Дамаском позволило халифу взять на себя роль арбитра ислама. Ал-Мустасим окружил себя пышностью и церемонностью, но был человеком слабым и глупым, которого интересовали одни развлечения. Его двор раздирала вражда между визирем, шиитом Мувайяд ад-Дином и секретарем халифа, суннитом Айбеком, который пользовался поддержкой наследника трона. Багдад был основательно укреплен, и халиф мог созвать большую армию. Одной конницы у него было 120 тысяч человек. Но она держалась на военных бенефициях, а аль-Мустасим не мог доверять своим вассалам. Поэтому он последовал совету визиря, сократил армию и отдал сэкономленные таким образом деньги монголам в качестве добровольной дани, рассчитывая, что теперь они его не тронут. Эта политика умиротворения могла бы дать свои результаты, если бы ее проводили последовательно. Но когда Хулагу в ответ потребовал себе прав сюзерена, в тот момент возобладало влияние Айбека, и халиф высокомерно отверг это притязание.

Хулагу приступил к кампании с некоторым трепетом. Далеко не все его астрологи давали ему обнадеживающие прогнозы, и он опасался предательства со стороны собственных вассалов-мусульман и вмешательства правителей Дамаска и Египта. Но он принял предосторожности против измены, а спасать Багдад никто не пришел. Между тем к нему подошли подкрепления — контингент из Золотой Орды, войска, которые в последние десять лет держал Байджу на границах Анатолии, а также полк грузинской конницы, которой не терпелось ударить по столице басурман.

В конце 1257 года монгольская армия выдвинулась со своей базы в Хамадане. Байджу с его войсками переправился через Тигр у Мосула и пошел по западному берегу. Китбука и левый фланг вступили на Иракскую равнину ровно на востоке от столицы, а Хулагу и центр наступали через Керманшах. Главная армия халифа под началом Айбека вышла навстречу Хулагу, как вдруг узнала о подходе Байджу с северо-запада. Айбек вернулся на другой берег Тигра и 11 января 1258 года столкнулся с монголами возле Анбара, примерно в 30 милях (около 48 км) от Багдада. Байджу сделал вид, что отступает, и таким образом заманил арабов на болотистую низину. Затем он послал инженеров сломать плотины на Евфрате. На следующий день битва возобновилась. Силы Айбека оттеснили на залитые водой поля. Только сам Айбек и его телохранители сумели спастись и вернулись в Багдад. Основная часть его армии полегла на поле боя. Уцелевшие бежали в пустыню и рассеялись.

18 января Хулагу появился перед восточными стенами Багдада, а к 22-му числу город был полностью окружен, и через Тигр выше и ниже городских стен пролегли лодочные мосты. Багдад лежал на двух берегах реки. Западный город, где располагался бывший халифский дворец, теперь представлял не такую важность, как восточный, где были сосредоточены здания правительства. По восточным стенам монголы и нанесли свои самые тяжелые удары. Аль-Мустасим начал терять надежду. В конце января он послал договариваться к Хулагу своего визиря, всегда выступавшего за мир с монголами, и несторианского патриарха, который, как надеялся халиф, мог бы упросить Докуз-хатун заступиться за него. Но их отослали назад, даже не выслушав. После страшного обстрела в первые недели февраля восточная стена зашаталась и рухнула. 10 января, когда монгольские войска уже хлынули в город, к Хулагу вышел халиф и сдался на его милость вместе с главными командирами армии и чиновниками государства. Им приказали сложить оружие и потом всех перебили. Пощадили только халифа — до тех пор, пока Хулагу не овладел городом и дворцом 15 февраля. После того как халиф раскрыл перед победителем все свои тайники с сокровищами, его тоже предали смерти. Между тем по всему городу продолжалась бойня. Убивали всех — и тех, кто сразу сдавался, и тех, кто упорно продолжал сопротивляться. Женщины и дети гибли рядом с мужчинами. Один монгол нашел в переулке сорок младенцев, матери которых были мертвы. Из милосердия он убил и детей, зная, что они и так умрут от голода, ведь их некому было кормить. Особенно свирепствовали грузинские войска, которые первыми ворвались за стены. За сорок дней погибло около восьмидесяти тысяч жителей Багдада. Единственными уцелевшими были те счастливчики, кто успел спрятаться в подвале и никому не попался на глаза, да и некоторых красивых девочек и мальчиков оставили в качестве рабов, кроме того, по особому распоряжению Докуз-хатун не тронули христианскую общину, спрятавшуюся в церквях.

К концу марта от разлагающихся трупов поднялся такой невыносимый смрад, что Хулагу вывел свои войска из города, опасаясь мора. Многие уходили с сожалением, думая, что там еще остались ценные вещи. Но Хулагу завладел громадными сокровищами, которые накопили аббасидские халифы за пять веков. Отослав порядочную долю брату Мункэ, Хулагу без помех удалился в Хамадан, а оттуда в Азербайджан, где построил сильный замок в Шахе, на берегу озера Урмия, чтобы хранить там свое золото, драгоценные металлы и камни. Наместником в Багдаде он оставил бывшего визиря Мувайяда, за которым пристально следили монгольские чиновники. Патриарх-несторианин Макика получил богатые дары и бывший дворец халифа в качестве резиденции и церкви. Багдад постепенно отчистили и привели в порядок, и сорок лет спустя он стал процветающим провинциальным городком в десять раз меньше прежней величины.

Новости об уничтожении Багдада произвели большое впечатление на всю Азию. Христиане повсюду в Азии возрадовались. Они с ликованием писали о падении второго Вавилона и славили Хулагу и Докуз-хатун как новых Константина и Елену, Божьи орудия воздаяния врагам Христа.

Для мусульман же оно стало чудовищным потрясением и вызовом. Аббасидский халифат в течение многих веков не обладал большой материальной силой, но его моральный авторитет был все еще велик. Ликвидация династии и самой столицы оставила пустующим место предводителя ислама, и его мог захватить любой амбициозный мусульманский вождь. Да и христиане радовались недолго. Вскоре ислам завоевал самих завоевателей. Но по единству мусульманского мира был нанесен такой удар, от которого он уже не оправился. Падение Багдада, последовавшее через полвека после падения Константинополя в 1204 году, навсегда положило конец тому прежнему уравновешенному двоевластию между Византией и халифатом, при котором так долго процветали народы Ближнего Востока. Больше он никогда не будет центром цивилизации.

Разрушив Багдад, Хулагу обратил взор на Сирию. Первым его шагом было укрепление монгольского владычества над Джезире и, в частности, подавление правителя Майяфаракина, Айюбида аль-Камиля, который отказался поклониться монголам и даже велел распять сиро-яковитского священника, который явился к нему в качестве посланника Хулагу. Перед тем как покинуть лагерь под Марагой, Хулагу принял у себя послов из многих государств. Старый атабек Мосула, Бадр ад-Дин Лулу, пришел просить прощения за прошлые проступки. Вскоре после этого прибыли два сельджукских султана, сыновья Кей-Хосрова, Кей-Кавус II и Кылыч-Арслан IV. Первый, противостоявший Байджу в 1256 году, тщетно пытался умаслить Хулагу грубой лестью, которая только возмутила монголов. Наконец, ан-Насир Юсуф, правитель Халеба и Дамаска, послал своего сына аль-Азиза смиренно принести присягу завоевателю. Майяфаракин осадили и взяли в начале 1260 года, во многом благодаря помощи грузинских и армянских союзников Хулагу. Мусульман перебили, христиан пощадили. Аль-Камиля пытали, заставляя есть его собственную плоть, пока он не умер.

В сентябре 1259 года Хулагу повел монгольские войска завоевывать Северо-Западную Сирию. Китбука возглавлял авангард, Байджу — правый фланг, другой доверенный полководец, Сунджак, — левый, а сам Хулагу командовал центром. Он наступал через Нисибин, Харран и Эдессу к Биреджику, где перешел через Евфрат. Сарудж оказал ему сопротивление, но был опустошен. В начале нового года монголы подступили к Халебу. Поскольку тамошний гарнизон отказался сдаться, 18 января город осадили. Султан ан-Насир Юсуф находился в Дамаске, когда разразилась буря. Он надеялся, что присутствие его сына в лагере Хулагу предотвратит угрозу. Поняв, что был не прав, он пошел на еще более унизительный шаг и предложил сделаться вассалом египетских мамлюков. Они обещали ему помощь, но не спешили ее оказать. Тем временем он собрал армию за пределами Дамаска и призвал на помощь своих родственников из Хамы и Керака. Но пока он их дожидался, его офицеры-тюрки составили против него заговор. Он вовремя успел раскрыть их планы, и они убежали в Египет, взяв с собой одного из его братьев. Их дезертирство настолько ослабило армию ан-Насира, что он потерял всякую надежду спасти Халеб.

Халеб храбро защищал дядя ан-Насира Юсуфа Туран-шах, но через шесть дней обстрела стены рухнули, и монголы ворвались в город. Как и везде, мусульман перебили, а христиан оставили в живых, кроме некоторых православных, в чьих церквях не распознали христианские храмы в пылу кровопролития. Цитадель под началом Туран-шаха продержалась еще четыре недели. Когда в конце концов она пала, Хулагу проявил к защитникам неожиданную милость. Туран-шаха пощадили по причине его возраста и отваги, не тронули и его окружение. В руки победителей попали целые горы сокровищ. Хулагу поставил править в Халебе бывшего эмира Хомса аль-Ашрафа, которому хватило ума явиться к монголам, ища их покровительства, еще за несколько месяцев до того. Держать наместника под контролем должны были монгольские советники и монгольский же гарнизон.

Затем на пути из Халеба в Антиохию он наказал крепость Харенк (Харим), так как она отказалась сдаться, если его слово не подтвердит какой-нибудь мусульманин. Взяв крепость с обычной для него резней, Хулагу подошел к самой границе Антиохии. Король Армении и его зять, князь Антиохийский, приехали к нему в лагерь с уверениями в верности. Хетум еще раньше предоставил ему вспомогательные войска и в награду получил долю взятой в Халебе добычи, а сельджукским правителям было приказано отдать Хетуму земле в Киликии, завоеванные его отцом. Боэмунда тоже вознаградили за покорность. Княжеству были возвращены города и крепости, находившиеся в руках мусульман еще со времен Саладина, включая Латакию. Взамен от Боэмунда потребовали поставить в столице греческого патриарха Евфимия вместо латинского. Король Хетум не особенно любил греков, но сам Хулагу понимал, насколько важен греческий элемент в Антиохии. Возможно, что еще больше его убедили в этом дружественные отношения с никейским императором[75].

Латиняне в Акре сочли подобострастие Боэмунда позорным, особенно потому, что была унижена латинская церковь в Антиохии. В королевстве наибольшим влиянием по-прежнему обладали венецианцы, а они снова находились в хороших торговых отношениях с Египтом. Их интересы зависели от торговли с Дальним Востоком, которая шла по южному пути, по Персидскому заливу или Красному морю. Они с растущей озабоченностью взирали на монгольские караванные маршруты через Центральную Азию к Черному морю, где наращивали свое влияние генуэзцы в союзе с греками. Правительство в Акре оглядывалось вокруг в поисках защитника. Было известно, что Карл Анжуйский, брат французского короля, лелеет честолюбивые планы на Средиземноморье и пытается за счет интриг заполучить сицилийский трон. В мае 1260 года к нему отправилось тревожное письмо с рассказом об опасностях, которые влечет за собой нашествие монголов, и просьбой прийти и вмешаться.

К тому времени, когда составлялось это письмо, монголы уже овладели Дамаском. Султан ан-Насир Юсуф даже не пытался защитить свою столицу. Получив известие о падении Халеба и подходе монгольской армии, он бежал в Египет, чтобы искать приюта у мамлюков, потом передумал и был схвачен монголами, когда снова ехал на север. Из Хамы прислали делегацию к Хулагу в феврале 1260 года, предлагая ему ключи от города. Через несколько дней дамасская знать последовала ее примеру. 1 марта Китбука вошел в Дамаск во главе монгольского войска. С ним были король Армении и князь Антиохии. Горожане древней столицы халифата впервые за шесть веков воочию увидели, как трое христианских владык с триумфом едут по их улицам. Цитадель продержалась еще несколько недель, но была взята 6 апреля.

Когда пали три великих города — Багдад, Халеб и Дамаск, казалось, что исламу в Азии пришел конец. В Дамаске, как и везде в Западной Азии, монгольское завоевание означало возрождение местных христиан. Китбука, сам будучи христианином, не делал тайны из своих симпатий. В первый раз с VII века мусульмане внутренней Сирии оказались в роли угнетаемого меньшинства. Они пылали жаждой мести.

Весной 1260 года Китбука разослал войска, чтобы оккупировать Наблус и Газу, но до самого Иерусалима они так и не дошли. Таким образом, франки оказались полностью окружены монголами. Монгольские власти не собирались атаковать франкское королевство при условии, что оно отнесется к ним с достаточным почтением. Те франки, что были помудрее, готовы были постараться не разжигать гнев монголов, но среди них была горячие головы, которых они не могли обуздать. Самым безрассудным из баронов был Жюльен, сеньор Сидона и Бофора, рослый, красивый мужчина, но самовлюбленный и недалекий, не обладавший ни каплей тонкого ума своего деда Рено. Его сумасбродство когда-то уже вынудило его заложить Сидон тамплиерам, у которых он занимал крупные суммы, а дурной характер завлек его в ссору с Филиппом Тирским, который был его дядей. Он был женат на одной из дочерей короля Хетума, но тесть не имел над ним никакого влияния. Войны между монголами и мусульманами, как ему казалось, дали ему хорошую возможность устроить набег из Бофора на плодородную долину Бекаа. Но Китбука не был намерен позволять каким-то налетчикам нарушать только что установленный монгольский порядок. Он послал племянника с небольшим войском наказать франков. Тогда Жюльен позвал на помощь соседей, и они поймали племянника Китбуки в засаду и убили его. Тогда рассерженный полководец выслал армию побольше, которая дошла до Сидона и разграбила город, хотя замок у моря спасся благодаря пришедшим из Тира генуэзским кораблям. Узнав об этом, король Хетум пришел в ярость и винил во всем тамплиеров, которые воспользовались неудачами Жюльена, чтобы прибрать к рукам Сидон и Бофор. Вскоре после Жан II Бейрутский и тамплиеры совершили рейд в Галилею, но встретили столь же суровую реакцию со стороны монгольских союзников.

Однако Китбука не смог осуществить более масштабной кампании. 11 августа 1259 года умер великий хан Мункэ, воюя вместе со своим братом Хубилаем в Китае. Его сыновья были еще молоды и неопытны. Поэтому монголы, находившиеся в Китае, выступали за том, чтобы преемником Мункэ стал Хубилай. Но внутренние земли находились в руках у младшего брата Мункэ Аригбуги, включая Каракорум и главную сокровищницу империи, а он хотел сам сесть на трон. Через несколько месяцев, пока братья маневрировали и пытались разобраться, кто их друзья, а кто враги, весной 1260 года они созвали два курултая, которые выбрали их обоих верховными ханами. Аригбугу поддержало большинство его сородичей, находившихся в Монголии, а Хубилай располагал самой сильной поддержкой среди военачальников. Ни тот ни другой курултай не мог считаться законным в строгом смысле слова, так как на них не были представлены все ветви семьи. Ни одна из сторон не хотела дожидаться, пока Хулагу и князья Золотой Орды и даже дома Чагатая получат известия и пришлют своих представителей. Сам Хулагу выступал за Хубилая, а его сын Джумукур был сторонником Аригбоги. Берке, золотоордынский хан, поддерживал Аригбугу. Только в конце 1261 года Хубилаю удалось разделаться с Аригбугой. Тем временем Хулагу соблюдал осторожность и оставался неподалеку от своей восточной границы, готовый двинуться в Монголию при необходимости. У него были причины для беспокойства. Аригбуга деспотично вмешивался в дела туркестанского ханства, заменил регентшу Эргэнэ-хатун родичем ее мужа Алгу, который затем женился на Эргэнэ и отошел от Аригбуги, что в большой степени помогло Хубилаю победить. Хулагу боялся такого же вмешательства и в собственные владения. Более того, у него ухудшались отношения с сородичами в Золотой Орде. Хулагу и его окружение выказывали явные симпатии к христианам, а хан Берке не менее явно сближался с мусульманами и не одобрял антиисламскую политику Хулагу. Между ними возникли трения на Кавказе, по которому пролегала граница между сферами влияния Берке и Хулагу. Берке и его военачальники непрерывно преследовали христианские племена, а попытки Хулагу утвердить свою власть на северных склонах гор были сорваны внучатым племянником Берке Ногаем, который нанес сокрушительное поражение одной из его армий на реке Терек в 1269 году[76].

Из-за всех этих забот Хулагу пришлось вывести множество войск из Сирии сразу после взятия Дамаска. Китбука остался править страной в весьма сократившимися полномочиями. К несчастью для монголов, их наступление в Палестине спровоцировало одну мусульманскую силу, оставшуюся непобежденной, — египетских мамлюков, и на тот момент мамлюки были в силах принять вызов.

Первый султан мамлюков Айбек находился в неуверенном положении. Чтобы узаконить его, он не только женился на вдовствующей султанше Шаджар ад-Дурр, но и назначил соправителем ребенка, потомка Айюбидов. Но маленький аль-Ашраф Муса ни на что не годился, и вскоре стало понятно, что тратиться на него бессмысленно, а в 1257 году Айбек поссорился с султаншей. Она не желала терпеть оскорбления какого-то выскочки и 15 апреля расправилась с ним руками его же евнухов, которые убили его в бане. Его смерть едва не привела к гражданской войне, так как одни мамлюки требовали возмездия для вдовы, а другие поддерживали ее как символ легитимности. В конце концов верх одержали ее враги. 2 мая 1257 года ее забили до смерти, а султаном сделали пятнадцатилетнего сына Айбека Дур ад-Дина Али. Но юноша не был ни потомком уважаемой династии, ни способным лидером. В декабре 1259 года его низложил один из прежних товарищей его отца Сайф ад-Дин Кутуз, который и стал султаном вместо него. После прихода к власти Кутуза в Египет вернулись некоторые мамлюки, бежавшие в Дамаск из неприязни к Айбеку. В их числе был и Бейбарс.

В начале 1260 года Хулагу отправил посольство в Египет и потребовал от султана подчиниться. Кутуз приказал казнить посла и стал готовиться встретить монголов в Сирии. В этот самый момент вести о смерти Мункэ и междоусобице в Монголии и заставили Хулагу увести большую часть своих сил на восток. Оставшиеся у Китбуки войска намного уступали в численности армии, собранной Кутузом. Помимо самих египтян, в нее вошли остатки хорезмских сил и контингент, присланный эмиром Керака — Айюбидом. 26 июля египетская армия перешла границу и двинулась на Газу; ее авангард возглавлял Бейбарс. В Газе у монголов находились небольшие силы под началом полководца Байдара. Он послал предупредить Китбуку о наступлении врага, но египтяне одолели его, прежде чем подоспела помощь. Китбука в то время находился в Баальбеке. Он сразу же приготовился идти мимо Галилейского моря в долину Иордана, но его задержало восстание мусульман в Дамаске. Они разрушили дома и церкви христиан, и монгольским войскам пришлось восстанавливать порядок. Тем временем Кутуз решил наступать на палестинское побережье и ударить вглубь страны севернее, чтобы иметь возможность перерезать коммуникации Китбуки, если он пойдет в Палестину. Поэтому египетское посольство отправилось в Акру просить разрешения пройти через земли франков и пополнить запасы провианта во время похода, если франки не захотят активно поучаствовать в военных действиях.

Бароны встретились в Акре, чтобы обсудить просьбу мусульман. Они были рассержены на монголов за недавнее разграбление Сидона и не доверяли этой силе с Востока, известной своими лютыми зверствами. Исламская цивилизация была им знакома, и большинство баронов питало куда больше симпатий к мусульманам, чем к местным христианам, которые пользовались такой благосклонностью монголов. Сначала франки хотели было предложить султану вспомогательные войска. Но Великий магистр Тевтонского ордена Анно фон Зангерсхаузен предостерег их, сказав, что было бы неразумно слишком доверяться мусульманам, особенно если они будут опьянены победой над монголами. У Тевтонского ордена было много владений в армянском королевстве, и Анно, вероятно, понимал, чего добивается король Хетум. Его разумная речь возымела некоторый эффект. Бароны отвергли военный альянс с мамлюками, но обещали султану свободный проход по их землям и пополнение запасов для его армии.

В августе султан повел свою армию по приморским дорогам и несколько дней простоял лагерем в садах под Акрой. Нескольких эмиров пригласили в город в качестве почетных гостей, и среди них был Бейбарс, который по возвращении в лагерь сказал Кутузу, что они легко могли бы застать город врасплох и захватить его. Но Кутуз не был готов проявить такое вероломство и не хотел подвергать себя риску возмездия со стороны христиан, пока монголы еще не побеждены. Франков уже начало стеснять такое количество гостей, но их утешало обещание, что мусульмане дадут возможность купить захваченных у монголов лошадей по сниженной цене.

Пока Кутуз стоял под Акрой, до него дошли вести, что Китбука перешел Иордан и вступил в Восточную Галилею. Кутуз без промедления повел армию на юго-восток через Назарет и 2 сентября подошел к Айн-Джалуту, «Источнику Голиафа», где христианская армия разгромила Саладина в 1181 году. На следующее утро подошли монголы. Их конницу сопровождали контингенты грузин и армян, но у Китбуки не хватало разведчиков, а местное население встретило его неприветливо. Он не знал, что целая армия мамлюков уже неподалеку. Кутуз же хорошо сознавал свое численное превосходство. Поэтому он скрыл свои основные силы за ближними холмами и раскрыл только авангард под началом Бейбарса. Китбука попал в его западню. Он ударил всеми своими силами по противнику, которого видел перед собой. Бейбарс стремительно отступил в холмы, горячечно преследуемый монголами, но вдруг вся их армия оказалась в окружении. Китбука сражался как лев. Египтяне дрогнули, и тогда сам Кутуз вступил в битву, чтобы их воодушевить. Но через несколько часов начало сказываться численное превосходство мусульман. Отдельным воинам Китбуки удалось пробиться сквозь вражеское кольцо, но сам он не желал смириться с поражением. С ним почти не было никого из соратников, когда под ним убили коня и самого его взяли в плен. Пленение Китбуки закончило битву. Связанным его привели к султану, который стал насмехаться над нам за этот провал. Полководец отвечал вызывающе, обещал ужасное возмездие победителям и похвалялся, что он-то, в отличие от мамлюкских эмиров, никогда не предавал своего господина. Ему отрубили голову.

Битва при Айн-Джалуте была одной из самых решающих битв истории. Это правда, что в силу событий, произошедших на расстоянии четырех тысяч миль от этих мест, армия монголов в Сирии оказалась слишком малочисленной, чтобы подчинить себе мамлюков без какого-то чудесного везения, и это правда, что если бы вскоре после разгрома монголы прислали бы более крупную армию, все еще можно было бы исправить. Но непредвиденные события, которые случаются в истории, не позволили повернуть вспять то, что решилось при Айн-Джалуте. Победа мамлюков спасла ислам от самой страшной угрозы, с которой ему когда-либо приходилось сталкиваться. Если бы монголы вошли в Египет, в мире не осталось бы великого исламского государства восточнее Марокко. Мусульман в Азии было слишком много, чтобы уничтожить их поголовно, но власть уже не принадлежала бы им. Если бы победил христианин Китбука, то монголы укрепились бы в своих симпатиях к христианам и азиатские христиане пришли бы к власти впервые со времен великих ересей домусульманской эры. Досужие домыслы — раздумывать о том, что случилось бы потом. Историк может лишь рассказать, что случилось на самом деле. Айн-Джалут сделал мамлюкский султанат Египта главной силой на Ближнем Востоке в течение следующих двухсот лет вплоть до подъема империи османов. Он поставил крест на местных азиатских христианах. Усиление мусульманского и ослабление христианского элемента приведет к тому, что вскоре монголы, оставшиеся в Западной Азии, примут ислам. А также он ускорил умирание крестоносных государств, ибо, как предвидел магистр тевтонцев, победившие мусульмане теперь стремились полностью покончить с врагами веры. Через пять дней после победы султан вошел в Дамаск. Айюбид аль-Ашраф, бросивший монголов, снова сел в Хомсе. Бежавший в Египет эмир Хамы, тоже из Айюбидов, вернулся к себе в эмират. Халеб вернули в течение месяца. Хулагу, разгневанный потерей Сирии, ничего не мог поделать, пока не восстановится порядок в самом сердце монгольской империи. В декабре он отправил войска, чтобы вернуть Халеб, но через две недели они были вынуждены отступить, перебив огромное количество мусульман в отместку за смерть Китбуки. Но это было все, чего смог добиться Хулагу, мстя за своего верного друга.

Султан Кутуз отправился в обратный путь покрытый славой. Но хотя предсказания Китбуки о возмездии целиком и не исполнились, очень скоро жизнь показала, насколько правдивы были его насмешки над вероломством мамлюков. Кутуз стал подозревать своего самого энергичного командира Бейбарса, и, когда тот потребовал, чтобы его поставили править Халебом, ему было грубо отказано. Бейбарс не сдал долго раздумывать и тут же начал действовать. 23 октября 1260 года, когда победоносная армия дошла до границы дельты Нила, Кутуз решил устроить себе передышку и поохотиться на зайцев. Он взял с собой нескольких эмиров, включая Бейбарса и некоторых друзей. Как только они удалились от лагеря на порядочное расстояние, один из них подъехал к султану как бы с какой-то просьбой и крепко держал его руку, будто бы собираясь ее поцеловать, а в это время Бейбарс набросился на своего господина сзади и вонзил меч в его спину. Потом заговорщики поскакали в лагерь и объявили, что султан убит. Начальник штаба Актай находился в палатке султана, когда они пришли, и сразу же спросил, кто из них совершил убийство. Бейбарс признался, что он, и Актай усадил его на султанский трон и первым принес ему присягу, а его примеру последовали все военачальники армии. В Каир Бейбарс вернулся уже султаном.

Глава 4. Султан Бейбарс

И предам Египтян в руки властителя жестокого, и свирепый царь будет господствовать над ними.

Книга пророка Исаии, 19: 4

Рукн ад-Дин Бейбарс аль-Бундукдари в то время приближался к пятидесятилетию. Это был уроженец половецких степей, дюжий, смуглокожий и голубоглазый богатырь с громким и звучным голосом. Когда он впервые оказался в Сирии юношей-рабом, его предложили эмиру Хамы, который осмотрел его и счел слишком нескладным увальнем. Но на невольничьем рынке его приметил эмир мамлюков Бундукдар и почувствовал в нем смышленый ум и купил для мамлюкской гвардии султана. С тех пор Бейбарс быстро продвигался по карьерной лестнице, а после его победы над франками в 1244 году считался самым способным из мамлюков. Теперь же он доказал, что является еще и государственным мужем высочайшего калибра, который не позволяет становиться у него на пути никаким соображениям ни чести, ни благодарности, ни милосердия.

Его первой задачей было укрепить свое положение в качестве султана. В Египте его приняли без сомнений, но в Дамаске захватил власть другой эмир-мамлюк по имени Санджар аль-Халаби. Санджар пользовался популярностью в Дамаске; и одновременное наступление монголов на Халеб угрожало вырвать Сирию из-под контроля Бейбарса. Но правители-Айюбиды Хомса и Хамы разбили монголов, а Бейбарс тем временем подступил к Дамаску и разгромил войска Санджара у города 17 января 1261 года. Жители Дамаска бились за Санджара, но Байбарс подавил их сопротивление. Затем он разобрался с Айюбидами. Правителя Керака заманчивыми посулами уговорили признать власть султана и затем тихо устранили. Аль-Ашрафу из Хомса оставили его город вплоть до его смерти в 1263 году, после чего Хомс аннексировали. Только в Хаме одна ветвь династии сумела просуществовать под пристальным надзором в течение еще трех поколений. Бейбарс, кроме того, хотел придать своему правлению религиозную санкцию. Какие-то бедуины привели в Каир темнокожего человека по имени Ахмед, которого объявили дядей покойного халифа. Бейбарс сделал вид, что проверил его родословную, и приветствовал его как халифа и религиозного лидера ислама, но не дал ему никакой реальной власти. Ахмеда, получившего новое имя аль-Хаким, вскоре послали на войну — вернуть Багдад из рук монголов. Когда во время этой попытки, которую Бейбарс поддержал очень слабо, аль-Хаким погиб, халифом номинально стал его сын. Эта невразумительная династия сомнительных Аббасидов сохранялась в Каире до тех пор, пока продолжалось правление мамлюков.

Следующей задачей султана было наказать христиан, помогавших монголам. Особенно ненавистны ему были король Армении Хетум и князь Антиохии Боэмунд. В конце осени 1261 года Бейбарс послал армию овладеть Халебом, чей мамлюкский правитель проявил неподчинение, а также совершить масштабные рейды на территорию Антиохии. На следующее лето его набеги стали заходить еще дальше. Мусульмане разграбили гавань Святого Симеона. Под угрозой оказалась и сама Антиохия, но Хетум обратился к Хулагу и успел прибыть с войском монголов и армян, чтобы ее спасти. Силы монголов на северо-востоке Сирии были еще достаточно велики, чтобы противодействовать Бейбарсу, поэтому он прибег к дипломатии. Хан Золотой Орды Берке к тому времени отрыто перешел в ислам и был готов объединиться с Бейбарсом. Один из двух сельджукских султанов Анатолии — Кей-Кавус, который лишился своих земель из-за альянса между монголами, византийцами и собственным братом Кылыч-Арсланом, бежал к Берке, и затем его послали назад с помощью от Золотой Орды и Бейбарса, а вождя туркменов Карамана, укрепившегося юго-восточнее Коньи, можно было использовать для постоянного давления на армян.

Франки Акры надеялись, что их содействие мамлюкам во времена айн-джалутской кампании убережет их от недружественных посягательств. Но когда Жан Яффский и Жан Бейрутский приехали к нему в лагерь в конце 1261 года, чтобы договориться о возврате пленных франков, захваченных за последние годы, и об исполнении данного султаном Айбеком обещания возвратить Зирин в Галилее или компенсировать его денежной суммой, Бейбарс отказался выслушать их, хотя, как видно, ему нравился Жан Яффский, а пленников вместо этого отправили в трудовые лагеря[77]. В феврале 1263 года Жан Яффский нанес второй визит к султану, который тогда стоял у горы Фавор, и тот обещал ему заключить перемирие и обменяться пленными. Но ни тамплиеры, ни госпитальеры не соглашались отдать находившихся в их руках мусульман, поскольку все они были опытными мастерами и представляли материальную ценность для орденов. Сам Бейбарс был возмущен такой торгашеской жадностью. Он прервал переговоры и пошел на территорию франков. Разграбив Назарет и уничтожив церковь Девы Марии, он внезапно налетел на Акру 4 апреля 1263 года. Под стенами последовал ожесточенный бой, в котором был тяжело ранен сенешаль Жоффруа де Саржин. Но Бейбарс еще не был готов осадить город. Он опустошил окрестности и отступил. Подозревали, что он договорился с Филиппом де Монфором и генуэзцами из Тира, но в последний момент христианская совесть удержала их от предательства.

На границах не прекращались набеги и контрнабеги. Франкские города на приморской равнине находились под непрерывной угрозой. Уже в апреле 1261 года Балиан Ибелин, сеньор Арсуфа, отдал свою сеньорию в аренду госпитальерам, зная, что не в состоянии ее оборонять. В начале 1264 года тамплиеры и госпитальеры согласились объединить силы для захвата крошечной крепости Лизон, древнего Мегиддо, несколько месяцев спустя предприняли совместный рейд на Аскалон, а осенью французские войска, которые содержал Людовик Святой, проникли вплоть до окраин Бейсана к большой своей выгоде. Но в ответ мусульмане так разорили франкские территории южнее Кармеля, что жить там стало небезопасно.

В начале 1265 года Бейбарс выступил из Египта во главе внушительной армии. той зимой монголы вели себя воинственно в Северной Сирии, и первым намерением султана было нанести по ним контрудар. Но он узнал, что его войскам на севере удалось их сдержать. Поэтому он смог использовать свои силы для атаки на франков южнее. Сделав вид, что отправляется на большую охоту в горы за Арсуфом, он внезапно появился перед Кесарией. Город пал сразу же, 27 февраля, но цитадель продержалась еще неделю. Гарнизон капитулировал 5 марта, и ему позволили уйти, но город и замок снесли до основания. Через несколько дней войска Бейбарса подошли к Хайфе. Те жители, которых предупредили заранее, успели бежать на лодках из гавани, бросив и город, и цитадель, которые были уничтожены, а оставшихся жителей перебили. Сам Бейбарс тем временем атаковал великую твердыню тамплиеров в Атлите. Селение за ее стенами сожгли, но сама крепость успешно сопротивлялась. 21 марта султан снял осаду и пошел на Арсуф. Госпитальеры поставили там сильный гарнизон с большими запасами всего необходимого. Внутри замка находилось 270 рыцарей, которые сражались с непревзойденной отвагой. Но нижний город пал 26 апреля, после того как осадные машины султана проломили его стены, а через три дня командир цитадели, потерявший треть своих рыцарей, капитулировал в обмен на обещание, что уцелевшим дадут уйти. Бейбарс нарушил слово и взял их в плен. Утрата двух великих крепостей ужаснула франков и вдохновила трубадура тамплиеров Рико Бономеля на сочинение горестной поэмы, в которой он жаловался, что Христос будто бы радуется унижению христиан.

Теперь пришла очередь Акры. Но ее регент Гуго Антиохийский, который находился на Кипре, уже поспешил по морю со всеми людьми, которых смог собрать на острове. Когда Бейбарс снова двинулся на север от Арсуфа, оказалось, что Гуго высадился у Акры 25 апреля. Египетская армия вернулась домой, оставив войска на завоеванных территориях. Теперь границу было видно из самой Акры. Бейбарс поспешил написать о своих победах Манфреду, королю Сицилии, — с ним египетский двор поддерживал дружбу, начало которой положил еще его отец Фридрих II[78].

Для Бейбарса тот год был удачным. 8 февраля 1265 года в Азербайджане умер Хулагу[79]. Его брат Хубилай наградил его титулом ильхана и дал в наследственное владение земли монголов в Юго-Западной Азии, и хотя его трения с Золотой Ордой и монголами Туркестана, также принявшими ислам, удержали его от возобновления серьезного наступления на мамлюков, однако он все еще был достаточно силен, чтобы помешать мамлюкам нападать на его союзников. В июле 1264 года он созвал свой последний курултай на стоянке возле Тебриза. На нем присутствовали все его вассалы, включая грузинского царя Давида, армянского короля Хетума и антиохийского князя Боэмунда. Хетум и Боэмунд были в немилости у Хулагу, так как в предыдущем году похитили и увезли в Армению Евфимия, православного патриарха Антиохии, которого поставили вместо латинского по требованию Хулагу в 1260 году. После этого патриархом в Антиохии стал латинянин Опизон. Для Хулагу альянс с византийцами был важен с точки зрения сдерживания анатолийских тюрок. Он вел переговоры о том, чтобы прибавить к числу своих жен даму из императорского семейства в Константинополе. Император Михаил выбрал для этой чести свою незаконную дочь Марию, и в Тебриз ее сопровождал патриарх Евфимий, который нашел приют в Константинополе, а на Восток возвратился, конечно же, по явно высказанному приглашению Хулагу. Но монголы по-прежнему проявляли веротерпимость и не позволяли сектантским ссорам между разными христианами мешать их общей политике. Видимо, Боэмунд сумел оправдаться, и Евфимия не приняли назад в Антиохию.

Смерть Хулагу неизбежно ослабила монголов в критический момент. Влияние его вдовы Докуз-хатун обеспечило переход наследства к его любимому сыну Абаге, правителю Туркестана. Но лишь в июне, через четыре месяца после смерти отца, Абага официально сделался ильханом, и прошло еще несколько месяцев, прежде чем была закончена раздача ленов и губернаторств. Сама Докуз-хатун умерла летом, глубоко оплаканная христианами. Тем временем Абаге постоянно угрожали его родичи из Золотой Орды, которые вторглись на его территорию следующей весной. Правительство из Монголии пока не имело возможности вмешиваться в дела Западной Сирии. Бейбарс, дипломатические старания которого в основном и были причиной осложнений ильхана с его северными соседями, смог без помех возобновить свои кампании против христиан.

В начале лета 1266 года, пока армии Абаги были заняты тем, что отражали вторжения хана Берке в Персию, две армии мамлюков выступили из Египта. Одна во главе с самим султаном появилась под стенами Акры 1 июня. Но недавно полки, оставленные там Людовиком Святым, получили подкрепления из Франции. Обнаружив в городе столь сильный гарнизон, Бейбарс развернулся и устроил демонстрацию силы у тевтонской крепости Монфор, а потом внезапно двинулся на Сафед. Из этой огромной крепости тамплиеры господствовали над галилейской возвышенностью. Примерно за четверть века до того там были полностью перестроены оборонные сооружения, а теперь стоял большой гарнизон, хотя многие были набраны из местных христиан или полукровок. Первый штурм султана 7 июля был отбит, так же не повезло ему и со следующими попытками 13 и 19 июля. Затем он объявил через глашатаев, что предлагает полное прощение всем из местных солдат, если они сдадутся. Сомнительно, что многие из них поверили бы его слову, но тамплиеры сразу же стали подозрительны. Начались взаимные упреки, которые затем привели к открытым столкновениям, и сирийцы начали дезертировать. Вскоре у тамплиеров не хватало сил для обороны крепости. В конце месяца они послали сирийского сержанта по имени Лев, которому доверяли, в лагерь Бейбарса с предложением капитуляции. Сириец вернулся с обещанием, что гарнизону позволят беспрепятственно уйти в Акру. Но когда тамплиеры передали замок Бейбарсу на этих условиях, он велел всех их обезглавить. То ли Лев сознательно предал их, то ли нет, неизвестно, но его скорое обращение в ислам свидетельствует против него.

Взятие Сафеда позволило Бейбарсу контролировать Галилею. Затем он атаковал Торон, который пал перед ним почти без борьбы. Из Торона он послал войско уничтожить христианскую деревню Кару между Хомсом и Дамаском, чьих жителей подозревал в сношениях с франками. Взрослых перебили, а детей обратили в рабство. Когда христиане из Акры прислали депутацию с просьбой разрешить им похоронить мертвых, он грубо отказал им, сказав, что если им нужны трупы мучеников, то они найдут их у себя дома. Чтобы выполнить эту угрозу, он двинулся вдоль побережья, убивая всех христиан, которые попадали к нему в руки.

Но и снова Бейбарс не отважился атаковать саму Акру, куда только что прибыл с Кипра регент Гуго. Когда осенью мамлюки отступили, Гуго собрал рыцарей орденов и французов Жоффруа де Саржина и совершил набег по Галилее. Однако 28 октября их авангард попал в засаду, устроенную гарнизоном Сафеда, а местные арабы напали на лагерь франков. Гуго пришлось отступить с тяжелыми потерями.

Пока Бейбарс вел кампании в Галилее, в Хомсе собралась вторая армия мамлюков под командованием самого способного из его эмиров — Калауна. После молниеносного рейда на Триполи, в ходе которого он захватил крепости Кулайят и Хальбу, а также город Арку, который контролировал подступы к Триполи со стороны Баукайи, Калаун поспешил на север, чтобы соединиться с армией аль-Мансура из Хамы. Их объединенные войска затем двинулись на Халеб и оттуда повернули на запад в Киликию. Король Хетум ожидал нападения мамлюков. В 1263 году, узнав о смерти Хулагу, он попытался договориться с Бейбарсом. Египетскому флоту требовался корабельный лес из Южной Анатолии и Ливана. Хетум и его зять Боэмунд контролировали эти леса и надеялись воспользоваться этим обстоятельством для сделки. Но когда они попытались помешать Бейбарсу, они только разожгли его воинственный пыл. Весной 1266 года, зная, что атака мамлюков неминуема, Хетум отправился ко двору ильхана в Тебриз. Пока он находился там, упрашивая монголов прислать помощь, в Киликии разразилась буря. Армянская армия под предводительством двух сыновей Хетума, Левона и Тороса, ждала у Сирийских Ворот, а тамплиеры в Баграсе охраняли ее фланги; но мамлюки повернули на север и перешли горы Аманос возле Сервантикара. Армяне поспешили на перехват, как только они спустились на киликийскую равнину.

Решающая битва произошла 24 августа. Армяне уступали в числе и были разгромлены. Торос погиб, а Левона взяли в плен. Одержав победу, мусульмане ураганом пронеслись по Киликии. Пока Калаун со своими мамлюками грабил Айяс, Адану и Тарс, аль-Мансур повел армию мимо Мамистры в армянскую столицу Сис, где разграбил дворец, сжег собор и перебил около тысячи жителей. В конце сентября победители ушли в Халеб почти с сорока тысячами пленников и огромными караванами с добычей. Король Хетум поспешил от ильхана с небольшим контингентом монголов и обнаружил, что его наследник в плену, столица в руинах, а вся страна — в разрухе. Киликийское королевство так и не оправилось от этой беды. Оно уже никогда не играло активной роли в азиатской политике.

Убрав армян со своего пути, Бейбарс осенью 1266 года послал войска атаковать Антиохию. Но его военачальники насытились грабежом и потеряли былой энтузиазм. Подкупленные Боэмундом и коммуной, они оставили попытки взять город.

Бейбарс пришел в ярость из-за подобной слабости своих офицеров. Сам он не давал франкам передышки. В мае 1267 года он вновь появился перед Акрой. Подняв знамена, захваченные у тамплиеров и госпитальеров, он сумел подобраться к самым стенам, прежде чем его хитрость раскрылась. Он сделал попытку штурма, но ее отразили, и он удовольствовался тем, что разграбил окрестности. В садах вокруг Акры лежали обезглавленные трупы, пока горожане не отважились выйти и похоронить их. Франки прислали к Бейбарсу послов просить перемирия, и он принял их в Сафеде, где весь замок был окружен черепами убитых пленных христиан.

Жизнь в Акре не стала легче и из-за того, что возобновилась война между венецианцами и генуэзцами за контроль над гаванью. 16 августа 1267 года генуэзский адмирал Луккето Гримальди сумел пробиться в порт на двадцати восьми галерах и захватил Мушиную башню, стоявшую в конце волнолома. Но через два дня он отвел пятнадцать кораблей в Тир для починки. В его отсутствие появился венецианский флот в двадцать шесть галер и атаковал оставшихся генуэзцев. Пять генуэзских кораблей погибли в бою. Другие смогли с боем добраться до Тира.

В начале 1268 года Бейбарс снова выдвинулся из Египта. Южнее Акры у христиан оставалось только два владения: крепость тамплиеров Атлит и город Яффа, принадлежавший знатоку законов Жану Ибелину. Жан, к которому мусульмане всегда относились с уважением, умер весной 1266 года. Его сын Ги не пользовался таким же авторитетом. Он надеялся, что султан будет соблюдать перемирие, заключенное его отцом. Вследствие этого, когда египетская армия появилась перед городом 7 марта, он не смог себя защитить. После двенадцати часов сражения Яффа пала перед султаном. Многие горожане погибли, но гарнизону позволили удалиться в Акру целым и невредимым. Замок разрушили, а мрамор и древесину отправили в Каир для строительства новой великой мечети, которую заложил там Бейбарс.

Следующей целью султана стал замок Бофор, которые тамплиеры недавно получили от Жюльена Сидонского. После десяти дней тяжелого обстрела, 15 апреля, гарнизон сдался. Женщин и детей отпустили в Тир, но всех мужчин обратили в рабство. Сам замок Бейбарс велел отремонтировать и поставил там сильный гарнизон. 1 мая армия мамлюков внезапно объявилась у Триполи, но, найдя там надежную оборону, так же внезапно повернула на север. Тамплиеры из Тортосы и Сафиты поспешно обратились к султану с мольбой не тронуть их владений. Бейбарс уважил их просьбу и быстро спустился по долине Оронта. 14 мая он был уже перед Антиохией. Там он разделил свои силы на три части. Одна часть пошла брать гавань Святого Симеона, чтобы таким образом отрезать Антиохию от моря. Вторая двинулась к Сирийским Воротам, чтобы не прислать помощь из Киликии. Основные силы под командованием самого Бейбарса стянулись к городу.

Князь Боэмунд уехал в Триполи, и в Антиохии за главного оставался его коннетабль Симон Мансель, женатый на армянке, родственнице княгини. Городские стены находились в хорошем состоянии, но гарнизон был недостаточен для того, чтобы охранять их по всей длине. Коннетабль опрометчиво вывел войска, чтобы предотвратить окружение города, и был схвачен мамлюками. Они приказали ему добиться капитуляции от гарнизона, но его лейтенанты не стали его слушать. Первый штурм города состоялся на следующий день. Его отбили, и переговоры снова возобновились, но без успеха. 18 мая мамлюки вошли в общую атаку на всех участках стены. В ходе ожесточенного сражения мусульмане проделали брешь там, где укрепления поднимались по склону горы Сильпиус, и хлынули в город.

Последовавшая резня потрясла даже мусульманских летописцев. По приказу эмиров султана городские ворота закрыли, чтобы никто из жителей не мог бежать. Тех, кого находили на улицах, убивали на месте. Других, кто прятался в домах, пощадили, но свои дни они окончили в неволе. Несколько тысяч горожан вместе с семьями бежали под защиту огромной цитадели на вершине горы. Их оставили в живых, но разделили между эмирами. 19 мая султан приказал собрать и распределить добычу. Хотя в последние десятки лет процветание города шло на убыль, Антиохия очень долго оставалась богатейшим из франкских городов, и накопленные ею богатства поражали воображение. Мусульмане нашли там горы золотых и серебряных украшений и столько монет, что их раздавали котелками. Количество пленных не поддавалось осмыслению. В армии султана не осталось ни одного солдата, который не взял бы себе раба, но их все равно оставалось еще столько, что цена мальчика упала до двенадцати дирхемов, а девочки — до пяти. Некоторым богатым горожанам позволили уплатить за себя выкуп. Симона Манселя освободили, и он уехал в Армению. Но многие из ведущих сановников правительства и церкви погибли или сгинули без следа.

Княжество Антиохия, первое из государств, основанных франками в Утремере, просуществовало 171 год. Его уничтожение нанесло страшный удар по престижу христиан и способствовало быстрому упадку христианства в Северной Сирии. Франки были устранены, а у местных христиан жизнь была ненамного лучше. Таково было их наказание за поддержку — нет, не франков, а более опасных врагов ислама — монголов. Город же так и не оправился от разорения. Он еще раньше утратил свое коммерческое значение, ибо, когда граница между империями монголов и мамлюков прошла по Евфрату, торговля из Ирака и Дальнего Востока шла уже не через Халеб, а по монгольской территории и выходила к морю у Айяса в Киликии. Поэтому победители-мусульмане не были заинтересованы в том, чтобы снова заселить Антиохию. Теперь она представляла важность только в качестве пограничной крепости. Многие дома в городе так и остались стоять разрушенными. Иерархи местных церквей перебрались в более оживленные центры. Вскоре уже главным городом и православной, и сирояковитской церкви в Сирии сделался Дамаск[80].

Армения была ослаблена, а Антиохия — уничтожена, и тамплиеры решили, что уже не смогут удержать свои крепости в горах Аманос. Они без борьбы оставили Баграс и замок поменьше Ла-Рош-де-Руссоль. Все, что осталось от княжества, — это город Латакия, который монголы возвратили Боэмунду, а теперь она превратилась в изолированный анклав, как и замок Кусайр, чей сеньор подружился с соседями-мусульманами, и ему позволили остаться там еще на семь лет в качестве вассала султана.

После триумфальной победы над Антиохией Бейбарс ненадолго затих. Некоторые признаки говорили о том, что монголы готовятся к более активным действиям, а еще ходили слухи, что Людовик Святой тоже готовит великий поход. Когда регент Гуго обратился к султану с просьбой о перемирии, тот ответил ему посольством в Акру, которое предложило временно прекратить все враждебные действия. Гуго надеялся на некоторые уступки и попытался угрожать послу Мухи ад-Дину, выстроив перед ним свои войска в боевом порядке, но Мухи ад-Дин только ответил, что во всей его армии меньше людей, чем пленных христиан в Каире. Князь Боэмунд попросил, чтобы и его включили в перемирие. Его оскорбило то, что в своем ответе султан обратился к нему, назвав просто графом, ибо он потерял свое княжество, однако он с радостью согласился на предложенную передышку. Весной 1269 года мамлюки совершали мелкие набеги на христианские земли, но в целом перемирие соблюдалось год.

Тем временем франки пытались привести свой дом в порядок. В декабре 1267 года король Кипра Гуго II умер в возрасте четырнадцати лет, и регент Гуго Антиохийский-Лузиньян унаследовал трон под именем Гуго III. Его короновали в Рождество. Сев на трон, он стал более уверенно править вассалами, так как уже не существовало опасности, что его правление резко закончится с совершеннолетием подопечного. Но он не сумел заставить их отказаться от уверенности в том, что они не обязаны служить в его армии где-либо за пределами королевства. Если он хотел повести войска на материк, ему приходилось набирать людей на королевских землях и добровольцев.

29 октября 1268 года Конрадина Гогенштауфена обезглавили в Неаполе по приказу Карла Анжуйского, у которого он напрасно пытался отнять свое итальянское наследство. Его смерть означала угасание старшей линии королевской династии Иерусалима, которая происходила от королевы Марии по прозвищу Маркиза. Следующий по старшинству шла династия Кипра, происходившая от сестры Марии Алисы Шампанской. Король Гуго предъявил претензию на иерусалимское наследство, и ее по умолчанию признали, назначив его регентом, при этом отодвинув его кузена Гуго де Бриенна, несмотря на то что с точки зрения закона он имел больше прав. Гуго де Бриенн отправился искать удачи во Афинское герцогство и женился на его наследнице. Он не оспаривал прав кузена. Но прежде чем король Гуго надел на свою голову вторую корону, возник вопрос о третьем претенденте. Вторая сестра королевы Марии, Мелисенда де Лузиньян, стала второй женой князя Боэмунда IV Антиохийского, и их дочь Мария еще была жива. Гуго мог претендовать на происхождение от более раннего брака королевы Изабеллы, чем Мария, но тем не менее Мария была на одно поколение ближе к королеве Изабелле. Она предстала перед Высоким судом, утверждая, что право на королевство должно определяться по степени родства с королевой Изабеллой, которая была общим предком Конрадина, Гуго и ее самой. Внучка, утверждала она, имеет приоритет перед правнуком. Гуго ответил, что его бабка королева Алиса была признана регентом как ближайшая наследница и что ее сын король Генрих Кипрский был признан регентом после ее смерти, а после Генриха — его вдова, а потом и сам Гуго как опекун юного Гуго II. Теперь же он представляет линию Алисы. Мария возразила, что произошла ошибка, ее мать Мелисенда должна была сменить Алису в качестве регента. После дебатов, в которых Марию поддержали тамплиеры, адвокаты Утремера удовлетворили претензии Гуго. Если бы они отказали ему, им пришлось бы признать, что раньше они допустили ошибку. Общественное мнение было на их стороне, ибо энергичный и молодой король Кипра, очевидно, был более желательным кандидатом, нежели старая дева. Мария не согласилась с вердиктом. Она заявила официальный протест в день коронации Гуго, а потом отправилась в Италию изложить свое дело перед Римской курией. Она прибыла в Рим во время междуцарствия, но Григорий Х, избранный папой в 1271 году, проявил к ней сочувствие и позволил обратиться к Лионскому собору в 1274 году. Туда же явились делегаты из Акры и заявили, что только Высокий суд Иерусалимского королевства обладает полномочиями определять порядок наследования, и вопрос даже не стали рассматривать. Перед смертью в 1276 году Григорий X устроил дело так, что Мария продала свои права Карлу Анжуйскому. Передача состоялась в марте 1277 года. Принцесса получила тысячу золотых фунтов и аннуитет в четыре тысячи турских ливров. Аннуитет подтвердил Карл II Неаполитанский, но, сколько денег Мария, которая была еще жива в 1307 году, получила на самом деле, неизвестно.

24 сентября 1269 года епископ Лидды от лица патриарха короновал Гуго. Его первая задача состояла в том, чтобы попытаться восстановить какое-то единство его нового королевства. Еще до коронации он сумел уладить старую ссору между Филиппом де Монфором и правительством Акры. После потери Торона Филипп был уже не так горд и уже не так сильно стремился играть в одиночку. Когда Гуго предложил выдать свою сестру Маргариту Антиохийскую-Лузиньян, прелестнейшую девушку своего поколения, замуж за старшего сына Филиппа Жана, Филипп с радостью согласился. Таким образом Гуго смог отправиться в Тир, чтобы короноваться в тамошнем соборе, который после падения Иерусалима был традиционным местом коронации. Вскоре после этого младший сын Филиппа Онфруа женился на Эшиве Ибелин, младшей дочери Жана II Бейрутского. Это примирение между Монфорами и Ибелинами состоялось тем легче, что все предыдущее поколение Ибелинов уже окончило свои дни. Жан Бейрутский умер в 1264 году, Жан Яффский — в 1266-м, а Жан Арсуфский — в 1268-м.

После недавних кампаний Бейбарса единственным леном Ибелинов, который оставался на материке, да и, более того, единственным светским леном во всем королевстве, не считая Тира, был Бейрут, который перешел к старшей дочери Жана Изабелле. Ее выдали за мальчика, короля Кипра Гуго II, который умер еще до осуществления брака. Гуго III надеялся использовать ее в качестве выгодной наследницы, чтобы привлечь каких-нибудь выдающихся рыцарей на Восток. На Кипре Ибелины все еще оставались самым могущественным семейством. Вскоре король заслужил их верность, женившись на другой Изабелле Ибелин, дочери коннетабля Ги[81].

Хотя Гуго удалось примирить своих немногих светских вассалов, заручиться содействием военных орденов, коммуны Акры и итальянцев оказалось не так-то просто. Венеция и Генуя не собирались прекращать свои ссоры по просьбе какого бы то ни было монарха. Тамплиеры и тевтонские рыцари отвергли примирение Гуго с Филиппом де Монфором. Коммуна Акры тоже была недовольна — она завидовала всем милостям, проявленным к Тиру, и не могла смириться с концом монархии, при которой усилилась их собственная власть. Гуго не мог призвать на помощь и кипрских вассалов, чтобы укрепить свою власть. Его попытка сделаться действительным государем была обречена на провал.

Обстоятельства внешней политики тоже не обнадеживали. Тень Карла Анжуйского мрачно нависла над Средиземноморьем. Восток возлагал большие надежды на будущий поход Людовика Святого, но в 1270 году Карл заставил его пойти по другому пути, выгодному ему самому. Смерть Людовика в Тунисе в том же году освободила Карла от единственного человека, который мог оказать на него благотворное влияние и которого он уважал. Карл поддерживал дружеские отношения с султаном Бейбарсом, но враждовал с королем Гуго и в ущерб ему поддерживал претензии Гуго де Бриенна на трон Кипра и Марии Антиохийской — на трон Иерусалима. Надо сказать, Утремеру повезло, что главные планы Карла были направлены против Византии, ибо ни для кого не было тайной, что любой поход, которому Карл будет помогать, в итоге будет преследовать его собственные корыстные интересы.

Однако крестоносный дух еще не совсем умер в Европе. 1 сентября 1269 года король Хайме I Арагонский вышел из Барселоны с мощным флотом спасать Восток. К сожалению, почти сразу же начался шторм, который причинил кораблям такие повреждения, что королю и большей частью флота пришлось вернуться домой. Лишь небольшая эскадра под началом двух внебрачных сыновей короля, инфантов Фернандо Санчеса и Педро Фернандеса, продолжила путь. Они прибыли в Акру в конце декабря, горя желанием сражаться с нехристями. В начале декабря Бейбарс нарушил перемирие с Гуго и с тремя тысячами солдат появился перед Акрой, а остальных спрятал среди холмов. Инфанты хотели сразу же атаковать врага, и понадобилась вся дипломатичность рыцарей военных орденов, чтобы их удержать. Подозревали засаду. Более того, число христианских воинов уменьшилось, так как французы, которыми командовал сенешаль Жоффруа де Саржин, пока не умер той же весной, ушли со своим новым командиром Оливье де Термом и новым сенешалем Робером де Кресеком в набег за Монфор. На обратном пути они заметили мусульманские войска. Оливье де Терм хотел незамеченным проскользнуть между деревьев в Акру, но сенешаль Робер настоял на том, чтобы атаковать врага. Французы попали прямо в западню, устроенную для них Бейбарсом. Очень немногие из них спаслись. Когда акрские войска потребовали, чтобы им дали прийти к ним на помощь, арагонские инфанты, выучившие свой урок, приструнили их. Вскоре после этого они вернулись в Арагон, так ничего и не добившись.

Пусть с Запада не поступала адекватная помощь, пока еще оставалась надежда на Восток. Ильхан Персии Абага, как и его отец Хулагу, был шаманистом с эклектичными взглядами и сильно благоволил к христианам. Со смертью его мачехи-христианки Докуз-хатун ее единоверцы любого толка лишились своего главного друга, однако нашли нового защитника в лице византийской принцессы Марии. Она прибыла ко двору ильхана и обнаружила, что Хулагу уже умер, но сразу же вышла за Абагу, который вскоре проникся к ней глубоким уважением, а все его подданные, называвшие ее Деспина-хатун, почитали ее за доброту и прозорливость. Узнав о благосклонности ильхана, король Арагона и папа Климент IV в 1267 году послали к нему с миссией Жака Аларика де Перпиньяна — сообщить о предстоящем походе арагонцев совместно с королем Людовиком и предложить ему военный альянс. Но Абага, все силы которого шли на войну с Золотой Ордой, отделался только расплывчатыми обещаниями. Тот факт, что он не пришел на помощь Антиохии против мамлюков в следующем году, говорит, что он и не мог сделать ничего большего. Вскоре он встал перед необходимостью вести новую войну — на этот раз с сородичами из дома Чагатая, которые вторглись в его восточные владения в 1270 году и были изгнаны лишь после сокрушительного разгрома при Герате. В следующие два года главной задачей Абаги было вновь наладить сообщение с дядей и господином — великим ханом Хубилаем в Китае. Однако в 1270 году после победы при Герате он написал королю Людовику, обязуясь предоставить ему военную помощь, как только крестоносцы появятся в Палестине. Вместо Палестины король Людовик отправился в Тунис, где монголы не могли ему помочь. Единственное, что ильхан смог действительно сделать для христиан, — это отдать армянскому королю Хетуму взятого в плен мамлюка, выдающуюся фигуру — Шамс ад-Дина Сонкора аль-Ашкара по прозвищу Красный Сокол, которого монголы захватили в Халебе. В обмен за его освобождение Бейбарс согласился отпустить наследника Хетума Левона и заключить перемирие с Хетумом на условии, что армяне уступят ему крепости Аманос, Дарбезак, Бехесни и Рабан. Договор подписали в августе 1268 года. На следующий год Левон, которому позволили совершить паломничество в Иерусалим, вернулся в Армению.

Отец сразу же отрекся в его пользу и ушел в монастырь, где и умер на следующий год. Абага, к которому Левон лично поехал принести присягу, подтвердил королевский титул Левона. Все лето 1270 года Бейбарс сидел тихо, боясь, что ему придется защищать Египет от французского короля. Но для того чтобы ослабить франков, он организовал убийство их главного барона — Филиппа де Монфора. Сирийские ассасины были благодарны султану, чьи победы освободили их от необходимости платить дать госпитальерам, а также они негодовали из-за переговоров франков с монголами, которые уничтожили их главные оплоты в Персии. По просьбе Бейбарса они прислали одного из своих фанатиков в Тир. Там, притворившись новообращенным, он в воскресенье 17 августа 1270 года проник в часовню, где молились Филипп и его сын Жан, и напал на них. Прежде чем успела прибыть помощь, Филипп получил смертельные раны и едва дожил до известия о том, что его убийца схвачен, а наследник в безопасности. Его смерть стала тяжелым ударом для Утремера, ибо Жан, хотя и был предан королю Гуго, своему родственнику, не обладал ни отцовским опытом, ни авторитетом.

После смерти короля Людовика в Тунисе у султана гора свалилась с плеч, так как он в любой момент был готов выступить на помощь тунисскому эмиру. Он знал, что Карла Анжуйского ему бояться нечего. В 1271 году он снова вторгся на территорию франков. В феврале он появился перед Сафитой, «Белым замком» тамплиеров. Маленький гарнизон яростно оборонялся, но затем по совету Великого магистра сдался. Уцелевшим позволили вернуться в Тортосу. Затем султан двинулся на великую крепость госпитальеров Крак-де-Шевалье, или Калат-аль-Хосн. Туда он прибыл 3 марта. На следующий день к нему подошел контингент ассасинов, а также аль-Мансур из Хамы со своей армией. Несколько дней шли проливные дожди и мешали мусульманам подвести осадные орудия к стенам, но 15 марта после недолгого, но сильного обстрела они ворвались в привратную башню внешнего круга стен. В течение двух недель они пробили себе путь во внутренний круг, перебили рыцарей, которых встретили там, и взяли в плен солдат из местных. Многие защитники продержались еще десять дней в большой башне с южной стороны стен. 8 апреля они капитулировали и под охранной грамотой были отпущены в Триполи. Взятие Крака, который не покорился даже Саладину, позволило Бейбарсу овладеть подступами к Триполи. Затем он захватил Аккар, замок госпитальеров южнее Букайи, который пал 1 мая после двух недель осады.

Князь Боэмунд находился в Триполи. Боясь, что город разделит судьбу другой столицы, Антиохии, он обратился к Бейбарсу с просьбой о перемирии. Султан только посмеялся над его трусостью и потребовал, чтобы он оплатил мамлюкам все расходы на их последнюю кампанию. Боэмунду хватило духу отвергнуть столь оскорбительные условия. Тем временем Бейбарс попытался, хотя и безуспешно, атаковать небольшой форт Мараклея, построенный на скале у берега между Буньясом и Тортосой. Его владелец Бартелеми поехал просить помощи у монголов. Бейбарс так рассвирепел из-за неудачи, что уговаривал ассасинов убить Бартелеми по дороге.

В конце мая Бейбарс вдруг предложил Боэмунду перемирие на десять лет без каких-либо условий, помимо того, что при нем останутся последние завоевания. Боэмунд согласился, и султан отправился обратно в Египет. Он задержался только для осады тевтонской крепости Монфор, которая сдалась 12 июня после недельной осады. Теперь у франков не осталось замков во внутренней части страны. Примерно в то же время Бейбарс послал семнадцать кораблей атаковать Кипр, так как узнал, что король Гуго уплыл с острова в Акру. Его эскадра внезапно появилась у Лимасола, но правили ею из рук вон плохо, так что одиннадцать кораблей сели на мель, а экипажи попали в руки киприотов.

Снисходительность султана к Боэмунду объяснялась тем, что прибыл новый крестовый поход. Король Англии Генрих III уже давно дал обет крестоносца, но он успел состариться, и гражданские войны измучили его. Вместо себя он уговорил плыть на Восток своего сына и наследника Эдуарда. Эдуарду было немного за тридцать, это был способный, энергичный и хладнокровный человек, уже проявивший себя настоящим государственным мужем, разбираясь с мятежниками, бунтовавшими против его отца. Услышав о падении Антиохии, он решил отправиться в поход, но планировал его тщательно и методично. К сожалению, хотя многие английские дворяне изъявили желание сопровождать его, один за другим они находили предлоги, чтобы остаться. Имея всего лишь около тысячи человек, принц в конце концов покинул Англию летом 1271 года вместе с женой Элеонорой Кастильской. Его брат Эдмунд Ланкастер, одно время кандидат на сицилийский трон, через несколько месяцев последовал за ним с подкреплениями. Его также сопровождал небольшой контингент бретонцев во главе с их графом и нидерладцев под началом Тедальдо Висконти, архидиакона Льежа. Эдуард намеревался присоединиться к королю Людовику в Тунисе и плыть с ним дальше в Святую землю, но по прибытии в Африку он узнал, что король мертв, а французские войска собрались по домам. Он перезимовал на Сицилии с королем Карлом, чья первая жена приходилась Эдуарду теткой, и следующей весной отплыл на Кипр, а затем в Акру, где высадился 9 мая 1271 года. Там к нему вскоре присоединились король Гуго и князь Боэмунд.

Эдуарда ужаснуло, в каком состоянии находились дела Утремера. Он знал, что тамошняя армия невелика, но надеялся объединить христиан Востока в немалое войско, а затем при помощи монголов нанести серьезный удар по Бейбарсу. В первую очередь его потрясло и возмутило, что венецианцы ведут процветающую торговлю с султаном, предоставляя ему всю необходимую мамлюкам для вооружения древесину и металл, а генуэзцы изо всех сил стараются пролезть в это прибыльное дело и уже прибрали к рукам работорговлю в Египте. Однако когда он упрекнул купцов за то, что они таким образом ставят под угрозу будущее христианского Востока, они показали ему разрешения на эту деятельность, выданные Высоким судом в Акре. Король ничего не мог поделать, чтобы заставить их перестать. Далее, он рассчитывал, что все рыцарство Кипра последует за своим королем на материк. Явилось всего несколько феодалов, да и они утверждали, что пришли как добровольцы, а когда король Гуго потребовал от них оставаться в Сирии до тех пор, пока он сам остается там, их представитель, кузен его жены Жак Ибелин, твердо заявил, что они обязаны ему службой только ради защиты острова.

Также он высокомерно добавил, что королю не следует рассчитывать, что кипрские дворяне и дальше будут воевать на материке, ибо они чаще делали это по призыву Ибелинов, чем каких-либо королей. Однако он намекнул, что, если бы Гуго просил тактичнее, его просьбу, возможно, и выполнили. Споры продолжались до 1273 года, после чего в редком приступе готовности идти на компромисс киприоты согласились остаться на материке на четыре месяца, если король или его наследник лично будут находиться с армией. К тому времени для Эдуарда и его целей уже было слишком поздно.

С монголами английскому принцу повезло не больше, чем с киприотами. Сразу же по прибытии в Акру он отправил посольство к ильхану в составе трех англичан: Реджинальда Расселла, Годфри Уэллса и Джона Паркера. Абага, чьи основные армии воевали в Туркестане, согласился прислать посильную помощь. Тем временем Эдуард ограничился несколькими мелкими набегами недалеко через границу. В середине октября 1271 года Абага выполнил обещание и прислал десять тысяч всадников из своих гарнизонов в Анатолии. Они пронеслись мимо Айнтаба в Сирию, разгромили туркменские войска, защищавшие Халеб. Мамлюкские гарнизоны Халеба бежали от них в Хаму. Они продолжили путь мимо Халеба в Мааррат-ан-Нуман и Апамею. Местные мусульмане запаниковали. Но Бейбарс, находившийся в Дамаске, не особо встревожился. С ним была крупная армия, также он вызвал подкрепления из Египта. Когда он двинулся на север 12 ноября, монголы повернули назад. Они были недостаточно сильны, чтобы встретиться с мамлюками, надвигавшимися своей полной силой, притом что их тюркские вассалы в Анатолии взбунтовались. Монголы ушли за Евфрат, нагруженные добычей.

Пока монголы отвлекали Бейбарса, Эдуард повел франков за гору Кармель в набег на равнину Шарон. Его войска были слишком малочисленны, чтобы даже пытаться штурмовать мамлюкскую крепость Какун, охранявшую проход через горы. Чтобы отвоевать хотя бы какие-то земли, требовалось более значительное вторжение монголов и более крупный поход. К весне 1272 года принц Эдуард понял, что зря теряет время. Все, что он мог сделать с такими недостаточными силами и столь малым числом союзников, — это добиться перемирия, которое хотя бы на время убережет Утремер от посягательств. Бейбарс со своей стороны был готов договориться. Жалкие остатки франкского королевства и так были бессильны перед ним, если только ему не помещали бы внешние осложнения. В военном отношении его первой задачей было оттеснить монголов, а затем сорвать их планы дипломатической игрой в Анатолии и степях.

Пока султан не чувствовал себя уверенно на этом фронте, ему не стоило предпринимать усилий, нужных для покорения последних франкских крепостей. Между тем он должен был предотвратить вмешательство с Запада и с этой целью поддерживал добрые отношения с Карлом Анжуйским, единственным монархом, который мог оказать действенную помощь Акре. Но главной мечтой Карла было завоевать Константинополь. Сирия пока что представляла для него вторичный интерес. Он уже неясно обдумывал, как присовокупить Утремер к своей будущей империи. Поэтому он не хотел, чтобы Утремер погиб, но не делал ничего, что могло бы усилить власть короля Гуго, которого он когда-нибудь надеялся сменить. Карл хотел быть посредником между Бейбарсом и Эдуардом. 22 мая 1272 года в Кесарии было подписано перемирие между султаном и правительством Акры. Договор гарантировал королевству на десять лет и десять месяцев владение всеми его землями, которые принадлежали ему на тот момент и состояли главным образом из узкой полосы равнины от Акры до Сидона, а также право беспрепятственно пользоваться паломнической дорогой в Назарет. Графство Триполи было защищено перемирием от 1271 года.

Было известно, что принц Эдуард хочет вернуться на Восток во главе более крупного крестового похода. Поэтому, несмотря на перемирие, Бейбарс решил его устранить. 16 июня 1272 года ассасин, переодетый местным христианином, проник в комнату принца и ударил его отравленным кинжалом. Рана оказалась не смертельной, но Эдуард несколько месяцев серьезно болел[82]. Султан поспешил отмежеваться от этого покушения и поздравил принца с успешным избавлением от смерти. Как только Эдуард поправился, он приготовился плыть домой. Большая часть его соратников уже уплыла. Отец его находился при смерти. Его собственное здоровье пошатнулось, за морем ему делать было нечего. Он покинул Акру 22 сентября 1272 года и вернулся в Англию, чтобы стать королем.

Архидиакон Льежский, сопровождавший Эдуарда в Палестину, уехал еще предыдущей зимой, получив неожиданную новость о своем избрании римским папой. В качестве понтифика Григорий X никогда не терял интереса к Палестине и всеми силами стремился оживить крестоносный дух. Его призывы к народам идти в крестоносцы и воевать на Востоке распространились по всей Европе вплоть до Финляндии и Исландии. Возможно, они добрались даже до Гренландии и берега Северной Америки. Но ответа не было. Тем временем он велел подготовить ему отчеты, которые объяснили бы, почему общественное мнение настроено так враждебно. Эти отчеты были составлены тактично, и ни один из них не касался той фундаментальной проблемы, что сама идея крестового похода была опорочена. Теперь, когда церковь обещала духовные награды за войну с греками, альбигойцами и Гогенштауфенами, священная война превратилась в простой инструмент узкой и агрессивной папской политики; и даже верные сторонники папства не понимали, зачем им с такими сложностями и неудобствами ехать на Восток, когда есть столько возможностей заслужить себе райское блаженство в менее обременительных кампаниях.

Хотя в присылаемых папе докладах и не критиковалась его политика, они были достаточно откровенны, чтобы указать ему на недостатки церкви. Четыре подобных документа заслуживают нашего рассмотрения. Во-первых, это Collectio de Scandalis Ecclesiae, «собрание церковных проступков», вероятно написанное францисканцем Гвибертом из Турне, где хотя и упоминался вред, который нанесли крестовым походам ссоры королей и дворян, но главной темой была продажность духовенства и злоупотребления индульгенциями. Пока прелаты тратили деньги на чистокровных коней и ручных мартышек, их агенты собирали деньги, оптом освобождая людей от крестоносных обетов. Священники не желали вносить свою лепту в налоги, взимаемые для оплаты крестовых походов, даже когда Людовик Святой, к их общей ярости, отказался дать им освобождение. Между тем народ снова и снова облагался поборами на походы, которые так никогда и не состоялись.

Доклад, присланный епископом Ольмюца Бруно, подошел к вопросу с другой стороны. Бруно тоже говорил о скандалах в церкви, но он был политиком. По его мнению, Европе нужен мир и общая реформа, но этого может добиться только сильный император. Он намекал, что на эту роль годится его господин, чешский король Отакар. Крестовые походы на Восток, утверждал он, бессмысленны и устарели. Поход следует направить против язычников на восточных границах империи. Рыцари Тевтонского ордена плохо выполняют эту работу по причине своей алчности и честолюбия, но если бы ее направил в верное русло какой-то подходящий монарх, она принесла бы финансовые и религиозные плоды.

Гийом из Триполи, доминиканец, живший в Акре, представил папе более конструктивный и не столь лично заинтересованный меморандум. Гийом не питал особых надежд на священную войну на Востоке, если бы ею руководили из Европы, но он находился под впечатлением от пророчеств о близком конце ислама и верил, что его уничтожат монголы. Пришло время миссионеров. Принадлежа к ордену проповедников, он верил в силу увещеваний. Он был убежден, что Восток можно завоевать не мечом, а словом. В этом его поддерживал и куда более великий мыслитель — Роджер Бэкон[83].

Самый исчерпывающий отчет поступил от другого доминиканца, бывшего генерального магистра ордена Гумберта Романского. Его Opus Tripartitum, «Труд в трех частях», был написан в преддверии Вселенского собора, на котором предполагалось обсудить крестовый поход, греческую схизму и реформу церкви. Гумберт не верил в обращение мусульман, хотя обращение евреев считал божественно предначертанным, а восточных язычников — осуществимым. Он утверждал, что существует настоятельная необходимость в новом крестовом походе на Восток. Он говорил о пороках, которые не дают человеку отправиться в Святую землю: о лени, жадности и трусости. Он сокрушался о том, что они не покидают дома из любви к нему, о влиянии женщин, которые стараются привязать человека к дому. Но что хуже всего, мало кто уже верил теперь в обещанные крестоносцам духовные награды. Это неверие, о котором с печалью сообщает Гумберт, и в самом деле встречалось весьма часто. Оно было темой множества народных поэм, и многие трубадуры откровенно пели о том, что Богу крестовые походы больше ни к чему. Гумберт давал рекомендации о том, как побороть такие настроения и возбудить в народе новый энтузиазм, но от них было мало толку. Бессмысленно было и дальше списывать все на то, что унижения и неудачи полезны для души, как верил Людовик Святой. Слишком поздно было стараться убедить людей в том, что крестовый поход — наилучший способ искупить грехи. Отчасти могла бы помочь реформа церкви, за которую активно выступал Гумберт. Но в качестве практического руководства по изменению общественного настроя советы Гумберта стоили немногого. Вследствие этого и все его рекомендации по сбору крестового похода были преждевременными. Он предполагал составить целую программу молитв, постов и церковных ритуалов; как следует изучить историю; созвать комиссию из благочестивых и опытных советников; набрать регулярную армию крестоносцев. Что же касается финансов, то Гумберт намекал, что методы сбора денег, которых придерживалась курия, не пользовались особой популярностью. Он считал, что будет лучше с точки зрения морального и материального результата, если церковь продаст часть своих огромных сокровищ и декоративных излишеств. Но в этом должны участвовать и церковь, и государи.

Вооруженный этими многочисленными, но не слишком воодушевляющими советами, Григорий X созвал собор в Лионе. Его заседания открылись в мае 1274 года. Немало людей явилось с Востока во главе с Полем де Сеньи, епископом Триполи. Присутствовал и Гийом де Божё, недавно избранный Великим магистром тамплиеров. Но короли христианского мира проигнорировали отосланные им настоятельные приглашения. Не приехал и Филипп III, король Франции, и даже Эдуард I, на которого Григорий особенно рассчитывал, сослался на домашние заботы. Явился только Хайме I Арагонский, словоохотливый старик, чей первый восточный поход кончился ничем, но он с искренней удалью хотел отправиться на поиски новых приключений. Но вскоре разговоры ему наскучили, и он поспешил обратно в объятия любовницы — дамы Беренгарии. Делегаты византийского императора Михаила обещали добиться подчинения Константинопольской церкви Риму, ибо Михаил пришел в ужас от планов Карла Анжуйского. Но выполнить это обещание было невозможно, так как подданные императора не желали об этом и слышать. Несостоявшаяся церковная уния была единственным успехом собора. В реформе церкви он тоже не пришел ни к каким важным результатам, и, хотя все охотно разглагольствовали о крестовом походе, никто не выступил с конкретными предложениями о том, как его осуществить.

Но тем не менее Григорий упорствовал в стремлении заставить правителей Европы выполнить принятые собором богоугодные решения. В 1275 году Филипп III взял крест. Позднее в том же году Рудольф Габсбург последовал его примеру в обмен на обещание, что папа коронует его в Риме. Тем временем Григорий старался подготовить Святую землю для прибытия крестового похода. Он приказал восстановить крепости и прислать наемных солдат, больше и лучшего качества. Видимо, по личному опыту он заключил, что на правительство короля Гуго нечего надеяться. Поэтому он благосклонно выслушал притязания Марии Антиохийской и уговорил ее продать свои права Карлу Анжуйскому, от которого хотел, чтобы тот активнее интересовался делами Утремера не только ради благополучия самих Заморских земель, но и чтобы отвлечь Карла от византийских замыслов. Но все планы Григория окончились ничем. Когда он отдал Богу душу 10 января 1276 года, крестовый поход на Восток и не думал начинаться.

Король Гуго на Кипре смотрел на вещи более трезвым взглядом. Он не ждал и не желал никакого похода, но всего лишь хотел сохранить перемирие с Бейбарсом. Однако перемирие не слишком облегчило его положение. В 1273 году он потерял контроль над главным леном на материке — Бейрутом. Его сеньория после смерти Жана II Ибелина перешла к его старшей дочери Изабелле, вдовствующей королеве Кипра, которая осталась девой-вдовой в 1267 году. Ее девственность продержалась недолго. О ее свободных нравах, и в частности связи с Жюльеном Сидонским, пошла такая слава, что папе пришлось выпустить особую буллу, которая настоятельно увещала ее повторно выйти замуж. В 1272 году она отдала свою руку и сеньорию англичанину Хамо Лестранжу[84], то есть Чужеземцу, по-видимому одному из спутников принца Эдуарда. Он не доверял королю Гуго и на смертном одре в следующем году отдал жену с ее леном на попечение Бейбарсу. Когда Гуго попробовал увезти вдову на Кипр, чтобы отдать ее за кандидата по своему выбору, султан сразу же привел ему заключенный с Хамо договор и потребовал вернуть даму. Высокий суд не поддержал короля. Ему пришлось возвратить Изабеллу в Бейрут, где для ее защиты поставили стражу из мамлюков. Лишь через много лет после смерти Бейбарса Гуго вновь получил контроль над леном. До своей смерти около 1282 года Изабелла еще дважды выходила замуж, после чего Бейрут перешел к ее сестре Эшиве, жене Онфруа де Монфора, который был верным другом короля.

Следующую неудачу Гуго потерпел с графством Триполи. Боэмунд VI, последний князь Антиохийский, умер в 1275 году, оставив сына Боэмунда, которому было около четырнадцати лет, и еще более юную дочь Люсию. Король Гуго как ближайший взрослый наследник Антиохийского дома потребовал себе регентство Триполи. Но вдовствующая принцесса Сибилла Армянская сразу же приняла эту обязанность на себя, как того требовал от нее семейный обычай. Когда Гуго прибыл в Триполи, чтобы заявить свои права, оказалось, что юного Боэмунда VII уже отослали ко двору его дяди, короля Армении Левона III, и что от имени Сибиллы городом управляет Бартелеми, епископ Торстосский, принадлежавший, видимо, к известному антиохийскому семейству Мансель. Никто в Триполи не поддержал Гуго, ибо епископ Бартелеми в тот момент пользовался большой популярностью. Он был заклятым врагом епископа Триполи Поля де Сеньи, дяди Боэмунда VI по материнской линии, и всех римлян, которые переселились в графство по приглашению его и Люсьены. С одобрения местной знати Сибилла и Бартелеми казнили нескольких римлян, а остальных выслали. К сожалению, епископа Поля поддерживали тамплиеры, с магистром которых он свел знакомство на Лионском соборе. Когда Боэмунд VII прибыл из Армении в 1277 году, чтобы взять правительство на себя, он встал перед лицом непримиримой враждебности ордена.

Только на севере, в Латакии, Гуго пользовался некоторым авторитетом. Латакия — единственное, что оставалось от Антиохийского княжества, и Бейбарс считал, что ее не касаются договоры с Триполи и Акрой. Его армии окружили ее, и горожане напрямую обратились к королю Гуго. Он смог договориться о перемирии с султаном, который отозвал войска в обмен на ежегодную выплату дани в двадцать тысяч динаров и освобождение двадцати пленных мусульман.

Вскоре проблемы Гуго распространились и на Акру. Тамошняя коммуна всегда противилась его прямому правлению, а орден Храма, недовольный его примирением с Монфорами и выступавший против его прихода к власти, постепенно становился все враждебнее к нему. Госпитальеры, на чье расположение он мог бы рассчитывать, ослабели вследствие потери своего оплота в Краке. Из крупных замков у них оставался только Маркаб на горе, смотревшей на Баньяс. Уже в 1268 году Великий магистр Гуго де Ревель писал, что у ордена всего триста рыцарей в Утремере вместо десяти тысяч, как в старину. Но тамплиеры пока еще владели своей штаб-квартирой в Тортосе, а также Сидоном и огромной крепостью Атлитом, а их банковские связи со всем левантийским миром только упрочивали их могущество. Тома Берар, Великий магистр ордена с 1256 по 1273 год, когда-то был верен регентам Кипра, и, хотя Гуго вызывал у него неприязнь, он никогда не бросал ему открытого вызова. Но его преемник Гийом де Боже был человеком из другого теста. Он состоял в родстве с королевским домом Франции и был человеком гордым, честолюбивым и энергичным. Когда его избрали, он находился в Апулии, во владениях своего кузена Карла Анжуйского. Два года спустя он прибыл на Восток, твердо намеренный содействовать проектам Карла и потому с самого начала противостоявший королю Гуго.

В октябре 1276 года тамплиеры приобрели деревню под названием Ла-Фоконнери в нескольких милях южнее Акры у ее сеньора Тома де Сен-Бертена и намеренно не испросили на то согласия короля. Все жалобы Гуго остались без внимания. Разгневанный и орденами, и коммуной, и торговыми колониями, он твердо решил предоставить неблагодарное королевство его судьбе. Он внезапно собрал вещи и уехал в Тир, намереваясь плыть оттуда на Кипр. Акру он оставил, не назначив бальи. Тамплиеры и венецианцы, тесные союзники, возликовали из-за его отъезда. Но патриарх Томмазо ди Лентино, госпитальеры и тевтонские рыцари, а также коммуна и генуэзцы были ошеломлены и послали в Тир депутацию упросить его хотя бы назначить наместника. Сначала Гуго был слишком зол, чтобы их слушать, но в конце концов, вероятно по просьбе Жана де Монфора, назначил бальи Балиана Ибелина, сына Жана Арсуфского, и судей для королевских судов. Сразу же после этого, ночью, он отплыл на Кипр, ни с кем не попрощавшись. С Кипра он написал папе, оправдывая свои действия.

Перед Балианом встала трудная задача. На улицах Акры шли стычки между мусульманскими купцами из Вифлеема, которым покровительствовали тамплиеры, и несторианскими из Мосула, которых пригрели госпитальеры. Вражда снова обострилась между венецианцами и генуэзцами. Только при помощи патриарха и госпитальеров можно было хоть как-то править городом.

В 1277 году состоялась окончательная продажа прав Марии Антиохийской Карлу Анжуйскому. Карл тут же возложил на себя титул иерусалимского короля и послал Рожера ди Сан-Северино, графа Марсико, с вооруженным войском в Акру, назначив его своим бальи. Благодаря помощи тамплиеров и венецианцев Рожер смог высадиться в Акре, где показал верительные бумаги за подписью Карла, Марии и папы Иоанна XXI. Балиан Ибелин оказался в чрезвычайно затруднительном положении. Он не получал указаний от короля Гуго и знал, что тамплиеры и венецианцы готовы с оружием в руках выступить за Рожера, тогда как ни патриарх, ни госпитальеры, со своей стороны, не обещали ему вмешаться. Во избежание кровопролития он отдал цитадель анжуйцам. Рожер водрузил на ней знамя Карла и провозгласил его королем Иерусалима и Сицилии, а затем приказал баронам королевства присягнуть ему как королевскому бальи. Бароны колебались, но не столько из любви к Гуго, сколько из нежелания соглашаться с тем, что трон можно так просто передавать кому попало без решения Высокого суда. Ради сохранения хотя бы какой-то законности они послали делегатов на Кипр спросить, не освободит ли Гуго их от данной ему клятвы. Гуго промолчал. Наконец Рожер, который чувствовал себя уверенно, пригрозил конфисковать имения тех, кто не принесет ему присягу, но дал время еще раз обратиться к Гуго. Это тоже оказалось бесполезным, так что бароны покорились Рожеру. Вскоре после этого Боэмунд VII признал его законным бальи. Рожер назначил на главные посты королевства французов из приближенных Карла. Эд де Пуалешьен стал сенешалем, Ришар де Неблан — коннетаблем, а Жак Видаль — маршалом.

Эти перестановки сыграли на руку Бейбарсу. Он мог положиться на то, что порученцы Карла не будут ни разжигать новый крестовый поход, ни вести интриги с монголами. С этим чувством безопасности он был готов дать Утремеру еще несколько лет. А тем временем он получил возможность нанести удар по ильхану. Абага осознавал опасность и стремился заключить альянс с Западом. В 1273 году он отправил в Акру послание, адресованное Эдуарду Английскому, с вопросом, когда состоится его следующий крестовый поход. Его доставил в Европу доминиканец Давид, капеллан патриарха Томмазо ди Лентино. Эдуард послал Абаге сердечный ответ, в котором сожалел, что ни он, ни папа пока не решили, когда будет очередная экспедиция на Восток. На следующий год монгольские посланники явились на Лионский собор, и двое из них крестились по католическому обряду у кардинала Остии, будущего Иннокентия V. Однако они вновь получили от папы и его курии дружелюбные, но уклончивые ответы. Осенью 1276 года ильхан совершил еще одну попытку. Два грузина, братья Иоанн и Иаков Васели, высадились в Италии, чтобы побывать у папы, имея приказ отправиться дальше, к королям Франции и Англии. Они везли личное письмо от Абаги Эдуарду I, в котором тот извинялся за то, что в 1271 году не смог оказать более эффективной помощи. Ни один из этих дипломатических актов не принес никакого плода. Король Эдуард искренне надеялся отправиться в новый крестовый поход, но ни он, ни король Франции Филипп III пока не были к этому готовы. Папская курия находилась под зловещим влиянием Карла Анжуйского, который не любил монголов, потому что они были друзьями его врагов — византийцев и генуэзцев, и вся политика которого основывалась на договоренностях с Бейбарсом. Папы оптимистично надеялись принять монголов в лоно своей церкви, но не понимали, что обещанного воздаяния в раю ильхану было недостаточно. Даже просьбы Левона III, короля Армении, который одновременно был верным вассалом ильхана и находился в церковном общении с Римом, не могли подвигнуть папство к оказанию какой-то практической помощи.

А Бейбарс мог приступить к осуществлению своих планов, не боясь интервенции с Запада. Весной 1275 года он лично повел набег в Киликию, где разграбил равнинные города, но не добрался до Сиса. Через два года он решил вторгнуться в Анатолию. Султаном сельджуков был тогда ребенок Кей-Хосров III. Главная власть в государстве принадлежала его министру, или хранителю печатей, Сулейману Перване, но он был не в состоянии контролировать набиравшие силу местные эмираты, самым важным из которых был Караман. Ильхан сохранял неопределенный протекторат над султанатом, обеспечивая его присутствием значительного монгольского гарнизона. 18 апреля 1277 года мамлюки разгромили этот гарнизон при Эльбистане. Через пять дней Бейбарс вошел в Кесарию Мазаку. Министр султана Сулейман и караманский эмир поспешили поздравить победителя, но Абага встревожился и сам повел монгольские войска форсированным маршем в Анатолию. Бейбарс не стал дожидаться его и ушел в Сирию. Абага быстро вернул себе контроль над сельджукским султанатом. Изменника Сулеймана поймали и казнили, и, по слухам, на пиру ильхану подали блюдо из его тушеной плоти.

Бейбарс ненадолго пережил свою анатолийскую авантюру. О его смерти ходили разные слухи. По некоторым хроникам, он умер от ран, полученных в недавней кампании, по другим, выпил лишком много кумыса — перебродившего кобыльего молока, которое популярно у турок и монголов. Но по самой распространенной версии, отравленный кумыс ему поднес правитель Керака аль-Кахир из Айюбидов, сын ан-Насира Дауда. С аль-Кахиром была его армия, и он оскорбил султана, а потом по беспечности выпил из той же чаши, где находился яд, не ополоснув ее. Бейбарс умер 1 июля 1277 года.

Его смерть освободила христианство от величайшего врага со времен Саладина. Когда Бейбарс стал султаном, франкские владения простирались вдоль побережья от Газы до Киликии, и великие крепости во внутренней части страны защищали их от востока. За семнадцать лет своего правления он зажал франков в нескольких приморских городах — Акре, Тире, Сидоне, Триполи, Джебейле и Тортосе, а также изолированной Латакии и замках Атлит и Маркаб. Он не дожил до их полного уничтожения, но сделал его неизбежным. Он почти не обладал теми личными качествами, благодаря которым Саладин завоевал уважение даже врагов. Бейбарс был жесток, вероломен и ненадежен, груб и резок в речах. Его подданные не могли любить его, но восхищались им, и не без причины, ибо он был блестящим полководцем, тонким политиком и мудрым правителем, быстрым и скрытным в решениях и дальновидным в целях. Несмотря на рабское происхождение, он был покровителем искусств и активным строителем, который много потрудился для украшения своих городов и восстановления крепостей. Он был злым человеком, но одним из величайших правителей своего времени.

Часть четвертая. Конец Утремера

Глава 1. Коммерция Утремера

От обширности торговли твоей внутреннее твое исполнилось неправды.

Книга пророка Иезекииля, 28: 16

На протяжении всей истории Утремера вопрос прямого соперничества между христианством и исламом нередко размывался или уходил на второй план из-за соображений экономической выгоды. Франки основали свои колонии в тех местах, которые издавна считались богатыми и через которые проходили некоторые из важнейших торговых путей мира. Финансовые и коммерческие амбиции европейских поселенцев и их союзников порой шли против религиозного патриотизма, и нередки бывали случаи, когда самые базовые человеческие потребности принуждали их искать дружбы с соседями-мусульманами.

Когда начинался Первый крестовый поход, им двигали не коммерческие мотивы. Новое движение поначалу обеспокоило итальянские морские города, чьи торговцы, как никто другой, отличались завидной предусмотрительностью в деле зарабатывания денег, так как война могла нарушить их торговые связи со средиземноморскими мусульманами. И лишь когда крестовый поход доказал свою успешность и франки обосновались в Сирии, итальянцы предложили свою помощь, осознав, что новые колонии могут принести им выгоду. Говоря об экономических мотивах крестоносцев, ими двигало скорее желание мелких дворян Франции и Нидерландов приобрести поместья и стремление крестьян тех же стран вырваться со своих безрадостных, нищих домов с наводнениями и голодом последних лет и поселиться в сказочно богатых краях. Многие простые люди не видели различия между этим миром и иным. Они путали земной Иерусалим с небесным и ожидали найти там город, мощенный золотом, текущий молоком и медом. Они обманулись в своих надеждах, но отрезвление происходило медленно. Городская цивилизация Востока и его более высокий уровень жизни производил на паломников впечатление достатка и роскоши, о которых, возвратившись домой, они рассказывали друзьям. Но шло время, и рассказы становились все менее радужными. После Второго похода уже не было массового движения среди западноевропейских крестьян с целью обрести новый дом на Святой земле. Авантюрного склада дворяне еще отправлялись на Восток, чтобы сколотить себе состояние, но одной из проблем в организации уже поздних походов как раз и было отсутствие экономических стимулов.

В действительности франкские провинции Утремера от природы не отличались богатством. Там встречались плодородные районы, например Изреельская, Шаронская и Иерихонская равнины, узкая полоска берега между Ливанскими горами и морем, долины Аль-Букайи и Антиохии. Но по сравнению с территориями за Иорданом, Хаураном и долиной Бекаа Палестина была бедной и неплодородной. Трансиордания представляла двойную ценность для франков: и ее хлебородными полями, и тем, что обеспечивала контроль над дорогой из Дамаска в Египет. Не всегда Иерусалимскому королевству было легко прокормиться без помощи Трансиордании. Если случался неурожай, зерно приходилось покупать у мусульманской Сирии. В последние десятилетия Утремера, когда владения франков сузились до городов на полоске побережья, зерно всегда приходилось ввозить.

Зато других продуктов хватало. В горах паслось множество овец, коз и свиней. Вокруг всех городов зеленели сады, огороды и пышные оливковые рощи. Более того, возможно, что оливковое масло в небольших количествах экспортировалось на Запад, да и редкие палестинские фрукты, такие как сладкий лимон или гранат, иногда можно было увидеть на обеденном столе у итальянских богачей[85].

Было, однако, несколько продуктов, которые Утремер мог вывозить в довольно большом количестве и получать ощутимый доход. Самым важным из них был сахар. Прибыв в Сирию, крестоносцы увидели, что во многих прибрежных районах и в долине Иордана разводят сахарный тростник. Они тоже стали культивировать его и научились у местных процессу изготовления сахара из тростника. В Акре была огромная сахарная фабрика, да и в большинстве приморских городов было свое сахарное производство. Главным центром индустрии был Тир. Почти весь сахар, который потребляли в Европе в XII и XIII веках, привозился из Утремера. Второй статьей экспорта были всевозможные ткани. Шелковичного червя разводили в районе Бейрута и Триполи еще с конца VI века, а на палестинских равнинах растили лен[86]. Шелковые ткани продавали на экспорт. Аксамит производили в Акре, Бейруте и Латакии, а Тир славился тканью, которую называли зендадо или сендаль. Лен из Наблуса славился не только на Востоке. В моде была одежда, окрашенная пурпурной краской из Тира. Но итальянцы могли покупать шелка и лен и на рынках Сирии и Египта, где наличных запасов было больше, а цены — часто ниже. Так же обстояло дело и со стеклом. Евреи разных городов, особенно в Тире и Сидоне, производили стекло на экспорт, но им приходилось конкурировать со стекольщиками из Египта. Дубильни, скорее всего, удовлетворяли только местные потребности, но керамические изделия порой шли на экспорт.

В Египте издавна был рынок сбыта для древесины. С самых древних веков египетский флот строился из корабельного леса, привозимого из Ливана и с холмов южнее Антиохии, а кроме того, египтянам требовалось большое количество древесины для строительства зданий. Войны между Египтом и государствами крестоносцев редко надолго прерывали эту торговлю. Возле Бейрута были железные рудники, но добываемого там железа, вероятно, не хватало для экспорта[87].

Вывозились некоторые травы и пряности. Самой главной была мелисса лекарственная. Так как в Европе ее в основном использовали в богослужебной практике, мелисса из Святой земли была особенно популярна. В XII веке ее растили в огромных количествах возле Иерусалима. Но вырастить урожай было нелегко, ибо она нуждалась в дорогостоящем поливе. После повторного завоевания Иерусалима мусульманами в конце века ее культивация зачахла и вскоре совсем забылась.

Куда больше дохода приносила правителям Утремера торговля, которая шла через страну. В средневековой Европе все большим спросом пользовались восточные товары: пряности, краски, ароматная древесина, шелк и фарфор, а также товары из мусульманских стран у границ Утремера. Но эта торговля неизбежно зависела от политической обстановки в Азии. Когда крестовые походы начинались, в основном дальняя восточная торговля шла по морю через Индийский океан и вверх по Красному морю в Египет, влекомая богатством египетских городов и безопасностью правления Фатимидов, далеко отклонившись от прежнего пути через Персидский залив в Багдад. Сирийские порты обслуживали только экспорт местных товаров, например индиго из Ирака или дамасской стали и разнообразных специй из Южной Аравии, которую доставляли на караванах, а не кораблях. Локальные войны, последовавшие за вторжением тюрок в конце XI века, не способствовали ни торговле, ни производству в сирийской глубинке. Только когда Нур ад-Дин, а после него Саладин объединили и упорядочили мусульманскую Сирию и Египет, в Сирию вернулось процветание. Местное производство возросло, и товары из Ирака и Персии смогли безопасно доставляться в Халеб, Хомс или Дамаск, а оттуда к морю. Купцы Халеба пользовались такими портами, как Святой Симеон, до которого они добирались через Антиохию, и Латакия; Тортоса и Триполи служили портами для Хомса, Акра — для Дамаска.

Итальянцы помогали крестоносцам в завоевании всех этих портовых городов, но тем не менее их главные деловые интересы остались в Египте. В связанных с коммерцией актах, публиковавшихся в Венеции в XII веке, Александрия упоминается гораздо чаще, чем Акра, особенно после того, как венецианцев изгнали из Константинополя. Из архивов Скрибы, генуэзского юриста по международным делам, за годы с 1156 по 1164 следует, что почти вдвое больше его клиентов интересовались Александрией, нежели франкским Востоком. Примечательно также, что в первой половине XII века большинство путешественников, прибывающих из Европы в Палестину, сначала плыли на венецианских или генуэзских кораблях в Константинополь, а оттуда по суще или на греческих каботажных судах добирались до Сирии, либо плыли прямо из Южной Италии на кораблях Сицилийского королевства. Поэтому складывается впечатление, что вплоть до конца века совсем немногие суда регулярно ходили в Сирию из итальянских торговых портов. До того момента едва ли через сирийские гавани проходило большое количество товаров; а так как таможенные пошлины на эти транзитные товары составляли всего около 10 процентов от стоимости, легко понять, почему казна Утремера редко была полна и почему у королей так велико было искушение пополнить ее за счет набега даже в те времена, когда соображения и порядочности, и дипломатии склоняли к сохранению мира[88].

Также нетрудно понять, почему итальянские морские города так охотно отступались от поддержки крестовых походов. Возможно, христианский долг побуждал их помочь франкам в борьбе против мусульман. Но все их процветание зависело от сохранения добрых отношений с мусульманами. Каждый раз, когда они оказывали помощь военному предприятию христиан, они рисковали потерять свои торговые привилегии в Александрии. Однако без их содействия крестоносцы никогда не смогли бы завоевать городов на побережье, и сам факт этого содействия показывает, что в конечном счете их дилемма была не так уж проста. Генуэзцы прислали помощь, когда Первый поход находился еще в Антиохии. Пизанская эскадра вышла в путь еще до того, как весть о падении Иерусалима достигла Запада, а их последующее прохладное отношение к Иерусалимскому королевству больше объясняется ссорой Балдуина I с Даимбертом, их архиепископом, нежели каким-то коммерческим расчетом.

Даже венецианцы, которые поддерживали самые тесные связи с Египтом, предложили помощь Готфриду Бульонскому перед самой его смертью. Их политика была не такой рискованной, как это могло показаться на первый взгляд. Торговля не может существовать, если не приносит выгоду обеим сторонам. Мусульманские власти в Египте не больше итальянцев хотели разрывать торговые связи. Да, в приступе гнева они могли закрыть Александрию для христианских кораблей, но и сами страдали от перебоев в коммерции. Поэтому их возмездие никогда не оказывалось слишком строгим. Кроме того, итальянцы получили множество преимуществ, обеспечив себе долю в завоеванных портовых городах. У мусульман и даже в Константинополе они никогда не могли быть полностью уверены в своем будущем. Их торговые заведения мог уничтожить народный бунт, чужеземные правители могли по собственной прихоти вмешаться в их бизнес. Хотя фактический объем торговли, которая проходила через христианские порты в Сирии, возможно, был меньше, чем тот, что шел через Константинополь или Александрию, зато итальянцы могли рассчитывать, что их деловая активность не прервется. Единственные их трудности возникали из-за соперничества с другими итальянскими колониями, а не из-за враждебности местных властей. Было у них и другое преимущество — значение франкских портов постоянно возрастало. Главная трудность итальянцев состояла в том, чтобы найти товары в Европе, продав которые они могли бы оплатить те восточные товары, которые собирались купить. До начала X века главной статьей экспорта для венецианцев были рабы из Центральной Европы, но христианизация славян и венгров положила конец этой торговле. Во второй половине XIII века генуэзцы возродили работорговлю и привозили тюрок и татар из черноморских гаваней на продажу мамлюкам в Египет, однако в годы между этими периодами рабов для продажи было мало. Единственными важными статьями европейского экспорта были дерево и металл.

Поскольку эти материалы главным образом использовались для вооружений, церковные власти в Европе, естественно, не одобряли их поставку мусульманам. Но итальянцы постепенно узнали, что крестоносное движение и само существование Утремера привлекает на Восток множество солдат, дипломатов и прежде всего паломников. Если итальянцы возьмут на себя их транспортировку, то плата за проезд и неизбежные в пути расходы дадут владельцам кораблей те самые средства, которые они смогут пустить в сирийских портах на товары, привозимые с более далекого Востока. Наконец, несмотря на всю свою меркантильность, итальянские купцы не вполне игнорировали религиозные принципы. Многие даже в Генуе и Венеции предпочитали вести дела в христианском, а не мусульманском порту, к этому приплюсовывалось еще и то практическое соображение, что церковь чрезвычайно не одобряла торговлю с неверными, а она обладала в Италии политической властью. Ее вражда могла создать провинившемуся большие трудности.

Расцвет коммерции в Утремере пришелся на десятилетие перед самым завоеванием Иерусалима Саладином и на первые десятилетия XIII века. Мусульманский мир был единым и процветал, и итальянцы открыли для себя преимущества торговли через христианские порты. Между тем франкские колонисты научились жить в мире со своими соседями иноверцами. Из заметок мусульманского паломника ибн Джубайра, который в 1184 году проезжал с караваном мусульманских купцов из Дамаска в Акру, ясно следует, что такие караваны ходили нередко. Его впечатлила эффективная организация сбора таможенных пошлин. Акра была самым загруженным портовым городом побережья. Она была естественным портом для Дамаска, и потому туда приходили не только товары, произведенные в Дамаске и богатых районах Хаурана, также она обслуживала торговцев из Йемена, прибывавших по паломнической дороге вдоль Аравийского побережья. Кроме того, она располагала единственной безопасной гаванью во всей Палестине. Путники, шедшие по святым местам, предпочитали высаживаться здесь, а не в Яффе с ее открытым рейдом, где случалось так много несчастий до того, как крестоносцы захватили Акру. Одним ее недостатком было то, что внутренняя гавань была слишком мала для самых крупных судов того времени, которым приходилось стоять за волноломом, где их ничто не защищало от юго-западного ветра, либо идти вверх вдоль побережья в более крупную и надежную гавань Тира. В Северной Сирии лучшей всепогодной гаванью была Латакия, хотя Святой Симеон в устье реки Оронт был удобнее для Антиохии и Халеба и туда приставали меньшие суда[89].

Иерусалимские ассизы перечисляют разнообразные восточные товары, проходившие через таможни Утремера. Помимо шелка и других тканей, это были различные пряности, такие как корица, кардамон, гвоздика, мацис, мускус, калган и мускатный орех, а также индиго, марена, алойное дерево и слоновая кость. Сами франки принимали очень мало участия в движении этих товаров. Из доставляли на побережье купцы из глубинки, мусульмане или тамошние христиане, а в Северную Сирию — еще и греки и армяне из Антиохии. Приезжающих торговцев встречали радушно. Мусульманам позволяли проводить свои богослужения в христианских городах. Более того, в самой Акре часть великой мечети, обращенной в церковь, отвели для мусульман. Там были караван-сараи, где они могли остановиться, да и некоторые христианские дома принимали к себе постояльцев-мусульман. Итальянские торговцы закупали товары напрямую у мусульманских импортеров. Помимо итальянцев, видимо, и мусульмане прибывали по морю в Акру, чтобы покупать товары из внутренних районов, особенно магрибинцы из Северо-Западной Африки, которые доплывали до самого Дамаска и других внутренних мусульманских городов.

Расширение монгольской империи в XIII веке изменило главные торговые пути, шедшие с Дальнего Востока. Завоевав внутреннюю часть Азии, монголы способствовали тому, что купцы стали ездить сухопутными маршрутами из Китая через Туркестан и либо севернее Каспия в порты на северном побережье Черного моря, такие как Каффа, либо же южнее Каспия и через Иран в Трапезунд на южном побережье Черного моря или в Айяс в Киликийском армянском королевстве. Идеальный порядок, который поддерживали монголы, делал этот маршрут более предпочтительным по сравнению с опасным морским путем через Индийский океан. В XII веке китайские джонки часто приплывали западнее Цейлона в аравийские порты. Теперь же это тяготы плавания дальше восточного побережья Индии редко оправдывали себя[90]. Завоевание монголами Ирака привело к тому, что часть индийской торговли стала добираться до Запада по морю через Персидский залив и другая часть ее проходила через Дамаск или Халеб к франкским портам. Но большинство купцов предпочитало не покидать пределов монгольских владений и по ним же добираться до Средиземного моря в Айясе, тогда как большая часть индийской торговли шла по суше через Афганистан и Персию. Египет все еще оставался богатым рынком сбыта для восточных товаров, но уже не был самым дешевым путем с Дальнего Востока в Европу[91].

Между тем и Венеция, и Генуя, и плетущаяся у них в хвосте Пиза неуклонно наращивали объемы своей торговли; и их соперничество друг с другом становилось все ожесточеннее. Изменение торговых путей усилило конкуренцию. Сначала Венеция преобладала на Черном море благодаря своему доминированию в Латинской империи Константинополя. Поэтому она не возражала против роста монгольского влияния. Но когда византийцы вернули себе столицу в 1261 году при активной помощи Генуи, генуэзцы смогли отодвинуть венецианцев от Черного моря и сохранить монополию центральноазиатской торговли, а в качестве побочной выгоды — работорговли между русскими степями и Египтом. Правительству мамлюков требовался постоянный приток рабов из половцев и других тюркских племен, так что венецианцы никак не могли выдавить Геную из Александрии. Хотя армянский король отдал венецианцам долю монгольской торговли, шедшей через Айяс, им было очень важно постараться вытеснить генуэзцев из франкских портов. Что касается Акры, то там им это удалось. Тир, куда пришлось отступить генуэзцам, имел не такое удачное расположение. Из-за ненависти к Генуе венецианцы стали проводить политику противостояния монголам, благодаря империи которых так активно наживались генуэзцы. Поэтому венецианцы использовали свое влияние в Акре, чтобы убедить тамошнее правительство поддержать мамлюков против монголов.

С развитием Айяса как главного средиземноморского выхода для монгольской торговли естественным образом снизилась важность франкских портов. Однако общий рост азиатской торговли при монголах был таков, что всегда оставался избыток товаров, который следовал старыми маршрутами. Во второй половине XIII века в Акру регулярно прибывали купцы из Мосула. Войны между мамлюками и монголами не особенно мешали проходу караванов из Ирака и Ирана в Палестину. Вплоть до последних лет Акры в качестве христианской столицы в ней шла кипучая деловая активность, а дальше на севере в Латакию приходило столько товаров из Халеба, что халебские купцы всеми силами упрашивали султана мамлюков захватить этот порт, потому что столь ценное место не должно находиться в руках неверных.

Вся эта процветающая торговля, однако, приносила мало выгоды самим франкам. Сделав морские гавани полем битвы между соперничающими итальянскими колониями, они получили источник постоянной политической слабости; и даже если между итальянцами наступил мир, до властей Утремера добиралось не слишком много денег. Короли официально имели право на 10 процентов с таможенных сборов, но на самом деле они продавали огромные доли от этих поступлений вассалам, церкви или военным орденам. Для себя им оставалось совсем немного. Князья Антиохии и графы Триполи находились в несколько лучшем положении, поскольку создали меньше денежных ленов. Но огромного состояния в Утремере было не нажить. Там были сеньоры достаточно богатые, чтобы жить в роскоши, например Ибелины в Бейруте, владевшие местными железными рудниками, или Монфоры в Тире с их сахарным производством. Неопытному взгляду западного путешественника жители Утремера казались сказочно богатыми, но это была только видимость. Тамошние города были чище и построены более качественно. Их жители могли покупать себе шелковую одежду и пользоваться благовониями и пряностями, которые в Западной Европе могли позволить себе только очень богатые люди. Но все эти вещи производились тут же на месте и потому стоили сравнительно дешево[92].

Мы располагаем очень скудной информацией о деятельности буржуазных классов в Утремере. Как видно, они не принимали участия в международной торговле и ограничивались тем, что держали лавки и производили товары для местного потребления. Они обладали некоторой политической силой. Коммуна Акры, состоявшая из франкской буржуазии, была важным элементом государства. Но, по-видимому, она держалась поодаль от местных общин, даже от православной, и к ним относились как к отдельным институтам. В Антиохии, где коммуна имела еще больше влияния, франкская и греческая буржуазия действовали заодно. Вероятно, там заключалось больше международных браков, и франки составляли не такую большую долю населения, как в Акре или Триполи, который, как представляется, следовал примеру Акры. Рабочие классы в основном состояли из людей местного и смешанного происхождения; кроме того, там было значительное число рабов, военнопленных мусульман, которые работали на рудниках или на строительстве общественных зданий либо в королевских и дворянских поместьях.

Правительству всегда не хватало денег. Даже в мирные времена страна должна была быть готова к тому, что в любой момент может начаться война, а война обычно приводила к разорению обширных районов сельской местности. Доходов от сборов и налогов не хватало, и в случае чрезвычайной ситуации, как, например, если в плен попадал король или крупные части армии, требовалась посторонняя помощь. К счастью, она находилась довольно часто. Помимо добычи, взятой в грабительских набегах на мусульманскую территорию, обычно весьма неразумных, из Европы постоянно прибывали дары. Палестина была Святой землей, крестоносцев и поселенцев считали воинами Христа. Путешественники по прибытии платили налог, не только паломники везли с собой деньги, которые тратили или жертвовали там, но и многие церкви и аббатства получали в дар земли на Западе, с которых им присылали доход. Военные ордена большую часть своих доходов получали от владений в Европе, так что даже после потери всех своих сирийских земель и замков все еще оставались неимоверно богаты. Отдельные граждане Утремера, начиная от короля, время от времени получали подарки и пожертвования от родственников или сочувствующих с Запада. Эти субсидии в большой степени помогали Утремеру свести концы с концами, и таким образом роскошь сирийских городов, которой дивились приезжающие с Запада, частично оплачивалась их соотечественниками в Европе.

Другим источником экономической силы, эффект которого оценить проблематично, были монеты Утремера. К началу крестовых походов в Западной Европе не производились золотые монеты, за исключением Сицилии и мусульманской Испании. Самым драгоценным металлом, который применялся в чеканке, было серебро. Также и мусульманские государства в Сирии не чеканили золотых монет, хотя этим занимались соперничавшие между собой халифы Багдада и Каира. Однако сразу после основания крестоносных государств король Иерусалима, князь Антиохии и граф Триполи стали чеканить золотые динары, которые были известны как сарацинские безанты и имитировали динары Фатимидов, но по сравнению с ними содержали только около двух третей золота. Эти монеты, особенно монеты Иерусалимского королевства, которые мусульмане называли сури, тирские динары, вскоре получили широкое хождение на Ближнем Востоке. Трудно сказать, откуда франки брали золото. Грабежи и выкупы могли приносить его лишь в небольшом и непостоянном количестве. Главным источником золота в то время был Судан, и возможно, что какую-то долю золота привозили во франкские порты магрибские купцы, приезжавшие туда торговать. Но чтобы объяснить появление своей монеты, требовалось какое-то общее движение золота из мусульманских стран в христианские. Европейские поселенцы наверняка покупали его у мусульман, бесспорно по очень высокой цене, на серебро, которого было много в Европе, и выпуск золотых монет с пониженной долей золота должен был содействовать этому перемещению драгоценного металла. Немалая доля золота должна была идти дальше на Запад, ибо, что весьма примечательно, в XIII веке золотые монеты превосходного сплава начали появляться в Западной Европе[93].

Привилегию чеканить золотую монету прочно держали в своих руках правители Утремера. Ни итальянские колонии, ни военные ордена не имели права посягать на эту монополию. Самые высокие сеньоры могли выпускать лишь бронзовую монету для местных нужд.

Военные ордена имели дополнительный источник дохода, который получали от своей банковской деятельности. С их огромными владениями во всему христианскому миру они располагали прекрасными возможностями для финансирования крестоносных экспедиций. Франция смогла участвовать во Втором крестовом походе только при помощи тамплиеров, отдавших в руки Людовику VII огромные суммы на Востоке, которые затем были им возвращены во Франции. К концу XII века тамплиеры стали регулярно заниматься ростовщичеством. Они брали высокий процент, но даже при всей своей политической ненадежности их финансовая репутация была так высока, что даже мусульмане уверенно пользовались их услугами. Госпитальеры и тевтонские рыцари совершали аналогичные операции, но с меньшим размахом. Правительства Утремера напрямую ничего не получали от этой деятельности, что усиливало независимость и строптивость орденов, однако они служили к финансовой выгоде государства в целом[94].

Экономическая история крестовых походов все еще остается довольно туманным предметом. Информации недостаточно, и множество подробностей пока невозможно объяснить. Однако нельзя понять их политическую историю, не принимая в расчет коммерческих и финансовых потребностей поселенцев и итальянских купцов. Эти потребности обычно шли против того идеологического импульса, который вызвал к жизни и поддерживал крестоносное движение. Перед Утремером непрерывно стояла острая дилемма. В его основании лежала смесь религиозного пыла и авантюристического земельного голода. Но чтобы нормально развиваться, он не мог и дальше зависеть от постоянного притока людей и денег с Запада. Он должен был создать для себя экономическую базу. Это можно было сделать только при условии мирного сосуществования с соседями. Если они дружелюбны и богаты, то и государство будет процветать. Но искать дружбы с мусульманами казалось изменой самой идее крестового похода, а мусульмане, со своей стороны, никак не могли примириться с присутствием чужого и назойливого государства на землях, которые считали своими. Но их дилемма была не такой мучительной, поскольку присутствие христианских колонистов не требовалось им для торговли с Европой, даже если от них порой и бывала польза. Поэтому хорошие отношения всегда оставались непрочными. Второй серьезной проблемой, с которой столкнулся Утремер, были его связи с итальянскими торговыми городами. Они были неотъемлемым элементом его существования. Без них ему было бы практически невозможно поддерживать связь с Западом и абсолютно невозможно экспортировать продукцию страны или перехватить торговлю с более далекого Востока. Но итальянцы с их высокомерием, страстью к соперничеству и политическим цинизмом нанесли Утремеру непоправимый вред. Они держались в стороне от важнейших предприятий и открыто демонстрировали разобщенность христианского мира. Они снабжали мусульман необходимыми материалами для производства вооружений. Они поднимали мятежи и воевали друг с другом прямо на улицах городов. Власти Утремера, должно быть, часто жалели, что богатая торговля привела к их берегам таких опасных и необузданных союзников; и все же без нее история Утремера была бы короче и мрачнее. Нелегко выбирать между противоположными требованиями материального процветания и религиозной идеологии. Никакое правительство не в состоянии удовлетворить и те и другие полностью. Человек не может жить одной идеологией, а материальное процветание основано на более общих вопросах, которые нельзя удержать в рамках узкой полоски земли. Крестоносцы совершили много ошибок. Их политика часто была нерешительной и непостоянной. Но на них нельзя возлагать полную вину за то, что они не решили проблему, у которой фактически не было решения.

Глава 2. Архитектура и искусства в Утремере

Укрась же себя величием и славою, облекись в блеск и великолепие.

Книга Иова, 40: 5

Франки Утремера допустили, чтобы торговля, которая должна была лечь в основу их государства, выскользнула у них из рук. Но в некоторых видах искусства они сохранили контроль над плодами своего труда. В этом их успехи достойны восхищения, так как колонисты были немногочисленны и лишь немногие из них могли обладать художественным талантом. Более того, они поселились в земле с куда более древними традициями искусства, да и привычных материалов там было не найти. И все же им удалось выработать свой стиль, который полностью отвечал их потребностям.

Большинство произведений искусства небольшого размера до нас не дошло. Бурная истории Сирии и Палестины не давала вещам тонким и хрупким возможности сохраниться. Архитектура оказалась более долговечной, хотя и там, как и в большинстве средневековых стран, осталось мало что, кроме военных сооружений и церковных памятников. Но и в них перемены и упадок сказались на первоначальной форме. Не считая самых почитаемых святынь христианства — их по моральным соображениями не трогали и мусульмане, а христиане поздних веков заботились о них, — кроме этих святынь, до наших дней сохранились только те церкви, которые приспособили под мечети. Другие же разрушены. Замки и крепости франков были слишком сильно повреждены в ходе войн, и завладевшие ими мусульманские власти, чтобы пользоваться ими, были вынуждены в основном перестраивать их, это особенно касается внешних стен и ворот. А то, что не тронул человек, помогла разрушить природа в этом краю, где землетрясения — отнюдь не редкость. И даже там, где современные археологи присовокупили к реставрационным работам весь опыт науки, как, например, в Крак-де-Шевалье, даже там не всегда можно провести четкую границу между тем, что построили крестоносцы, а что — мамлюки.

В первую очередь крестоносцы по необходимости возводили оборонные сооружения. Церквям и дворцам пришлось подождать до тех пор, пока они прочно не овладеют страной. Нужно было отремонтировать городские стены, построить крепости для охраны границ и административных центров различных областей государства. Фортификации главных городов в основном требовали только мелкой починки, за исключением нескольких случаев, где крестоносцам удалось ворваться в город только через брешь в стенах. В Антиохии грандиозная система оборонительных сооружений, возведенная византийцами в конце X века, осталась почти невредимой. Латинским баронам и государям не было нужды делать к ним пристройки. Также почти не потребовали ремонта и построенные Фатимидами стены Иерусалима, хотя, во всей видимости, крестоносцы почти сразу же стали вносить изменения и улучшения в Башню Давида. Но скоро они начали строить замки в городах, где укреплений и было достаточно. Все эти замки воздвигались на краю городов и могли обороняться самостоятельно. Их сеньоры хотели иметь возможность не только продолжать сопротивление, даже если город пал перед врагом, но и устрашать горожан на тот случай, если они отобьются от рук. Первый замок, который можно уверенно датировать, выстроен графом Раймундом на горе Паломников в 1104 году. Там располагалась его штаб-квартира во время осады Триполи. Этот замок находился за пределами города, хотя позднее мусульманский Триполи был возведен у его основания. Но, кроме части западной стены, мало что осталось от трудов Раймунда. Замки князей Галилеи в Тивериаде и Тороне, вероятно, построены примерно в то же время. Однако великая эпоха строительства замков началась во втором десятилетии XII века при Балдуине II и продолжилась при Фульке, когда свет увидели такие великолепные крепости, как Керак в Моаве, Бофор и севернее Сахьюн, а также менее внушительные форты в Иудее, такие как Бланшгард и Ибелин.

Крестоносцы обнаружили, что на Востоке военная архитектура гораздо более развита, чем на Западе, где только начали появляться каменные замки. Римляне изучали военную оборону как науку. Византийцы под стимулом бесконечных иноземных вторжений, которым они были вынуждены противостоять, разработали его под собственные потребности, а арабы научились у них. Но перед византийцами стояли не те же проблемы, что перед крестоносцами. Византийцы исходили из постоянного наличия достаточного количества людей и могли позволить себе большие гарнизоны. Они любой ценой старались хорошо защитить свои города. Стены Константинополя и через тысячу лет после строительства не поддавались куда более современным пушкам османов, а стены Антиохии привели крестоносцев в восхищение. Но византийский замок представлял собой немногим более чем укрепленный лагерь. Он проектировался ввиду того, что враг, с которыми византийцами приходилось иметь дело, был хуже вооружен, поскольку арабы, их самые грозные соперники, не так поднаторели в осадной технике. Поэтому не было нужды в особо прочных стенах, так как система внешних укреплений, главной чертой которых был как минимум один довольно широкий ров, не давал врагу возможности подвести тараны и приставные лестницы непосредственно к стенам. Башни строились вдоль стен, немного выступая за них через регулярные промежутки, не столько с целью защиты самих стен, сколько для того, чтобы лучники и защитники, поливавшие врага горячей смолой и маслом, имели больше свободы для действий.

Предназначение центральной башни заключалось не в том, чтобы служить последним рубежом обороны, а, скорее, арсеналом и продовольственным складом. Не считая нескольких крепостей на границе с Арменией, где жили полунезависимые бароны, византийские замки служили своим владельцам резиденцией. Ими командовали профессиональные военные, который оставляли своих жен и детей дома. И наконец, хотя при строительстве и учитывались особенности природного ландшафта с точки зрения обороны, неприступность его стояла отнюдь не на первом месте. В основном замок использовался в качестве своего рода казармы. Солдатам было бы неудобно всякий раз карабкаться вверх-вниз по горам.

Арабы обычно перенимали византийские образцы, хотя в силу того, что их армии были гораздо более мобильными, а тактика — более наступательной, вопросы обороны интересовали их меньше.

Крестоносцы изучили военную архитектуру, которую видели в своих восточных походах, и многому от нее научились. Однако их главные потребности были иными. Они постоянно испытывали нехватку людей и не могли держать в укреплениях большие гарнизоны. Поэтому они должны были строить более основательные замки, которые было бы легче защищать. Участок выбирался с точки зрения возможностей для обороны. Максимально использовались преимущества каждого склона и пригорка, а так как гарнизон редко мог найти лишнего человека для доставки сообщений, каждая крепость должна была иметь возможность давать сигналы и видеть сигналы, подаваемые соседями. Стены должны были быть гораздо толще и выше, чтобы выдержать прямой удар противника, поскольку внешние оборонительные сооружения требовали слишком много людей. В то же время замок должен был служить домом для сеньора и размещать в себе его администрацию. Франки привезли с собой феодальные методы управления, а управляли они чужим народом. В замке располагалось местное правительство. Его внутренняя территория, окруженная стенами, также должна была быть достаточно большой, чтобы защитить стада во время нередких набегов врага[95]. Фактически у франков замок играл куда более важную роль, чем когда-либо у византийцев или арабов.

На Западе замки в то время представляли собой немногим более чем сплошную квадратную башню или донжон того типа, который усовершенствовали норманны. Она не годилась для условий Утремера. Крестоносцам пришлось стать изобретателями. Немало идей они позаимствовали у византийцев. Именно от них западноевропейцы научились использовать машикули и узнали, как полезно строить башни вдоль куртины; хотя вскоре они внесли свои изменения — как только разобрались, что округлая башня обеспечивает большую дальность, чем прямоугольная, которую предпочитали византийцы. Их замки меньшего размера, построенные в начале XII века, такие как Бельвуар, строились по обычному византийскому образцу: более-менее прямоугольная внешняя стена с башнями, окружающая центральное пространство с цитаделью. Однако расположение подбиралось так, чтобы не было необходимости в основательных внешних укреплениях, а все сооружение в целом было бы гораздо более прочным. Часто применялись и византийские приемы. В Сахьюне широкие византийские рвы были дополнены узким каналом глубиной 90 футов (около 27 м), прорезанным в сплошном камне. Франки также добавили опускную решетку, которая не использовалась на Востоке с римских времен, и изогнутый вход, который все чаще встречался у арабов, но у византийцев использовали редко, вероятно из-за его неудобства для тяжелых орудий, которые они держали в замках.

Более крупные замки, естественно, были устроены сложнее. Крепость вроде той, что стояла в Кераке, должна была служить домом не только своему сеньору с домочадцами, но и солдатам и служащим, необходимых для управления провинцией. В таком замке в XII веке башня с жилыми помещениями обычно находилась в дальнем углу внутренней территории, окруженной внешними укреплениями, том, который легче всего было оборонять. Складские помещения и часовню обычно помещали в центре, а другие башни вдоль стен были достаточно просторными, чтобы содержать в себе казарменные и служебные помещения. План варьировался в зависимости от рельефа местности, на которой находился замок. Главная башня все так же имела простую прямоугольную форму по норманнскому образцу, обычно с единственным входом. Каменная кладка была простой и прочной, но предпринимались попытки несколько разнообразить жилые помещения и часовню. К сожалению, в замках не сохранилось декоративных деталей XII века. Те замки, которые после дней Саладина остались в руках христиан, в следующем веке были украшены заново. Те же, что захватили мусульмане, они перестроили сами, а все остальные развалились от ветхости.

В XII веке произошли определенные изменения в плане. Более разумным уже считалось помещать главную башню как самую сильную часть замка на самом слабом участке, а сама башня стала круглой, а не прямоугольной, так как скругленная поверхность лучше выдерживает обстрел. Стало больше дверей и потерн. Размер замков стал увеличиваться, особенно когда военные ордена начали строить замки для себя или брать их у светских владельцев. В орденских замках ни к чему было думать о размещении дам, и, хотя высшее руководство получило красивые апартаменты, все тамошние обитатели находились там только для ведения войны. Более крупные крепости, такие как Крак или Атлит, представляли собой военные города, способные вместить несколько тысяч солдат и необходимую для такого количества обслугу. Но максимально они заполнялись нечасто. Обычно укрепления усиливали двойными концентрическими стенами. Великие замки госпитальеров, такие как Крак и Маркаб, были опоясаны двойной стеной.

Тамплиеры использовали ту же систему в Сафите, но, как правило, предпочитали одинарную стену; в XIII веке их главные крепости, Тортоса и Атлит, следовали прежним образцам, но и в том и в другом случае большие участки стен поднимались прямо из моря. Поперек полуострова, соединявшего Атлит с сушей, шел сложный двойной ряд укреплений. Тевтонский замок в Монфоре также имел одинарную стену. Идея двойной стены была не нова. Стены Константинополя, те, что проходили по суше, были возведены двойным рядом еще в V веке, а в VIII веке халиф аль-Мансур окружил свой круглый город Багдад двойной линией укреплений. Но госпитальеры первыми использовали ее в отдельном замке, хотя она могла применяться только в крупных крепостях.

XIII век внес и другие усовершенствования: гладкая облицовка куртины, чтобы приставным лестницам не за что было зацепиться, широкое применение машикулей и бойниц для лучников, которые стали делать, как правило, под наклоном, а иногда с нижней частью в форме стремени, а также усложнение устройства ворот. В Краке был вход в виде длинного крытого коридора с бойницами в боковых стенах, затем следовало три поворота под прямым углом, опускная решетка и четверо отдельных ворот. В неожиданных углах располагались потерны — эту хитрость впервые ввели византийцы.

Эти огромные крепости с их прочной кладкой, удачным расположением на вершинах утесов и гор, казались неприступными в те времена до распространения пороха. Обычно условия местности не позволяли использовать приставные лестницы, да и осадные башни невозможно было подвести к стенам, если только возле них не было ровного участка земли без рва. Часто осаждающим было достаточно трудно найти место неподалеку от стен, чтобы поставить свои мангонели и баллисты для метания камней. С точки зрения военной техники главную опасность для крепости представлял подкоп. Инженеры прорывали туннели под стенами, укрепляя ее по ходу деревянными опорами, под которые затем подкладывали хворост и поджигали, после чего обрушивался и туннель, и стена над ним. Однако сделать подкоп было невозможно, если замок стоял на сплошном камне, подобно Краку. Когда замок сдавался, обычно это происходило по другим причинам. Несмотря на склады с провизией и цистерны с водой, голод и жажда были весьма реальными угрозами. Недостаток людей обычно означал, что укрепления не содержатся в исправном состоянии. Часто королевство не могло позволить себе прислать войско на помощь осажденному замку, и от понимания этого в гарнизоне воцарилось чувство обреченности. В разгар побед Саладина великая крепость Сахьюн, по слухам сильнейшая крепость своего времени, смогла сопротивляться мусульманам всего три дня.

Важность замков, построенных крестоносцами, относится скорее к сфере военной истории, нежели истории эстетики. Возвращаясь, крестоносцы привезли в Европу идеи, которые нашли выражение на их родине, и такие замки, как Шато-Гайар Ричарда Львиное Сердце, познакомили с ними западный мир. Но замки на Востоке имели и свою эстетическую ценность. Их часовни являют собой лучшие образцы церковной архитектуры Утремера. Их грандиозные залы, из которых самым красивым был Крак, могут сравниться с лучшими раннеготическими залами Западной Европы. Их жилые помещения, которые дошли до нас и позволяют представить себе, в каких дворцах жили дворяне Утремера, отмечены тонким вкусом. Комната Великого магистра в Краке, расположенная высоко в юго-западной башне у внутренней стены, с ребристыми сводами, тонкими пилястрами и простым, но искусно вырезанным орнаментальными фризом из пятилепестковых цветов, скорее всего, была украшена богаче, чем большинство помещений крепости, но она наверняка имела параллели в богатых замках и дворцах городской знати. Она построена в готическом стиле Северной Франции XIII века, а великий зал отделан резным по камню ажурным узором, подобным орнаментам в Реймсе, в современной ему церкви Святого Николая.

Замки в основном представляли собой инженерные сооружения. Церкви же задумывались как истинные произведения искусства. Когда крестоносцы прибыли на Восток, они встретили там старинные традиции строительства, опирающиеся на местные условия. Дерево там было редкостью. Вся древесина, которую давали леса, шла на строительство кораблей и вооружений. Поэтому зодчим приходилось строить без балок. Крыши были каменные и, как правило, плоские, которые становились террасой в вечерней прохладе. Обычно крыша опиралась на своды, и в моду уже входила стрельчатая арка с ее способностью выдерживать большой вес. Местные сирийские строители соединили в одном стиле византийские и арабские черты, отточенные при халифах-Омейядах, но при этом они были в курсе последних развитий аббасидской и фатимидской архитектуры с ее североафриканскими влияниями. Не так давно они видели византийские постройки в святых местах и Антиохии, а кроме того, в страну переселялись армяне, искусные мастера с собственным стилем.

Первым храмом, который построили крестоносцы на Востоке, был собор Святого Павла в Тарсе, законченный еще до 1102 года. Это грубое, неэлегантное сооружение в стиле романских церквей Северной Франции, но со стрельчатыми арками. Он имеет прямоугольную форму с двумя боковыми проходами и нефом, ограниченным с обеих сторон попеременно столбами и колоннами. Колонны взяты из какого-то древнего здания. Их капители представляют собой простые каменные блоки с вырезанными по углам треугольниками — такой вид украшения встречался в Рейнской области, но также и в Армении, и в данном случае, вероятно, они сделаны армянскими строителями. Своим еще неотесанным видом он все же предвосхищает последующую архитектуру крестоносцев. Как только европейцы прочно обосновались на месте, их первой заботой стало восстановление святынь, а затем — строительство в главных городах подобающих им церквей. Что касается самых почитаемых святынь, то в хорошем состоянии находился храм Рождества в Вифлееме, построенный Константином и отреставрированный Юстинианом. Единственное, что добавили к нему крестоносцы, — это простой готический клуатр, возведенный, вероятно, около 1240 года, а также северный и южный проходы в грот Рождества, построенный около 1180 года в позднероманском стиле со стрельчатыми арками и акантом на капителях, вероятно сирийской работы. Также они построили монастырские здания вокруг храма, которые до наших дней не сохранились. Но самое священное сооружение — храм Гроба Господня в Иерусалиме показался им недостаточно хорошим. После его разрушения халифом аль-Хакимом византийцы перестроили ротонду, окружавшую непосредственно гробницу, но выровняли восточный конец и построили там три апсиды. Часовню Девы Марии присоединили к ротонде с северной стороны, а с южной — три часовни: Святых Иоанна и Иакова и Троицы. Голгофу перестроили в виде отдельной часовни, как и часовню Святой Елены с гротом Обретения Креста. Все постройки были роскошно отделаны мрамором и мозаикой. Крестоносцы решили соединить все здания под единой крышей. Основные работы, вероятно, производились после землетрясения 1114 года до 1130 года, хотя отдельные части были еще не закончены ко времени смерти Балдуина II в 1131 году, а целиком новое здание было освящено лишь 15 июля 1149 года, в пятнадцатую годовщину взятия города. Колокольня была пристроена около 1175 года.

На план нового здания неизбежно повлияли условия участка, на котором оно стояло. С юга он ограничивался скалой Голгофы, с востока — склоном, ведущим к часовне Святой Елены, которая лежала на несколько футов ниже ротонды. Поэтому крестоносцы сломали восточную стену византийской ротонды, разрушив ее апсиды, и заменили центральную крупной аркой, ведущей в новую церковь. В ней были хора под куполом на парусах у западного конца, с проходом и крытой галереей вокруг и изогнутым восточным концом с тремя апсидами. Между центральной и южной апсидой лестница вела прямо вниз в часовню Святой Елены. Южный неф располагался против часовни Голгофы, ее переделали, но сохранили византийские мозаики и колонны у входа. Западнее Голгофы и между нею, ротондой и часовней Святого Иоанна построили новый атриум, который включил в себя Камень помазания и гробницы Готфрида и короля Балдуина I. Дверь, где сейчас находится главный вход, вела из атриума во двор. Вдоль северного нефа проходил внешний неф, в основном византийской конструкции, и открывался в другой двор, откуда проход вел мимо часовни Святой Марии на Патриаршую улицу. Третий двор окружал часовню Святой Елены и сам был окружен новыми зданиями, возведенными для приоров монахов-августинцев, которым затем доверили попечение о храме.

Здания крестоносцев, пережившие разорение от рук хорезмийцев в 1244 году, разрушительный ход времен и страшный пожар 1808 года, свидетельствуют об их родстве с великими паломническими храмами клюнийцев, в частности с храмом Святого Сатурнина Тулузского, который папа Урбан II освятил сразу же после Клермонского собора. Деамбулаторий весьма напоминает крытые галереи самого Клюнийского аббатства и храма Святого Сатурнина. Разница лишь в пропорциях. Зодчие Гроба Господня сделали свои колонны чуть ниже и крепче, чтобы сохранить гармонию с колоннами византийской ротонды, чья конструкция, вероятно, проектировалась ввиду того, что должна была выдерживать удары землетрясений. Декоративные детали, кроме тех мест, где сохранилась византийская мозаика и капители, можно сравнить с типичными для юга и юго-запада Франции. Резьба по камню, особенно фигуры на перемычках, в основном, по-видимому, принадлежит к тулузской школе, хотя, скорее всего, они вырезались на месте. В целом складывается впечатление, что зодчие и художники памятника в целом происходили из Франции, вероятно Юго-Западной, и воспитывались в клюнийской традиции. Известно, что архитектора колокольни звали Иордан — такое имя обычно давали детям, окрещенным в святой реке. По-видимому, он родился в Палестине.

Храм Гроба Господня был единственной старинной церковью, которую крестоносцы значительно изменили. Они отремонтировали несколько часовен поменьше, например Вознесения на Масличной горе и гробницу Девы Марии в Гефсимании. К «Куполу скалы», когда его получили в свое распоряжение тамплиеры, добавили только декоративные мраморные и кованые детали, а мечеть Аль-Акса осталась нетронутой, за исключением того, что у нее перестроили фундамент, чтобы дать место конюшням и кладовым, а вокруг мечети разместили жилые постройки для членов ордена. Крыло, пристроенное с юго-запада, стало любимой резиденцией королей. В большинстве колонизированных крестоносцами городов они либо находили местные церкви, слишком сильно разрушенные для ремонта, либо оставляли их в руках местных христиан, которые ими и владели. Они заняли несколько старинных монастырей, но в общем предпочитали строить новые здания. Порой они использовали уже имеющиеся фундаменты и участки, как в случае с базиликой на горе Сион, иногда немного меняли ориентацию прежнего участка, как в гефсиманской церкви. Чаще же они выбирали новые участки или полностью перестраивали церкви в традиционных местах.

Не считая церквей тамплиеров, которые имели округлую форму, в строительстве небольшой часовни неизменно использовалась прямоугольная форма с апсидой, иногда включавшейся во внешнюю стену, в восточном конце. Кладка была прочной. Плоская каменная крыша опиралась на единственный свод, стрельчатый и с поперечными ребрами. Такие часовни строились во всех замках, даже в таких изолированных крепостях, как на холме Вуэйра у развалин древней Петры[96]. Более крупные церкви также имели прямоугольную форму с боковыми нефами, проходившими по всей длине здания и отделенными от центрального нефа колоннами или столбами. Почти всегда в них были три апсиды, обычно скрытые извне в толще стен. Великий собор в Тире и одна или две другие церкви имели короткие трансепты, которые делали их крестообразными в плане, но не представляли конструктивной важности. У собора в Тортосе есть дьяконник и протезис на юго-восточном и северо-восточном углах. Лишь у немногих церквей, например Святой Анны в Иерусалиме, и соборов, как в Кесарии, были купола на пандантивах над помещением перед алтарной частью; но крыша обычно была плоской или имела форму бочонка. Над боковыми нефами почти всегда строились крестовые своды. Центральный неф покрывали либо крестовым сводом, либо одним длинным стрельчатым и ребристым цилиндрическим сводом. Если нефы были ниже остальной части церкви, вдоль клерестории располагали окна. Даже с восточной стороны окна были маленькими, чтобы не пропускать обжигающее сирийское солнце. За очень немногими исключениями, арки имели стрельчатую форму. Башни встречались редко. Церковь аббатства на горе Фавор имела две башни по обе стороны от западного входа, каждая с небольшой часовней в апсиде на уровне земли. Иногда к церкви пристраивали башенную колокольню, но она никогда была с основным зданием единым целым[97].

Отделка часовни XII века была самой простой. Часто использовались колонны из старинных зданий. Встречались разные капители. Одни древние, другие скопированные с коринфских и плетеных колонн в византийском и арабском стиле, возможно построенные местными каменщиками или франками, обратившими внимание на местную манеру, а третьи в западном романском стиле. Некоторые церкви, такие как в Карьят-эль-Энаб, украшались фресками в византийском стиле, а обитель на горе Сион — мозаикой, как и часовня Успения рядом с ней[98]. Возможно, там работали византийские художники, и совершенно точно — в церкви Рождества в Вифлееме, куда их прислал император Мануил со всеми необходимыми материалами. Но церкви редко украшались изображениями. Арки обычно отделывали орнаментом в виде ромбов или листьев. До наших дней дошло мало скульптурных фигур. Клиновидные камни в арках часто имели кубоватую форму. Другим любимым украшением была простая розетка.

Церковь XII века производила общее впечатление несколько тяжелого, почти приземистого строения по сравнению с конструкциями того же периода на Западе. Это происходило из-за того, что мастера были вынуждены обходиться без дерева и принимать меры предосторожности на случай землетрясений, но результат обычно имел гармоничные пропорции. Несомненно, что крестоносцы привезли с собой своих архитекторов, проникнутых стилем Франции, особенно Прованса и Тулузы, но они явно слушали советы местных зодчих. Стрельчатая арка была распространена на Востоке. Первые известные примеры ее на Западе — две церкви, построенные около 1115 года Идой Лотарингской, матерью первых двух франкских правителей Иерусалима. Ее старший сын Эсташ Булонский незадолго до того вернулся из Палестины. Само собой приходит на ум, что мастера, возвратившись с Востока, популяризировали новый прием на Западе, где он развился в соответствии с местными потребностями[99].

Невозможно сделать общий вывод относительно происхождения различных архитектурных и орнаментальных деталей. Купол церкви Святой Анны в Иерусалиме близко напоминает купола, которые строили французские архитекторы в Перигоре, но такой же тип купола на парусах без барабана можно найти и на Востоке[100]. Резной орнамент в романском стиле порой так похож на византийский и армянский, что отличить один от другого довольно трудно. Вероятно, что резные фигуры и капители с более фантастическими деталями были делом рук франкских художников, но традиционные орнаменты — аканф и виноградные листья — выполнялись местными мастерами. Узор в виде ромбов, видимо, перебрался на юг с севера, даже в самой Европе, но «собачий зуб»[101] был уже известен на Востоке. Он встречается, как и кубоватые камни свода, на больших воротах периода Фатимидов Баб-эль-Футух в Каире, построенных армянскими архитекторами из Эдессы, где византийцы за несколько десятилетий до того построили множество новых зданий.

Что касается изобразительного искусства, то в дошедших до нас его образцах чувствуется столь сильное византийское влияние, что даже возникают сомнения, а работал ли на Востоке хоть один франкский художник. Мозаику в Вифлееме, вне всяких сомнений, придумали и выполнили художники из Константинополя по имени Василий и Ефрем, хотя они работали в сотрудничестве с местными латинскими властями. На ней изображены и западные, и восточные святые и надписи на двух языках — на латыни и греческом. Мозаичный Христос в латинской часовне на Голгофе, вероятно, тоже их работа[102]. Быстро разрушающиеся фрески в Карьят-эль-Энаб по стилю похожи на византийские, но выбор темы — восточный, а надписи на латыни. Около 1170 года в Палестине определенно работали греческие художники под покровительством императора Мануила, которые занимались фресками в православных монастырях в Каламоне и Святого Евфимия. Нет никаких сомнений, что католические священники в Карьяте наняли их украсить их церковь. Порой маленькую церковь в Амиуне недалеко от Триполи принимают за постройку крестоносцев по причине ее архитектурного стиля, однако она посвящена греческому святому Фоке, и ее надписи на греческом языке и византийские фрески свидетельствуют о том, что она всегда была православной. Ее пример показывает, как трудно провести четкую границу между местным и франкским стилем. Многие франкские церкви в лице своих прелатов получали дорогие дары от константинопольского императора. Великий архиепископ Гийом Тирский говорит нам, что император Мануил роскошно одарил его собор, и даже труп епископа Назаретского Ашарда, который приезжал в императорскую столицу вести переговоры о браке Балдуина III и там скончался, прибыл назад, нагруженный не меньшим количеством пожертвований. Весь XII век, особенно в правление Мануила, Утремер и Византия находились в тесном общении, и влияние византийских мастеров наверняка было велико. Оно продержалось до следующего века. Из описания дворца Ибелинов в Бейруте, которое мы читаем у Вильбранда Ольденбургского, с мозаикой и мрамором, можно предположить, что это была византийская работа. Построивший его старый сеньор Жан Ибелин был сыном византийской принцессы.

Дворец в Бейруте был исключением. Архитектура XIII века в Утремере держалась ближе к французским традициям, чем в XII веке. Когда территория франков сократилась до городов на побережье, местные мастера и местные традиции, по-видимому, стали играть там меньшую роль. Последним значительным храмом, построенным до завоеваний Саладина, стал собор Благовещения в Назарете. Здание было разрушено Бейбарсом, но сохранившаяся до наших дней замечательные скульптурные фигуры являются чисто французскими. Просторный вход, который украшали большинство из них, по-видимому, весьма напоминал ворота многих французских соборов того времени, и все здание в целом было ближе к французскому стилю, чем к предыдущему местному. Главная церковь, которую построят в XIII веке, церковь Святого Андрея в Акре, представляла собой устремленное ввысь изящное готическое здание. Сейчас от него мало что осталось, но описания и рисунки путешественников особо подчеркивают его высоту. Его высокие боковые проходы и освещались длинными, узкими, заостренными окнами, а под ними вокруг наружных стен шла закрытая аркада тонкой работы. Нельзя точно сказать, как освещалась клерестория или восточный конец, но над западной дверью располагалось три больших окна, а над ними еще три типа «бычий глаз»[103]. Сейчас от церкви сохранился только притвор, вероятно с западной стороны, который после завоевания Акры на верблюдах доставили в Каир и установили у входа в мечеть, воздвигнутую в честь султана-победителя аль-Ашрафа. У него возвышенные и утонченные пропорции. Ряды из трех тонких пилястров, чередующихся с двумя еще более тонкими, несут на себе свод арки с обеих сторон, а лепной орнамент свода соответствует орнаменту на пилястрах. Арка имеет форму трилистника, пронзенного окном типа «бычий глаз». По стилю он относится к ранней готике Южной Франции.

Здания XIII века в Крак-де-Шевалье отличаются тем же устремлением ввысь, в небеса. Наполненные воздухом покои Великого магистра и просторный трапезный зал абсолютно западные по духу. Ко второму пристроено крыльцо, по пропорциям очень похожее на притвор Святого Андрея в Акре, хотя пилястры не такой тонкой работы. Однако в центре арки там, где у Святого Андрея «бычий глаз», его украшает замысловатое окно-розетка.

К сожалению, сохранилось совсем немного памятников архитектуры XIII века, но в целом стиль Утремера очень близко подошел к современной ему французской готике кипрских Лузияньянов и отошел от местного стиля предыдущего века. Дошедшие до нас постройки в Назарете позволяют предположить, что искусство крестоносцев сохраняло связь с готическим течением на Западе. Завоевания Саладина заставили многих местных ремесленников связать судьбу с мусульманами. Падение Византии в начале века неизбежно ослабило византийское влияние, а Третий крестовый поход привез еще больше западных художников и рабочих на Восток. В то же время растущая враждебность между католической и православной церквями, вероятно, стала причиной более резких различий между их стилями.

Мы располагаем только одной иллюминированной рукописью XII века, о которой точно известно, что она происходит из Утремера. Это книга псалмов, так называемый Псалтырь королевы Мелисенды. Нет сомнений, что он принадлежал женщине, а так как в нем упоминается смерть Балдуина II и королевы Морфии, но не смерть короля Фулька, было высказано предположение, что он принадлежал Мелисенде Иерусалимской и был создан еще до смерти Фулька. Однако он с такой же вероятностью мог быть изготовлен и для сестры Мелисенды Йоветы, настоятельницы монастыря в Вифании; и в таком случае, поскольку уже не имеет значения, упоминался в нем Фульк или нет, он может датироваться любым годом при жизни Йоветы, то есть примерно до 1180 года. Текст написан образованным латинским писцом, а разукрашенные буквицы по виду скорее латинские, нежели византийские, зато полностраничные иллюстрации выполнены в явном византийском стиле восточных провинций империи. Встречается подпись художника по имени Василий; возможно, этот тот же Василий, который работал над мозаиками в Вифлееме 1169 года. Иллюстрации несколько напоминают те, что содержатся в сирийском лекционарии, украшенном Иосифом Мелитенским во времена епископа Иоанна, которого отождествляют с епископом, правившим там с 1193 по 1220 год. Поэтому возможно, что художником Псалтыря Мелисенды был сириец, обучавшийся в византийской школе, и вероятно, что Пластырь был изготовлен для настоятельницы Йоветы в конце ее долгой жизни[104].

Существует также ряд любопытных рукописей, их обычно относят к сицилийской работе. Как доказали современные исследователи, они написаны в Акре во время пребывания там Людовика Святого, с 1250 по 1254 год. Они имеют отчетливо византийский стиль. Людовик купил множество вещей у императора Балдуина II Константинопольского, и среди множества приобретенных предметов вполне могли оказаться рукописи. Их отослали к нему в Акру, и они вдохновили работавших там художников. Невозможно сказать, сохранилась ли эта школа после возвращения короля во Францию.

Из искусства малых форм мало дожило до наших времен, и невозможно сказать, что создано на месте, а что ввезено с Востока или Запада. Мебель и предметы быта, несомненно, изготовлялись тут же в мастерских, но большинство декоративных товаров, вероятно, доставлялись из-за границы — из Константинополя или крупных мусульманских городов либо привозились гостями из Франции или Италии. В XIX веке в подвалах монастырских построек в Вифлееме была найдена целая коллекция предметов, включавшая в себя две медные чаши, видимо относящиеся к маасской школе XII века, серию гравированных изображений, иллюстрирующих жизнь апостола Фомы, пару серебряных подсвечников, видимо византийской работы конца XII века, еще пару подсвечников с лиможской эмалью конца XII века, а также крупный подсвечник и набалдашник епископского посоха с лиможской эмалью XIII века. Железная решетка, установленная крестоносцами в «Куполе скалы», возможно, местной работы, но очень напоминает французские кованые изделия романского стиля. Железные канделябры в церквях, скорее всего, изготовлялись на месте, но следовали привычным западноевропейским образцам. До нас не дошло ни керамической, ни стеклянной посуды, которая поддавалась бы идентификации. Монеты и печати производились также на месте. Первые предназначались для хождения на Востоке и потому повторяли мусульманские образцы, даже надписи имели на арабском языке. Печати XII века просты и грубы, а XIII — более изящны и замысловаты. Хрустальный реликварий в серебряной оправе в форме стремени, инкрустированный драгоценными камнями, с внутренним ящичком из резного дерева, ныне хранящийся в Иерусалиме, возможно, изготовлен местным мастером, хотя хрустальная и серебряная части, вероятно, родом из Центральной Европы. Изделия из слоновой кости дошли до нас в виде двух резных табличек тонкой работы, служивших крышками для Псалтыря Мелисенды. На одной медальоны с историей Давида, по углам — из «Психомахии», на другой — дела милосердия и фантастические животные в углах. Иконография скорее западная, чем византийская, хотя короли одеты на византийский манер, звери — мавританские, а в украшениях чувствуется армянское влияние. Маловероятно, что в Иерусалиме жил резчик по слоновой кости столь высокого калибра. Вероятно, таблички были получены в дар откуда-то еще[105].

Скудность данных не следует толковать в том смысле, что франки мало производили. Если процветала архитектура, вероятно, процветали и другие искусства и в той же степени отражали жизнь в Утремере. Эклектичный характер архитектуры XII века — это эклектика колонистов, готовых осваиваться к новой стране, хотя им постоянно присылали подкрепления с Запада. Однако все беды конца века поставили крест на былой гармонии. В XIII веке сохранились лишь немногие из старых великих родов Утремера. Их место заняли военные ордена, которые набирали новобранцев в основном на Западе и мало уважали местные традиции. В городах местные элементы отделились от пришлых. Акра смотрела на Запад. Богатство сосредоточилось в руках итальянцев, а власть, как правило, в руках правителей с Запада или их наместников. Все больше дворян уезжало на Кипр, где возникала новая готическая цивилизация. Порой еще долетали отзвуки Византии и Востока, но они становились все слабее. Византия находилась в упадке. Старую арабскую культуру разрушили монголы, а новая культура египетских мамлюков была агрессивной и враждебной. В Антиохии синтез культур, возможно, и продолжался, но грабежи, землетрясения и разруха не уставили нам никаких свидетельства.

Южнее попытки Утремера создать собственный характерный стиль погибли на поле боя при Хаттине. Скромный, крепкий труд Утремера XII века был прелюдией, которая окончилась ничем. Утремер XIII века был лишь отдаленной провинцией готического средиземноморского мира.

Глава 3. Падение Акры

Конец, — конец пришел на четыре края земли.

Книга пророка Иезекииля, 7: 2

Когда стало известно о смерти Бейбарса, Утремер возликовал. Его преемником стал старший сын Берке, слабый юноша, тщетно старавшийся удержать власть над мамлюкскими эмирами. Задача оказалась ему не по плечу. В августе 1279 года эмир сирийских войск Калаун взбунтовался и пошел на Каир. Берке отрекся от престола в пользу своего семнадцатилетнего брата, и Калаун взял правительство на себя. Четыре месяца спустя Калаун сместил юношу и провозгласил себя султаном. Наместник Дамаска, Сонкор аль-Ашкар отказался признать его власть и тоже объявил себя султаном в Дамаске в следующем апреле. Но ему не хватило сил справиться с египтянами. После битвы у Дамаска в июне 1280 года он ретировался в Северную Сирию и вскоре помирился с Калауном, который таким образом завладел всем наследием Бейбарса.

Франки не воспользовались полученной передышкой. Напрасно ильхан Абага и его вассал Левон III, король Армении, призывал к альянсу и крестовому походу. Их единственным заступником был орден госпитальеров. Карл Анжуйский с его ненавистью к византийцам и их союзникам генуэзцам приказал своему бальи в Акре Рожеру ди Сан-Северино держаться союза с венецианцами, тамплиерами и мамлюками. Папа, которому император Михаил обещал подчинить византийскую церковь, подстегивал Карла в его сирийских планах, чтобы отвлечь от Константинополя. Король Эдуард I был склонен к союзу с монголами, но он был в далекой Англии и не имел ни времени, ни денег для нового крестового похода.

В Утремере Боэмунд VII был бы не прочь скооперироваться со своим армянским дядей, но у него были плохие отношения с тамплиерами, а в 1277 году он поссорился с самым могущественным из своих вассалов — Ги II Эмбриако из Джебейля. Боэмунд обещал Ги, своему кузену и близкому другу, руку местной наследницы рода Алеман для его брата Жана. Но епископ Тортосский Бартелеми хотел, чтобы наследство получил его племянник, и добился на это согласия Боэмунда. Тогда Ги похитил девушку и выдал ее за Жана. После этого, боясь мести Боэмунда, он бежал к тамплиерам. В отместку Боэмунд разрушил здания тамплиеров в Триполи и срубил лес, которым они владели неподалеку в Монтроке. Магистр ордена Гийом де Боже сразу же повел своих рыцарей на Триполи, чтобы устроить демонстрацию силы под его стенами, а затем удалился и сжег замок Ботрун; но его попытка штурмовать Нефин окончилась тем, что дюжина его рыцарей попали в плен, и Боэмунд незамедлительно бросил их в тюрьму в Триполи. Когда тамплиеры перебрались назад в Акру, Боэмунд выступил на Джебейль. Ги, с которым Гийом де Боже оставил контингент своих рыцарей, двинулся навстречу бывшему другу. Свирепый бой состоялся в нескольких милях севернее Ботруна. С обеих сторон едва набралось и по двести воинов, но резня была страшная. Боэмунд понес сокрушительное поражение. Среди рыцарей, которых он потерял, был его кузен и зять Ги Балиан Сидонский, последний из великого дома Гарнье.

После разгрома Боэмунд согласился на годовое перемирие, но в 1278 году Ги и тамплиеры снова напали на него и снова разбили. Но при этом буря разметала двенадцать галер тамплиеров, пытавшихся прорваться в гавань Триполи. После этого Боэмунд послал пятнадцать галер против их замка в Сидоне, и они успели причинить ему некоторый ущерб, как вдруг вмешался Великий магистр госпитальеров Николя Лорнь. Он поспешил в Триполи и организовал еще одно перемирие. Но Ги Эмбриако все не успокаивался. Он твердо вознамерился взять Триполи. В январе 1282 года с братьями и некоторыми друзьями он пробрался в квартал тамплиеров в Триполи. Но произошло недоразумение, и командир тамплиеров Реддекер отсутствовал. Ги заподозрил предательство и запаниковал. Когда он пытался укрыться у госпитальеров, кто-то предупредил Боэмунда. Заговорщики бежали в башню госпитальеров, где их осадили войска Боэмунда. Через несколько часов по просьбе госпитальеров они согласились сдаться при условии, что им пощадят жизнь. Но Боэмунд не сдержал слова. Всех спутников Ги ослепили, но самого Ги с его братьями Жаном и Балдуином и кузеном Гийомом отвезли в Нефин, там всех по шею зарыли в землю и оставили умирать от голода.

Страшная судьба мятежников привела в ужас всех вассалов Боэмунда. Кроме того, семейство Эмбриако всегда помнило о своем генуэзском происхождении, и среди заговорщиков было много генуэзцев. Так как генуэзцы дружили с армянами и выступали за союз с монголами, Боэмунд их не поддерживал. Тем временем Жан де Монфор, преданный сторонник генуэзцев, решил выступить из Тира и отомстить за друзей. Но Боэмунд добрался до Джебейля до него. Только пизанцы, ненавидевшие генуэзцев, испытывали чистое удовольствие от всего произошедшего.

На юге тоже не обошлось без политических перипетий. Правление Рожера ди Сан-Северино в Акре вызвало возмущение местной знати. В 1277 году Гийом де Боже попытался переманить Жана де Монфора на свою сторону, и ему удалось помирить Жана с венецианцами, которым позволили вернуться в их прежние кварталы в Тире. Но Жан держался в стороне от властей Акры. В 1279 году король Гуго внезапно высадился в Тире, надеясь собрать знать под свои знамена. Жан поддержал его, но больше за короля никто не поднялся. Четыре месяца, в течение которых он имел законное право требовать присутствия его кипрских вассалов за пределами острова, прошли в полном бездействии. И когда рыцари вернулись на Кипр, королю пришлось последовать за ними. В своей неудаче он винил тамплиеров — и не без причины, ведь именно Гийом де Боже удержал Акру для Рожера ди Сан-Северино. В отместку король конфисковал собственность тамплиеров на Кипре, включая их замок в Гастрии. Орден пожаловался папе, который написал Гуго, прося его вернуть отнятое у ордена, но король проигнорировал указание папы. Несмотря на то что он, по всей видимости, выступал за союз с монголами — главным образом потому, что ему противился Рожер ди Сан-Северино, Гуго не имел никакой возможности действовать на материке.

Ильхану не терпелось нанести удар по мамлюкам, прежде чем Калаун успеет упрочить свои позиции. Сонкор, бывший эмир Дамаска, все еще противостоял египтянам в Северной Сирии, когда в конце сентября 1280 года монгольская армия перешла Евфрат и оккупировала Айнтаб, Баграс и Дарбезак. 20 октября она вошла в Халеб, где разграбила рынки и сожгла мечети. Перепуганные местные мусульмане бежали на юг к Дамаску. В то же время госпитальеры Маркаба совершили весьма прибыльный набег в Аль-Букайю, проникнув почти до Крака, и на обратном пути возле Мараклеи разгромили мусульманскую армию, посланную их укротить. Но монголам не хватало сил удержать Халеб. Когда Калаун собрал свои войска в Дамаске, они отступили за Евфрат. Султан удовольствовался тем, что выслал войско наказать госпитальеров, которые разгромили его под Маркабом.

Примерно в то же время в Акру явился монгольский посол и сказал франкам, что ильхан предлагает послать в Сирию армию в сто тысяч человек следующей весной и просил их подкрепить его людьми и снабжением. Госпитальеры сообщили об этом королю Эдуарду, но в Акре ильхану ничего не ответили. Новости о грядущем монгольском нашествии испугали Калауна. Он заключил мир с Сонкором в июне 1281 года, отдав ему во владение Антиохию и Апамею, и послал в Акру предложение десятилетнего перемирия с военными орденами. Еще больше года должно было действовать перемирие, заключенное с правительством в Акре в 1272 году. Несколько эмиров из египетского посольства посоветовали франкам не договариваться с Калауном, так как скоро его сбросят с трона. Услышав это, Рожер ди Сан-Северино сразу же написал султану и предостерег его, а тот успел вовремя арестовать заговорщиков. Между тем военные ордена в Акре согласились на договор о перемирии, который и подписали 3 мая. 16 июля Боэмунд заключил такой же договор. Это был дипломатический триумф для Калауна. Объединенные усилия франков на его фланге даже без подкреплений с Запада серьезно осложнили бы его кампанию против монголов.

В сентябре 1281 года в Сирию вошли две монгольские армии. Одна, которой командовал лично сам ильхан, постепенно подчинила мусульманские крепости вдоль границы по Евфрату, а вторая под началом его родича Менгу-Тимура сначала установила связь с Левоном III Армянским, а затем двинулась через Айнтаб и Халеб в долину Оронта. Калаун ушел в Дамаск, где собрался с силами, и поспешил на север. Франки держались в стороне, не считая госпитальеров в Маркабе, которые отказывались считать себя связанными условиями перемирия, заключенного орденом в Акре. Часть их рыцарей выехала на соединение с королем Армении. 30 октября армии монголов и мамлюков встретились у Хомса. Менгу-Тимур командовал центром, другие правители монголов располагались слева от него, а справа — грузинские вспомогательные войска вместе с королем Левоном и госпитальерами. Правым флангом мусульман командовал аль-Мансур из Хамы, сам Калаун возглавлял египетские войска в центре, рядом стояла дамасская армия эмира Ладжина, а слева — бывший мятежник Сонкор с северными сирийцами и туркменами. Когда завязался бой, христиане на правом фланге монгольской армии быстро разгромили Сонкора и погнали до его лагеря в Хомсе, таким образом потеряв связь со своим центром. Между тем, хотя левый фланг монголов держался твердо, сам Менгу-Тимур был ранен в ходе удара мамлюков по центру. Он запаниковал и приказал спешно отступать. Левон и его товарищи оказались в изоляции. Им пришлось с боем пробиваться назад, севернее, неся тяжелые потери. Но Калаун и сам потерял слишком много людей, чтобы преследовать их. Монгольская армия перешла Евфрат без новых потерь. Великая река осталась границей между двумя империями, и Калаун не посмел наказать армян.

Приор английских госпитальеров Джозеф Чонси, находившийся в то время на Востоке, участвовал в битве и затем написал о ней Эдуарду I. Он сообщил, что король Гуго и князь Боэмунд не успели объединиться с монголами. Видимо, он пытался оградить их от гнева английского короля — единственного западного монарха, который еще интересовался священной войной и ратовал за союз с монголами. Но на Востоке не последовали примеру дальновидного Эдуарда. Король Гуго ничего не предпринял, Боэмунд договорился с мусульманами, а Рожер ди Сан-Северино, наместник короля Карла, нарочно поехал встретиться с Калауном и поздравить его с победой.

Вечером 30 марта 1282 года сицилийцы, до крайности раздраженные высокомерием Карла Анжуйского и его солдат, внезапно восстали и перебили всех французов на острове. Сицилийская вечерня[106] имела столь далеко идущие последствия, какие и не снились рассерженным мятежникам. Как оказалось, великая средиземноморская империя, о которой мечтал Карл, не имеет фундамента. В следующие десятилетия он и его преемники пытались отнять Сицилию у арагонских принцев, которые были выборными правителями острова. Анжуйское королевство в Неаполе уже не было влиятельной державой, а папы, обещавшие анжуйцам их сицилийское королевство, перенесли унижения и финансовое разорение в попытках вернуть его своим клиентам. Анжуйцы забыли о своих планах на Балканах и на Востоке. Император в Константинополе вздохнул с облегчением. Ему уже не нужно было гневить собственный народ, предлагая подчинить местную церковь Риму в обмен на обещание папы обуздать амбиции Карла. В Утремере Рожер ди Сан-Северино внезапно оказался без всякой поддержки. Господин вызвал его в Италию, и в конце года он уехал из Акры, перепоручив свой пост бальи сенешалю Эду де Пуалешьену.

Для мамлюков в Египте падение державы Карла Анжуйского стало одновременно и шоком, и облегчением. И Бейбарс, и Калаун боялись и уважали его и потому не нападали на его новообретенную провинцию в Утремере. Сейчас же не осталось никого, кто мог бы окоротить султана, если только он не даст франкам заключить альянс с монголами. В июне 1283 года, когда истек подписанный в Кесарии мир, Калаун предложил Эду де Пуалешьену возобновить его еще на десять лет. Эд с радостью согласился, но он был не уверен, что для этого у него достаточно авторитета. Поэтому договор со стороны франков подписали от лица акрской коммуны и тамплиеров Атлита и Сидона. Его условия гарантировали франкам их территории от Лестницы Тира, севернее Акры, до горы Кармель, Атлита и Сидона. Но Тир и Бейрут не были включены в договор. Зато он подтвердил право паломников на свободный проход в Назарет.

Эд был рад возможности сохранить мир, ибо король Гуго снова решил попытаться вернуть себе королевство на материке. Госпожа Бейрута Изабелла недавно умерла, и город перешел к ее сестре Эшиве, жене Онфруа де Монфора, младшего брата сеньора Тира. Зная, что может доверять Монфорам, Гуго в конце июля отплыл с Кипра вместе с двумя из своих сыновей — Генрихом и Боэмундом. Он собирался высадиться в Акре, но ветром его отнесло к Бейруту, куда он и прибыл 1 августа. Там его хорошо приняли. Несколько дней спустя Гуго поплыл в Тир, а свои войска послал сушей вдоль побережья. По дороге туда они сильно пострадали от набегов мусульман, подстрекаемых, по мнению Гуго, тамплиерами Сидона. Когда он высадился в Тире, судьба не предвещала ему ничего хорошего. Его штандарт упал в море. Когда духовенство пришло встретить его крестным ходом, большой крест выскользнул из рук того, кто его нес, и, падая, проломил череп придворного врача-еврея. Гуго устроился в Тире и стал ждать, но в Акре и не подумали приветствовать его там. Коммуна и тамплиеры предпочитали ненавязчивое правительство Эда де Пуалешьена[107]. Кипрские дворяне не пожелали остаться с королем дольше, чем положенные законом четыре месяца. 3 ноября, перед тем как эти месяцы истекли, умер самый многообещающий из его сыновей — Боэмунд. Еще более серьезной потерей для Гуго стала смерть его друга и родственника Жана де Монфора. Жан не оставил детей, поэтому король разрешил, чтобы Тир перешел к его брату и наследнику Онфруа, сеньору Бейрута, но прибавил оговорку о том, что если он пожелает, то будет иметь право выкупить город обратно за сто пятьдесят безантов. Но сам Онфруа умер в следующем феврале. Подождав, сколько требовали приличия, его вдова вышла замуж за Ги, младшего сына короля Гуго, которому она принесла Бейрут. Тир пока что оставался под управлением вдовы Жана Маргариты.

Гуго оставался в Тире даже после того, как собственные дворяне покинули его. Там он умер и сам 4 марта 1284 года. Он сделал все, что мог, для восстановления власти в Утремере. Ему мешал собственный характер, ибо, несмотря на всю красоту и очарование, он был вспыльчивым и бестактным человеком. Но его неудача объяснялась в первую очередь враждебным настроем акрских купцов и военных орденов, предпочитавших иметь отсутствующего, далекого монарха, который не вмешивался в их дела.

Преемником Гуго стал его старший сын Жан, красивый, но некрепкий юноша семнадцати лет. Его коронация королем Кипра состоялась в Никосии 11 мая, и сразу же после этого он отправился в Тир, где был провозглашен королем Иерусалима. Но на материке дальше Тира и Бейрута его власть не признали. Он правил всего около года и умер на Кипре 20 мая 1285-го. Его наследником стал четырнадцатилетний брат Генрих, которого короновали на Кипре 24 июня. Пока что он не отваживался отправиться в Сирию.

А в Сирии Калаун готовился атаковать франков, которых не защищало перемирие 1283 года. Овдовевшие дамы, правившие Бейрутом и Тиром, Эшива и Маргарита, поспешили запросить у него перемирия, и их просьбу удовлетворили. Целью султана был великий замок госпитальеров в Маркабе, чьи обитатели слишком уж часто выступали на стороне монголов. 17 апреля 1285 года султан с огромной армией появился у подножия горы, на которой высился замок, и привел с собой такое множество патерелл, какого дотоле еще не видывали. Его люди втащили их на гору и начали обстреливать стены. Но замок был хорошо снаряжен, и его собственные орудия имели то преимущество, что были удачно расположены. Госпитальеры уничтожили многие орудия врага. Целый месяц мусульмане не могли двинуться с места. В конце концов инженерам султана удалось сделать подкоп под Башню Надежды, возвышавшуюся в конце северного выступа, и наполнить его легковоспламеняющейся древесиной. 23 мая подкоп подожгли, и башня рухнула. Ее падение прервало штурм, который вели мусульмане, и гарнизон оттеснил их. Но оказалось, что подкоп проник куда дальше под оборонительные сооружения. Госпитальеры поняли, что проиграли, и сдались. Двадцать пять находившихся в замке офицеров ордена получили разрешение уйти со всем своим движимым имуществом, лошадьми и полным вооружением. Остальной гарнизон отправили на все четыре стороны, но не позволили ничего взять с собой. Они ушли в Тортосу, а оттуда в Триполи. Калаун официально вступил в замок 25 мая.

Потеря Маркаба обеспокоила горожан Акры, и примерно в это же время они узнали, что умер Карл Анжуйский. Его сын Карл II Неаполитанский был слишком занят войной на Сицилии, чтобы заниматься Утремером, и эта война постепенно втягивала в себя остальные страны Западной Европы. Пришла пора найти какого-нибудь правителя поближе. По совету госпитальеров Генрих II отправил с Кипра посланца по имени Жюльен ле Жон в Акру для переговоров о признании его королем. Коммуна согласилась. Госпитальеры и Тевтонский орден отнеслись благожелательно. Тамплиеры после некоторых колебаний согласились поддержать его, но Эд де Пуалешьен отказался уйти с поста бальи. Французские войска, которые все еще содержал там король Франции, поддержали Эда.

4 июня 1286 года Генрих высадился в Акре. Коммуна встретила его с радостью, но вот магистры трех орденов посчитали более благоразумным не присутствовать на приеме под тем предлогом, что религиозное призвание вынуждает их хранить нейтралитет. Генриха торжественно отвели в церковь Святого Креста. Там он объявил, что поселится в замке, как предыдущие короли. Но Эд де Пуалешьен отказался оставить замок, куда ввел французский гарнизон. Епископ Фамагусты и аббат Храма Господня в Акре попытались уговорить его, а когда он не захотел их и слушать, составили законный протест. Король, временно остановившийся во дворце покойного сеньора Тира, трижды заявил, что французы могут беспрепятственно покинуть замок со всеми своими вещами, и никто не должен причинять им вреда. Между тем горожане все больше гневались на Эда и уже готовились напасть на него. Тогда трое магистров, увидев, в какую сторону дует ветер, убедили Эда передать замок им, а сами отдали его Генриху. Туда он торжественно и вступил 29 июня.

Через шесть недель, 15 августа, в Тире архиепископ Боннакорсо из Глории от имени патриарха возложил корону на голову Генриха. После церемонии двор вернулся в Акру, и там две недели шли торжества с играми и турнирами, а в великом зале госпитальеров разыгрывались пышные зрелища: сцены из историй Круглого стола с Ланселотом, Тристаном и Паламедом, а также легенду о королеве Фемени из «Романа о Трое». Целый век Утремер не видел столь веселого и великолепного празднества. Красивый юноша король всех очаровал, ибо еще не было известно, что он страдает эпилепсией. За его спиной, чтобы давать советы, стояли его дядья Филипп и Бодуэн Ибелины, которые пользовались глубоким уважением. По их рекомендации он недолго пробыл в Акре и вернулся на Кипр через несколько недель, назначив бальи Бодуэна Ибелина. Его дядья понимали, что король, живущий рядом, придется народу не по нраву.

В Каире султан, должно быть, улыбался, слушая о беспечном веселье франков; но ильхан монголов в Тебризе решил, что пришло время для более серьезных действий. Абага умер 12 апреля 1282 года. Его преемником стал его брат Текудер, еще в детстве крещенный в несторианскую веру под именем Николай. Но, несмотря на это, он склонялся к мусульманам. Едва взойдя на престол, он объявил о своем переходе в ислам и принял имя Ахмед и титул султана. Тогда же он отправил послов в Каир для заключения договора о дружбе с Калауном. Его политика страшно возмутила старых монгольских вельмож, и они сразу же принесли жалобу великому хану Хубилаю. С одобрения Хубилая сын Абаги Аргун возглавил восстание в Хорасане, где был наместником. Сначала он проиграл. Но вскоре Ахмеда оставили его военачальники, и он погиб в ходе дворцового переворота в августе 1284 года. К власти сразу же пришел Аргун[108]. Подобно отцу, религиозные взгляды Аргуна были синкретическими. Он склонялся к буддизму, но при этом его визирь Саад ад-Даула был евреем, а лучшим другом нового ильхана был несторианский католикос Мар Ябалаха. Этот замечательный человек происходил из тюрок-онгутов и родился в китайской провинции Шаньси у берегов Хуанхэ. Вместе со своим соотечественником Раббаном Саумой он отправился на запад в тщетной надежде совершить паломничество в Иерусалим. Когда он находился в Ираке в 1281 году, место католикоса опустело, и Ябалаху выбрали его преемником. Он оказал большое влияние на нового ильхана, стремившегося спасти христианские святыни из рук мусульман, но неизменно говорил, что не сделает этого без помощи западных королей.

В 1285 году Аргун написал папе Гонорию IV и предложил действовать совместно, но не получил ответа. Через два года он решил отправить посольство на Запад и выбрал для этого Раббана Сауму, давнего друга Мар Ябалахи. Посол, который впоследствии составил красноречивый отчет о своей миссии, двинулся в путь в начале 1287 года. Отчалив на корабле из Трапезунда, он прибыл в Константинополь около Пасхи. Там его радушно встретил император Андроник, и он побывал в Святой Софии и других великих святынях императорской столицы. Андроник уже поддерживал превосходные отношения с монголами и был готов оказать им помощь, насколько позволяли его скудные ресурсы. Из Константинополя Раббан Саума поехал в Неаполь и прибыл туда в конце июня. Там он стал очевидцем морского боя в гавани между арагонским и неаполитанским флотами. Это послужило ему первым указанием на то, что Западная Европа увлечена собственными ссорами. Затем он отправился в Рим. Там оказалось, что папа Гонорий только что скончался, а конклав для избрания преемника еще не собирался. Он встретился с двенадцатью римскими кардиналами, но нашел, что они люди невежественные и не желают идти ему навстречу. Они понятия не имели о распространении христианства среди монголов, а то, что он служит язычнику, повергло их в шок. Он попытался обсудить с ними политические дела, но они забросали его вопросами о вере и раскритиковали за расхождения с их догматами. В конце концов Раббан Саума едва не потерял терпение. Он сказал, что приехал выразить уважение папе и обговорить с ним планы на будущее, а не спорить о вероучении. Помолившись в главных храмах Рима, он с радостью отправился в Геную. Генуэзцы встретили его с большой торжественностью. Союз с монголами был важен для них, и они с должным вниманием выслушали предложения посла.

В конце августа Раббан Саума пересек границу Франции и прибыл в Париж в начале сентября. Прием, оказанный ему французами, был выше всяких похвал. Его с эскортом проводили в столицу, а на аудиенции у молодого короля Филиппа IV оказали почести, достойные государя. Король даже поднялся с трона, чтобы лично приветствовать его, и с глубоким уважением выслушал все, что он имел сказать. Раббан Саума ушел от короля с обещанием, что, если будет на то воля Божья, Филипп сам поведет армию на избавление Иерусалима. Париж привел монгольского посла в восторг. Особенно его впечатлил университет, который тогда находился в зените своей средневековой славы. Король самолично проводил его по часовне Сент-Шапель и показал святые реликвии, привезенные Людовиком Святым из Константинополя. Когда Раббан Саума покидал Париж, король назначил послом Гоберта д’Эльвиля, который должен был вместе с ним вернуться к ильхану и подробно обсудить будущий альянс.

Затем Раббана Сауму принял у себя английский король Эдуард I, который тогда находился в Бордо, столице его французских владений. У Эдуарда, который и сам сражался на Востоке, и давно уже выступал за союз с монголами, посол нашел разумный и практичный ответ на свои предложения. Король показался ему самым способным из государственных мужей, встреченных им на Западе, и ему особенно польстило то, что его попросили отслужить мессу для английских придворных. Но когда дело дошло до обсуждения конкретных планов, Эдуард стал вилять. Ни он, ни король Филипп не могли точно сказать, когда будут готовы выступить в крестовый поход. Раббан Саума вернулся в Рим в некоторой тревоге. Он задержался в Генуе на Рождество, и там ему довелось встретиться с кардиналом — легатом епархии Фраскати Джованни и поведать ему о своих опасениях. Мамлюки в то время готовились расправиться с последними христианскими государствами в Сирии, и никто на Западе не воспринимал эту угрозу всерьез.

В феврале 1288 года папой избрали Николая IV, и одним из своих первых дел он положил принять монгольского посла. Между ними сложились прекрасные личные отношения. Раббан Саума обращался к папе как к главному епископу христианства, а Николай послал свое благословение несторианскому католикосу и признал его патриархом Востока. На Страстной седмице посол отслужил мессу перед кардиналами и получил причастие из рук самого понтифика. Он уехал из Рима вместе с Гобером д’Эльвилем в конце весны 1288 года, нагруженный дарами для ильхана и католикоса, в основном святыми реликвиями, и письмами к ним обоим, а также к двум принцессам-христианкам при дворе и сиро-яковитскому епископу Тебриза Денису. Правда, письма были составлены несколько расплывчато. Папа не мог обещать конкретных шагов в конкретные сроки.

В самом деле, как понял позднее Раббан Саума, у королей Запада были свои заботы. Зловещий призрак Карла Анжуйского и старинная мстительность пап встали преградой на пути любого крестового похода. Папа отдал Сицилию анжуйцам, и теперь, когда сицилийцы обернулись против анжуйцев, соображения престижа требовали и от курии, и от Франции отвоевать остров в противоборстве с двумя великими морскими державами Средиземноморья — Генуэзской республикой и Арагонским королевством. Пока сицилийский вопрос не решен, Николай и Филипп не были готовы думать о крестовом походе. Король Англии Эдуард предвидел опасность и в 1286 году сумел организовать перемирие между Францией и Арагоном, но это было шаткое перемирие, пока продолжались бои в Италии и на море. Кроме того, у Эдуарда были свои проблемы. Возможно, он и мечтал спасать Святую землю, но считал более настоятельной необходимостью покорить Уэльс и попытаться завоевать Шотландию. После смерти шотландского короля Александра III взгляд Эдуарда был прикован к северу, так как он рассчитывал контролировать соседнее королевство через его малолетнюю наследницу Маргариту, Норвежскую Деву. Востоку придется подождать. В довершение всего и общественные настроения отнюдь не побуждали монархов к активным действиям. Как показали изыскания папы Григория X, крестоносный дух совсем сошел на нет.

Аргун не хотел поверить, что христиане Запада со всеми их набожными заверениями в преданности делу освобождения Святой земли могут выказывать такое безразличие к ее участи, когда она висит на волоске. Он встретил Раббана Сауму с превеликими почестями и радушно принял Гобера д’Эльвиля. Но он не хотел слышать расплывчатых отговорок, которые только и мог дать ему Гобер. Сразу же после Пасхи 1289 года ильхан направил второго посла, генуэзца по имени Бускарелло де Гизольфи, который давно уже обосновался на его земле, с посланиями папе и королям Франции и Англии. Письмо к Филиппу дошло до наших дней. Оно написано на монгольском языке уйгурскими буквами. От имени великого хана Хубилая Аргун объявляет королю Франции, что с Божьей помощью намеревается выступить в Сирию в последний месяц зимы года пантеры, то есть в январе 1291 года, и прибыть к Дамаску примерно в середине первого месяца весны, то есть в феврале. Если король пришлет ему помощь и монголы возьмут Иерусалим, город отдадут Франции. Если же он не пожелает помочь, вся кампания пойдет прахом. В письме есть приписка от Бускарелло на французском языке, где он рассыпает дипломатичные комплименты королю и добавляет, что Аргун приведет с собой христианских царей Грузии и двадцать или тридцать тысяч всадников и гарантирует европейским войскам полное снабжение. Аналогичное письмо, ныне утерянное, наверняка было отослано королю Эдуарду, а папа приложил к нему записку со своими рекомендациями и увещаниями. Ответ Филиппа до нас не дошел, но ответ Эдуарда мы еще можем прочитать. Он поздравляет ильхана с богоугодным почином и расточает похвалы, однако ничего не говорит о фактических сроках и не дает никаких обещаний. Он всего лишь отсылает ильхана к папе, который мало что мог поделать без содействия обоих королей. Между тем некий франк, чье имя нам неизвестно, опубликовал трактат о том, что было бы легко высадить европейское войско у Айяса в Армении, чей король готов всячески сотрудничать с крестоносцами, а оттуда двинуться на соединение с монголами. Его советов никто не заметил. Несмотря на то что Бускарелло вернулся без каких-либо обещаний, Аргун снова послал его с миссией вместе с двумя монголами-христианами Андреем Заганом и Сабадином. Сначала они прибыли в Рим, где их принял папа Николай, а затем отправились к королю Англии со срочным посланием от папы, который, как видно, считал участие Эдуарда в крестовом походе более вероятным, чем участие короля Филиппа. До Англии они добрались в начале 1291 года. Но Норвежская Дева умерла в предыдущем году, и Эдуарда полностью занимали шотландские дела. Посланцы в унынии вернулись в Рим, где оставались все лето. Но к тому времени было уже слишком поздно. Участь Утремера была решена, а ильхан Аргун отошел в мир иной.

Если бы Запад заключил союз с монголами и честно выполнил договор, Утремер бы почти наверняка не погиб. Совместные силы если бы и не стерли мамлюков с лица земли, то нанесли бы им сокрушительный удар, а персидское ильханство сохранилось бы как держава, дружественная христианам и Западу. Но все сложилось иначе, и империя мамлюков просуществовала еще почти триста лет, и в течение четырех лет после смерти Аргуна монголы Персии перешли на сторону ислама. Из-за равнодушия Запада проиграли не только франки Утремера, но и несчастные христиане восточного толка. И это равнодушие в первую очередь объяснялось сицилийской войной, которая сама по себе стала результатом обид Папской курии и имперских амбиций Франции.

Между тем создавалось впечатление, что в Утремере царит еще большая беспечность и безответственность. Едва король Генрих успел вернуться на Кипр после праздников в Акре, как у сирийского побережья разразилась открытая война между пизанцами и генуэзцами. Весной 1287 года генуэзцы прислали в Левант эскадру под началом своих адмиралов Томмазо Спинолы и Орландо Аскери. Пока Спинола плавал в Александрию, чтобы договориться о дружественном нейтралитете с султаном, Аскери курсировал вверх-вниз вдоль сирийского берега, топя и захватывая все попадавшиеся ему корабли, которые принадлежали пизанцам или франкам пизанского происхождения. Только вмешательство тамплиеров помешало ему продать пленных моряков в рабство. После этого Аскери удалился в Тир, чтобы спланировать нападение на акрскую гавань. Венецианцы объединили свой местный флот с пизанским для защиты гавани, но Аскери одержал победу у мола 31 мая 1287 года, но, правда, так и не сумел пробиться в порт. Когда Спинола прибыл из Александрии, генуэзцы смогли заблокировать все побережье. Великие магистры Храма и Госпиталя вместе с представителями местной знати в конце концов уговорили их уплыть в Тир и позволить кораблям проходить в гавани.

Один морской порт не был втянут в этот конфликт, поскольку его уже постигла более страшная судьба. Уже какое-то время купцы из Халеба жаловались султану на то, что им неудобно посылать их товары в христианский порт Латакию — последний остаток Антиохийского княжества. Той же весной Калауну представилась удобная возможность вмешаться. Землетрясение 22 марта серьезно повредило стены города. Объявив, что перемирие с Триполи не касается Латакии, так как она относится к прежнему княжеству, он послал своего эмира Хусам ад-Дина Турантая взять ее. Город пал перед ним, но защитники отступили в форт в устье гавани, соединенный с сушей небольшой дамбой. Турантай расширил дамбу и вскоре, 20 апреля, принудил гарнизон к сдаче. Никто не пытался прийти к городу на помощь. Его прежний сеньор Боэмунд VII ненадолго пережил свою потерю. Он умер бездетным 19 октября 1287 года. Его наследницей стала его сестра Лусия, супруга бывшего гранд-адмирала Карла Анжуйского Наржо де Туси, которая теперь жила в Апулии. Знати и горожанам не особенно хотелось на Восток практически неизвестную им даму, да еще и связанную с анжуйцами, которые не пользовались у них доверием. Вместо этого они предложили графство вдовствующей принцессе Сибилле Армянской. Приняв предложение, она сразу же написала своему старому другу епископу Тортосы Бартелеми и пригласила его стать при ней бальи. Но ее письмо перехватили, и тогда дворяне графства явились к ней и сказали, что кандидатура епископа неприемлема. Она не пожелала уступить. Разругавшись, дворяне ушли. Они посоветовались с главными купцами города, и они вместе заявили о низложении династии и основании коммуны, которая отныне будет пользоваться суверенной властью. Ее мэром стал Бартоломео Эмбриако, чей отец Бертран был заклятым врагом Боэмунда VI, а брат Гийом был предан жестокой смерти вместе с кузеном, сеньором Джебейля, по приказу Боэмунда VII.

Вдовствующая принцесса удалилась к брату в Армению. Но в начале 1288 года в Акру прибыла Лусия со своим мужем, намереваясь отправиться в Триполи и вступить в права наследования. Ее хорошо приняли старые союзники династии госпитальеры и проводили ее до Нефина, города на границе графства. Там она во всеуслышание заявила о своих правах. В ответ коммуна привела ей длинный перечень обид и жалоб на жестокое и высокомерное поведение ее брата, отца и деда. Они не желают больше терпеть над собой их династию. Вместо этого они отдают себя под покровительство республики Генуи.

Посланец отправился в Геную поставить в известность тамошнего дожа, который тут же отправил пять галер с адмиралом Бенито Заккариа договориться с коммуной. Тем временем магистры трех орденов вместе с бальи венецианцев в Акре поехали в Триполи отстаивать права наследницы — госпитальеры по причине старинной дружбы ордена с ее семейством, а тамплиеры и тевтонцы — потому что поддерживали Венецию против Генуи. Но им сказали, что Лусия должна признать коммуну высшей властью в графстве.

По прибытии Заккариа стал настаивать на заключении договора, который давал бы генуэзцам намного больше улиц в Триполи, а также право на своего подесту, который управлял бы их колонией, но при этом он гарантировал коммуне свободы и привилегии. Однако граждане Триполи начали задумываться, не окажется ли Генуя равнодушным другом. Бартоломео Эмбриако, который приобрел контроль над Джебейлем благодаря браку своей дочери Агнессы с ее юным кузеном Пьером, сыном Ги II, жаждал заполучить графство для самого себя. Он связался с Каиром, интересуясь, не поддержит ли его Калаун, если он объявит себя графом. О его планах заподозрили в Триполи, и большинство вернуло свою поддержку Лусии. Ничего не сказав генуэзцам, коммуна написала ей в Акру, что признает ее, если она подтвердит права коммуны. Лусия прозорливо уведомила адмирала Заккариа, который тогда находился в Айясе и заключал торговый договор с армянским королем. Он поспешил в Акру, чтобы как следует расспросить ее. Она согласилась подтвердить привилегии коммуны и Генуи, и на этих условиях ее признали графиней Триполи.

Такая схема пришлась не по вкусу ни венецианцам, ни Бартоломео Эмбриако. Он успел связаться с Калауном, но кто именно — он или венецианцы Акры — послал двух франков в Каир, чтобы просить султана вмешаться, мы уже не узнаем. Секретарь Великого магистра тамплиеров знал имена посланцев, но предпочел их не раскрывать. Они предупредили султана, что, если Генуя будет распоряжаться в Триполи, она получит господство надо всем Левантом и вся торговля с Александрией будет у нее в руках.

Султан охотно ухватился за представившуюся возможность. Она давала ему предлог нарушить перемирие с Триполи. В феврале 1289 года он двинул всю египетскую армию в Сирию, не раскрывая своих целей. Однако один из его эмиров, Бадр ад-Дин Бекташ аль-Фахри, находился на плате у тамплиеров и послал записку Великому магистру Гийому де Боже, донеся, что Калаун намеревается идти в Триполи. Гийом поспешил предупредить горожан, призвать их объединиться и сообща позаботиться об укреплениях. Но ему никто не поверил. Гийом был известен как завзятый политический интриган, и в Триполи заподозрили, что он все придумал ради собственной выгоды — в надежде, что его позовут в качестве посредника. Горожане ничего не предприняли, и партии продолжали ссориться между собой, пока в конце марта огромная рать султана не прошла через Аль-Букайю и не встала под стенами города[109].

Тогда уже игнорировать угрозу было невозможно. Коммуна и знать дали графине Лусии полную власть над городом. Тамплиеры послали войско под началом своего маршала Жоффруа де Вендака, а госпитальеры — свое во главе с маршалом Матье де Клермоном. Французский контингент выдвинулся из Акры под командованием Жана де Грайи. В порту стояло четыре генуэзские и две венецианские галеры, а также корабли поменьше, часть из них принадлежала пизанцам. Король Генрих прислал с Кипра своего младшего брата Амори, которого только что назначил коннетаблем Иерусалима, с отрядом рыцарей и четырьмя галерами. Между тем многие мирные жители бежали за море на Кипр.

Средневековый Триполи стоял у моря, на округлом полуострове, где располагается современный пригород Аль-Мина. Он был отделен от замка на горе Паломников, который, по-видимому, даже не пытались защитить. Сам же город отважно оборонялся. Но даже при господстве христиан на море им оказалось не по силам совладать с огромным численным превосходством мусульман и их великолепными осадными машинами. Когда Епископская башня в юго-восточной оконечности стены со стороны суши и Башня Госпиталя между нею и морем обрушились под обстрелом, венецианцы решили, что дальнейшая оборона бессмысленна. Они поспешно погрузили на корабли все свои пожитки и вышли из гавани. Их дезертирство встревожило генуэзцев, чей адмирал Заккариа заподозрил их в том, что они пытаются угнать часть его кораблей. Он тоже отозвал своих людей, и они покинули город со всем, что смогли унести. После их ухода в стане христиан началась неразбериха, и тем же утром, 26 апреля 1289 года, султан отдал приказ об общем наступлении. Орды мамлюков хлынули в город через обломки юго-восточной стены.

А там объятые паникой горожане отчаянно пытались добраться до кораблей в гавани. Графиня Лусия вместе с Амори Кипрским и маршалами двух орденов благополучно отплыла на Кипр. Но командир тамплиеров Педро де Монкада погиб вместе с Бартоломео Эмбриако. Мусульмане убивали всех встречных мужчин, а женщин и детей хватали, чтобы обратить в рабство. Некоторым беженцам удалось на лодках догрести до островка Святого Фомы недалеко от мыса. Но конница мамлюков проскакала по мелководью и добралась до них. Последовала такая же резня, и, когда через несколько дней историк из Хамы Абу ль-Фида хотел побывать на островке, он не смог из-за смрада от разлагающихся трупов.

Когда бойня и грабеж закончились, Калаун велел снести город до основания, чтобы франки, господствовавшие на море, уже не пытались его захватить. По его приказу заложили новый город у подножия горы Паломников, на несколько миль дальше от берега.

Затем мамлюкские войска отправились брать Ботрун и Нефин. Никто не пытался их защитить. Пьетро Эмбриако, сеньор Джебейля, послал сказать султану, что готов покориться, и ему позволили оставить город себе под строгим надзором еще примерно на десять лет.

Падение Триполи стало ужасным потрясением для жителей Акры. В последние годы они убедили себя в том, что если не будут проявлять агрессии, то султан вовсе не будет возражать против дальнейшего существования христианских городов на побережье. Да, он нападал на их замки, которые представляли для него потенциальную опасность. Он не любил военные ордена, так как их предназначением было воевать с иноверцами, пусть даже мусульмане и христиане пользовались банковскими услугами тамплиеров. Но купцы и лавочники в приморских городах хотели только мира, а бароны Утремера с их любовью к роскоши не имели никакого желания ввязываться в неприятный крестовый поход. Акра и ее сестринские порты предоставляли возможность с удобством торговать и мусульманам, равно как и христианам, а их горожане проявили свою добрую волю, отказав монголам в альянсе. Ничем не спровоцированная атака на Триполи показала им, как сильно они просчитались. Им пришлось осознать, что Акру ждет аналогичная участь.

Через три дня после падения Триполи в Акру прибыл король Генрих. Он нашел там посланца от Калауна, который принес жалобу его господина на то, что Генрих и военные ордена нарушили перемирие, придя на помощь Триполи. Генрих ответил, что перемирие касалось только Иерусалимского королевства. Если бы договор охватывал и Триполи, то султану самому не следовало на него нападать. Мусульмане согласились на такое оправдание и возобновили перемирие. Оно касалось Иерусалимского и Кипрского королевства и продлевалось еще на десять лет, десять месяцев и десять дней. Король Армении и госпожа Тира поспешили последовать этому примеру. Но Генрих уже не верил слову султана. Он не осмеливался обратиться к монголам, ибо султан явно посчитал бы это нарушением перемирия. Но перед возвращением на Кипр в сентябре, оставив брата в Акре на посту бальи, он послал Жана де Грайи в Европу, чтобы попытаться внушить западным государям, насколько отчаянно его положение.

Западные монархи тоже были потрясены судьбой Триполи. Но сицилийский вопрос все еще заполнял мысли всех, кроме Эдуарда, короля Англии, а его шотландские дела близились к развязке. Папа Николай IV принял Жана де Грайи с искренним сочувствием и с подлинным огорчением обратился к королям Запада, умоляя их прислать помощь. Но он и сам завяз в сицилийских делах и не мог ничего поделать, кроме как писать письма и призывать духовенство проповедовать крестовый поход. Принцы и сеньоры, к которым он обращался, предпочитали подождать, пока король Эдуард сделает какой-нибудь шаг. В конце концов, он же был крестоносцем и имел кое-какой опыт пребывания на Востоке. Но Эдуард не делал никаких шагов. Генуэзская республика, серьезно пострадавшая из-за потери Триполи, нанесла ответный удар — захватила крупный египетский торговый корабль в водах у Южной Анатолии и совершила рейд на незащищенный порт Тине в дельте Нила. Но когда Калаун закрыл для них Александрию, они поспешили договориться с ним о мире. Когда их посланцы прибыли в Каир, они увидели там, как аудиенции султана дожидаются посольства от греческого и от германского императоров.

Только в Северной Италии призыв папы вызвал хоть какой-то отклик, но там на него ответил не барон, а чернь из крестьян и городской безработной бедноты из Ломбардии и Тосканы, которым не терпелось пуститься в авантюру и приобрести не только заслуги и спасение, но и, можно надеяться, неплохую добычу. Папа не слишком их одобрял, но все же принял их помощь и поставил под начало епископа Триполи, беженца, нашедшего приют в Риме. Понтифик надеялся, что в узде у прелата, который знал Восток, они не наделают глупостей. Венецианцы не оплакивали утрату Генуей ее базы в Триполи, но Акра, где у них была торговая гегемония, вызывала у них совсем другие чувства, и они предоставили двадцать галер под началом сына своего дожа Никколо Тьеполо, которому по просьбе папы согласились помогать Жан де Грайи и Рыжий Гуго де Сюлли. Каждому из тройки вручили тысячу золотых из папской казны. Но у них не хватало снаряжения. Когда флот отправился на восток, к нему присоединились пять галер, присланных арагонским королем Хайме, который, несмотря на свою войну с папством и Венецией, страстно желал помочь.

Перемирие между королем Генрихом и султаном в какой-то степени вернуло жителям Акры уверенность в завтрашнем дне. Торговля возобновилась. Летом 1290 года дамасские купцы снова начали присылать караваны на побережье. В том же году в Галилее собрали богатый урожай, и мусульманские крестьяне толпились со своими плодами на рынках Акры. Никогда еще город не был столь оживленным и хлопотливым. В августе посреди все этого процветания прибыли итальянские крестоносцы. С самой их высадки они начали создавать проблемы для властей. Они не знали порядка, пьянствовали и дебоширили. Их командиры, которые не могли регулярно выплачивать им жалованье, были не в состоянии ими управлять. Решив, что они приплыли воевать с иноверцами, они стали нападать на мирных мусульман — торговцев и крестьян. В конце августа вспыхнул мятеж. Кто-то говорил, что все началось с пьяной потасовки, где участвовали и христиане, и мусульмане, другие — что мусульманин-купец совратил христианку, а ее муж обратился к соседям за помощью, чтобы отомстить. Но вдруг крестоносная чернь бросилась по улицам, убивая всех встречных мусульман, а так как они принимали за мусульман всех мужчин с бородой, погибло и немало местных христиан. Бароны города и рыцари орденов пришли в ужас, но все, что они могли поделать, — это спасти немногих мусульман и увезти их под защиту замка и арестовать некоторых из самых громогласных главарей погрома.

Не прошло много времени, как вести о бойне достигли ушей султана. Его гнев был вполне оправдан, и он решил, что пришло время стереть франков с лица сирийской земли. Правительство Акры поспешило оправдаться и извиниться перед ним; но посланцы султана явились в Акру и настояли на том, чтобы виновных в побоище передали ему для наказания. Коннетабль Амори созвал совет. На нем поднялся Великий магистр тамплиеров и посоветовал взять всех преступников-христиан, сидевших в тюрьмах Акры, и доставить их к представителям султана как виновников. Но общественное мнение воспротивилось тому, чтобы отправить христиан на верную смерть в руках басурманина. Послы султана уехали ни с чем. Мало того, Акра лицемерно попыталась доказать, что к мятежу подстрекали какие-то купцы-мусульмане, и переложить всю вину на них.

В ответ Калаун взялся за оружие. Его правоведы обсудили вопрос и дали ему удовлетворительный ответ: у него есть законный предлог нарушить перемирие. Султан держал свои планы в тайне. Пока он мобилизовал египетскую армию, сирийская армия Рукн ад-Дина Токсу, правителя Дамаска, получила приказ выдвинуться на побережье Палестины возле Кесарии и приготовить осадные орудия. Распустили слух, что экспедиция направляется в Африку. Но эмир аль-Фахри опять предупредил Гийома де Боже и тамплиеров об истинных намерениях султана. Гийом передал предостережение в Акру, но там, как и в Триполи, ему никто не поверил. Тогда он отправил посланца в Каир по собственной инициативе. Калаун сказал, что пощадит город, если ему выплатят по венецианскому цехину за каждого жителя. Но когда Гийом изложил это предложение перед Высоким судом, его с презрением отвергли. Гийома обвинили в измене, и зал заседаний он покинул под оскорбительные выкрики толпы.

Преступная беспечность жителей Акры приобрела еще вопиющий характер в конце года, когда из Каира пришли известия о смерти Калауна. Он уже не пытался скрыть свои намерения пойти на Акру. В письме королю Армении он сказал, что поклялся не оставить в городе ни единого живого христианина. 4 ноября 1290 года он выступил из Каира во главе армии. Но в самом начале пути он почувствовал недомогание, а шесть дней спустя умер в Марджат-ат-Тине, всего в пяти милях от столицы. На смертном одре он заставил сына аль-Ашрафа Халиля пообещать, что он продолжит начатую кампанию. Калаун был прекрасным султаном, столь же безжалостным и неумолимым, как Бейбарс, но с более четкими понятиями о верности и чести.

В отличие от Бейбарса, он оставил наследником достойного сына. После его смерти случился обычный дворцовый заговор. Но аль-Ашраф не дал застать себя врасплох. Он арестовал зачинщика, эмира Турунтая, и прочно воссел на троне. Но теперь уже было слишком поздно идти на Акру. Кампанию отложили до весны.

Правительство Акры воспользовалось передышкой, чтобы отправить в Каир еще одно посольство. Его возглавил аристократ Филипп Менбеф, ученый арабист. С ним был рыцарь-тамплиер Бартоломео Пизанский, госпитальер и секретарь по имени Жорж. Новый султан отказался их принять. Их бросили в тюрьму, где они прожили недолго. Мусульманская армия выступила в поход в марте 1291 года. Аль-Ашраф основательно подготовился к кампании, ничего не упустив. Со всех своих владений он собрал осадные машины. Армия из Хамы шла с таким тяжелым обозом, что в весенние дожди и слякоть у нее ушел месяц, чтобы дойти до Акры из Крака, где она задержалась, чтобы забрать огромную катапульту, прозванную «Победоносной». Еще почти сотню орудий построили в Дамаске и Египте. Была и вторая исполинская катапульта по прозвищу «Свирепая», и более легкие патереллы, особо эффективные, того типа, который был известен как «черный вол».

6 марта аль-Ашраф выступил из Каира в Дамаск, где оставил свой гарем. 5 апреля он прибыл под Акру со всеми своими полчищами. По слухам, у него было шестьдесят тысяч всадников и сто шестьдесят тысяч пехоты. Даже с учетом всех преувеличений его армия намного превышала любые силы, которые могли собрать христиане.

Новости о приготовлениях султана в конце концов заставили Акру осознать, что ей угрожает. Всю зиму в Европу отправлялись отчаянные призывы о помощи, но ничего не дали. Предыдущей осенью в город прибыло несколько отдельных рыцарей. Среди них был швейцарец Отто де Грансон с несколькими англичанами, присланными Эдуардом I. Тамплиеры и госпитальеры собрали всех своих солдат. Гроссмейстер Тевтонского ордена Бурхард фон Шванден произвел весьма плохое впечатление тем, что решил уйти с поста в этот самый момент, однако его преемник Конрад фон Фейхтванген сумел вызвать из Европы немало товарищей. Король Генрих прислал с Кипра войска и брата Амори командовать обороной и обещал позднее явиться сам с подкреплениями. Всех боеспособных граждан Акры зачислили в армию, чтобы каждый внес свою лепту. Но все равно их было слишком мало. Все гражданское население Акры состояло из тридцати — сорока тысяч христианских душ. Приплюсуем к ним меньше тысячи рыцарей или конных сержантов и около четырнадцати тысяч пеших солдат, включая итальянских паломников. Фортификационные сооружения города находились в хорошем состоянии и недавно их укрепили по приказу короля Генриха. Двойной ряд стен защищал полуостров, на котором стоял город и его северный пригород Монмузар, а однорядная стена отделяла Акру от Монмузара. У этой самой стены недалеко от места ее соединения с двойной находился замок. Вдоль внешних и внутренних стен через неравномерные промежутки располагались двенадцать башен. Многие из них были возведены на деньги какого-то знаменитого паломника, например Английская башня, построенная Эдуардом I, и Башня графини Блуа рядом с ней[110]. Под углом, где стены, которые шли с юга на север от бухты Акры, поворачивали на запад к морю, у внешней стены стояла большая башня, недавно перестроенная королем Генрихом II, прямо напротив Проклятой башни на внутренней стене. Перед башней короля Генриха находился барбикан, возведенный королем Гуго. Весь этот угол считался самой уязвимой частью обороны. Поэтому защищать его поручили собственным войскам короля под началом его брата Амори. Справа от него разместили французских и английских рыцарей во главе с Жаном де Грайи и Отто де Грансоном, дальше войска венецианцев, пизанцев и коммуны. Слева, прикрывая стены Монмузара, сначала стояли госпитальеры, за ними тамплиеры под началом своих магистров. Тевтонские рыцари усилили королевские полки у Проклятой башни. Со стороны мусульман позиции у моря, напротив тамплиеров, заняла армия Хамы, при которой лично находился историк Абу ль-Фида, армия Дамаска — против госпитальеров, а египетские войска протянулись от конца стены Монмузара вокруг нее до самой бухты. Шатер султана установили недалеко от берега напротив Башни Легата.

Позднее, когда все уже было кончено, гнев и горе породили взаимные упреки. Христианские летописцы огульно обвиняли гарнизон в трусости[111]. Но в действительности в этот высший миг своей судьбы защитники Утремера проявили храбрость и стойкость, которых, к несчастью, так не хватало им в последние годы. Быть может, это правда, что, когда корабли с женщинами, стариками и детьми поплыли на Кипр в самом начале осады, с ними бежали и некоторые мужчины боеспособного возраста. Быть может, кто-то из итальянских купцов эгоистично беспокоился за свое имущество. На самом деле Генуя не принимала участия в обороне. Венецианцы фактически изгнали ее из Акры, и ей пришлось отдельно договариваться с султаном. Но венецианцы и пизанцы доблестно сражались. Вторые взяли на себя строительство огромной катапульты, которая оказалась самой эффективной из всех орудий христиан.

Акра в 1291 году

Осада началась 6 апреля. День за днем патереллы и катапульты султана обрушивали свои каменные снаряды и горшки со взрывчатой смесью на стены или поверх стен на улицы города, а его лучники осыпали градом стрел защитников на галереях и выступах башен. В то же время его инженеры готовились подвести мины под основные оборонные сооружения. Говорили, что у него было по тысяче инженеров на каждую башню. Христиане пока еще удерживали превосходство на море, и с Кипра им регулярно подвозили провизию, однако им не хватало вооружений и боеприпасов, а также пришло понимание того, что у защитников недостаточно солдат, чтобы поставить их на все стены в необходимом количестве, чтобы отражать атаки преобладающих сил врага. Но речи о том, чтобы сдать город, не шло. На одном из кораблей установили катапульту, которая наносила огромный ущерб лагерю султана. В ночь на 15 апреля, когда в небе ярко сияла луна, тамплиеры при помощи Отто де Грансона совершили вылазку в лагерь войск Хамы. Им удалось захватить мусульман врасплох. Но в полумраке многие тамплиеры запутались в веревках, на которых были натянуты палатки, и попали в руки врага, а остальных отогнали с тяжелыми потерями в город. Следующая вылазка, предпринятая госпитальерами через несколько дней в кромешной темноте, окончилась полным провалом, так как мусульмане сразу же зажгли факелы и костры. После этой второй неудачи было решено, что вылазки обходятся слишком дорого с точки зрения живой силы. Но отказ от наступательных операций сказался на боевом духе христиан. Их все больше охватывало ощущение безнадежности. Время играло на руку мусульманам.

4 мая, почти через месяц после начала осады, с Кипра прибыл король Генрих с тем войсками, которые сумел набрать: сотней всадников и двумя тысячами пехотинцев на сорока кораблях. С ним был архиепископ Никосии Джованни Турко из Анконы. Вероятно, король смог прибыть раньше из-за болезни. Его встретили с радостью. Сразу же после высадки он принял командование на себя и воодушевил защитников новым пылом. Но вскоре стало ясно, что этих подкреплений слишком мало, чтобы они как-то переменили ход событий.

В последней попытке восстановить мир король послал двух рыцарей, тамплиеров Гийома де Кафрана и Гийома де Вийера, к султану — спросить, почему он нарушил перемирие, и обещать ему возмещение всех обид. Аль-Ашраф принял их у своей палатки, но, как только они договорили, без обиняков спросил их, не захватили ли они с собой ключей от города. Рыцари ответили отрицанием, и султан сказал, что ему нужен только город. Его не интересует судьба жителей, но, чтобы отдать дань храбрости короля, явившегося на битву, несмотря на свою молодость и слабое здоровье, он пощадит им жизнь, если они сдадутся. Посланцы едва успели ответить, что их сочтут изменниками, если они пообещают ему капитуляцию, как вдруг пущенный катапультой камень рухнул сбоку от разговаривающих. Аль-Ашраф пришел в бешенство и обнажил меч, намереваясь убить парламентеров, но эмир Шуджай удержал его, уговорив не пятнать клинок кровью свиней. Рыцарям разрешили вернуться к их королю.

Инженеры султана уже начали подрывать башни. 8 мая люди короля решили, что барбикан короля Гуго уже невозможно оборонять. Они подожгли его, и он обрушился. В течение следующей недели мусульмане подвели мины под Английскую башню и Башню графини Блуа, начали обваливаться стены у Ворот святого Антония и у Башни святого Николая. Новая Башня Генриха II продержалась до 15 мая, когда упала часть ее внешней стены. На следующее утро мамлюки прорвались через развалины, и защитники были вынуждены отступить за внутреннюю линию стен. В тот же день мусульмане сосредоточенными силами атаковали Ворота святого Антония, и только доблесть тамплиеров и госпитальеров не дала врагу войти в город. Маршал госпитальеров Матье де Клермон отличился особой отвагой в бою.

В течение следующего дня мусульмане еще прочнее овладели внешними укреплениями, и на утро пятницы 18 мая султан назначил общий штурм. Наступление началось по всей длине стен от Ворот святого Антония до Патриаршей башни у бухты, но главные силы мусульмане сконцентрировали на Проклятую башню в углу. Султан бросил в бой все свои войска. Его патереллы непрерывно бомбардировали стены. Стрелы лучников падали на город густой тучей, и полк за полком бросался на укрепления во главе с эмирами в белых тюрбанах. От грохота можно было оглохнуть. Нападающие издавали боевые кличи, трубы, кимвалы и барабаны трехсот барабанщиков на верблюдах погоняли их в атаку.

Вскоре уже мамлюки прорвались в Проклятую башню. Сирийские и киприотские рыцари, составлявшие ее гарнизон, были отброшены на запад в сторону Ворот святого Антония. Там к ним на помощь пришли тамплиеры и госпитальеры, сражаясь плечом к плечу, как будто между ними не было двух веков соперничества. Матье де Клермон отчаянно пытался возглавить контратаку, чтобы отвоевать башню, но, несмотря на то что оба Великих магистра последовали за ним, они ничего не добились. Вдоль восточной стены города Жан де Грайи и Отто де Грансон несколько часов удерживали свои позиции, но после падения Проклятой башни неприятель смог пробиться вдоль рушащихся стен и овладеть Воротами святого Николая. Весь выступ был потерян, и мусульмане твердо укрепились внутри города.

На улицах шли яростные бои, но теперь уже ничего нельзя было сделать для спасения Акры. Гийом де Боже, Великий магистр госпитальеров, был смертельно ранен в бесплодной попытке контратаковать Проклятую башню. Соратники унесли его в дом тамплиеров, где он и умер. Матье де Клермон находился при нем, но вернулся в бой и тоже погиб. Магистра госпитальеров Жана де Вийера ранили, но его люди отнесли его в гавань и, невзирая на все его протесты, посадили на корабль. Юный король и его брат Амори уже отплыли. Короля Генриха позднее обвинили в трусости из-за того, что он покинул город, но он уже ничего не мог поделать, а его долг перед собственным королевством состоял в том, чтобы не попасть в плен. На восточном секторе был ранен Жан де Грайи, но Отто де Грансон взял командование на себя. Он собрал все венецианские корабли, какие отыскал, и посадил на них Жана де Грайи и всех солдат, которых сумел спасти, и сам последним взошел на борт. На набережной творилась невообразимая сумятица. Солдаты и гражданские, включая женщин и детей, сгрудились на лодках, пытаясь добраться до стоявших у берега галер. Престарелого патриарха Николая, получившего легкое ранение, верные слуги посадили в ялик, но из милосердия он позволил взобраться на него такому количеству беженцев, что лодка не выдержала тяжести и все они утонули. Нашлись люди, которым хватило присутствия духа завладеть лодкой и требовать непомерные деньги с отчаявшихся купцов и дам в гавани за доставку на корабли. Каталонский авантюрист Рожер де Флор, который храбро бился в рядах тамплиеров во время осады, завладел их галерой и вымогал деньги у местной знати, так что сколотил целое состояние.

Кораблей было слишком мало, чтобы спасти всех беженцев. Вскоре мусульманские солдаты проникли в город, убивая всех без разбору: стариков, женщин, детей. Тем немногим горожанам, которые прятались у себя по домам, повезло — их взяли живыми и продали в рабство. Но мало кто уцелел. Невозможно сказать, сколько людей погибло. Позднее ордена и великие торговые дома пытались составить списки уцелевших, но судьба большинства их товарищей была неизвестна. Путешественники, которые потом приезжали на Восток, рассказывали, что видели в Каире опустившихся тамплиеров-отступников и еще тех, кто рубил лес у Мертвого моря. Некоторых пленников освободили, и они вернулись в Европу через девять или десять лет неволи. Рабы из бывших рыцарей и их потомков, по слухам, пользовались несколько большим уважением со стороны хозяев. Множество женщин и детей навсегда исчезло в гаремах мамлюкских эмиров. Благодаря обильному предложению цена одной девушки на дамасском невольничьем рынке упала до драхмы. Но убитых христиан все равно было еще больше.

К ночи 8 мая султан овладел Акрой, не считая великого оплота тамплиеров, выдававшегося в море на юго-западной оконечности города. Там укрылись уцелевшие тамплиеры, а также некоторое число горожан обоих полов. Несколько дней его огромные стены сопротивлялись вражеским атакам, и корабли, высадив беженцев на Кипре, вернулись к ним на помощь. Прошла почти неделя, и аль-Ашраф предложил маршалу ордена Пьеру де Севре разрешить ему уехать на Кипр со всеми людьми, находившимися в крепости, и их имуществом, если они сдадутся. Пьер согласился, и в крепость впустили эмира с сотней мамлюков, которые должны были надзирать за приготовлениями, а флаг султана водрузили над башней. Но мамлюки сорвались с цепи и стали хватать христианских женщин и мальчиков. Рыцарей обуяла ярость, они напали на мусульман и перебили всех и спустили вражеский флаг, готовые сопротивляться до последнего вдоха. Когда спустилась ночь, Пьер де Севре отослал казну ордена со своим командиром Тибо Годеном и несколькими гражданскими лицами на корабле в сидонский замок.

На следующий день аль-Ашраф, видя крепость стен и отчаянную храбрость его гарнизона, предложил им все ту же почетную капитуляцию. Пьер с несколькими спутникам вышел с гарантией неприкосновенности для обсуждения условий сдачи. Но как только они дошли до палатки султана, их схватили, связали и обезглавили. Увидев со стен замка, что произошло, защитники вновь заперли ворота и продолжили сопротивление. Но они не могли помешать мусульманским инженерам подобраться под стены и сделать под ними огромные подкопы. 18 мая вся часть здания со стороны суши начала обваливаться. Аль-Ашраф нетерпеливо бросил мамлюков в расширяющуюся брешь. Их тяжесть оказалась слишком велика для просевшего фундамента. Пока они пытались пробиться в крепость, все здание рухнуло и погребло под своими чудовищными развалинами и защитников, и нападавших.

Как только Акра оказалась в полной власти султана, он принялся методически ее разрушать. Он твердо решил, что она уже никогда не должна стать плацдармом для нового наступления христиан в Сирии. Дома и базары разграбили и сожгли, здания орденов и укрепленные башни и замки снесли до основания, городские стены оставили разваливаться сами собой. Когда германский паломник Лудольф фон Сухем побывал в этих местах примерно сорок лет спустя, среди руин когда-то великолепной столицы Утремера жили одни только бедные крестьяне. Одна-две церкви еще не полностью развалились. Но мамлюки забрали чудесные врата храма Святого Андрея и украсили ими мечеть, воздвигнутую в Каире в честь победоносного султана; а среди обломков церкви Святого Доминика осталась невредимой гробница доминиканского святого Иордана Саксонского, ибо мусульмане заглянули в нее и увидели, что его тело не тронуто порчей.

Остальные франкские города вскоре разделили участь Акры. 19 мая, когда уже большая часть Акры находилась в его руках, аль-Ашраф направил большой контингент своих войск в Тир. Это был сильнейший город на побережье, неприступный для неприятеля, не обладающего господством на море. В прошлом его стены дважды выстояли против самого Саладина. Несколькими месяцами ранее принцесса Маргарита, его госпожа, передала Тир племяннику, брату короля Амори[112]. Но тамошний гарнизон был невелик, и, как только враг приблизился, бальи Амори Адам де Кафран струсил и уплыл на Кипр, бросив город без борьбы. В Сидоне тамплиеры решили держаться до последнего. Туда прибыл Тибо Годен с казной ордена, и уцелевшие рыцари выбрали его магистром на смену Гийому де Боже. Их оставили в покое на месяц. Затем несметное войско мамлюков явилось под его стены во главе с эмиром Шуджаем. Рыцарей было слишком мало, чтобы удержать город, так что они вместе со многими именитыми горожанами отступили в Морской замок, построенный на каменистом острове в сотне ярдов от берега и незадолго до того укрепленный. Тибо сразу же отправился на Кипр, чтобы собрать там войска на помощь замку. Но, оказавшись там, он ничего не сделал, то ли от трусости, то ли от отчаяния. Тамплиеры в замке храбро сражались, но, когда инженеры мамлюков начали строить дамбу через море, надежда покинула их, и они уплыли в Тортосу. 14 июля Шуджай вошел в замок и приказал его разрушить.

Неделю спустя Шуджай появился перед Бейрутом. Тамошние жители надеялись, что договор между госпожой Эшивой и султаном убережет их от нападения. Поэтому, когда эмир приказал командующим гарнизоном выйти и встретить его с почетом, они поспешно удовлетворили его требование, но тут же оказались в плену. Без своих вождей гарнизон не мог и помыслить об обороне. Они погрузились на корабли и бежали, увезя с собой реликвии из собора. Мамлюки вошли в город 3 июля. Его стены и замок Ибелинов снесли, а собор превратили в мечеть.

Вскоре после этого, 30 июня, султан без борьбы оккупировал Хайфу, и его солдаты сожгли монастыри на горе Кармель и перебили монахов. Еще оставались две крепости тамплиеров в Тортосе и Атлите, но в обеих гарнизоны были недостаточно сильны, чтобы выдержать осаду. Из Тортосы они ушли 3 августа, из Атлита — 14-го. Все, что оставалось у тамплиеров, — это островная крепость Руад примерно в 2 милях (около 6 км) от берега напротив Тортосы. Там они продержались еще двенадцать лет и покинули остров только в 1303 году, когда само будущее ордена оказалось под вопросом.

Несколько месяцев войска султана вверх-вниз прочесывали побережье, тщательно уничтожая все, что могло представлять ценность для франков, если они когда-нибудь еще задумают высадиться там. Мамлюки срубили сады, разрушили оросительные системы. Остались стоять только те замки, которые находились далеко от берега, например на горе Паломников в Триполи и Маркаб на его утесах. У морского побережья царило запустение. Крестьяне тамошних когда-то богатых хозяйств, от которых не осталось камня на камне, нашли убежище в горах. Жители франкского происхождения поспешили смешаться с местными, а к местным христианам мусульмане относились разве что чуть лучше, чем к рабам. Прежняя терпимость ислама сошла на нет. Ожесточенные долгими религиозными войнами, победители не знали жалости к неверным.

Участь бежавших на Кипр христиан была не намного лучше. В течение целого поколения они вели жалкую жизнь никому не нужных беженцев, которые с годами перестали вызывать какое-либо сочувствие. Они лишь служили киприотам напоминанием о страшном несчастье. А киприоты не нуждались в напоминаниях. Весь последующий век знатные дамы острова, выходя на улицу, надевали черные накидки, закрывавшие их с головы до ног. Это был траур по погибшему Утремеру.

Часть пятая. Эпилог

Глава 1. Последние крестоносцы

И разумные из народа вразумят многих, хотя будут несколько времени страдать от меча и огня, от плена и грабежа.

Книга пророка Даниила, 11: 33

С падением Акры и выдворением франков из Сирии крестоносное движение начало уходить из сферы практической политики. Даже после завоеваний Саладина христиане еще владели великими крепостями на материке — Тиром, Триполи и Антиохией. Армия, прибывшая на помощь, имела базы, откуда могла действовать. Теперь баз не осталось. Маленький безводный остров Руад был ни на что не годен. Для войны пришлось бы организовывать экспедиции и доставлять провизию из-за моря с Кипра. В руках христиан оставалось единственное государство — Армянское королевство в Киликии. Но путь из Киликии в Сирию был нелегок, да и не всем армянам можно было доверять. Кроме того, потеря Иерусалима в 1187 году стала страшным потрясением для христианства, настолько внезапно оно произошло. Но в 1291 году все уже понимали, что Утремеру пришел конец. Его гибель вызвала горе и возмущение, но не удивление. Западную Европу занимали свои, более важные проблемы и ссоры. Религиозный пыл уже не гнал ее властителей на Восток, как во времена Третьего крестового похода. Еще меньше была вероятность широкого народного движения, подобного Первому походу. Европейцы узнали новые блага и процветание. Они уже ни за что бы не отзовутся на апокалиптические проповеди Петра Пустынника с тем безыскусным, невежественным благочестием, с каким отзывались их предки двухсотлетней давности. Их не влекло обещанное отпущение грехов и возмущало, когда священную войну использовали в политических целях. В довершение всего невозможно было организовать масштабную военную экспедицию, когда от великой Византийской империи осталась только тень. Конец Утремера встретили с горечью, но бурной реакции он не вызвал.

Один только папа Николай IV жаждал дать выход своему горю в делах, но ему не к кому было обратиться. Престиж курии был подорван проигранной сицилийской войной. Короли уже не торопились исполнять повеления пап. Западный император, чью экуменическую державу папство сокрушило, был полностью занят в Германии. Если бы он и высунул нос из немецких дел, то только ради того, чтобы, как в старые времена, отправиться с походом в Италию. У Франции был способный и деятельный король Филипп IV, но он, вытащив свое государство из сицилийской войны, бросил все силы на то, чтобы укрепить королевскую власть. Король Англии Эдуард I с головой ушел в шотландские дела. Мало того, Англия и Франция приближались к тому ожесточенному соперничеству, которое вскоре положит начало Столетней войне. Монарх, обладавший самым сильным военным флотом в Средиземноморье, король Арагона Хайме II вместе со своим братом Федериго, который претендовал на Сицилию, вел войну с протеже папы Карлом II Неаполитанским, который в теории был бы готов участвовать в крестовом походе, но сначала ему нужно было выгнать арагонцев из Сицилии.

На Востоке у византийского императора было и без того много хлопот: с одной стороны его теснили тюрки, а с другой — молодые балканские монархии Болгария и Сербия. Вдобавок неаполитанские анжуйцы начали предъявлять претензии на былой трон латинских императоров в Константинополе. Поэтому покровительствовавший им папа не мог рассчитывать на особую симпатию со стороны греков. Итальянские торговые города были слишком заняты тем, что приспосабливались к изменившимся обстоятельствам, чтобы давать какие-либо обещания, которые могли поставить их в неловкое положение. Ближе всего эта проблема касалась королей Кипра и Армении, ибо их королевства оказались на передовой и либо одно, либо другое в случае нового крестового похода должно было послужить опорной базой. Но они страшно боялись спровоцировать султана. Армянскому королю приходилось соперничать и с тюрками, и с египтянами, а королю Кипра — решать проблему беженцев. Кроме того, оба королевских дома, теперь тесно связанные узами браков, вскоре стали терзать семейные распри и междоусобицы.

Еще оставалась потенциальная возможность заключить союз с ильханом Персии, но Аргун был жестоко разочарован своей неудачной попыткой заставить Запад действовать перед падением Акры. Больше он ничего не собирался предпринимать. В 1295 году, через несколько лет после смерти Аргуна, ильхан Газан провозгласил ислам государственной религией и отказался подчиняться великому хану на Востоке. Газан не питал вражды к христианам, так как его вырастила Деспина-хатун, добрая жена ильхана Абаги, которую почитал весь Восток, и его обращение в ислам ни в малейшей степени не уменьшило его ненависти к египтянам и тюркам. Но больше уже монголы не посылали миссий в Рим, и не осталось никакой надежды на то, что его государство станет христианской державой. Да, в Пекине находился папский посол, брат Джованни Монтекорвино; но хотя брат Джованни был на короткой ноге с Хубилаем, великий хан уже не интересовался делами Ближнего Востока.

Оставались еще военные ордена. Они учреждались для того, чтобы сражаться за христианскую веру в Святой земле, и это было их главным долгом. После падения Акры Тевтонский орден покинул Восток ради балтийских владений[113], но тамплиеры и госпитальеры основали свои штаб-квартиры на Кипре. Там, не имея возможности выполнять свое предназначение, они стали вмешиваться в местную политику. Вероятно, папа мог бы рассчитывать на то, что они окажут помощь крестовому походу, если он в самом деле соберется, так как их обширные владения по всей Европе, которые были пожалованы им, со всех сторон вызывали зависть, и она могла окончиться большой бедой, если бы они не доказали свое право ими обладать. Но одни тамплиеры и госпитальеры без посторонней помощи не могли осуществить целый крестовый поход.

Папе Николаю не удалось поднять Запад на борьбу после падения Триполи. Столь же бессилен он оказался и после более страшного несчастья — гибели Акры. Советники ничем ему не помогли. Карл II Неаполитанский поддерживал ту позицию, впервые высказанную несколькими годами раньше, что для прекращения соперничества между орденами их нужно слить в один, но он полагал, что на данный момент невозможно вести на Востоке военные действия. Он выступал за экономическую блокаду Сирии и Египта. Поддерживать ее было бы легко, а она нанесла бы султану большой ущерб. Но по сути дела, и этот план был неосуществим. На него ни за что бы не согласились ни итальянские, ни провансальские, ни арагонские торговые города. Все их благополучие зависело от торговли с Востоком, большая часть которой шла через владения султана. Более того, если бы она прекратилась, они уже не смогли бы владеть своими флотами, и мусульмане, вполне возможно, получили господство на Средиземном море. К несчастью, главные статьи экспорта, которыми христиане платили за восточные товары, составляли военные материалы и вооружения, но разве правильно было бы лишить Европу выгод от всей этой коммерческой деятельности? Церковь порой протестовала против столь нечестивого обмена товарами. Но деловые интересы были сильнее церкви. Николай IV умер в 1291 году, ничего не добившись, несмотря на все свои старания.

Лучше не справился и ни один из его преемников. Но при этом, хотя для крестового похода не находилось солдат, чувство, что христианство поругано, вызвало новую волну пропаганды. Пропагандистами были уже не бродячие проповедники, как когда-то, а литераторы, авторы книг и памфлетов, в которых они доказывали необходимость священной войны, и каждый излагал свой особый план, как ее надлежит вести. В 1291 году францисканский монах Фиденцио из Падуи, которого папа часто посылал с дипломатическими миссиями и он объездил весь Восток, опубликовал трактат под заглавием Liber de Recuperatione Terre Sancte, «Книга о возращении Святой земли», и посвятил его Николаю IV. В нем содержалась ученая история Святой земли, а также рассуждения о том, какого рода армия требуется для ее освобождения и о вариантах путей, которыми она могла бы двигаться. Книга была весьма информативна, а доводы — хорошо обоснованы, но Фиденцио исходил из наличия армии и возлагал окончательный выбор маршрута на ее главнокомандующего. Через год, в 1292-м, некий Таддео из Неаполя опубликовал книгу о гибели Акры. Это красочное повествование, обильно пересыпанное обвинениями практически в адрес всех, кто там находился. Тадддео намеренно выражался с такой грубостью. Его цель состояла в том, чтобы пристыдить Запад и побудить его к организации похода, и заканчивал он пространным обращением к папе, государям и всем добрым христианам с призывом спасти Святую землю, которая по праву принадлежит истинным верующим.

Труд Таддео оказал несомненное влияние на другого пропагандиста — генуэзца по имени Гальвано ди Леванти, лекаря при папском дворе. Его книга, вышедшая около 1294 года и посвященная французскому королю Филиппу IV, представляла собой смесь взятых из шахмат аналогий и мистических разглагольствований и была лишена всякого практического смысла. Гораздо более значительным оказался труд великого испанского проповедника Раймунда Луллия, который родился на Майорке в 1232 году и погиб, забитый насмерть, в североафриканской Беджае в 1315 году. Больше всего он прославился как мистик, но в то же время был не чужд практической политике. Он хорошо знал арабский язык и много путешествовал по мусульманским странам. Около 1295 года он представил папе меморандум о том, что необходимо предпринять для победы над исламом, а в 1305 году опубликовал свою Liber de Fine, «Книгу о конце», где подробно изложил свои идеи и предложил осуществимую программу действий. По его мнению, завоевывать мусульман, как и христианские церкви раскольников и еретиков, следовало, насколько возможно, посредством ученых проповедников, но их усилиям должна одновременно сопутствовать и вооруженная экспедиция. Возглавить ее должен король, Rex Bellator, и все военные ордена должны объединиться под его руководством в новый орден, который образует становой хребет армии. По мысли Луллия, крестовый поход должен изгнать мусульман из Испании, затем плыть в Африку и двинуться вдоль побережья в Тунис, а оттуда в Египет. Но впоследствии он выступал также за военно-морскую экспедицию с целью захвата Мальты и Родоса с их превосходными гаванями, чтобы использовать их в качестве баз. Еще позднее он, по-видимому, склонялся к тому, чтобы сухопутная экспедиция отвоевала Константинополь у греков и наступала через Анатолию. У него нашлось множество конкретных советов об организации армии и флота и о снабжении провизией и военными материалами, а также указаний проповедникам, которые должны сопровождать армию. Книга утомительно многословна и по временам противоречит сама себе, но тем не менее это труд человека замечательного ума и огромного опыта, хотя его отношение к восточным христианам и отличается одиозной нетерпимостью.

Когда Раймунд Луллий писал свою книгу, казалось, что крестовый поход вот-вот уже начнется. Король Франции Филипп объявил о своем желании отправиться на Восток, и оба двора, папский и парижский, составляли и обсуждали планы проведения экспедиции. Истинные мотивы Филиппа, а именно желание изъять деньги у церкви под этим достойным восхищения предлогом, пока еще не были ясны. Незадолго до этого он вышел полным победителем из своей ссоры с папой Бонифацием VIII, который убедился, что методы, погубившие Гогенштауфенов, бесполезны против новых монархий Запада. Папа Климент V, избранный в 1305 году, был французом. Он сделал своей резиденцией Авиньон, город на границе доменов французского короля, и всячески заискивал перед Филиппом. Он поспешил собрать необходимые сведения в докладных записках, чтобы и королю, и ему самому было чем руководствоваться в своих планах.

Самый интересный из этих меморандумов предназначался только для глаз Филиппа. Французский адвокат Пьер Дюбуа представил ему проспект, половина которого обращалась к государям Европы с призывом присоединиться к движению под знаменем короля Франции, а также давала рекомендации о том, каким путем следует идти и как найти финансирование для похода. Автор предлагал закрыть орден тамплиеров, конфисковать их собственность и ввести налог на наследство для духовенства. Он добавлял несколько предложений общего характера насчет того, что желательно было бы разрешить священникам жениться, а женские монастыри — превратить в школы для девочек. Вторая половина содержала советы лично для короля, рассуждала о том, как поставить церковь под свой контроль, усадив в конклав своих кардиналов, и призывала его основать Восточную империю под властью одного из сыновей.

Вскоре после этого, в 1310 году, Гийом Ногаре, главный дипломатический советник Филиппа IV, послал папе докладную записку о крестовом походе. Он не уделил особого внимания стратегическим предложениям, а главный акцент сделал на финансовых вопросах. Церковь должна предоставить все необходимые средства, а первым пунктом программы было запрещение ордена тамплиеров. В это же время папа собирал и другие советы. Он попросил изложить свои взгляды армянского князя Хетума или Хайтона Корикосского, который уехал во Францию и стал приором премонстранианского аббатства близ Пуатье. Его книга, озаглавленная Flos Historiarum Terre Orientis, «Цветник историй земель Востока», была опубликована в 1307 году и сразу же разошлась по читателям. В ней содержался сухой конспект истории Леванта, а также хорошо информированное описание империи мамлюков. Хетум советовал двойную экспедицию: отправиться по морю и сделать ее базой Кипр и Армению. Он советовал наладить взаимодействие с армянами и монголами. Аналогичные взгляды несколько позже выразил папский дипломат Гийом Адам, который много путешествовал по Востоку и впоследствии даже добрался до Индии. Он прибавил то предложение, что христианам следует держать флот в Индийском океане, чтобы отрезать Египет от торговли с Востоком. Он также считал, что латиняне должны снова взять Константинополь. Гийом Дюран, епископ Манда, в 1312 году представил папе трактат, где рекомендовал морской путь и придавал особое значение составу похода, особенно его моральному состоянию. Старый генуэзский адмирал Бенито Заккариа, бывший подеста в Триполи, изложил свои взгляды на то, какой потребуется флот.

Предложения более практического характера поступили от трех могущественных фигур, на которые и легла бы обязанность по руководству крестовым походом. В 1307 году в Авиньон съехались Великие магистры тамплиеров и госпитальеров, и папа Климент захотел узнать их мнение. Первый, Жак де Моле, сразу же представил ему свой меморандум. Он рекомендовал предварительно очистить море на десяти больших галерах, за которыми последует армия числом не менее двенадцати — пятнадцати тысяч всадников и сорока — пятидесяти тысяч пехотинцев. Королям Запада нетрудно будет собрать такие армии, а итальянские республики нужно убедить предоставить транспорт. Он не одобрял вариант высадки в Киликии. Экспедиция должна собраться на Кипре и высадиться на сирийском побережье. Через четыре года, во время Венского собора, Фульк де Вийаре, Великий магистр госпитальеров, написал королю Филиппу о том, что сделал и мог бы сделать его орден для подготовки крестового похода. В то же время король Кипра Генрих II изложил перед собором свои взгляды. Он ратовал за экономическую блокаду империи мамлюков. Он не без оснований не доверял итальянским республикам и призывал к тому, чтобы крестовый поход не зависел от них в вопросе морского транспорта. Генрих выступал за то, чтобы атаковать Египет как самое уязвимое из владений султана.

После всех этих докладов и пылкого энтузиазма для всех, кроме короля Филиппа, стало неприятным сюрпризом и разочарованием, что никакой крестовый поход так и не собрался. Филипп добился своей цели — нашел предлог для изъятия денег у церкви, а вскоре показал свои истинные намерения, когда начал расправу над великой организацией, чья помощь была бы неоценима для крестового похода.

Потеря Утремера оставила военные ордена в состоянии неопределенности. Тевтонские рыцари решили проблему, сосредоточив свои усилия на завоевании Балтики. Но тамплиеры и госпитальеры на Кипре оказались ущемлены и недооценены. Госпитальеры выбрали более разумный курс, чем тамплиеры, и стали подыскивать себе другой дом. В 1306 году генуэзский пират Виньоло деи Виньоли, взявший в аренду у византийского императора Андроника острова Кос и Лерос, прибыл на Кипр и предложил Великому магистру госпитальеров Фульку де Вийаре завоевать вместе с орденом весь архипелаг Додеканес и поделить его между собой — он оставит себе треть. Пока Фульк ездил в Европу получать санкцию папы на этот план, флотилия госпитальеров при помощи нескольких генуэзских галер высадилась на Родосе и приступила к постепенному покорению острова. Греческий гарнизон стойко сражался. Лишь благодаря измене великая крепость Филермо пала в руки захватчиков в ноябре 1306 года, а сам город Родос продержался еще два года. В конце концов летом 1308 года присланную из Константинополя галеру с подкреплениями для гарнизона бурей занесло на Кипр, где ее у Фамагусты захватил тамошний рыцарь Филипп ле Жон и вместе со всеми находившимися на борту людьми отвел ее к осаждающим. Ее капитан, урожденный родосец, согласился ради спасения жизни провести переговоры о сдаче города, и тот 15 августа открыл ворота воинам ордена.

Госпитальеры сразу же устроили на острове свою штаб-квартиру и превратили город с его прекрасной гаванью в сильнейшую крепость Леванта. Об этой победе над греками-христианами на Западе раструбили как о великом триумфе крестоносцев. Но она и в самом деле придала госпитальерам новую энергию и силы выполнить назначенную задачу. Однако злополучным родосцам пришлось ждать еще шестьсот лет, прежде чем они вернули себе свободу.

Тамплиеры оказались не столь предприимчивы и не столь удачливы. Испокон веку они вызывали к себе больше неприязни, чем госпитальеры. Они были богаче. Орден давно уже превратился в главного банкира и ростовщика на Востоке, добившись успеха в том роде занятий, который не внушает любви клиентам. Своим образом действий он издавна снискал себе дурную славу корыстного и ненадежного. Несмотря на всю доблесть, с какой его рыцари неизменно сражались на войнах, финансовая деятельность заставляла их поддерживать тесный контакт с сарацинами. У многих тамплиеров были друзья-мусульмане, они интересовались исламом и мусульманской наукой. Ходили слухи, что за стенами своих замков члены ордена исповедуют странную эзотерическую философию и предаются ритуалам, скверно пахнущим ересью. Поговаривали о кощунственных и непристойных обрядах инициации, об оргиях с противоестественными пороками. Едва ли можно отмахнуться от всех этих слухов, как от беспочвенных выдумок недоброжелателей. Все же вероятно, что у слухов было ровно столько оснований, сколько требовалось для того, чтобы найти уязвимое место, в которое можно было бы эффективнее всего ударить по ордену[114].

Когда Жак де Моле в 1306 году приехал во Францию обсудить с папой Климентом предполагаемый крестовый поход, ему стало известно, что на его орден возводятся обвинения, и он потребовал публичного расследования. Папа колебался. Он понимал, что король Филипп твердо вознамерился расправиться с орденом, и не смел прогневить короля. В октябре 1307 года Филипп внезапно арестовал всех членов ордена, находившихся во Франции, и отдал их под суд по обвинению в ереси по доносу двух опозоренных, изгнанных из ордена рыцарей. Обвиняемых пытали, некоторые из них упорно все отрицали, но большинство поспешили признаться во всем, чего от них требовали. Следующей весной по указанию Филиппа папа повелел всем государям, в чьих владениях находилась собственность тамплиеров, арестовать их и судить. После некоторых колебаний европейские монархи подчинились, за исключением португальского короля Диниша I, который не желал иметь ничего общего с этим постыдным делом. В остальных странах владения тамплиеров секвестрировали, а рыцари предстали перед судьями. Пытки применяли не везде, однако был установленный порядок допроса. Обвиняемые знали, каких признаний от них ждут, и многие признавались.

Для папы было особенно важно, чтобы предприятию содействовали власти на Кипре, ибо орденская штаб-квартира находилась на острове. Но теперь там правил брат Генриха II Амори, временно отстранивший короля от власти при помощи как раз тамплиеров. В мае 1308 года на Кипр из Авиньона прибыл приор Хетум с приказом папы немедленно арестовать рыцарей, так как установлено, что они еретики. Амори не торопился с выполнением приказа, и рыцари под командованием маршала Эме д’Оселье успели подготовиться к обороне. Но 1 июня после недолгого вооруженного сопротивления они сдались. Их казну, за исключением большой ее части, которую они спрятали так хорошо, что ее так и не удалось отыскать, вывезли из Лимасола в резиденцию Амори в Никосии, а самих рыцарей посадили под стражу, сначала в Хирохитии и Ермасойе, а затем в Лефкаре. Там они пробыли три года. В мае 1310 года, после того как король Генрих II вернулся к власти, кипрских тамплиеров наконец предали суду по настоянию папы. Во Франции многие их собратья уже сгорели на кострах, и по всей Европе членов ордена бросали в тюрьмы и лишали имущества. Король Генрих не любил рыцарей, которые предали его за несколько лет до того. Но он справедливо судил их. Обвинялось семьдесят шесть человек. Все они отрицали свою вину. Знатные свидетели под присягой заявили об их невиновности, а один из свидетелей обвинения заявил, что стал подозревать их только после того, как получил папский доклад об их преступлениях. Их полностью оправдали. Когда новость об этом добралась до Авиньона, папа сердито написал королю Генриху, приказав провести второй процесс, и послал своего личного представителя Доменико из Палестрины надзирать за отправлением правосудия. Чем кончился второй суд, который состоялся в 1311 году, неизвестно. Климент приказал Доменико, чтобы в случае вероятности повторного оправдания он заручился поддержкой приоров доминиканцев и францисканцев в применении пытки, а помочь ему в этих трудах на Кипр также отправился папский легат на Востоке Пьер, епископ Родосский. Видимо, поэтому король не стал торопиться с вердиктом и оставил обвиняемых в тюрьме. Они все еще находились там в 1313 году, когда Пьер Родосский огласил перед всеми епископами и иерархами Кипра папский декрет от 12 марта 1312 года, который запрещал орден и передавал все его богатства и владения госпитальерам — после того как светские власти возместят себе судебные издержки. Все европейские короли единодушно нашли, что издержки оказались чрезвычайно высокими. Госпитальерам досталось не так уж много, не считая недвижимого имущества. Арестованных на Кипре тамплиеров так и не освободили. Но им повезло больше, чем их Великому магистру, которого после нескольких лет заключения и пыток, признаний и отречений сожгли на костре в Париже в марте 1314 года.

После ликвидации тамплиеров и переезда госпитальеров на Родос Кипрское королевство осталось единственной христианской державой, которой близко касались дела Святой земли. Номинально кипрский государь значился королем Иерусалима, и многие монархи будущих поколений после коронации королями Кипра в Никосии возлагали на себя корону Иерусалима в Фамагусте — городе, который находился ближе всего к их утраченным владениям. Более того, сирийское побережье представляло стратегическую важность для Кипра. Если бы там появился воинственный враг, он поставил бы под угрозу само существование королевства. К счастью, султан слишком боялся нового крестового похода, чтобы пользоваться сирийскими портами. Он предпочел, чтобы они лежали в запустении. Тем не менее Кипру угрожала постоянная опасность со стороны Египта. Полагая, что лучшая защита — это нападение, в 1292 году король Генрих послал пятнадцать своих галер и еще десять, присланных папой, совершить набег на Александрию. Дело окончилось ничем, разве только внушило аль-Ашрафу твердое намерение завоевать Кипр. «Кипр, Кипр, Кипр!» — вскричал он и приказал построить сотню галер. Но у него были и другие грандиозные планы. Сначала нужно было разгромить монголов, а потом — оккупировать Багдад. Но его дерзания озаботили эмиров, и они убили его 13 декабря 1293 года. Неважная награда для решительного молодого государя, который завершил труд Саладина и выгнал из Сирии последних франков.

Аль-Ашраф не ошибся, вспомнив про монголов. В 1299 году, во время неспокойного правления султана мамлюков ан-Насира Мохаммеда, монгольский правитель Газан, поменявший свой титул с ильхана на султана, вторгся в Сирию и 23 декабря разметал оборону мамлюков в Саламии, возле Хомса. В январе 1300 года ему сдался Дамаск и признал его владычество. В следующем месяце он вернулся в Иран и объявил, что скоро опять пойдет воевать с Египтом. Несмотря на то что Газан был мусульманином, он был готов к союзу с христианами. Раймунд Луллий, услышав об этом вторжении, поспешил в Сирию, но опоздал встретить там Газана. Он вернулся на Кипр просить короля помочь ему организовать миссию с евангельской проповедью к мусульманским правителям. Король Генрих не считал, что ставить на вид иноверцам их же ошибки — это наилучший способ завоевать их дружбу, и проигнорировал его просьбу. Было бы полезнее проявить более дипломатичный подход, но никто не сделал и этого, возможность была упущена, и в 1303 году монгольская армия потерпела разгром при Мардж-ас-Суффаре. Пять лет спустя, в 1308 году[115], Газан снова вошел в Сирию и на этот раз проник уже до самого Иерусалима. Ходили слухи, что он был готов добровольно отдать Святой город христианам, если бы хоть одно христианское государство предложило ему союз. Но хотя как раз в те годы и папа, и французский король Филипп IV громко разглагольствовали о будущем крестовом походе, на Западе никто и не подумал наладить связи с монголами, а Кипр ничего не мог поделать из-за распрей между королем Генрихом и его братом. Так или иначе, Газану, как правоверному мусульманину, было бы затруднительно выполнить такое обещание[116]. После его смерти в 1316 году всякие шансы христиан на союз с монголами свелись к нулю. Его племянник и преемник Абу-Саид выступал за примирение с Египтом. Он был последним великим монгольским правителем в Иране. После его смерти в 1335 году начался распад бывшего ильханата.

Несмотря на очевидную изоляцию, Кипрскому королевству пока еще не угрожала непосредственная опасность. Султан, даже когда его перестала заботить монгольская проблема, не обладал достаточными морскими силами, чтобы идти на риск военной экспедиции на Кипр. Египетские власти не хотели задеть итальянские республики, потому что извлекали огромную выгоду из торговли с ними. В 1302 году султан отвоевал Руад у тамплиеров, но, пока Кипр не стал базой для нового крестового похода, он предпочел бы оставить его в покое. Кипрское правительство, со своей стороны, насколько позволяли личные и династические предпочтения, старалось поддерживать тесные связи с армянскими правителями Киликии и королями Арагона и Сицилии, владевших внушительными флотами.

После того как стихли все разговоры о крестовом походе, вдохновленные королем Филиппом IV, наступило затишье. Но около 1330 года идею возродил Филипп VI. Его намерения были куда более искренни, чем у дяди; их одобрил и папа римский Иоанн XXII. Снова вниманию папы и короля были представлены разнообразные доклады. Врач королевы Франции Гвидо да Виджевано составил краткий отчет о том, какое потребуется вооружение. Более пространную и подробную программу действий направил королю некий Буркар, лицо духовного звания, трудившийся в Киликии над подчинением армянской церкви римской. Предложений у Буркара было много, но все они ни на что не годились, поскольку он был настроен гораздо более враждебно к христианам-раскольникам и еретикам, чем к мусульманам, и убежден, что неотъемлемой частью любого крестового похода должно быть завоевание православных Сербии и Византии. Но его замыслам не суждено было пройти проверку. Еще до всякого крестового похода король Франции ввязался в Столетнюю войну с Англией.

Более практичную программу, не требовавшую масштабной военной экспедиции, опубликовал историк Марино Санудо. Он принадлежал к дому герцогов Наксоса, в его жилах текла греческая кровь, он был человеком проницательным и наблюдательным и зачинателем статистики. Его Secreta Fidelium Crucis, «Тайны верных Кресту», увидевшая свет около 1321 года, содержала историю крестовых походов, несколько окрашенную пропагандистскими идеями, но в основном подробно рассуждала об экономическом положении Леванта. Он понимал, что эффективнее всего ослабить Египет посредством экономической блокады, но отдавал себе отчет, что невозможно взять и вдруг прекратить торговлю с Востоком. Для начала нужно найти альтернативные маршруты и источники товаров. Он глубоко анализировал проблему и предлагал дальновидные и всесторонние варианты ее решения. К сожалению, осуществить их было невозможно без сотрудничества всех европейских держав, а оно было недостижимо.

Фактически же была предпринята лишь одна попытка вырвать Святую землю из рук неверных. В 1359 году на трон Кипра взошел Петр I. Это был первый монарх со времен французского короля Людовика Святого, которого снедало жгучее и непреодолимое желание вести священную войну. В молодости он основал новый рыцарский орден — орден Меча, единственной целью которого было возвращение Иерусалима, и ему пришлось выдержать немилость отца, короля Гуго IV, когда он отправился на Запад звать добровольцев в свой крестовый поход. Свои первые войны в качестве короля он вел против анатолийских тюрок, где сумел закрепиться, приобретя у армян крепость Корикос. В 1362 году он отправился в поездку по христианским державам ради осуществления своей главной цели. Посетив Родос, где ему обещал помощь орден госпитальеров, он поплыл в Венецию, где встретил наступление нового, 1363 года. Официально венецианцы выразили поддержку его планам. Заехав в Милан, он дальше двинулся в Геную. Там он занимался тем, что улаживал разногласия между своим королевством и республикой и получил расплывчатые обещания помощи от генуэзцев. Он прибыл в Авиньон 29 марта 1363 года, через несколько месяцев после избрания папы Урбана V.

Главной задачей короля было отстоять свое право на трон в соперничестве с племянником Гуго, князем Галилейским, сыном его покойного старшего брата. Гуго получил компенсацию в виде ежегодного пенсиона в пятьдесят тысяч безантов. Пока Петр находился в Авиньоне, туда приехал король Франции Иоанн II и обещал ему полное содействие. В апреле оба короля принесли обеты крестоносцев вместе с множеством французских и кипрских дворян. В то же время папа призывал к священной войне, а своим легатом назначил кардинала Талейрана. Затем Петр объехал Фландрию, Брабант и Рейнскую область. В августе он прибыл в Париж, чтобы еще раз повидаться с королем Иоанном. Они постановили, что крестовый поход сможет выдвинуться в следующем марте. Из Парижа Петр отправился в Руан и Кан, а оттуда — в Англию. Он провел около месяца в Лондоне, где в его честь в Смитфилде устроили грандиозный турнир. Король Эдуард III презентовал ему неплохой корабль под названием «Катерина» и деньги, которые покрыли все его последние расходы. К сожалению, по дороге на побережье его ограбили разбойники.

Петр вернулся в Париж на Рождество, потом поехал на юг в Аквитанию, чтобы посоветоваться с Черным принцем в Бордо. Находясь там, он, к своему огорчению, узнал о смерти сначала кардинала Талейрана в январе 1364 года, а потом и короля Иоанна в мае. Он отправился на похороны Иоанна в Сен-Дени и на коронацию его преемника Карла V в Реймс, а оттуда в Германию. Рыцари и бюргеры Эсслингена и Эрфурта выразили готовность участвовать в его походе, но маркграф Франконии и герцог Саксонии Рудольф II, хотя и приняли его со всем почетом, сказали, что их решение будет зависеть от императора. Поэтому Петр вместе с Рудольфом отправился в Прагу, где проживал император Карл. Карл заявил, что полон воодушевления, и пригласил Петра сопровождать его в Краков на совет, куда он созвал королей Венгрии и Польши. Там они договорились о том, что нужно обратиться с письмами ко всем правителям Европы, призывая их участвовать в войне за веру.

Посетив Вену, где герцог Австрийский Рудольф IV тоже пообещал ему помощь, Петр вернулся в Венецию в ноябре 1364 года. Поскольку его войска недавно помогли венецианцам подавить восстание на Крите, там его встретили с самыми высокими почестями. Он оставался в городе до конца июня 1365 года. В это время он подписал договор с Генуей, который урегулировал все еще не решенные разногласия.

Тем временем папа Урбан неустанно рассылал послания по европейским монархам, уговаривая их присоединиться к будущей экспедиции; и его усилия энергично поддержал новый папский легат на Востоке, Пьер де Салиньяк де Тома, номинальный патриарх Константинопольский, человек беспощадно принципиальный, в равной степени враждебный и к раскольникам, и к еретикам, и к иноверцам, но столь беззаветно преданный идее, что его уважали даже те, кого он преследовал. С ним трудился его ученик Филипп де Мезьер, близкий друг короля Петра, который назначил его канцлером Кипра. Но вся их совместная деятельность не дала того числа новобранцев, которого ожидал король Петр и которое ему было обещано. Ни один немец не собрался в поход, ни один из великих дворян Франции, Англии или соседних стран, кроме Эме, графа Женевского, Гийома де Роже, виконта Тюреннского, и графа Херефорда. Правда, на его зов откликнулось немало рыцарей попроще, явившихся даже из таких далеких мест, как Шотландия; и еще до того, как король Петр покинул Венецию, там собралась большая и внушительная армия. Особенно полезным оказался вклад венецианцев, но генуэзцы пока что медлили.

Было решено, что крестоносцы соберутся на Родосе в августе 1365 года, но дальнейший маршрут похода будет держаться в тайне. Слишком велик был риск, что кто-то из венецианских купцов донесет о нем мусульманам. Король Петр прибыл на Родос в начале месяца, а 25-го числа в гавани пристал весь кипрский флот числом сто восемь кораблей, галер, транспортов, торговых судов и легких яликов. Вместе с большими галерами венецианцев и теми, что предоставили госпитальеры, армада насчитывала сто шестьдесят пять кораблей. Они несли на себе экипажи и войска в полном составе, достаточное количество лошадей, провианта и оружия. Со времен Третьего крестового похода воевать за святой крест не отправлялась еще столь же грозное войско, и, хотя, к общему разочарованию, в его рядах не было никого из монархов великих стран Запада, нет худа без добра: король Петр был безоговорочным лидером похода. В октябре он написал своей королеве Элеоноре Арагонской, что все готово. В то же время он запретил своим подданным торговать в Сирии и повелел всем находящимся там киприотам вернуться домой. По его замыслу, все должны были думать, что поход направляется в Сирию.

4 октября патриарх Петр с королевской галеры произнес воодушевляющую проповедь перед собравшимися моряками, и в ответ раздался дружный хор: «Да здравствует Петр, король Иерусалима и Кипра, враг неверных сарацин». В тот же вечер флот двинулся в путь. Когда все корабли вышли в море, было объявлено, что они направляются в египетскую Александрию.

После того как было принято решение атаковать султана, выбор Александрии в качестве цели вполне оправдан. Было бы неразумно предпринимать вторжение в Сирию или Палестину, не имея базы на побережье, а египтяне умышленно разрушили тамошние порты, за исключением Триполи. Однако прошлый опыт показывал, что, когда египетский султан потерял Дамиетту, он был готов уступить Иерусалим ради того, чтобы ее вернуть. Александрия была богаче Дамиетты. Завоевав ее, крестоносцы могли бы получить еще более выгодные условия. Кроме того, она стала бы превосходной базой для дальнейшего наступления, поскольку она, безусловно, прекрасно обеспечивалась, а каналы позволяли легко защитить ее с суши. К тому же через александрийскую гавань шла почти вся заморская торговля султана. После ее утраты Египет постигнет радикальная экономическая блокада. Вдобавок он вряд ли ожидал нападения на город, в котором были так заинтересованы купцы-христиане. Да и момент был выбран удачно. В то время Египтом правил султан Шабан — одиннадцатилетний мальчик. Реальная власть находилась в руках эмира Ялбуги, ненавистного и другим эмирам, и народу. Наместник Александрии Халиль ибн Аррам отправился в паломничество в Мекку. Его заместитель Джангара был всего лишь младшим офицером, а гарнизон под его командованием был безнадежно мал. Правда, у Александрии были крепкие стены. Даже если бы враг захватил две ее гавани и лежащий между ними полуостров Фарос, ему еще противостояли солидные укрепления вдоль гавани со стороны суши.

Армада прибыла к Александрии вечером 9 октября. Сначала горожане подумали, что это крупный торговый флот, и приготовились заключать сделки. И лишь когда на следующее утро корабли вошли в западную гавань, а не восточную, где разрешалось приставать христианским кораблям, их намерения стали очевидны. Джангара, исполнявший обязанности наместника, поспешил сосредоточить войска на береговой линии, чтобы помешать противнику высадиться; но, несмотря на доблесть отдельных магрибских солдат, христианские рыцари сумели выбраться на берег. Пока местные купцы бежали из города через ворота на суше, Джангара отступил за стены и собрал свой маленький гарнизон, намереваясь удерживать участок напротив места высадки.

Король Петр собирался повременить с атакой. Он хотел без спешки высадить всех своих людей и лошадей на Фаросский полуостров. Но, посоветовавшись со своими командирами, он встал перед фактом, что многие из них не одобряют выбор Александрии в качестве цели. Их слишком мало, говорили они, чтобы удерживать столь обширные укрепления или наступать оттуда на Каир. Они хотели плыть в другое место, но согласились остаться, если город будет взят штурмом сразу, прежде чем султан успеет прислать войска ему на помощь. Петру пришлось подчиниться, и сразу же начался штурм. Как и ожидал Джангара, первый удар был нанесен по западным стенам, но, когда там пробиться не удалось, нападающие двинулись к участку напротив восточной гавани. Два участка стен с внутренней стороны соединялись через крупное здание таможни, и ее предусмотрительный начальник, опасаясь грабежей, накрепко забаррикадировал двери. Джангара не успел вовремя передислоцировать своих людей, чтобы противодействовать новой атаке. Думая, что город потерян, они оставили свои боевые посты и побежали по улицам к южным воротам, спасая свою жизнь. К полудню пятницы 10-го числа крестоносцы овладели городом. На улицах еще продолжались бои. В ночь с пятницы на субботу мусульмане предприняли яростную контратаку через ворота с южной стороны, которые христиане сожгли в своем упоении победой. Их отбили, и к полудню субботы уже вся Александрия была в руках крестоносцев.

Победа ознаменовалась беспрецедентно варварской жестокостью. Два с половиной века религиозных войн совсем не научили крестоносцев гуманности. Александрийская резня могла сравниться только с бойней в Иерусалиме 1099 года и Константинополе в 1204-м. Мусульмане не творили подобных зверств ни в Антиохии, ни в Акре. Александрия обладала невообразимыми богатствами, и победители потеряли разум при виде таких гор сокровищ. Они не щадили никого. Местные христиане и евреи пострадали не меньше мусульман, и даже обосновавшиеся в городе европейские купцы были свидетелями того, как их производства и склады разоряют без всякой жалости. Крестоносцы разграбили мечети и склепы, украли или разбили их украшения; не пощадили они и христианских храмов, хотя одна смелая коптка, калека, сумела спасти некоторые сокровища своей церкви, пожертвовав собственным состоянием. Солдаты врывались в жилые дома, и, если хозяева сразу же не отдавали им все свое имущество, их убивали на месте со всеми домочадцами. Около пяти тысяч пленных, не только мусульман, но и христиан и евреев, захватили для продажи в рабство. Длинная вереница лошадей, ослов и верблюдов доставляла добычу на корабли, стоявшие в гавани, и там, когда они выполнили свою задачу, их попросту убивали. Весь город пропитался смрадом от трупов людей и животных.

Тщетно король Петр пытался восстановить порядок. Он надеялся удержать город и, так как крестоносцы спалили ворота, велел разрушить мост через большой канал, по которому шла каирская дорога. Но теперь крестоносцы хотели только как можно скорее увезти свою добычу домой. Из Каира шла армия султана, и им не хотелось вступать в бой. Даже собственный брат короля сказал ему, что город защищать невозможно, а виконт де Тюренн, поддержанный большинством английских и французских рыцарей, прямо заявил, что они там долее не останутся. Петр и легат протестовали напрасно. К четвергу 16-го числа в городе оставались лишь немногие войска с Кипра. Остальные же вернулись на корабли, готовые к отправлению. Поскольку египтяне уже показались в окрестностях, Петру самому пришлось сесть на свою галеру и отдать приказ оставить город. Так тяжел был груз на кораблях, что пришлось выбросить в море немало крупных вещей из награбленного добра. Еще несколько месяцев египетские ныряльщики доставали со дна мелководья у Абукира драгоценные предметы.

Петр и легат надеялись, что крестоносцы, надежно поместив свою добычу на хранение на Кипре, двинутся вместе с ними в новый поход. Но как только они добрались до Фамагусты, все начали готовиться к обратному пути на Запад. Легат собирался последовать за ними, чтобы набрать других добровольцев, но неизлечимо заболел и не смог покинуть остров. Король Петр отслужил благодарственный молебен по возвращении в Никосию, но на сердце у него лежала тяжесть. Он представил папе подробный отчет о победе, но и о горьком разочаровании.

Новости о разграблении Александрии вызвали на Западе смешанные чувства. Сначала его превозносили как военный триумф и поругание ислама. Папа пришел в восторг, но понимал, что Петр срочно нуждается в новых войсках взамен дезертировавших. Король Франции Карл обещал прислать армию. Самый прославленный из его рыцарей Бертран дю Геклен принял крест, также Амадей, граф Савойский, известный в романах под именем Зеленый рыцарь, готовился к путешествию на Восток и решил плыть на Кипр. Но потом венецианцы объявили, что Петр помирился с султаном. Король Карл отозвал свою армию. Дю Геклен поехал воевать в Испанию, Амадей — в Константинополь. Венецианцы, в отличие от папы, не были рады исходу экспедиции. Они надеялись использовать ее для укрепления своих позиций в Леванте. А вместо этого их обширные владения в Александрии были разграблены, и вся их египетская торговля прервалась. Опустошение Александрии чуть не погубило их как торговую державу — к восторгу генуэзцев, которые были вознаграждены за свою сдержанность. Вскоре весь Запад ощутил на себе последствия похода. Цена на пряности, шелка и другие восточные товары, к которым успели привыкнуть европейцы, взлетела до небес, так как все их запасы вышли и не возобновились.

Петр в самом деле вступил в переговоры с Египтом, но обе стороны были слишком озлоблены, чтобы стремиться к миру. Пока эмир Ялбуга, невзирая на противодействие враждебных элементов в Египте, тянул время, чтобы построить флот для вторжения на Кипр, Петр предъявлял ему непомерные требования уступить Святую землю, после чего последовали набеги на сирийское побережье. Но его крестоносная мания начала раздражать собственных подданных, которые опасались, как бы ресурсы острова не истощились в безнадежной погоне за ускользающей целью. Когда в 1369 году один рыцарь, с которым рассорился Петр, подстроил его убийство, даже собственные братья и пальцем не пошевелили, чтобы спасти своего короля. Через год после его смерти с султаном подписали мирный договор. Произошел обмен пленными, и между Кипром и Египтом установился неспокойный мир.

Бойня в Александрии положила конец тем крестовым походам, чьей прямой целью было отвоевание Святой земли. Даже если бы все крестоносцы были столь же беззаветно преданы своему делу, как король Петр, едва ли такой поход мог бы принести какую-то пользу христианству. К тому времени, когда он состоялся, Египет уже более полувека находился в мире с франками. Фанатичность мамлюков пошла на спад. Они стали добрее относиться к своим подданным христианам. Паломникам разрешали беспрепятственно приезжать к святым местам. Торговля между Востоком и Западом процветала. Теперь же все недовольство мусульман вновь ожило. Местные христиане совершенно безвинно подвергались гонениям. Их церкви разрушали; даже храм Гроба Господня закрыли на три года. Перерыв в торговле нанес серьезный ущерб всему миру, который еще не оправился от ущерба, нанесенного эпидемией «черной смерти». Кипрское королевство, чье существование дотоле мамлюки охотно терпели, стало врагом, которого нужно было уничтожить. Египет шестьдесят лет ждал возможности отомстить. Но страшное разорение острова 1426 года было прямым возмездием за опустошение Александрии.

Единственное другое христианское государство в Леванте встретило свою погибель еще раньше. Киликийские армяне не принимали участия в походе короля Петра, но их королевская династия теперь была франкской, и множество дворян имело тесные связи с Кипром. Армянская церковь признала владычество Рима. Весь XIV век на них напирали египтяне, не без оснований подозревая в них друзей франков и монголов и завидуя тому богатству, которое проходило через их страну по торговым путям к морю у Айяса. Упадок монгольского ильханства лишил армян главной поддержки. Большую часть их территории захватили тюрки в 1337 году. В 1375-м, пока киприоты вели ожесточенную войну с Генуей, мусульмане-захватчики — альянс мамлюков и тюрок — завершили покорение страны. Последний армянский король Левон VI бежал на Запад и умер изгнанником в Париже. Армянской независимости пришел конец.

Более того, крестовый поход, каким его представлял себе король Петр, превратился в анахронизм. Христианский мир уже не мог позволить себе таких излишеств. Ему пришлось отвечать на куда более серьезную угрозу с мусульманского севера. Те, кто планировал Первый крестовый поход, ясно понимали, что захват Святой земли невозможен без сохранения христианского государства в Анатолии. Но после смерти папы Урбана II ни одному государственному деятелю Запада не хватило мудрости осознать, что сохранение Анатолии невозможно без Византии. Крестоносное движение XII века легло нелегким грузом на плечи византийского императора. Оно усугубило стоявшие перед Византией проблемы и не дало императорам ни единой передышки, чтобы позволить ему прогнать тюркских захватчиков. Вполне возможно, что эта задача была неосуществимой, поскольку ее чрезвычайно осложняла наступательная тактика тюрок с разорением крестьянских хозяйств и коммуникаций, притом что противоположные стремления императоров, таких как Мануил и Андроник Комнин, привели к еще большему распылению византийских сил. Катастрофа при Манцикерте 1071 года впустила тюрок в Анатолию. Разгром при Мириокефалоне в 1176 году гарантировал, что они никуда не уйдут. Но именно Четвертый крестовый поход и непоправимое уничтожение самого организма Византийской империи дали им возможность пойти еще дальше.

В XIII веке у христианства был последний шанс покончить с тюрками. Их могущество в Анатолии до той поры покоилось на Конийском султанате сельджуков. Начавшиеся в 1242 году вторжения монголов подорвали и затем полностью уничтожили сельджукское государство. Византийские императоры, находясь в изгнании в Никее, понимали это, но на пути у них встали их европейские заботы и желание вернуть имперскую столицу, вырвав ее у латинского Запада, а латинянам не хватило дальновидности и опыта, чтобы осознать сложившееся положение. А к тому времени, как византийцы вновь упрочились в Константинополе, возможность была упущена. Императорам дома Палеологов пришлось состязаться с молодыми и энергичными царствами на Балканах и разбираться с притязаниями итальянских республик и риском нового латинского похода, который оставался весьма реальным до тех пор, пока Сицилийская вечерня не поставила крест на планах Карла Анжуйского. В конце XIII века было уже слишком поздно. Сельджуки сошли со сцены, но их место заняли активные и амбициозные эмиры, чья сила росла за счет иммиграции тюрок из подвластных монголам племен. Чтобы выбить их оттуда, понадобились бы долгие и сосредоточенные усилия. Главным из этих эмиров был великий Караман, чьи владения простирались по внутренним областям Малой Азии от Филадельфии до Антитавра. Угрозу представляли и другие эмиры — в Атталии, Айдине и Маниссе (Магнесии). Северное побережье все еще находилось в руках у византийцев и Трапезундской империи. Однако южнее Трапезунда страну оккупировали туркмены, а на северо-западе набирал силу новый энергичный эмират под властью предприимчивого правителя по имени Осман.

К тому времени латиняне и сами уже начали осознавать значение Анатолии, хотя и видели в ней не столько плацдарм для агрессии против них самих, сколько территорию, в которой они нуждались сами, чтобы иметь опору для контроля над Средиземноморьем. Госпитальеры заняли Родос, можно сказать, случайно, но этот факт стал свидетельством новой ориентации западных сил. Итальянские республики давно уже интересовались островами Эгейского моря. Естественно, что их внимание, как и внимание всего латинского мира, обратилось и к противоположному берегу материка. Когда эмир Айдына Умур, владевший превосходной гаванью Смирны, построил флот для того, чтобы заниматься пиратством в водах Эгейского моря, венецианцы и родосские рыцари не стали сидеть сложа руки. В 1344 году эскадра, для которой Венеция и зависимые от нее города выделили около двадцати кораблей, рыцари — шесть, а папа и король Кипра — по четыре, выдвинулась на Смирну. С ними был и латинский патриарх Константинополя Энрико д’Асти. Соединенные силы разгромили айдынского эмира в морском сражении в праздник Вознесения у входа в залив. Христианские союзники по просьбе папы не стали принимать приглашения генуэзца, бывшего хозяина Хиоса Мартина Заккариа, который примкнул к экспедиции, чтобы вернуть себе остров, отбитый византийцами, и поплыли в Смирну. После непродолжительной борьбы город пал перед ними 24 октября, хотя цитадель еще сопротивлялась.

Столь легкую победу удалось одержать в первую очередь из-за плохой подготовки эмира Умура и его завистливого страха перед такими же эмирами. Он слишком поздно пришел со своим войском на помощь городу. Но победителей прельстила возможность попытаться завоевать внутренние районы. Они потерпели крупное поражение в нескольких милях от города, Энрико д’Асти и Мартин Заккариа погибли в бою. Однако мусульмане не смогли вернуть себе Смирну, и по договору, подписанному в 1350 году, она отошла госпитальерам, хотя цитадель осталась в руках тюрок. Рыцари владели Смирной до 1402 года, когда ее штурмом взял Тимур.

В то время как судьба Смирны еще висела на волоске, французский дворянин Умберт II, дофин Венский, объявил о своем желании отправиться в крестовый поход на Восток. Это был слабый и пустой человек, но искренне благочестивый и не честолюбивый. После переговоров с папой было решено, что он приведет подкрепления христианам в Смирне. В мае 1345 года он отплыл из Марселя с контингентом рыцарей и клириков, и вместе с ним на Восток решили отправиться войска из Северной Италии. После ряда злоключений он все же достиг Смирны в 1346 году, и его войско разбило тюрок в битве за стенами города. Там он пробыл недолго. К лету 1347 года он вернулся во Францию. Вся его экспедиция оказалась совершенно никчемной. Но значение ее заключается в том, что теперь римская церковь была готова рассматривать военные действия в Анатолии как крестовый поход.

В 1361 году Петр Кипрский, который недавно приобрел Корикос у армян, при помощи госпитальеров атаковал тюркский портовый город Атталию. После недолгого сопротивления 24 августа Атталия пала перед ним. Соседние эмиры Алайи, Манавгата и Текке поклялись ему в верности, рассчитывая, что его дружба может пригодиться им в борьбе с их главным врагом — великим Караманом. Но вскоре они забыли о присяге и несколько раз пытались отвоевать Атталию, которая, однако, оставалась во власти у Кипра еще шестьдесят лет.

Но тем временем Европа была вынуждена обратить свой взгляд севернее. Первые десятилетия XIV века были свидетелем необычайного роста могущества турецкого эмирата, основанного Османом, сыном Эртогрула, и в честь него называемого османским или оттоманским. В 1300 году Осман был мелким князьком с землями в Южной Вифинии. Ко времени своей смерти в 1326 году он овладел Бурсой и большей частью территории между Адрамитионом, Дорилеем и Мраморным морем. Такой территориальной экспансии он отчасти был обязан своей умелой и гибкой дипломатии в отношениях с соседними эмирами, но еще больше — слабости Византии. В 1302 году император Андроник II опрометчиво принял к себе на службу Каталонскую компанию во главе с Рожером де Флором, бывшим тамплиером, который нажил себе целое состояние бесчестным вымогательством во время взятия Акры. Рожер успешно бился с турками, но еще активнее — со своим повелителем императором. Его убили в 1306 году, но его каталонцы оставались в империи и действовали против нее до 1315 года. Во время своих войн они привели в Европу турок, прежде служивших императору в Азии. Вскоре после роспуска каталонцев в империи началась гражданская война между Андроником II и его внуком Андроником III, которая закончилась только после смерти первого в 1328 году. Обе стороны использовали турок в качестве наемников. Тем временем сын Османа Орхан продолжил отцовский труд. Он более-менее подчинил себе эмиров более южных земель и приступил к завоеванию Вифинии. Никея была захвачена в 1329 году, а Никомедия — в 1337-м. В 1341 году в империи снова разразилась гражданская война между Иоанном V и его тестем Иоанном Кантакузином, тогда как растущее могущество Стефана Душана в Сербии отвлекало на себя внимание всех балканских народов.

В 1354 году Орхан, принявший титул султана, отправил войска через Дарданеллы захватить город Галлиполи. Два года спустя он перевез через пролив несколько тысяч своих подданных и поселил их во Фракии. В следующем году он смог продвинуться вглубь страны и захватить великую крепость Адрианополь, которая стала его второй столицей. Ко времени его смерти в 1359 году ему принадлежала почти вся Фракия, и Константинополь был изолирован от своих европейских владений. Сын и преемник Орхана Мурад I имел все возможности, чтобы продолжить труд своих предшественников. Первым делом он основал корпус янычар из насильно обращенных в ислам христианских детей-рабов, присланных ему в качестве дани.

Экспансия османов не прошла незамеченной для Запада. Пока Европа не видела в них большой опасности для себя, поскольку великая сербская империя, казалось, в состоянии сдержать любое их наступление. Но над Константинополем нависла явная угроза, а вместе с ним и над коммерческими интересами итальянцев. Впрочем, ведь греки были раскольниками; и политика западной церкви состояла в том, чтобы добиться от них подчинения Риму, прежде чем даже рассматривать вопрос об оказании им какой-либо помощи. Моральный шантаж подобного рода был обречен на провал. Не только религиозные убеждения, но и национальная гордость и память о прошлых зверствах западноевропейцев не позволили греческому народу согласиться на гегемонию католической церкви, даже если его властители и были готовы пойти на сделку.

В 1365 году обет крестоносца принес Амадей VI, граф Савойский. Папа Урбан VI активно проповедовал крестовый поход от лица Петра Кипрского, и Амадей действительно собирался отправиться в Святую землю. Но он был кузеном византийского императора Иоанна V и хотел ему помочь. Папа дал ему разрешение начать военную кампанию с наступления на турок на условии, что он добьется подчинения греческой церкви Риму. Венецианцы сделали все возможное, чтобы спутать его крестоносные планы, опасаясь, что они помешают их торговой политике. В частности, они не хотели, чтобы он присоединился к Петру Кипрскому, и с облегчением узнали, что пущенные им слухи о договоре Петра с Египтом убедили Амадея сосредоточиться на Византии. Он собрал выдающуюся компанию рыцарей, но с самого начала испытывал финансовые проблемы. Экспедиция подошла к Дарданеллам в августе 1366 года и сразу же осадила Галлиполи, который пал 23-го числа того же месяца. Но вместо того чтобы высадиться во Фракии и попытаться очистить провинцию от турок, Амадей поплыл дальше в Константинополь. Там оказалось, что императора предательски захватил болгарский царь Михаил III Шишман, поэтому все свои силы граф Савойский направил на спасение родственника, а для этого пришлось атаковать порт Варну. Когда Иоанна освободили, Амадей обнаружил, что потратил и все свои деньги, и все те средства, которые ему удалось выдоить из местных и занять у супруги императора, и ему пришлось возвращаться домой. Но сначала он заставил императора обещать, что он отдаст свою церковь под власть Рима, и, когда патриарх Константинопольский Филофей с греческим рыцарем пришел к нему на галеру и заявил, что греческий народ свергнет императора, если тот согласится на это, граф похитил их и увез с собой в Италию. Домой он вернулся в конце 1367 года. Его крестовый поход практически ни к чему не привел. Сразу же после его отъезда турки вновь захватили Галлиполи.

При Мураде могущество турок-османов росло как на дрожжах. Он подчинил себе эмиров Западной Анатолии и продвинулся в Европу. После победы над сербами на Марице в 1371 году Болгария стала его вассальным государством и вскоре была полностью аннексирована. В 1389 году на Косовом поле произошла решающая битва между сербами и турками. Незадолго до нее Мурад погиб от руки серба, но его войска, обладавшие значительным численным превосходством над противником, одержали полную победу. Теперь турки стали хозяевами на Балканах.

Хотя крестоносный порыв Запада в 1390 году отклонился в другую сторону в ходе провального похода во главе с Людовиком II, герцогом Бурбонским, на Махдию, что в Тунисе, было ясно, что для собственной безопасности христианская Европа должна дать отпор туркам-османам. Когда в 1390 году султан Баязид аннексировал болгарский город Видин на Дунае, чей правитель признавал себя вассалом Венгрии, венгерский король Сигизмунд Люксембургский, брат короля Вацлава IV, обратился к собратьям-монархам за помощью. И римский папа Бонифаций IX, и авиньонский папа Бенедикт XIII издали буллы с призывами к походу, а уже престарелый пропагандист Филипп де Мезьер написал открытое письмо английскому королю Ричарду II, убеждая его объединиться с французским королем Карлом VI ради предстоящего крестового похода. Немецкие связи Сигизмунда позволили ему найти поддержку в Германии. Князья Валахии и Трансильвании были так напуганы турецким нашествием, что примкнули к нему, несмотря на всю ненависть к венграм. На западе герцоги Бургундский, Орлеанский и Ланкастерский тоже объявили о желании участвовать в предприятии. В марте 1395 года венгерское посольство во главе с архиепископом Эстергома (Грана) Миклош Канижаи прибыло в Венецию заручиться гарантиями предоставления транспорта у тамошнего дожа. Далее послы отправились в Лион, где их радушно встретил герцог Бургундский Филипп Смелый и заверил их во всемерной поддержке. Побывав в Дижоне, где они нанесли почтительный визит герцогине Маргарите Фландрской, они поехали в Бордо на встречу с дядей английского короля Джоном Ланкастером, который посулил им собрать английских рыцарей. Из Бордо они направились в Париж. У французского короля Карла VI случился приступ безумия, но его регенты посулили уговорить французскую знать присоединиться к походу. Так на войну за Христову веру начала собираться внушительная международная рать. Чтобы найти на нее деньги, бургундский герцог ввел специальные налоги, которые принесли ему огромную сумму в 700 тысяч золотых франков. Отдельные французские дворяне внесли свою лепту. Ги VI, граф де ла Тремуй, предоставил 24 тысячи франков. Французские и бургундские бароны согласились признать лидером старшего сына бургундского герцога — Жана, графа Неверского, бойкого юношу двадцати четырех лет.

Пока венгерские послы спешили в Буду рассказать королю Сигизмунду о своем успехе и посоветовать ему продолжать подготовку, герцог Бургундский издал подробные ордонансы об организации и поведении франко-бургундских войск. Общий сбор должен был состояться в Дижоне 20 апреля 1396 года. Во главе предстояло встать Жану Неверскому, но ввиду его молодости при нем сформировали совет в составе Филиппа, сына герцога де Бара, Ги де ла Тремуя и его брата Гийома, адмирала Жана де Вьена и Одара, сеньора Шассерона. В конце месяца армия в десять тысяч человек двинулась в путь через Германию в Буду. По дороге к ней присоединились шесть тысяч германцев под предводительством пфальцграфа Руперта, сына Руперта III Виттельсбаха, и Эбергарда, графа Катценельнбогена. Вскоре за ними последовала тысяча английских солдат Джона Холланда, герцога Хантингдона, единоутробного брата короля Ричарда.

Западные армии добрались до Буды примерно к концу июля. Там их уже ждал король Сигизмунд с войском примерно в шестьдесят тысяч человек. Еще десять тысяч человек к нему привел его вассал Мирча, валашский воевода, и около тринадцати тысяч искателей приключений явились из Польши, Богемии, Италии и Испании. Численность объединенной армии приближалась к ста тысячам солдат, и она была крупнейшей из тех, которые когда-либо выходили на поле боя против иноверцев. Между тем флот госпитальеров под началом Великого магистра Филибера де Найака, а также венецианцев и генуэзцев вышел в Черное море и встал возле устья Дуная.

Османский султан, со своей стороны, тоже не терял времени зря. Когда до него дошли вести о том, что в Венгрии собрался крестовый поход, Баязид как раз осаждал Константинополь. Он сразу же стянул все доступные войска и направился на север к Дунаю. По разным оценкам, его армии насчитывали более ста тысяч человек. Три века войны с мусульманами ничему не научили западных рыцарей. Когда в Буде обсуждался план кампании, король Сигизмунд советовал придерживаться оборонительной стратегии. Он понимал, как силен враг. Лучше всего, считал он, заманить турок в Венгрию и атаковать их там с подготовленных позиций. Подобно византийским императорам во время прежних походов, Сигизмунд верил, что безопасность самого христианства зависит от сохранения его королевства, но, подобно первым крестоносцам, его союзники воображали себе картины грандиозного наступления. Христианские рати одолеют турок и с триумфом прошествуют через Анатолию в Сирию и сам Святой город. Они так яростно стояли на своем, что Сигизмунд уступил. В начале августа объединенные силы двинулись по левому берегу Дуная до самой Орсовы, миновав Железные Ворота, и там вступили во владения султана.

Восемь дней армия переправлялась на пароме через реку. Затем она направилась вдоль южного берега к городу Видин. Правил Видином болгарский царь Иван Срацимир, но он был вассалом султана, который держал там небольшой османский гарнизон. По прибытии Иван Срацимир перешел на сторону крестоносцев и открыл ворота. Всех турок-османов перебили. Следующим городом на реке был Рахов, основательно укрепленный город с заполненным водой рвом, двойным рядом фортификационных сооружений и крупным гарнизоном турок. Самые горячечные из французских рыцарей под предводительством Филиппа д’Артуа, графа д’Э, и Жана ле Менгра, более известного как маршал Бусико, сразу же бросились в атаку и были бы уничтожены, если бы Сигизмунд не привел своих венгров. Гарнизон не мог долго выстоять против всей христианской армии. Город штурмовали и всех его жителей, многие из которых были болгарскими христианами, предали мечу, за исключением тысячи зажиточных горожан, которых захватили ради выкупа.

Из Рахова армия двинулась в Никополь. Это был главный турецкий бастион на Дунае в том месте, где главная дорога из Центральной Болгарии подходила к реке. Город стоял у реки на холме, чьи крутые склоны были увенчаны двумя рядами крепких и высоких стен. Крестоносцы шли без орудий для осадной войны. Западноевропейцы даже не задумались о том, что они могут понадобиться, а Сигизмунд готовился только к оборонительным действиям. Когда оказалось, что лестниц, спешно сколоченных французами, и подкопов, сделанных венгерскими инженерами, недостаточно, армия засела морить город голодом. В этом им помог флот госпитальеров, который приплыл по Дунаю и встал у стен 10 сентября. Но в Никополе были большие запасы провизии, и его турецкий комендант Доган-бей, наученный опытом своих соотечественников в Видине и Рахове, не собирался сдаваться.

Эта задержка оказалась роковой для боевого духа христианской армии. Западные рыцари развлекались азартными играми, пьянством и всяческим распутством. Тем немногим солдатам, которые смели заикнуться о том, что турки — грозный враг, отрезали уши по приказу маршала Бусико в наказание за пораженчество. Контингенты из разных стран ссорились между собой, а трансильванские вассалы и валахские союзники Сигизмунда начали шептаться насчет того, чтобы дезертировать из войска.

Когда крестоносцы две недели простояли перед Никополем, пришли вести о приближении турок. Армия султана спешно выдвинулась из Фракии. Она была легко вооружена, ее всадники были куда мобильнее франкских, лучники — превосходно подготовлены, и она обладала огромным преимуществом превосходной дисциплины и подчинения единственному главнокомандующему — султану, который и сам был человеком исключительных способностей. Он послал вперед часть войск, которые на одном из балканских перевалов разбили французы сеньора де Куси, но зависть маршала Бусико, который обвинил де Куси в попытке украсть у Жана Неверского честь победы, помешала дальнейшим попыткам предотвратить наступление турок. Тем временем рыцари решили перебить взятых в Рахове пленников.

В понедельник 25 сентября 1396 года авангард османской армии показался в виду Никополя и разбил лагерь в холмах примерно в 3 милях (около 5 км) от христианского.

На следующее утро перед рассветом Сигизмунд обошел всех своих соратников-командиров и уговаривал их стоять в обороне. Он честно сказал, что не может доверять своим трансильванцам и валахам, но только де Куси и Жан де Вьен поддержали его. Другие предводители похода твердо вознамерились сразу же навязать туркам бой. Сигизмунд проявил слабость и уступил. Он собрал свою армию в три подразделения, в центре поставил свои собственные венгерские войска, валахов — слева, а трансильванцев — справа. Авангард состоял из западных христиан под началом Жана Неверского.

В свете наступившего утра из османской армии видны были только отряды легкой нерегулярной конницы, стоявшие на склоне холма. За нею, защищенная линией из кольев, расположилась пехота с полком лучников. Основной корпус сипахов — кавалерии под командованием лично султана — скрывался за гребнем холма. Дивизия сербской конницы князя Стефана Лазаревича, верного вассала султана, находилась на его левом фланге.

Битва, как и вся предшествующая стратегия, показала, что крестоносцы ничему не научились за все прошедшие века. Авангард западных рыцарей не стал ждать, чтобы сообщить Сигизмунду о своих планах. В порыве самоуверенного воодушевления они бросились вверх по склону и разметали перед собою легких османских всадников. Пока турки перестраивались позади своей пехоты, рыцари оказались перед преградой из кольев. Они сразу же спешились и продолжили атаку, вынимая колья на ходу. Таков был их напор, что османская пехота тоже рассеялась перед ними. Некоторые турки успели отступить за перегруппированную кавалерию, но многие были убиты или загнаны на равнину. Но когда крестоносцы, торжествующие, но усталые, поспешили дальше и добрались до вершины холма, они оказались лицом к лицу с султанскими сипахами и сербами. Атака этих свежих войск застигла их врасплох, пеших, изможденных, томимых жаждой, обремененных тяжелыми латами. В их рядах вскоре началась неразбериха, и победа обернулась полным разгромом. Немногие рыцари вышли живыми из бойни.

Среди погибших были Гийом де ла Тремуй и его сын Филипп, Ян ван Кадзанд, адмирал Фландрии, и великий приор тевтонских рыцарей. Жан де Вьен, гранд-адмирал Франции, пал, сжимая в руках великое знамя Девы Марии, вверенное его заботам. Жан Неверский уцелел только потому, что его свита прокричала его имя и титул и уговорила его сдаться. Вместе с ним в плен взяли графов д’Э и ла Марша, Ги де ла Тремуя, Ангеррана де Куси и маршала Бусико.

Когда рыцари спешились, их лошади, оставшись без всадников, помчались назад в лагерь. Валахский и трансильванский контингенты сразу же решили, что битва проиграна, и бросились отступать и захватили все подвернувшиеся им под руку лодки, чтобы переправиться через реку. Но Сигизмунд приказал войскам идти вперед на помощь западноевропейцам. Поднимаясь по склону, они перебили много османских пехотинцев, отбившихся от остальных, но, когда подошли к месту сражения, оказалось, что уже слишком поздно. Конница султана обрушилась на них и, нанеся тяжелые потери, оттеснила на берег реки.

Когда армия Сигизмунда рассеялась, советники уговорили короля выйти из боя. Он укрылся на одном из венецианских кораблей, который доставил его в Константинополь и дальше домой через Эгейское и Адриатическое море. Он боялся добираться по суше, так как подозревал измену со стороны валахов. Его солдаты вместе с немногими уцелевшими из западных крестоносцев добирались до своих стран, как могли, терзаемые враждебными местными жителями, дикими зверями и тяготами рано наступившей зимы. Пфальцграф дошел до отцовского замка в лохмотьях и умер несколько дней спустя. Немногим другим беглецам повезло больше.

Баязид одержал великую победу, но и потери его были очень тяжелы. В бешенстве, помня и о резне, совершенной крестоносцами, он приказал хладнокровно перебить всех пленников числом три тысячи душ, пощадив лишь немногих дворян, за которых можно было потребовать хороший выкуп. Опознать их заставили французского рыцаря Жака де Элли, который говорил по-турецки, и затем ему разрешили отправиться на Запад, чтобы договориться о сборе денег на выкупы. Только в следующем июне западное посольство прибыло к султану в Брусу и передало ему огромную сумму, которую требовал он. Многие христиане из разных стран, сострадая судьбе пленников, пожертвовали свои деньги на их освобождение, но большую часть внесли король Сигизмунд и герцог Бургундский, предоставившие более миллиона франков. Освобожденные пленники добрались до дома к концу 1397 года.

Крестовый поход в Никополь был крупнейшим и последним из великих международных крестовых походов. Его печальная история с прискорбной точностью повторяла великие неудачные походы прошлого с той лишь разницей, что поле битвы теперь находилось в Европе, а не в Азии. И там и там совершались одни и те же ошибки и глупости. И там и там начальный энтузиазм рассеялся из-за ссор, зависти и нетерпеливости. Единственное, что извлек Запад из этого окончательного провала, — это то, что священная война уже невозможна.

Крестовых походов больше не было. Но мусульмане по-прежнему угрожали самому сердцу христианского мира. Они добрались до Дуная и берегов Адриатического моря. Константинополь пока еще оставался христианским, но находился в изоляции и уцелел только потому, что султану не хватало достаточно сильной артиллерии, чтобы разрушить его массивные стены, и кораблей, чтобы прервать его коммуникации по морю. Рыцари ордена госпитальеров на Родосе и итальянские сеньоры островов Эгейского архипелага оказались на границе между христианством и исламом, а Кипр был отдаленным форпостом.

Король Венгрии, воеводы Валахии и Молдавии, вожди Албании обратились за помощью к Европе для защиты своих границ. Итальянские республики углубились в расчеты, какой политический курс наилучшим образом отвечает их коммерческим интересам. Папа в полной мере осознавал угрозу, нависшую над христианским миром. Но державы Запада этот вопрос больше не занимал. Их последний опыт был слишком горьким; и после такого краха уже невозможно было вызвать прежний энтузиазм. И даже сам понтифик постоянно интриговал в Венгрии, пытаясь заменить Сигизмунда Владиславом, королем Неаполя, невзирая на то, какой ущерб нанесет гражданская война обороне Центральной Европы. Французский король, который с 1396 по 1409 год оказался сюзереном Генуи, обеспокоился судьбой генуэзской колонии в Пере, что напротив Константинополя, и послал маршала Бусико и тысячу двести солдат к Босфору в 1399 году. Его присутствие предотвратило нерешительное наступление турок на императорскую столицу, но, поскольку никто не платил ни ему, ни его солдатам, вскоре он удалился оттуда. Тогда византийский император Мануил II с надеждой отправился на Запад искать помощи. Итальянцев потрясло, насколько обеднел наследник цезарей; герцог Миланский щедро одарил его, чтобы состояние Мануила более соответствовало его титулу. Его с пышностью приняли в Париже и Лондоне. Но никто не предложил материальной помощи. Курию не интересовали его дела, поскольку Мануил был слишком честен, чтобы обещать подчинить свою церковь Риму, зная, что его народ с этим не согласится. Но в 1402 году он поспешил вернуться к себе в столицу, обрадованный новостями, которые, как казалось, предвещали упадок Османской империи.

Тимур Хромой, или Тамерлан, родился в семье мелкого князька тюрко-монгольского происхождения возле Самарканда в 1336 году. К 1369 году он уже был верховным правителем всех земель, принадлежавших чагатайскому племени монголов. С тех пор он расширял свои владения безжалостными войнами, сначала медленно, а потом со все нарастающей быстротой. С 1381 по 1386 год он захватил земли монгольского ильханата в Иране, а в 1386 году завоевал Тебриз и Тифлис. В следующие четыре года Тимур был занят своими северными границами. В 1392 году он захватил Багдад. В следующие годы он вел кампании на Руси против монголов Золотой Орды и проник до самой Москвы, а в 1395 году появился в Восточной Анатолии, где перед ним пали Эрзинджан и Сивас. В 1398 году он завоевал Северную Индию в блестящей кампании, тем более успешной, чем страшнее были устраиваемые им бойни. В 1400 году он снова повернул на запад и вторгся в Сирию, разгромил армии мамлюков, посланные против него, сначала при Халебе, потом при Дамаске, занял и разграбил все крупные города провинции. В 1401 году он покарал Багдад за бунт полным разрушением города, который только начал оправляться от последствий завоевания Хулагу полутора веками ранее. В 1402 году Тимур вернулся в Анатолию, намереваясь одолеть османского султана — единственного мусульманского правителя, которого он еще не успел поставить перед собой на колени. Решающее сражение произошло у Анкары 20 июля. Баязид был полностью разгромлен, взят в плен и умер в плену через несколько месяцев. Тем временем османские города в Анатолии попали в руки победителя, который в декабре 1402 года выпроводил из Смирны рыцарей-госпитальеров.

Император Мануил надеялся, что крах Баязида положит конец османской угрозе, но у него не хватало сил, чтобы действовать без посторонней поддержки. Итальянские республики проявляли осторожность. Генуэзцы поспешили договориться с Тимуром, чтобы сохранить свою азиатскую торговлю, но, боясь за торговлю на Балканах и неуверенные в будущем, помогли османам окончательно не погибнуть, переправив остатки армии Баязида в Европу. Венецианцы держались в стороне, их осмотрительность окупилась. Вторжение Тимура помешало султану нанести немедленный удар по Константинополю и сохранило Византию еще на полвека. Если бы сразу вмешалась вся Европа, она могла бы покончить с Османской империей. Но турки пустили слишком глубокие корни в Анатолии и имели слишком сильные политические позиции на Балканах, чтобы их можно было легко устранить; да и Тимур не обладал политическим гением Чингисхана. После его смерти в 1405 году империя Тимура сразу начала распадаться. Мамлюки быстро вернули себе Сирию. В Азербайджане поднялась тюркская династия Кара-Коюнлу («чернобаранные») и установила свое владычество от Восточной Анатолии до Багдада. В Иране начались национальные волнения, и вскоре возникла великая династия Сефевидов. В Трансоксиане потомки Тимура продержались почти столетие, но только в Индии они основали прочную империю Великих Моголов Дели.

В Анатолии единственным результатом вторжения Тимура оказался новый наплыв тюрок и туркмен, который в конечном счете привел к укреплению османской власти. После смерти Тимура сыновья Баязида приняли наследство своего отца. В течение шести лет они боролись между собой. Гражданские войны дали христианам еще один шанс сдержать дальнейший рост силы Османской империи, но они ничего не сделали. Византийский император с помощью дипломатии отвоевал себе несколько приморских городов, а рыцарям Родоса было разрешено построить замок на материке напротив их острова — в Бодруме на месте древнего Галикарнаса. Но этим дело и ограничилось. Когда в 1413 году Мехмед I стал единственным султаном, Османская империя была цела и невредима. Мехмед был мирным правителем, избегал агрессивных войн, но твердой рукой реорганизовал свои владения. После его смерти в 1421 году османы были сильнее, чем прежде.

Наследник Мехмеда Мурад II начал свое правление с попытки нападения на Константинополь. Но у него все еще было недостаточно тяжелой артиллерии и кораблей, и после того, как греки храбро защищали свою столицу без какой-либо помощи с июня по август 1422 года, он снял осаду и сосредоточил внимание на завоеваниях на греческом полуострове, в Азии и за Дунаем. В 1439 году император Иоанн VIII, преемник Мануила, отчаявшись, согласился на Флорентийском соборе подчинить свою церковь Риму. Его народ отверг унию, и его старания себя не оправдали. В 1440 году папа Евгений IV начал проповедовать новый крестовый поход. Четыре года спустя албанский вождь Скандербег объявил войну туркам, и к нему присоединился его сюзерен — правитель Сербии Георгий. Сам папа и арагонский король обещали прислать на восток по десять галер. Венгерская армия под командованием незаконнорожденного сына Сигизмунда Яноша Корвина из рода Хуньяди, воеводы Трансильвании на службе у короля Владислава, приготовилась идти в наступление через Дунай. Но после нескольких стычек союзники растеряли свое мужество и согласились на десятилетнее перемирие, которое и было подписано в Сегеде в июне 1444 года. Затем Мурад стал готовиться к походу в Анатолии, чтобы расправиться со своими тамошними врагами, после чего папский легат при союзной армии кардинал Джулиано Чезарини убедил ее вождей, что клятва, принесенная иноверцу, недействительна, и призвал их к наступлению.

Православный царь Сербии отверг эту казуистику и не разрешил Скандербегу остаться при армии. Янош Хуньяди выразил свой протест, но остался в командовании. Союзную армию численностью примерно в двадцать тысяч человек он повел в Варну, куда они прибыли в начале ноября 1444 года. Но Мурад, предупрежденный о нарушении перемирия, поспешил встретить их с втрое большим войском. Битва состоялась 10 ноября. Христиане отважно сопротивлялись, и, по слухам, в самый переломный момент султан, который велел нести договор вместе со своим штандартом, прокричал: «Христос, если ты Бог, как говорят твои приверженцы, накажи их за вероломство!» Молитва и численное превосходство позволили ему восторжествовать. Объединенные силы христиан были едва ли не стерты с лица земли. Король Владислав, находившийся при своих войсках, погиб вместе с коварным кардиналом. Сам Хуньяди спасся с небольшим остатком своей армии.

Доблесть Скандербега спасла албанскую независимость еще на двадцать лет, и Янош Хуньяди, несмотря на полный разгром в трехдневной битве на зловещем Косовом поле в 1448 году, до конца своих дней не пускал султана за Дунай. Но ко времени его смерти в 1456 году османы достигли той цели, которую провозглашал ислам с самых дней пророка. В 1451 году Мурада II сменил его сын Мехмед II, двадцатиоднолетний юноша, необычайно энергичный, предприимчивый и одаренный. Своей первой задачей он поставил завоевать Константинополь. Здесь не место рассказывать о великой и трагической истории последних дней Византии. Греки, разобщенные со своими правителями, которые продали их церковь Риму, с непревзойденной отвагой объединились перед лицом своей окончательной погибели. Запад все же прислал им помощь, но, несмотря на всю ее храбрость, ее безнадежно не хватало. Обширные ресурсы султана, тщательная подготовка и непреклонная воля не могли не обеспечить ему полный триумф. Да и триумф этот был вопросом не только престижа. Византия умирала уже давно, но ее смерть гарантировала туркам, что они останутся в Европе. Она обеспечивала им господство над восточными морями. Она же прозвучала похоронным звоном по генуэзской и венецианской империям, по королевству Кипра и госпитальерам на Родосе и развязала султану руки для того, чтобы привести свои армии к самому порогу Вены.

Вся Европа понимала, что падение Константинополя ознаменовало конец эпохи. Весть о нем не была неожиданной, но стала горьким поводом к самобичеванию. И тем не менее, кроме тех правителей, чьи границы оказались под непосредственной угрозой, никто не торопился принять никаких мер. Только папский нунций в Германии, кардинал, великий гуманист Энеа Сильвио Пикколомини пытался заставить Запад выполнить его запоздалый долг. Но его речи на германских сеймах не принесли никаких результатов, и письма папе говорили о его разочаровании. В 1458 году он сам воссел на ватиканский престол под именем Пий II. На протяжении всего своего понтификата он старался организовать крестовый поход по примеру его великих предшественников. В 1463 году казалось, что его проект близок к осуществлению. В Папской области весьма своевременно обнаружились квасцовые залежи, которые принесли ему неожиданные доходы и пригрозили нарушить турецкую монополию на добычу квасцов. Похоже, и новый дож Венеции одобрял войну. Король Венгрии наконец помирился с императором и горел желанием вступить в альянс христианских государств. Герцог Бургундский Филипп выразил свой благосклонный интерес. В октябре папа издал буллу Ezechielis («Иезекииль»), в которой отразился его оптимистичный настрой. Но шли месяцы, и энтузиазм пошел на убыль. Только венгры, которым все равно предстояла война с турками, предложили ему материальную помощь. Венецианцы колебались. Ни один из итальянских городов не был готов рисковать торговлей, которая прекратится из-за разрыва с султаном. Филипп Бургундский написал, что заговоры французского короля не позволяют ему покинуть свое герцогство. Папа самоотверженно решил, что сам профинансирует и возглавит поход. По его приказу папские агенты собрали в Анконе флотилию галер, и 18 июля 1464 года, несмотря на усталость и недомогания, Пий II торжественно принес обет крестоносца на церемонии в соборе Святого Петра.

Через несколько дней папа отправился к порту посадки. Его окружение видело, что ему осталось уже недолго, и поэтому скрыло от него, что ни один из государей Европы не последовал его примеру и за ним не идет ни одна армия, чтобы погрузиться на его галеры и плыть на Восток. Вместо этого, приблизившись к Анконе, они опустили занавески в папском паланкине, чтобы Пий не мог видеть, что творится снаружи. Ибо дороги запрудили моряки его флота, которые побросали свои корабли и разбежались по домам. Папа добрался до Анконы и там 14 августа отошел в мир иной. Из милосердия ему ничего не сказали о полном провале его похода.

Почти четырьмя веками раньше папа Урбан II своими проповедями послал тысячи людей рисковать жизнью на священной войне. Теперь же папа, лично принявший крест, сумел собрать только кучку наемников, дезертировавших еще до начала кампании. Крестоносный дух окончательно умер.

Глава 2. Итоги

Кто умножает познания, умножает скорбь.

Книга Екклесиаста, 1: 18

Крестовые походы начинались ради спасения восточного христианства от ислама. Когда они закончились, уже все восточное христианство находилось под пятой мусульман. Когда папа Урбан произнес свою великую проповедь в Клермоне, тюрки, казалось, вот-вот будут грозить Босфору. Когда папа Пий II проповедовал последний крестовый поход, они уже перебрались за Дунай. Что касается последних плодов этого движения, то Родос пал перед турками в 1523 году, а Кипр, пострадавший от войн с Египтом и Генуей и, наконец, аннексированный Венецией, перешел к ним в 1570 году. Все, что осталось завоевателям с Запада, — это горстка греческих островов, которыми пока еще владела Венеция, но они держались на волоске. Турецкое наступление сдерживали не какие-либо согласованные усилия христианского мира, а только государства, находившиеся на передней линии борьбы, Венеция и империя Габсбургов, притом что Франция, когда-то героически сражавшаяся на полях священной войны, постоянно поддерживала иноверцев. Османская империя приходила в упадок из-за неспособности эффективно управлять всей своей обширной территорией, пока наконец уже не могла противостоять честолюбивым планам соседних государств и подавлять национально-освободительный дух христианских подданных — его сохраняли те местные церкви, независимость которых крестоносцы так старались уничтожить.

В исторической перспективе все движение крестоносцев обернулось огромным фиаско. Подобный чуду успех Первого крестового похода позволил основать франкские государства в Утремере; а столетие спустя, когда казалось, что все погибло, самоотверженные усилия Третьего крестового похода сохранили их еще на сто лет. Но непрочное Иерусалимское королевство и другие княжества крестоносцев — поистине ничтожные плоды для движения, исполненного такой энергии и энтузиазма. В течение трех веков в Европе едва ли нашелся бы хоть один государь, который в тот или иной момент не приносил пылкую клятву пойти на святую войну. Не было такой страны, которая не посылала бы своих воинов биться за веру Христову на Востоке. И мужчины и женщины помнили об Иерусалиме. Тем более поразительно, насколько капризно и неумело они старались удержать или заново отвоевать Святой город. Эти старания никак не повлияли и на общую историю Западной Европы, как можно было бы ожидать.

Эра крестовых походов — одна из важнейших в истории западной цивилизации. На ее рассвете Западная Европа едва успела выйти из долгого периода варварских нашествий, который мы зовем темными веками. На ее исходе едва успело возникнуть то великое начинание, которое мы зовем Возрождением. Но в этом развитии культуры мы не можем отдать крестоносцам никакой конкретной роли. Крестоносцы не имели отношения ни к новой безопасности на Западе, которая позволила купцам и ученым путешествовать в любые уголки. Через Испанию Европа уже получила доступ к накопленным мусульманами знаниям, и такие ученые, как Герберт Орильякский, уже побывали в испанских центрах образования. На протяжении всего периода крестовых походов Сицилия, а не заморские земли, была местом встречи и взаимодействия для арабской, греческой и западноевропейской культуры. В интеллектуальной сфере Утремер не добавил практически ничего. Даже человек такого калибра, как Людовик Святой, мог провести там несколько лет, так чтобы это ни в малейшей степени не повлияло на его культурное мировоззрение. Если император Фридрих II интересовался восточной цивилизацией, то лишь из-за того, что вырос на Сицилии. Не внес Утремер своего вклада и в прогресс западного искусства, разве что в области военной архитектуры и, может быть, во введении в обиход стрельчатой арки. В искусстве войны, не считая строительства замков, Запад снова и снова доказывал, что крестовые походы его ничему не научили. В каждой экспедиции от Первого похода до Никопольского совершались все те же и те же ошибки. Обстоятельства ведения войны на Востоке так разительно отличались от условий в Западной Европе, что только рыцари, постоянно жившие в Утремере, старались основываться на опыте. Возможно, что желание вернувшихся с Востока воинов и паломников жить у себя на родине с теми же удобствами, с какими живут в Утремере, сказалось на некотором повышении общего уровня жизни в Европе. Однако торговля между Востоком и Западом, хотя она и расширилась с крестовыми походами, могла существовать и без них.

Они оставили какой-то след лишь в некоторых аспектах политического развития Западной Европы. Одна из известных целей папы Урбана, когда он проповедовал крестовый поход, состояла в том, чтобы найти полезное занятие для воинственных и неуправляемых баронов, которые тратили силы, проливая кровь друг друга, и, когда немалая часть этого буйного элемента была отправлена на Восток и тем самым устранена, это безусловно помогло окрепнуть королевской власти на Западе, что в конечном итоге нанесло ущерб самому папству. Но пока походы приносили пользу и Риму. Папа положил им начало как международному христианскому движению под своим руководством, и благодаря успехам Первого похода его власть и авторитет существенно возросли. Все крестоносцы принадлежали к его пастве. Их победы были его победами. По мере того как древние патриархии Антиохии, Иерусалима и Константинополя один за другим оказывались во власти Рима, казалось, что его притязания на господство над всеми христианскими церквями имеют под собой основания. В духовной сфере его могущество значительно расширилось. Религиозные общины во всех уголках христианского мира признавали его своим духовным владыкой. Его миссионеры доезжали до Эфиопии и Китая.

Крестоносное движение привело к тому, что Апостольская канцелярия встала на гораздо более международную основу, чем когда-либо прежде, и это сыграло огромную роль в развитии канонического права. Если бы папы удовольствовались этими церковными плодами, у них были бы все причины поздравить себя с успехом. Но еще не пришло время для четкого отделения церковной политики от светской, а в светской политике папы перестарались и сами вырыли себе яму. Крестовый поход внушал обществу уважение, лишь когда был направлен против иноверцев. Но за Четвертым походом, целью которого на деле, а не на словах были восточные христиане, последовал поход против еретиков в Южной Франции и сочувствовавшей им знати, а за ним — поход против Гогенштауфенов, пока наконец крестовым походом не начали называть любую войну с противниками папской политики, и вся духовная атрибутика с индульгенциями и райскими наградами использовались для того, чтобы поддержать мирские амбиции Римской курии. Триумф пап, которые расправились с императорами и Востока, и Запада, в итоге окончился для них унижением в сицилийской войне и Авиньонским пленением. Священная война извратилась и обернулась трагическим фарсом.

Помимо расширения духовной гегемонии Рима, главные выгоды западного христианства от крестовых походов носили отрицательный характер. Когда они начинались, главные центры цивилизации находились на Востоке — в Константинополе и Каире. Когда они закончились, средоточие цивилизации сместилось в Италию и молодые страны Запада. Крестовые походы не были единственной причиной упадка мусульманского мира. Вторжения тюрок подорвали багдадский халифат Аббасидов, и даже без участия христиан они в конечном счете могли бы стать причиной падения египетского халифата Фатимидов. Но если бы их постоянно не донимали войны с франками, тюрки, быть может, не вписались бы арабский мир и не вдохнули бы в него новую жизнестойкую энергию и силу, не уничтожив при этом его фундаментального единства. Монгольские вторжения оказались еще более разрушительны для арабской цивилизации, и в них нельзя винить крестовые походы. Однако если бы не крестовые походы, арабам было бы гораздо легче ответить на агрессию монголов. Назойливые франкские государства были незаживающим нарывом, о котором мусульмане никогда не могли забыть. Пока он отвлекал их внимание, они не могли полностью сосредоточиться на других проблемах.

Однако реальный вред, нанесенный исламу крестовыми походами, был куда более тонким и неочевидным. Исламское государство представляло собой теократию, чье политическое благосостояние зависело от института халифов — духовных лидеров, которые, по обычаю, сменяли друг друга по наследству. Крестоносцы атаковали в такой момент, когда Аббасидский халифат был не способен ни политически, ни географически возглавить ислам в борьбе с ними, а Фатимиды, считавшиеся еретиками, не располагали достаточно широкой базой приверженцев. Вожди, поднявшиеся на борьбу с христианами, такие как Нур ад-Дин и Саладин, были героическими фигурами, которые пользовались уважением и преданностью, но все-таки они были дерзкие выскочки. Айюбиды, несмотря на все свои таланты, никогда бы не стали верховными предводителями ислама, поскольку не были халифами и даже не происходили от пророка. Для них не было подходящего места в исламской теократии. Когда монголы разрушили Багдад, это в каком-то смысле облегчило задачу мусульманам. Мамлюкам удалось основать в Египте долговечное государство, потому что уже не было законного халифа в Багдаде, а только непонятно откуда взявшиеся, поддельные потомки династии, которые содержались в почетном заключении в Каире. Османские султаны в конце концов решили проблему, самовольно объявив себя халифами. Их безграничная власть заставила мусульманский мир признать их, но это признание никогда не было искренним, ибо османы тоже были узурпаторы и не происходили от пророка. Христианство с самого начала провело различие между кесаревым и Боговым, и потому, когда средневековая концепция нераздельного политического Града Божьего рухнула, оно не лишилось своих жизненных сил. Но ислам задумывался как политическое и религиозное единство. Это единство дало трещину еще до крестовых походов, но события этих веков расширили эти трещины, так что исправить их было уже нельзя. Великие османские султаны попытались их заделать, но лишь на время. Раскол остался по сей день.

Еще более пагубно священная война повлияла на дух ислама. Любая религия, если она основана на откровении, недоступном для других, не может не проявлять некоторое презрение к неверующему. Но в первые дни своего существования ислам не проявлял нетерпимости. Сам Мухаммед считал, что евреи и христиане получили частичное откровение, и поэтому их не надо преследовать. При ранних халифах христиане играли в арабском обществе почетную роль. На удивление много ранних арабских мыслителей и писателей были христианами, и они дали исламу нужный ему интеллектуальный стимул, ибо мусульманская мысль, полагаясь на слово Божье, данное раз и навсегда в Коране, большей частью оставалась статичной и инертной. Соперничество халифа с христианской Византией не носило характера непримиримой вражды. Ученые и технические специалисты перемещались туда и обратно между двумя империями к их обоюдной выгоде. Развязанная франками священная война разрушила эти добрые отношения. На чудовищную нетерпимость крестоносцев мусульмане ответили своей нетерпимостью, которая все более ожесточалась. Человечность Саладина и его родных и потомков вскоре станет редкостью среди его единоверцев. Во времена мамлюков мусульмане были уже такими же узколобыми, как и франки. И от этого одними из первых пострадали их подданные-христиане. Больше уж им не удалось вернуть прежних непринужденных связей с мусульманами — соседями и господами. Их интеллектуальная жизнь сошла на нет, а вместе с ней и то влияние, которое она оказывала на ислам. За исключением Ирана с его собственными мятежными еретическими традициями, мусульмане отгородились завесой своей веры, а нетерпимая вера неспособна на развитие.

Вред, принесенный исламу крестовыми походами, ничтожен по сравнению с тем злом, которое они причинили восточному христианству. Папа Урбан II отправлял крестоносцев помогать и спасать христиан Востока. Странное это было спасение, ибо, когда их труды окончились, восточное христианство находилось под пятой иноверцев, а сами крестоносцы сделали все, что было в их силах, лишь бы не допустить его возрождения. Прочно обосновавшись на Востоке, они стали относиться к подданным-христианам не лучше, чем халифы до них. Хуже того, они оказались еще суровее, поскольку вмешивались в религиозную практику местных церквей. А после их изгнания местные христиане остались беззащитными перед яростью победителей-мусульман. Правда, местные христиане сами в полной мере заслужили эту ярость своей отчаянной верой в то, что монголы дадут им долгожданную свободу, которой они не получили от франков. Их постигла неумолимая и беспощадная кара. Скованные жесткими ограничениями и унижениями, они утратили какую бы то ни было важность. Наказана была даже их земля. Прекрасное сирийское побережье разорили и бросили пустовать. Сам Святой город, заброшенный, погрузился в долгий и неспокойный упадок.

Трагедия сирийских христиан была побочным следствием краха крестовых походов, но уничтожение Византии стало результатом злого умысла. Реальное несчастье крестовых походов состояло в неспособности западного христианства понять Византию. На протяжении веков то и дело появлялись политические деятели, полные надежды и веры в то, что, если бы только люди мира объединились, они полюбили бы и поняли бы друг друга. Это трагическое заблуждение. Пока связи Византии и Запада оставались слабыми, они сохраняли дружественные отношения. Западных паломников и наемников радушно встречали в императорской столице, и домой они отправлялись с рассказами о тамошнем великолепии, но этого было недостаточно для того, чтобы возникли трения. Порой случались распри между византийским императором и западными державами, но либо причина со временем сама исчезала, либо находилась какая-то тактичная формула ее устранения. Конечно, всегда существовали религиозные разногласия, усугублявшиеся претензиями папы Гильдебранда и ему подобных. Но и тогда при доброй воле с обеих сторон им удавалось договориться. Однако когда нормандцы пришли завоевывать Восточное Средиземноморье, возникла новая беспокойная эпоха. Византийские интересы вступили в резкий конфликт с интересами западных народов. Нормандцев удалось сдержать, и крестовые походы начались как миротворческое течение. Но с самого начала две стороны не понимали друг друга. Император считал, что его христианский долг состоит в восстановлении границ империи, чтобы она могла служить бастионом против тюрок, которых он считал главными врагами. Крестоносцы хотели идти дальше, в Святую землю. Они пришли воевать за святое дело против иноверцев любой народности. В то время как их предводители оказались не в состоянии понять политику императора, тысячи солдат и паломников попали в страну, где язык, обычаи и вера казались им странными и непостижимыми и, следовательно, неправильными. Они думали, что крестьяне и горожане на землях, через которые они шли, будут не просто похожи на них, но и встретят их с распростертыми объятиями. Так их постигло двойное разочарование. Они совершенно не отдавали себе отчета в том, что привычными для них грабежами и погромами никак не завоюешь ни уважения, ни любви жертв, и их снедали обида, гнев и зависть. Если бы могли решать рядовые солдаты-крестоносцы, Константинополь захватили бы и разорили гораздо раньше. Но вожди крестового похода поначалу осознавали свой христианский долг и сдерживали подчиненных. Людовик VII не послушал совета некоторых своих дворян и епископов, которые уговаривали его поднять оружие против христианского города, а Фридрих Барбаросса, хотя и обдумывал эту идею, все же сдержал свой гнев и прошел мимо. Так именно алчным циникам, руководившим Четвертым крестовым походом, удалось воспользоваться временной слабостью византийского государства, чтобы замыслить и осуществить его уничтожение.

Латинская империя в Константинополе, зачатая во грехе, принесла ничтожное потомство, ради чьего благополучия Запад охотно жертвовал нуждами своих чад в Святой земле. Сами папы прилагали гораздо больше усилий, чтобы удержать непокорных греков под своей церковной властью, чем спасти Иерусалим. Когда византийцы вернули себе столицу, западные понтифики вместе с политиками всеми силами старались вернуть ее под власть Запада. Крестовые походы нужны были не для защиты христианства, а для упрочения авторитета Римской церкви.

Твердые намерения западноевропейцев завоевать и колонизировать земли Византии нанесли сокрушительный удар по интересам Утремера. Еще более пагубно они сказались на самой европейской цивилизации. Константинополь по-прежнему оставался центром цивилизованного христианского мира. На страницах хроники Виллардуэна мы читаем, какое впечатление он производил на рыцарей, прибывших из Франции и Италии его завоевывать[117]. Им не верилось, что столь великолепный город может существовать на земле, он казался им царем городов. Подобно большинству варваров-захватчиков, участники Четвертого похода не хотели уничтожить то, что нашли. Они хотели поделить его между собой и господствовать над ним. Но их жадность и медвежья неуклюжесть привели к непоправимым разрушениям. Только венецианцы с их более высоким уровнем культуры понимали, что выгоднее всего спасать. Фактически упадок и гибель Византии принесли определенные выгоды Италии. Франкские поселенцы на византийских землях, хотя и привезли с собой поверхностную, романтическую энергию в греческие долины и горы, были не в состоянии понять давние традиции греческой культуры. Но итальянцы, которые никогда надолго не прерывали связей с Грецией, лучше франков осознавали ценность захваченной добычи, и, когда из-за упадка Византии ее ученые разъехались по другим странам, они нашли радушный прием в Италии. Так косвенным следствием Четвертого крестового похода стало распространение гуманизма в Италии.

Итальянское Возрождение — предмет гордости всего человечества. Но было бы лучше, если бы оно состоялось без уничтожения восточного христианства. Византийская культура пережила потрясение Четвертого крестового похода. В XIV и начале XV века византийское искусство и мысль расцвели пышным цветом. Но политическая основа империи была шаткой. Более того, с 1204 года это уже была не великая империя, а одно государство из многих, столь же или более сильных. Перед лицом враждебного Запада и балканских соседей она уже не могла оградить христианство от тюркской угрозы. И именно крестоносцы по собственной воле сломили оборону христианства и таким образом позволили мусульманам переплыть моря и проникнуть в самое сердце Европы. Истинными мучениками крестовых походов были не удалые рыцари, павшие при Рогах Хаттина или под башнями Акры, а невинные христиане Балкан и Анатолии, подвергнутые гонениям и рабству.

Самим крестоносцам их крах представлялся необъяснимым. Они сражались за святое дело Всевышнего Бога, и если их вера и рассуждения верны, то они должны были восторжествовать. На первой волне успеха они называли свои летописи Gesta Dei per Francos — «Божьи деяния, совершенные через франков». Но после Первого похода последовала длинная вереница провалов, и даже победы Третьего похода были неполными и непрочными. Какие-то злые силы мешали исполнению Божьих замыслов. Сначала можно было обвинять Византию, императора-раскольника и его нечестивый народ, отказывавшийся признать божественное предначертание крестоносцев. Но после Четвертого крестового похода это оправдание уже не годилось, однако все упорно скатывалось по наклонной. Проповедники-моралисты провозглашали, что Бог гневается на своих воинов по причине их грехов. В этом была доля правды, но как исчерпывающее объяснение оно полностью провалилось после того, как Людовик Святой завел свою армию в одну из крупнейших катастроф всей крестоносной эпохи, ибо такой человек, как Людовик, в средневековом мире считался безгрешным. По существу, священные войны погубила не столько злоба, сколько глупость. Однако такова человеческая натура, что человек гораздо легче признает себя грешником, чем глупцом. Никто из крестоносцев не желал согласиться с тем, что их истинным преступлением было самодурство, узколобое невежество и безответственная близорукость.

Главным мотивом, который бросил христианские армии на Восток, была религиозная вера. Но ее искренность и простота завела их в западню. Через немыслимые трудности они привела их к победе в Первом крестовом походе, чей успех казался подлинным чудом. Поэтому, когда снова возникли проблемы, крестоносцы ждали, что чудеса и дальше будут их спасать. Эта уверенность сделала их безрассудными, и вплоть до самого конца и в Никополе, и в Антиохии они были уверены, что Бог не оставит их своей милостью. И опять эта вера самой своей простотой внушила им нетерпимость. Их Господь был ревнивым Богом, они не могли и помыслить себе, что и мусульмане поклоняются той же самой силе. Колонисты, которые надолго поселились в Утремере, возможно, расширили свой кругозор, но солдаты с Запада пришли воевать за христианского Бога и в любом, кто проявлял терпимость по отношению к нехристям, видели изменника. И даже те, кто служил христианскому же Богу, но иными обрядами, вызывали у них подозрение и осуждение. Эта искренняя вера часто сочеталась с беззастенчивой жаждой наживы.

Мало кто из христиан вообще задумывался о том, насколько несообразен труд во славу Божию с накоплением материальных выгод. То, что Христова рать отнимает у иноверцев земли и богатства, считалось справедливым. Столь же оправданным было ограбление еретиков и схизматиков. Погоня за житейскими благами породила тот бесстрашный авантюризм, на котором и было основано большинство первых успехов движения. Но алчность и жажда власти — опасные господа. Они порождают нетерпеливость, ибо жизнь человека коротка, и ему нужны скорые результаты. Они порождают зависть и предательство, ведь высокие звания и владения не бесконечны, и удовлетворить всех притязающих невозможно. Между франками, уже обосновавшимися на Востоке, и теми, кто приехал воевать с басурманами и искать удачи, не утихала вражда. И те и другие смотрели на войну со своей точки зрения. В этой неразберихе из зависти, недоверия и интриганства у военных кампаний было мало шансов на успех. Ссоры и неумелость усугублялись невежеством. Поселенцы постепенно приспосабливались к обычаям и климату Леванта, знакомились с тем, как воюют их враги и как с ними дружить. Но новоприбывший крестоносец оказывался в совершенно непривычном мире, и, как правило, гордость не позволяла ему признать, что он чего-то не понимает. Ему не нравились его родственники из Утремера, и он не желал их слушать. Так поход за походом совершал одни и те же ошибки и приходил к одному и тому же печальному концу.

Эффективное и разумное руководство могло бы еще спасти крестоносное движение. Но феодальная закваска крестоносцев не позволяла им легко признать лидера. Крестовые походы были делом рук папы, но папские легаты редко бывали хорошими полководцами. Среди королей Иерусалима встречалось немало способных человек, но у них было мало власти над собственными подданными, а уж над гостями-союзниками — и вообще никакой. Военные ордена, из которых выходили самые превосходные и опытные солдаты, пользовались независимостью и ревниво относились друг к другу. Одно время казалось, что вопрос может решить национальная армия во главе со своим королем, но, не считая короля Англии Ричарда, гениального полководца и одного из немногих успешных главнокомандующих крестовыми походами, все до единого остальные монархи полностью провалились. Любому монарху было не так-то просто уехать в далекие края на долгую войну. Поездки Ричарда Львиное Сердце и Людовика Святого на Восток дорого обошлись Англии и Франции. В частности, их денежная стоимость была непомерно высока. Итальянские города умели наживаться на крестовых походах, да и отдельные дворяне, которые рассчитывали разжиться землей или жениться на богатой наследнице в Утремере, порой окупали свои расходы. Но отправка за море королевской армии было весьма дорогостоящим предприятием с очень слабыми надеждами на возмещение издержек. Со всех подданных королевства приходилось взимать особые налоги. Неудивительно, что такие прагматичные государи, как французский король Филипп IV, предпочитали собрать деньги, а потом никуда не ехать. Идеальный вождь, великий воин и дипломат, располагавший и временем, и деньгами, чтобы потратить их на Востоке, глубоко проникший в суть восточных обычаев и менталитета, так и не отыскался. Поистине не так удивительно то, что крестоносное движение затухло в неудачах, как то, что оно вообще добилось каких-то успехов и что, имея на своем счету едва ли одну победу после столь эффектного основания, Утремер вообще смог просуществовать еще двести лет.

Триумфы крестовых походов были триумфами веры. Но вера без мудрости — опасная штука. По неумолимым законам истории весь мир расплачивается за преступления и безумства каждого из своих граждан. В долгой веренице взаимодействий и взаимопроникновений между Востоком и Западом, из которых выросла наша цивилизация, крестовые походы были трагическим и деструктивным эпизодом. Ученый, оглядываясь через века на их возвышенную историю, не может не чувствовать, что его восхищение омрачается горем при виде того, как ограниченна человеческая природа. Так много храбрости, и так мало чести, так много самоотверженности, и так мало понимания. Высокие идеалы запятнаны жадностью и жестокостью, находчивость и выдержка — слепым и узким фарисейством, да и сама священная война оказалась не более чем затянувшимся актом нетерпимости во имя Господа Бога, что есть грех против Духа Святого.

Иллюстрации

Миннезингер Фридрих фон Хаузен отправляется в Третий крестовый поход

Император Фридрих Барбаросса с сыновьями римским королем Генрихом VI и герцогом Швабским Фридрихом

Константинополь, вид с азиатского побережья. Слева Мраморное море, справа Босфор, в центреЗолотой Рог. Видны стены города от Мраморного моря до Золотого Рога на заднем плане

Песчаная коса, соединяющая город с материком, в Средние века была гораздо уже

Морской замок справа, замок, отстроенный Людовиком Святым, слева

Ильхан Хулагу

Крак-де-Шевалье

Хоры храма Гроба Господня в 1681 году. Это одно из немногих изображений храма в том виде, какой он имел до пожара 1808 года

Тортосский собор

Христос Вседержитель, мозаичное панно. Из крипты католической часовни Голгофы. По-видимому, мозаика работы византийских мастеров, нанятых латинскими властями

Церковь Святого Андрея в Акре в 1681 году

Искушение. Из Псалтыря королевы Мелисенды

Преображение. Из Псалтыря королевы Мелисенды

Богоматерь с Младенцем. Из Псалтыря королевы Мелисенды, фрагмент латинской работы

План Акры, сделанный Марино Санудо

Эмиры мамлюков в конце XIII века. Работа по металлу из так называемой купели Людовика Святого. Вторая фигура справа, вероятно, изображает эмира Салара, наиба египетского султана в 1299 году. Костюмы эмиров соответствуют строгим предписаниям султана Калауна

Примечания

1

В политическом отношении переговоры в Жизоре оказались провальными. (Здесь и далее примеч. авт., если не указано иного.)

2

По словам историка Гиральда Камбрийского, Ричард любил рассказывать легенду о том, что является потомком анжуйской графини, которая на самом деле была феей Мелюзиной, и заключал, что, таким образом, весь его род «происходит от дьявола и вернется к дьяволу». (Примеч. пер.)

3

Отмечается 29 сентября. (Примеч. пер.)

4

Интроит — входное песнопение, открывающее собой католическую мессу. Название происходит от его первых слов: Laetare Hierusalem — «Возвеселитесь с Иерусалимом [и радуйтесь о нем, все любящие его]», Ис., 66: 10. (Примеч. пер.)

5

По оценке Арнольда Любекского на основании проведенной переписи, к моменту, когда армия пересекала реку Саву, в ней насчитывалось 50 тысяч конных и 100 тысяч пеших воинов. Германские хроники приводят округленные данные о численности всей армии — 100 тысяч человек.

6

Впоследствии Ги говорил, что исполнил клятву, так как уплыл из Тортосы на остров Руад.

7

Itinerarium говорит, что флот прибыл в сентябре. Однако, если верны даты, указанные у Бенедикта и Радульфа де Дисето, ноябрь — самый ранний срок, когда корабли могли достичь Сирии.

8

Генрих был сыном Генриха I, графа Шампанского. Тибо Блуаский и Этьен Сансеррский были младшими братьями его отца. Сестра его отца Адель была второй женой короля Людовика VII и матерью короля Филиппа, который, таким образом, был его двоюродным братом и наполовину дядей.

9

Ландграф умер по дороге домой. Радульф де Дисето обвиняет его в том, что он состоял в сношениях с врагом и принимал от него деньги.

10

Itinerarium говорит, что Изабелла согласилась на свадьбу по доброй воле, а Estoire d’Eracles однозначно заявляет, что она согласилась лишь потому, что таков был ее политический долг. Согласие Онфруа, как говорит Эрнуль, получили с помощью подкупа. Изабелла вернула ему ленное владение Торон, которое держал еще его дед и которое Балдуин IV присоединил к королевству. Итальянская жена Конрада, вне всяких сомнений, уже умерла к тому времени, когда он женился на византийской принцессе Феодоре Ангелине (по Никите Хониату), и судя по тому, в каких словах об этом рассказывает Никита, византийская жена, скорее всего, тоже уже умерла. Ги де Санлис, великий кравчий Франции, который вызвал Онфруа на дуэль в том случае, если тот будет противиться разводу, был захвачен сарацинами в вечер бракосочетания.

11

Леопольд Австрийский с группой рейнландцев прибыл из Венеции после зимовки в Заре. Это был сын Генриха Австрийского, единоутробного брата отца Фридриха Барбароссы, и Феодоры Комнины.

12

Амбруаз зовет ее «леонарди»; вероятно, это была некая форма чесотки или язвенного гингивита, «окопного рта».

13

Ансберт в «Истории похода императора Фридриха» говорит, что Леопольд был недоволен нападением Ричарда на Исаака Комнина на Кипре, так как тот был двоюродным братом его матери.

14

По мнению Бахауддина, все признавали авторитет короля Франции и что король Англии уступал ему по положению, хотя и опережал по богатству, доблести и славе.

15

Абу Шама говорит, что Изабелла была беременна, когда венчалась с Генрихом. Ее дочь Мария, однако, вероятно, родилась еще до смерти Конрада.

16

Об этих предварительных переговорах упоминают только мусульманские источники — Бахауддин и Абу Шама.

17

Мусульманские авторы стараются принизить значение битвы.

18

Требование императора помочь ему отвоевать Кипр также было отвергнуто.

19

Бахауддин весьма убедительно восхваляет его характер, ссылаясь на наглядные примеры и случаи из жизни. Все христианские хроники отзываются о нем уважительно.

20

Роджер Ховеденский (ошибочно называя невесту Мелисентой) говорит, что пару обвенчал и короновал в Бейруте Конрад Майнцский. Вероятно, это была немецкая пропаганда, так как Иннокентий III писал патриарху Аймару, упрекая его за то, что тот сначала отказался разрешить брак как кровосмесительный, а потом и заключил брак, и провел коронацию. С тех пор вошло в обычай короновать королей Иерусалима в соборе Тира.

21

Точная дата указана в письме архиепископа Кесарии. Его маленький сын от королевы Изабеллы умер 2 февраля. Рыбой была белая кефаль.

22

Ричард сказал, что отдаст свою гордость тамплиерам, алчность — цистерцианцам, а сладострастие — епископам.

23

Виллардуэн намекает, что Бонифаций принял крест, только когда его назначили главнокомандующим. Gesta Innocentii Ill намекает на подозрения папы. Мать Бонифация была сестрой по отцу/матери деду Генриха VI, а его отец — братом по отцу/матери бабушке Филиппа Французского.

24

Вопрос о том, было задумано заранее отклонение Четвертого похода от цели, до сих пор вызывает ожесточенные споры. Истина, как видно, состоит в том, что, хотя и у Филиппа Швабского, и у Бонифация, и у венецианцев имелись свои причины желать нападения на Константинополь, именно случайный приезд Алексея позволил им изменить маршрут. В планах у папы подобного не было, да и обычные крестоносцы, простые французы, искренне собирались отправиться в Святую землю, но сделали крюк под влиянием обстоятельств.

25

Папа дал свое одобрение договору, но без энтузиазма, так как явно подозревал венецианцев.

26

Факт существования четкого договора, который Хопф датирует 13 мая 1202 года, опровергался, да и Хопф не приводит никаких источников. Однако Эрнуль очень уверенно утверждает, что переговоры между Венецией и султаном велись именно в это время. Ничто не заставляет предполагать, что он сочинил эту историю, которую, по-видимому, узнал от венецианцев в Сирии.

27

В 1202 году Дандоло, который родился в 1107 или 1108 году, было 94–95 лет. (Примеч. пер.)

28

Виллардуэн говорит о предварительных переговорах между Алексеем и крестоносцами в Венеции. Гуго де Сен-Поль утверждает, что подавляющее большинство крестоносцев хотело ехать в Палестину, но их переубедили.

29

Латинских летописцев больше шокировала ненасытность, чем жестокость крестоносцев. Гунтер признает, что даже достойный Мартин Пэрисский был намерен не упустить своей доли добычи, хотя из благочестия грабил только церкви. Эрнуль больше всего бранит за жадность венецианцев. Абу Шама говорит, что большую часть добычи они продали мусульманам.

30

Ибн аль-Асир замечает, что завоевание Константинополя облегчило крестоносцам путь в Сирию.

31

Все летописцы Утремера называют молодую королеву Изабеллой, но в западных хрониках ее обычно зовут Иолантой. Я использую это второе имя, чтобы не создавать лишней путаницы с другими Изабеллами.

32

Франки придерживались того мнения, что Латинская империя в Константинополе была полной правопреемницей византийцев. Левон Армянский, однако, сразу же вступил в переговоры с никейским императором, который также заявлял, что является преемником Византии.

33

Данный эпизод ясно показывает силу греческого элемента в коммуне. Можно предположить, что в торговых кругах браки между обеими группами были нередки.

34

Где, по Новому Завету, Христос превратил воду в вино. (Примеч. пер.)

35

Андраш также заполучил голову святой Маргариты, правые руки святых Фомы и Варфоломея и часть Ааронова жезла.

36

Ибн аль-Асир говорит, что аль-Адилю было шестьдесят пять, а ибн Халликан — что семьдесят три.

37

Кроме того, Пелагий находился под впечатлением обнадеживающего мусульманского пророчества.

38

Армянские источники излагают события с точки зрения Хетумидов. Наиболее объективный рассказ содержится у ибн аль-Асира.

39

Так как Фридрих и Иоланта были четвероюродными родственниками, потребовалась диспенсация папы на брак.

40

Женой Людвига Тюрингская была святая Елизавета Венгерская. Эрнуль говорит о прибытие первой крестоносной экспедиции, в которой отмечает большое число англичан.

41

Нигде определенно не говорится, что Жана назначили бальи, однако ко времени прибытия императора он уже действовал как бальи.

42

По германскому закону, король достигал совершеннолетия в возрасте двадцати пяти лет, но в Иерусалиме и на Кипре совершеннолетие наступало в пятнадцать. Вероятно, Фридрих исходил из того, что Генри будет считаться несовершеннолетним, пока ему не исполнится двадцать пять.

43

Численность армии Фридриха рассматривается в Rцhricht, Geschichte des Konigreichs Jerusalem. Ни в какой момент времени она не могли превышать 11 тысяч человек, а кроме того, многие солдаты быстро вернулись домой.

44

Герман отговорил Фридриха от богослужения в храме Гроба Господня. Свою речь Фридрих произнес по-итальянски.

45

Доггерлей — вольный неравносложный стих. (Примеч. пер.)

46

Папа Григорий написал Фридриху, что Филанджьери должен называть себя не императорским легатом, а только легатом императора в Иерусалиме. Именно на этом условии он рекомендовал Филанджьери сирийским епископам.

47

Долгую историю ломбардской войны подробно рассказал Филипп Новарский — с точки зрения страстного приверженца Ибелинов, также она довольно пространно излагается в Estoire d’Eracles, также с позиции противника императора. Летописцы Фридриха закрывают глаза на все произошедшее.

48

В беседе с Жоффруа ле Тором папа предложил материковым государствам признать верховную власть короля Кипра.

49

Люсьена была внучатой племянницей Иннокентия III и, таким образом, кузиной Григория IX.

50

Папа уговаривал Ричарда отказаться от крестового похода и вместо этого отдать деньги на защиту Латинской империи в Константинополе.

51

Сам Ричард остановился у госпитальеров в Акре.

52

Неясно, то ли Тибо уже заключил договор с Египтом, а Ричард его подтвердил (как намекают «Деяния», но этот фрагмент может быть поздней вставкой), то ли Ричард закончил переговоры, начатые Тибо.

53

Брат Симона Амори был одним из тех пленников, отпущенных египтянами.

54

Кроме того, возможно, в 1242 году состоялась битва у Газы, на которую дважды ссылается аль-Макризи.

55

Филипп Новарский утверждает, что присутствовали и пизанцы, что маловероятно ввиду их дружбы с императором, а кроме того, больше никто их не упоминает.

56

Фридрих II в письме к Матфею Парижскому упрекает баронов Утремера в том, что они спровоцировали этот союз.

57

Папа передал претензию Мелисенды на изучение Одо де Шатору, после чего отказался ее поддержать.

58

Все сведения об этом исходят из папских источников через Бар-Эбрея.

59

В письме папы Гонория, датированном 20 июня 1221 года, говорится о войске, идущем с Дальнего Востока на спасение Святой земли.

60

Характер Людовика очень ясно проявляется в биографиях, написанных Жуанвилем, Гийомом де Нанжи и Гийомом де Сен-Патю, духовником королевы Маргариты. Последняя была написана с целью предоставить свидетельства в обоснование его канонизации.

61

Многие английские крестоносцы были освобождены от обетов после уплаты денежной компенсации. Симон де Монфор хотел поехать на Восток, но ему не позволил Генрих III. Надеялись, что и король Норвегии Хаакон приведет свой контингент.

62

Сомнительно, что сам Эльджигидей имел полномочия посылать такое посольство. Матвей Парижский называет «наирадостнейшими» (jocundissimi) слухи об обращении татарского «короля».

63

Абу ль-Фида оценивает армию короля в 59 тысяч человек.

64

Венецианцы действовали в качестве посредников при продаже реликвий.

65

Гуго де Ла Марш был убит во время этих стычек.

66

Формально положение Людовика не было определено, однако в отсутствие Конрада он, несомненно, считался верховным властителем.

67

Пулены — франки, рожденные на Востоке. (Примеч. пер.)

68

Фридрих скончался 13 декабря в Фиорентино.

69

Маловероятно, что дело между Плезанс и Балианом не ограничилось одной помолвкой, так как несколько лет спустя она предложила себя в невесты Эдмунду Ланкастеру. Официально ее не признавали регентшей Иерусалима до ее приезда в Акру в 1258 году.

70

Салимбене в своей «Хронике» говорит, что такие сомнения звучали. Странствующие монахи, проповедники крестового похода, после его неудачи подвергались публичным оскорблениям.

71

Еще в Каракоруме жил англичанин, родившийся в Венгрии, по имени Базиль. Бар-Эбрей упоминает Хетума, а также двух царей Грузии, приезжавших в Каракорум, и посольстве от франков и ассасинов, явившихся во время курултая после смерти Угэдэя.

72

Сорхахтани умерла в феврале 1252 года. Бар-Эбрей называет ее «многомудрой и набожной королевой». Хулагу рассказал армянскому историку Вартану, что его мать была истинно верующей христианкой.

73

Груссе в своей Histoire des Croisades постоянно и весьма справедливо говорит о том, что франки упустили свой шанс, отвергнув союз с монголами, но, несмотря на все его познания в истории монголов, он, как видно, не обратил внимания на то, что великий хан никак не мог относиться к франкам иначе как к своим вассалам. Монголы не признавали самой возможности существования независимых иностранных государств.

74

Рашид ад-Дин рассказывает о влиянии Докуз-хатун. Мункэ восхищался ею и велел Хулагу всегда слушаться ее советов. Как и Сорхахтани, она происходила из высокого кереитского рода.

75

За этот союз папа отлучил Боэмунда от церкви. Уступка Латакии не говорится, но она была в руках франков, когда она упоминалась в следующий раз.

76

Видимо, Ногай был связан с императорской семьей по женской линии.

77

Аль-Айни упоминает перемирие, заключенное двумя Жанами с султаном в том году.

78

Аль-Айни сообщает о посольстве к Бейбарсу от Карла Анжуйского в 1264 году, который планировал атаковать Манфреда.

79

Докуз-хатун советовалась с Вартаном по поводу того, уместно ли служить панихиду по усопшему Хулагу. Вартан ее отговорил.

80

В Антиохии еще проживало значительное количество людей, когда ибн Баттута посетил ее в 1355 году, но Бейбарс уничтожил ее укрепления. Бертрандон де ла Брокьер, побывавший там в 1432 году, говорит, что ее стены еще были целые, но в городе оставалось всего 300 жилых домов, а большинство населения составляли туркмены.

81

Принцесса Маргарита позднее сильно растолстела и потеряла красоту. Ей было уже двадцать четыре, когда она вышла замуж.

82

Легенду о том, что жена Эдуарда Элеонора высосала яд из раны, впервые рассказал Птолемей Луккский век спустя.

83

Роджер Бэкон винит западноевропейских миссионеров в том, что они не дали себе труда выучить чужеземные языки.

84

Поуик показывает, что мужа Изабеллы звали Хамо, а не Эдмунд. Хилл соглашается, что у нее была связь с Жаном Яффским. Но тогда возникают трудности с датировкой, так как Жан Яффский умер в 1266 году. Более того, Жан был весьма уважаемым человеком, тогда как Жюльен был известен распущенностью. Жена Жана была сестрой короля Хетума, умершего в 1269 году, а сестра Жюльена — сестрой преемника Хетума. Вполне возможно, что в булле перепутано, к какому поколению относилась принцесса.

85

У архиепископа Тирского было 2040 оливковых деревьев только в одной деревне. Бурхард Сионский в «Описании Святой земли» говорит, что сады вокруг Триполи приносили своим владельцам 300 тысяч золотых безантов годового дохода.

86

Наблусский лен был грубее египетского. Аль-Идриси в «Географии» говорит, что в Тире производили особый сорт белой ткани.

87

Аль-Идриси говорит, что железо из Бейрута посылали через Сирию.

88

Такие предприятия, как набег Балдуина III в 1157 году, совершались исключительно с целью наживы.

89

Все мусульманские географы (Якут, ад-Димашки) хвалят гавань Латакии. Святым Симеоном (ас-Сувайдийя), по-видимому, пользовались гораздо реже, разве что для торговли с самой Антиохией. Возможно, что гавань начала заиливаться. Якут, писавший еще до завоеваний Бейбарса, говорил о ней как о порте для Антиохии, которым пользуются франки.

90

По мнению Аль-Идриси, в XII веке китайские джонки доходили до самого Дебала в устье Инда, но в XIII веке они не забирались дальше Суматры. Затем арабские корабли взяли на себя все еще процветающую торговлю в Индийском океане.

91

Египтяне также взимали более высокие пошлины.

92

Амади рассчитал, что стоимость Торонского лена Филиппа де Монфора в 1241 году составляла более 60 тысяч сарацинских безантов. Но Ги из Джебейля смог одолжить 50 тысяч сарацинских безантов Леопольду Австрийскому и еще 30 тысяч — Фридриху II (см. выше, с. 143).

93

Содержание золота в иерусалимском сарацинском безанте составляло чуть более трети содержания золота в золотом соверене. Содержание золота в антиохийском безанте было чуть меньше.

94

Иерусалимские ассизы игнорируют банковскую деятельность, хотя антиохийские ее признают. Крестовый поход Людовика IX, как и Людовика VII, в большой степени был профинансирован орденом.

95

Замки-близнецы Аль-Шохр и Бакас были укреплены искусственными рвами, как и Сахьюн.

96

От часовни на холме Вуэйра осталось немногим больше апсиды. Можно разглядеть слабо оформленный карниз, но никаких других следов украшений. Камни, из которых она построена, мельче тех, что обычно использовались в постройках крестоносцев. Видимо, она имела небольшой нартекс и крипту. Часовня в Кераке была значительно больше и имела четыре окна. По некоторым сведениям, ее украшали фрески, но до наших дней не дошла ни одна. Часовня тамплиеров в Атлите была не круглой, а двенадцатиугольной, она относится к XIII веку.

97

Эти сведения я в основном черпал из личного знакомства с данными постройками.

98

Игумен Даниил, «Житие и хождение игумена Даниила из Русской земли», видел мозаику в обители в 1106 году, а около 1160 года Иоанн Вюрцбургский описывал тамошние мозаичные портреты апостолов и надпись на латыни о схождении Святого Духа, а также мозаику в часовне Успения с надписью на латыни, но с греческими терминами.

99

Некоторые орнаменты в церквях Иды в Васте и Сен-Вюльмере в Булони явно напоминают арабские. Стрельчатые арки встречаются в Клюни примерно в то же время. Роль армянских зодчих в распространении стрельчатой арки и оживального свода (в которой из-за преувеличений Стржиговского стали сомневаться) еще предстоит оценить. Еще многое можно сказать и о том, что создали армяне в самом Утремере.

100

Купол Святой Софии в Константинополе не имеет барабана. Барабаны редко встречались в персидской архитектуре.

101

«Собачий зуб» — орнамент в виде ряда заостренных лепестков, напоминающих собачьи зубы. (Примеч. пер.)

102

Мозаика Христа во славе на своде латинской часовни на Голгофе, возможно, является византийской работой предыдущего века.

103

«Бычий глаз» — круглое или горизонтальное овальное окно. (Примеч. пер.)

104

Долтон, Byzantine Art and Archaeology, полагает, что полностраничные иллюстрации сделаны для другого труда и относятся к стилю византийских провинций. Буквицы нарисованы другим художником, возможно в западнороманском духе, но с восточным влиянием (например, святой Иоанн Евангелист с бородой). Второй художник более искусен, чем первый, но его краски бледнее. В East Christian Art Долтон высказывает предположение, что первый художник — армянин.

105

Долтон указывает на сходства с восточными работами и полагает, что резчик был местный.

106

Такое название получило восстание. (Примеч. пер.)

107

Эд женился на вдове Балиана Ибелина, сеньора Арсуфа, Лусии де Гувен.

108

Абу ль-Фида и другие арабские авторы упоминают Ахмеда, но западные писатели его игнорируют. Бар-Эбрей пишет о нем подробно.

109

Аль-Фахри носил титул эмирсилах, поэтому автор «Деяний киприотов» называет его Салах.

110

Алиса Бретонская, вдовствующая графиня Блуа, посетила Акру в 1287 году и там же и скончалась.

111

Главные хроники франков, рассказывающие о падении Акры, таковы: 1) «Деяния киприотов», Gestes des Chiprois, написанная так называемым «Тамплиером из Тира», секретарем Великого магистра ордена. Он был очевидцем событий, но, несмотря на свое восхищение магистром, в основном сумел сохранить беспристрастие, так как сам не был тамплиером (см. ниже). 2) Марино Санудо-старший, который не присутствовал лично, но основал свой рассказ на «Деяниях». 3) «О разрушении города Акко», De Excidio Urbis Acconis, анонимное сочинение, автор которого был современником, но не очевидцем событий, и весьма вольно бросается обвинениями в трусости и предательстве. 4) Таддео из Неаполя, «История опустошения города Акко», Hystoria de Desolacione Civitatis Acconensis, почти так же несправедлив. Греческий монах Арсений в своем повествовании обвиняет франков в распутстве и бездействии, но не в трусости. Почти все источники поминают короля Генриха добрым словом.

112

Маргарита оставалась госпожой Тира в 1289 году, хотя в 1288 году в «Деяниях» господином Тира называется Амори.

113

Тевтонский орден в 1291 году перенес свою штаб-квартиру в Венецию, а затем в прусский Мариенбург в 1309-м.

114

Это скандальное и несправедливое судилище многих историков склонило к тому, чтобы считать тамплиеров совершенно безвинными. Однако очевидно, что подозрения насчет их обычаев были не вполне безосновательны. Соответствующие документы и источники опубликованы в Lizerand, Le dossier de 1’affaire des Templiers. Их историк мадемуазель Мельвиль (La vie des Templiers) чересчур уж снисходительна по отношению к ним.

115

Газан-хан умер в 1304 году, ему унаследовал сын Олджейту, правивший с 1304 по 1316 год и продолжавший его политику поиска союза с европейцами. (Примеч. пер.)

116

Феликс Фабри, писавший два века спустя, приводит легенду о добром императоре татар «Казанусе», который, по его словам, был христианином и предложил отдать Иерусалим единоверцам.

117

«…И вообразить не могли, что где-либо на свете может существовать такой богатый город, когда увидели эти высокие стены и эти богатые [могучие] башни, которыми он весь был обнесен вокруг, и эти богатые дворцы, и эти высокие церкви, которых там было столько, что никто не мог бы поверить, если бы не видел своими глазами» (Жоффруа де Виллардуэн, «Завоевание Константинополя», перевод М. А. Заборова).

Content

Стивен Рансимен
Королевство Акры и поздние крестовые походы
Последние крестоносцы на Святой земле

Часть первая. Третий крестовый поход

Глава 1. Совесть Запада

Глава 2. Акра

Глава 3. Ричард Львиное Сердце

Глава 4. Второе королевство

Часть вторая. Заблудившиеся походы

Глава 1. Крестовый поход против христиан

Глава 2. Пятый крестовый поход

Глава 3. Император Фридрих

Глава 4. Узаконенная анархия

Часть третья Монголы и мамлюки

Глава 1. Появление монголов

Глава 2. Святой Людовик

Глава 3. Монголы в Сирии

Глава 4. Султан Бейбарс

Часть четвертая. Конец Утремера

Глава 1. Коммерция Утремера

Глава 2. Архитектура и искусства в Утремере

Глава 3. Падение Акры

Часть пятая. Эпилог

Глава 1. Последние крестоносцы

Глава 2. Итоги

Иллюстрации

Примечания