Евгений Щепетнов

Диана. Найденыш

Глава 1

Уна сделала шаг по засыпанной снегом дорожке, и вдруг насторожилась — странный звук. Что угодно, но только не этот звук! Хотя… почему бы и нет? Послали за помощью, ребенок заблудился, устал, замерз — вот и плачет. Тогда надо его найти! Ведь пропадет! Мороз-то к ночи крепчает. Уна тепло одета, но неприкрытый нос и румяные от мороза щеки пощипывает.

В лесу уже почти темно — сумерки. Так-то можно было бы и не ходить за водой, половина кадки в наличии, да если что и снегом набить деревянные бадьи, но сегодня последний день седмицы, неплохо было бы и помыться. Хотя бы помыть голову. Уна коротко стрижется, как и положено простолюдинкам (самое большее — до плеч), но и короткие волосы требуют мытья, иначе так можно и насекомых развести. Бр-р… Да и постирать бы неплохо. В общем — с десяток походов к заранее расчищенной проруби.

Темноты Уна не боялась. Она уже привыкла жить в одиночестве, да и вообще никогда не была слишком уж мнительной, а кроме того, у нее есть ее Кахир, и ее Голос. Кахир — пес, холка которого приходилась Уне почти по грудь. Уна великим ростом не отличалась, а вот Кахир — совсем наоборот. Помесь северного волка и северного волкодава, он был слишком крупным для таких помесей, обычно не отличающихся массивным сложением. Кахир весил как взрослый крепкий мужчина, и скорее всего, был сильнее любого из обычных мужчин. Псу было уже семь лет — совсем взрослый, можно даже сказать на склоне собачьих лет — но на его силе и выносливости это пока никак не сказалось. Он исправно загонял добычу и частенько приходил в избушку, облизывая окровавленные лапы и морду. Когда Кахир был молодым, он приносил часть добычи Уне — половинку косули, задушенного зайца, пойманную тетерку без головы (ему почему-то нравились птичьи головы), но Уна не ела принесенной ей дичины. Она вообще не ела мяса. Не могла. Просто не могла, и все тут — не по вере, не по убеждениям. Ей просто было жаль животных. Они не заслужили того, чтобы она их убивала и ела. Кахир — другое дело. Он ведь зверь, а зверь должен есть мясо. Уна всегда терпимо относилась к слабостям окружающих ее живых существ, в том числе и слабостям людей. Что поделаешь, если они такие…

Голос проснулся в Уне еще во младенчестве, когда она, лежа на шелковых пеленках требовала материнского молока — кормилица тогда даже потеряла сознание от испуга. Голос не все могут переносить спокойно. Боятся люди. И не люди — тоже. Никакое зверье не сможет ничего сделать Певице, звери попросту разбегутся, повинуясь волнам вибрирующего, чарующего голоса.

Кахир глухо зарычал и рысью помчался вперед — туда, откуда предположительно и послышался детский плач. Вернее — стон, и тихое-претихое хныканье. Уна прибавила шаг, почти перейдя на бег, и скоро вышла на тропу, по которой она добиралась до лесной дороги. По этой дороге зимой возят срубленный на болоте лес. Летом там делать нечего — только комаров кормить — а вот зимой, когда болото подмерзает, через болото сразу тянутся самые смелые и жадные из лесорубов. Смелые — потому что болото вроде как замерзает, но… бывает так, что и не совсем. И тогда велик шанс угодить в липкие объятья трясины, их которой нет и не может быть спасения. А жадные потому, что порубка летом за болотом стоит очень дешево в сравнении с порубкой в тех местах, которые гораздо более доступны. Имперские чиновники четко определяют степенно доступности леса и в соответствии с этих устанавливают цену на порубочную лицензию. Уна уже много лет общается с лесорубами, так что порубочное дело для нее совсем даже не откровение.

До дороги всего шагов двести, и эти двести шагов Уна постоянно чистит от снега широкой деревянной лопатой. Во-первых, чтобы людям легче было к ней добраться. Люди — ее заработок, ее еда.

Во-вторых, чтобы не засиживаться, чтобы кровь гуляла по телу. Физические упражнения так же необходимы для здоровья тела, как и правильная еда, как правильные травы, употребляемые от различных хворей. Уж Уна-то это прекрасно знала. И как ей не знать, если она, Уна, живет тем, что лечит людей травами, и… (потихоньку!) Голосом.

Это была девочка. Вначале Уна не поняла, что это девочка — во-первых, сумерки, во-вторых… во-вторых, одет ребенок был довольно-таки странно, в одежду, которая больше приличествовала мальчику: штаны, странного вида ботинки, довольно-таки драные и неухоженные, куртка — не драная, но точно не новая, и застиранная. Тоже, кстати, странная — ткань не была похожа ни на одну из тканей, которые Уна видела в своей жизни. А она видела много, очень много тканей, и таких, от которых у любой деревенской девки просто захватит дух и несчастная брякнется в обморок. Уна видела даже волшебную ткань с Островов, которая по настроению хозяйки меня свой цвет и рисунок. За такую ткань платят золотом сто весов золота на один вес такой ткани. И это еще дешево, потому что волшебная ткань обладает и еще кое-какими особыми свойствами, известно о которых только ее счастливому владельцу.

Эта ткань шуршала так, как ни одна из тканей, и на ней не было видно никаких нитей. Ощущение такое, будто эту ткань не ткали, а… сделали с помощью одного из островных заклинаний.

Уна подхватила ребенка, легко, как перышко — он был совсем небольшой, худенький, даже сквозь ткань прощупывались ребра. Казалось, этого ребенка неделями, а может быть и годами не кормили досыта. Как такое могло быть в северных, довольно-таки зажиточных деревнях? Да запросто могло быть. Нет у тебя отца-матери, нет близкой родни, которая о тебе будет заботиться — вот и живи как можешь, как знаешь. Или ложись, и помирай, если совсем уж стало невтерпеж.

В общем, о том, что в ее руки попала девочка, Уна открыла только в избушке, когда стала раздевать ребенка, чтобы как следует осмотреть. И кстати сказать — опять удивилась: на ребенке под верхней одеждой было надето нижнее белье, какого Уна никогда в жизни не видела. Что-то вроде ночной рубашки с тонкими лямочками, и тоже из ткани, которой Уна никогда не видела. А еще — на этой рубашке был рисунок! Странное существо с огромным клювом и выпученными глазами. Рисунок был и на трусиках — не таких, какие носят деревенские дети, эти трусики будто бы пошили где-то в большой мастерской — аккуратно, ровно — трусики были все в красных яблочках, маленьких, и с листочками. И вот под трусиками и открылась истина — девочка! Это была девочка!

А еще открылось то, от чего Уна просто содрогнулась. Во-первых, у девчонки распухло плечо — оно было красным, больным даже на первый взгляд в свете маленького магического светильника и отблеска огня, пожиравшего дерево в большой каменной печи.

Во-вторых, на теле девочки имелись многочисленные шрамы и еще не до конца зажившие ушибы. Гематомы — желто-синие, и тоже болезненные на вид, были на ее спине, на худой попке, торчащей острыми костями, на ногах, довольно-таки стройных и длинных, но худых, как спичка, и скорее всего не от природы, а от недоедания.

И самое отвратительное было даже не это — часть шрамов представляли собой ожоги, маленькие такие ожоги… будто кто-то прикладывал к телу девочки раскаленный прут или горящий уголек. Уне встречались такие шрамы — на взрослых мужчинах, лесорубах. Народ тут разный, были и бывшие преступники, которые старались скрыть свою прежнюю жизнь. Но от лекарки не скроешься, она видит все. Тело для нее — как раскрытая книга. Хорошая лекарка понимает без объяснений. Уна была хорошей лекаркой. Очень хорошей.

Уна положила бесчувственную девочку на лавку возле печи, завернув ее в овчинный тулуп, и принялась наполнять водой деревянную бочку для купания. Вообще-то бочку она готовила для себя, но что поделаешь, раз так уж получилось? Девочку первым делом надо помыть и осмотреть, а потом уже все остальное. И уж точно теперь не до мытья хозяйки дома. Жаль, но обойдется — завтра помоется. Зимой все равно делать нечего, торопиться некуда — днем раньше, днем позже… да и кто ее тут нюхает? Если только Кахир, а от него самого псиной несет за десять шагов.

Потрогала воду рукой, поплескала в задумчивости… добавила ковшик холодной. Не надо сейчас горячей воды, пусть будет тепленькая, чуть теплее чем температура тела. Достала душистое мыло, которое варит тетушка Забель — на пряных травах, очищающее и просто приятное телу, положила на скамью. Развернула тулуп, достала девочку, и снова поразилась ее худобе и малому весу. Ну как щенок, весит ничуть не больше!

Подошел Кахир, шумно принюхался, посмотрел в глаза хозяйке — мол, ты кого тут нянчишь?! Это еще что за мелкое вонючее существо?!

— Вот, у нас теперь прибавление, серая твоя морда! — хихикнула Уна и толкнула массивную тушу волкособа упругим, крепким бедром — Теперь веселее будет! На какое-то время — веселее…

Уна почему-то сомневалась, что за девочкой кто-нибудь придет, что кто-то сейчас ее усиленно ищет. Она сама не знала — почему возникло такое ощущение, но вот возникло оно, да и все тут! Уна была очень умной и образованной женщиной, а еще — обладательницей Голоса. А все потомки Древних, все обладатели Голоса ко всем своим незаурядным талантам имели невероятно развитую интуицию, которую несведущий человек назвал бы прорицанием. Впрочем — а чем прорицание отличается от интуиции? Кто может сказать? И в том, и в другом случае обладатель этого умения способен без каких-либо к тому предпосылок взять, да и угадать события, которые могут произойти в недалеком, а иногда и очень далеком будущем.

Уна никогда не считала свою интуицию такой уж великой — ну да, она иногда может угадать, вернее узнать некие события (за счет чего в том числе, кстати, она некогда осталась жива), но чтобы делать прогнозы на годы и десятилетия — нет, настолько ее дар не развился. Кстати, вот наверное чем и отличается интуиция от настоящего прорицания — прорицатель предсказывает на годы вперед, а тот, у кого развита лишь интуиция — на дни, или на часы.

Ну что теперь поделаешь… Уна не Древняя, а дальний потомок Древних, и после того, как Древние стали брать в жены и жениться на обычных людях — кровь их разбавилась настолько, что магические способности у потомков некогда могучих магов стали очень слабы и редки. Иногда — исчезающее малы.

Уна медленно, осторожно подняла девочку, взяв ее за талию, и стала погружать в бочку — ноги ребенка коснулись поверхности воды, ниже, ниже, вот уже колени покрыты теплой водой….еще ниже… и тут… девочка встрепенулась, открыла глаза и закричала! Страшно, жутко закричала, так, что в ушах Уны даже зазвенело! Вцепилась в края бочки, и продолжая вопить, попыталась выпрыгнуть на пол!

Уна с трудом ее удерживала — в хрупком теле оказалось столько силы, что это было просто невероятно. Непонятно чего испугалась девчонка, но только этот страх похоже что удесятерил ее силы. Было полное ощущение того, что девчонка сражается за свою жизнь, дает миру свой последний бой.

Видать, она из тех людей, которые никогда не сдаются! — подумалось Уне, которая безуспешно боролась со скользким от воды и невероятно сильным существом. Дело в том, что лекарка боялась повредить девочке — у нее и так похоже что сломана ключица, попробуй как следует прижать — можно и руку сломать, и ребра. Уна была довольно-таки крепкой взрослой женщиной, физические упражнения и жизнь в одиночестве в лесу развили ее мускулатуру настолько, что с нее можно было писать анатомический атлас (она спокойно поднимала тяжеленные мешки и без проблем могла ворочать здоровенного мужика на кушетке для лечения). Иначе тут и не выживешь — это лес, тут или ты делаешь, или помираешь.

Положение спас Кахир. Он подошел, понюхал вопящую девчонку, потом оскалил зубы и так оглушительно гавкнул, что даже перекрыл девчоночьи вопли. А девочка от неожиданности замолчала, ошеломленно посмотрела на пса, широко раскрыв глаза и выпучив их как на какое-то чудо (собак не видела, что ли?), а потом тихо заплакала, всхлипывая, и продолжая цепляться ручонками за края кадушки.

— Ну ты чего, чего? — дрогнувшим голосом спросила Уна, сердце которой сжалось от тоски и жалости — Тебя никто не тронет! Это добрая собачка, просто не любит, когда шумят. Кахир, ну-ка, успокой ее!

Волкособ медленно подошел, оскалил белоснежные зубы в ехидной улыбке, и постояв перед замершей, совсем уж затихшей девочкой лизнул ее в нос огромным красным языком, оставив на лице девчонки мокрый липкий след.

— Ф-фу-у… Кахир! Ну что за манеры?! — хихикнула Уна — Полегче давай! Всю мордочку ей слюнями залепил! Ах, какой шаловливый пес! Я же тебя просила успокоить, а не развлекаться с новой игрушкой!

Кахир так и стоял перед замершей то ли от испуга, то ли от удивления девочкой, и только слегка повернул голову на тираду Уны, оскалившись и потряхивая кончиком языка, будто дразнился. Уна уже давно знала, что Кахир не так прост, как кажется — а еще, что он не совсем пес. Она разговаривала с ним, как с человеком, и Кахир понимал ее слова. В этом Уна могла поклясться чем только хочешь. Потому и относилась она к нему, как к человеку, как к члену семьи. Ели они за одним столом, спали в одной кровати — только иногда Уна спихивала на пол тушу пса, когда он совсем уж наглел, забрасывал на нее здоровенные лапищи, и на возмущенные требования Уны лечь как следует и убрать лапы — начинал тихо повизгивать и рычать. Мол, чего ты так разошлась, жалко тебе, что ли?!

Девочка вдруг протянула руку и коснулась огромной, лобастой головы зверя. Сердце Уны дрогнуло и сделало несколько быстрых судорожных толчков. Она слегка испугалась — Кахир никому не позволял дотрагиваться до своей головы. Кроме Уны, конечно.

Уна вспомнила, как однажды у нее в гостях был купец-лесопромышленник, которого сбросила норовистая кобыла. Он сильно повредил руку, а на несколько дней пути нет ни одного имперского лекаря с лицензией, так что пришлось ему срочно обращаться за помощью к местной лекарке. Так вот увидев Кахира, он тут же попытался погладить его по голове, и закономерно едва не лишился руки. Уна отдернула руку купца в самый последний момент, когда зубы Кахира собирались отхватить ему кисть до самого локтя.

Купец — моложавый мужчина лет сорока пяти — пятидесяти побледнел, сделался белым, как мел, а потом долго упрашивал Уну продать ему эту собаку — для собачьих боев на арене. Довел до того, что Уна пригрозила спустить на него Кахира, если он хоть слово еще скажет о продаже и все такое. А потом смягчилась и спросила купца — продает ли он своих детей? А жену? А брата? Купец понял, и сразу же сник. И как ни странно — не обиделся, наверное все-таки был умным человеком. Разве можно продать членов твоей семьи? Твоих близких?

Да и не принадлежит Кахир Уне. Он сам по себе. Друг. Захочет — уйдет, и будет жить один, в лесу, и точно не пропадет. С его умом и с его силой — ему никто не страшен. Уна честно говоря даже и не знала — зачем он живет с ней. Еду Кахир добудет себе сам, да еще и с запасом. Спать он может прямо в сугробе — бывало и такое, и не раз — отправился ночью на охоту и пришел под утро. Закопался в сугроб, вырыл себе пещерку, и спать улегся — только парок стоит над протаявшей дырочкой. Дрыхнет без задних лап! А когда утром открываешь дверь — сугроб разлетается на снежные вихри, и вот уже вокруг тебя скажет зубастый теленок, тыча в видавший виды тулуп окровавленным холодным носом. Радуется, демоненок! Любит видать ее, Уну. Наверное — единственное существо, которое искренне и безвозмездно ее любит. Потому от нее и не уходит.

Кахир не клацнул зубами, он только снова оскалился в страшной «улыбке», а потом вдруг заскулил, оглянулся на Уну и снова отвернувшись к девочке — лизнул в багрово-синюю опухоль возле шеи.

— Да знаю я, знаю! — ворчливо заметила Уна и шагнув к кадке, намылила шерстяную рукавицу, предварительно обмакнул ее в воду— Вот сейчас отмоем грязнулю, и начнем ее лечить! Пусть немного согреется, потом уже за лечение возьмемся.

Кахир снова оглянулся, отошел в сторону и теперь следил, как Уна осторожно, стараясь не напугать девочку, намыливает ей спину. Девочка успокоилась, ее глаза закатились — уснула, или потеряла сознание. Пришлось одной рукой держать, другой мыть. Неудобно, да.

После спины настал черед других частей тела, и закончилось все темными, блестящими волосами найденыша. Блестящими они стали после мытья — а до тех пор спутанные, тусклые и грязные. Но… хотя бы без насекомых, и это радовало. Уна терпеть не могла вшей, и не допускала эту гадость в свой дом. Стоило ей заподозрить, что посетитель заражен этими насекомыми — все, в дом его не пускает, принимают только под навесом у крыльца. Не умеешь соблюдать чистоту, развел всяческую погань — значит место тебе не в доме с нормальными людьми, а под навесом, как скотине безмозглой. Мыться надо! В баню ходить надо! В речке плескаться! Да на мыло не жалеть денег.

Деревенские посмеивались над ее такой чистотой, и над словами, что вши являются разносчиками заразы, но прогневить лекарку опасались, а потому выполняли все, что она им прикажет. Уна злопамятная, обидишь ее — потом помощи хрен допросишься. Или так полечит, что лучше бы сдох от болезни. Ведь болезнь одна, а лекарства разные — есть сладкие, а есть горькие, и есть вообще невозможные, от которых из сортира неделю не вылезешь и вся зараза полезет у тебя со всех дыр. А все лекарка с ее травами-снадобьями! И нет других лекарок в округе на два-три дня пути. Глухой угол, точно!

Вымыв девочку, осторожно достала ее из кадки, закутала в широкое мягкое полотенце. Любимое полотенце — она два года назад купила его на осенней ярмарке в Шпицене, городке на день пути от дома Уны. Полотенце было сшито из толстого льняного полотна с добавлением каких-то еще нитей, придающих объем и мягкость. Похоже, что не обошлось без магии, потому что обычное полотенце так быстро воду не впитывает, и так быстро не сохнет потом. Уна вывалила за это полотенце кучу денег по деревенским меркам, хотя и купила его дешевле, чем ожидала. Продавец потом сознался, что отдал полотенце по той самой цене, по которой его купил — уже и отчаялся продать, думал, назад отвезет. Народ в глухомани прижимистый, им такие дорогие вещи, которыми впору пользоваться только аристократам — напрочь не нужны. Нет, так-то они любят хорошие вещи, но только задарма, и уж точно не какое-то там полотенце.

Привычка. Привыкла Уна к хорошим вещам, и если есть деньги — почему бы себя не побаловать?

Девчонка так и не открывала глаз. Уна снова закутала ее, но только теперь в чистую простыню, отнесла на лежанку и строго-настрого приказала «здоровенной серой скотине» не плюхаться на лежанку с разбегу, как он это делает с Уной (и она подозревала, что нарочно — развлечение у него такое!). Придавит девчонку, а ей и так плохо. Лучше пускай пойдет в лес и принесет Уне кусок хорошего мяса. Только не тухлятины из под валежины — запасенной медведем еще с осени, а настоящего, свежего мяса.

Уна мясо не ела, но девчонка скорее всего — да. И девочке надо восстанавливать силы, а на одной каше особо не разбежишься, надо что-то посущественнее. Опять же — совесть Уну не глодала: каждый сам выбирает свой путь, и не указывает другим, как им жить. Или не жить. Она не ест мясо, но оставляет за другими право жить так, как они хотят.

Кахир выскользнул за дверь, снова оскалившись в улыбке (похоже, что ему понравилась мысль об охоте, и о том, что он должен принести мяса своей подруге), а Уна полезла в огромный шкаф, разделенный на множество маленьких ящичков. Здесь хранилась главная ценность этого дома — травы. Травы и всяческие ингредиенты для изготовления снадобий. Минералы, кости, кусочки дерева — в общем, всяческая дребедень, интересная только лишь всяким там лесным лекарям, да магам, коих в Империи осталось совсем даже немного, и судя по рассказам знатоков — вовсе даже плевые маги. Прежний Император очень не любил магов, и кого сжег, кому голову отрубил, а кто-то сбежал в соседнее королевство, где магов привечали и считали людьми полезными, достойными и совершенно необходимыми. Вот оттуда теперь и шел поток магических светильников — маленьких шариков, потерев которые можно было на несколько часов не заботиться о свете в твоей избушке. Простейшая штука, но без мага ее никак нельзя сделать — напитать магической энергией.

Глупый император в конце концов почил, отравленный своей умной женой, тут же вышедшей замуж за его брата, занявшего трон, но маги возвращаться не спешили, несмотря на завлекательные письма бывшей-нынешней императрицы. Сегодня завлекают, а завтра снова башку рубить? Нет уж, им и в Королевстве неплохо живется.

Уна выбрала травы, подумав, присовокупила к ним серого порошка, пахнущего чесноком и чем-то неуловимо-пряным, взяла чугунную ступку (пришлось брать обеими руками — тяжелая!), и сама не замечая своего невольного пыхтения, отнесла груз на кухонный стол, некогда сделанный по ее заказу из толстых-претолстых дубовых досок. Этот стол, если его не сожгут, переживет и Уну, и еще несколько поколений людей, понимающих толк в хорошей, крепкой мебели. И на таком столе удобно не только обедать и мешать тесто для пирогов, но и (в основном!) толочь в ступке травы для всевозможных снадобий.

Пока толкла траву, пока разбавляла истолченную смесь кипяченой водой — посматривала туда, где выводил носом найденыш. Девчонка была очень милой — темные волосы, которые станут еще темнее при взрослении, скуластое личико с огромными глазами, пухлые губки, которые так будут нравиться парням — стоит лишь девушке войти в возраст зрелости. Сейчас она выглядела смешной — маленький ушастый зверек, но Уна знала, какими красивыми вырастают такие вот смешные девчонки. И наоборот — те девочки, которые в детстве были похожи на прекрасных кукол, привезенных из-за океана, в девичестве вдруг дурнеют, полнеют, отращивают подбородки и ясные глазки их заплывают жиром. Этой худышке такое безобразие явно что не грозило.

Уна вдруг удивилась и даже слегка опешила — девочка была очень похожа на нее маленькую! Да-да! Копия маленькой Уны! Кареглазая и смешная! Боги не дали Уне детей — такое бывает у потомков Древних, не все ладно у них с производством потомства, но может эта девчонка и есть дар богов? Может это знамение?! Вот тебе дочка, Уна, живи с ней, воспитывай ее, награда тебе за все, что ты сделала людям!

Уна даже слегка прослезилась, что было довольно редко. Она обладала невероятно устойчивой психикой, сохраняя спокойствие даже в самые тяжкие и опасные периоды ее жизни. Ее хладнокровию поражался даже отец, не отличавшийся склонностью к истерикам и вспышкам гнева. Расчетливая, умная, холодная — Уна была примером того, какой надо быть Левантийской принцессе. Ну… если бы только другие ее особенности не перечеркивали данное обстоятельство.

Закончив изготовление снадобья, Уна выложила получившуюся серо-черную кашицу на небольшую фарфоровую тарелку с отбитым краем (фарфор настоящий, Когемский! Краешек отколот, вот и удалось купить по-дешевке). Выложив, села рядом, уставилась на расползающийся блин густой жидкости и тихо, совсем тихо запела, добавляя в пение все больше и больше Голоса. Она пела о том, как хорошо быть здоровой, как это замечательно, когда ничего не болит, как должны срастаться кости и сокращаться мышцы. Снадобье впитывало магическую энергию, и от того на глазах белело и если присмотреться — начинало слегка мерцать.

Уна прекратила пение тогда, когда над снадобьем явственно заполыхало сияние, как если бы оно начало источать из себя свет как магический светильник. Обычно Уна не допускала до такого — чуть подкачала магии, и хватит. Не надо людям знать, что здесь живет Певица, способная творить чудеса своим волшебным Голосом. Разнесут весть по дальним далям, и услышит тот, кому это слышать не надо. И кончится спокойная жизнь Уны, которая, честно сказать, совсем даже не Уна.

За дверью послышался шум, как если бы кто-то скреб тяжелую доску острыми когтями. Только не «как если бы», а точно скреб — он обычно не лает и не скулит за пределами избушки, эдакий охотничий инстинкт. Вышел за дверь — все, молчок! Внутри избушки можно и полаять, и поскулить, и порычать — когда хватаешь руку своей хозяйки-подруги и делаешь вид, что собираешься ее откусить. Но только в доме.

Уна встала, приоткрыла дверь, впустила зверя. Он процокал когтями к столу и положил на пол заднюю ногу косули, отгрызенную по верхнему суставу. Уна поморщилась, вздохнула — не любила она возиться с мясом. И косулю жалко — такая красивая, такая забавная! С белым пятнышком на заду… Эх, ну что за жизнь такая? Все едят всех! Ну почему живым существам не успокоиться, и перестать убивать друг друга?!

— Молодец! Спасибо, зверюга! — Уна потрепала по лобастой башке пса, он осклабился и клацнув челюстью шумно втянул слюни. Потом высунул розовый язык и задышал.

— Неужели жарко? — притворно удивилась женщина — Сейчас я тебе водички налью. Не любишь снег хватать, да?

Она бы почти не удивилась, если бы однажды пес ответил бы ей «да!», или «нет!». Но Кахир только клацнул зубами, и Уна заторопилась налить ему в глубокую плошку. Через несколько секунд избушка наполнилась хлюпаньем и чавканьем. Пил Кахир жадно и со вкусом, как и полагается зверю, только что загнавшему косулю и наевшемуся ее мяса до отвала. Он после еды даже слегка округлился посередине — прожорливый, как три самых больших пса! Волки умеют есть впрок, и волкособы не исключение.

— Ну что же… приступим к лечению? — пробормотала в пространство Уна, не ожидая от этого самого пространства никакого ответа. Она уже давно привыкла разговаривать сама с собой или с Кахиром. Если не упражняться в человеческой речи — эдак и совсем потеряешь человеческий облик. Так-то Уна не была любительницей длинных и пустых речей, но иногда хотелось с кем-нибудь поговорить — просто до тоски и скрежета зубовного. Если человек вырос в шумном обществе среди множества людей — отвыкать от такого общения очень даже затруднительно.

Она освободила тело девочки от покровов, но прежде постелила на стол чистую простыню, сложенную в несколько раз — чтобы помягче. Подняв, перенесла больную в центр кухонного стола. Можно было бы использовать и кушетку, используемую для лечения посетителей, на которой лекарка вправляла кости лесорубам и делала перевязки, но Уне почему-то не хотелось, чтобы девочка лежала там, где ранее стонали и рычали бородатые, пропахшие дымом костров, вонючим потом и дешевой сивухой мужики. Чистая душа — пусть она лежит на кухонном столе, на Ладони Бога, приносящей в дом сытость и веселье. Так будет правильно.

Положила девочку, расправила ей руки и ноги, приступила к осмотру. На первый взгляд девчонке года четыре, может быть пять лет. Ногти плохо стрижены, под ними грязь. Строение тела в принципе без каких-то там патологий — девочка, как девочка. Хотя… вроде как грудная клетка немного деформирована. Пощупала — точно! Похоже, что неправильно срослись два сломанных ребра. Особо-то и не видно, но когда щупаешь — ощущается, особенно костные утолщения на местах сращивания. То есть она (или ей!) сломали ребра, и девочка так и ходила, мучаясь от боли, пока ребра не срослись естественным образом.

Шрамы от ожогов Уна уже видела — они были старыми, за исключением одного, который лекарка сразу не увидела — тот располагался на шее, прямо под волосами. В этом месте не хватало маленькой пряди — похоже было, что некто приложил раскаленный уголек, и держал, пока волосы не сгорели и не прижарилась кожа. Очень больно. Бедная девочка!

Зубы хорошие, все на месте — белые, крепкие. Молочные, до замены зубов она еще не доросла, что доказывает — Уна не ошиблась и девочке от трех до пяти лет. Ноги прямые, стройные, тазовые кости сформированы, не деформированы. Так что на первый взгляд по женской части проблем не ожидается — родить сможет. (Уна вздохнула).

Плечо сине-красное, нехорошее. Диагноз подтверждается — перелом ключицы. Кто-то сильно ударил девчонку, и детские косточки не выдержали. Слава богам — перелом закрытый, однако косточка выпирает, натягивая кожу и вероятно причиняя мучительную боль. Перелом недавний — несколько часов, самое большее — сутки от роду. Интересно, как она с таким переломом почти что сумела добраться до лекарки? И почему одна, без взрослых? Загадка! А Уна любит разгадывать загадки. У нее даже в носу засвербило от предвкушения долгих размышлений и создания гипотез. Скучно ведь, особенно зимой — только и остается что думать, думать, думать…

Итак, первым делом — соединить края кости. Обломки сдвинулись, повредив при этом здоровую плоть. А все потому, что девочку после перелома не уложили на лавку, не закрепили обломки кости плотной повязкой, и они свободно гуляли острыми краями разрушая мышцы и кожу. Еще чуть-чуть, и один из костей точно бы прорвал кожу и вылез наружу. Нехорошо!

А вот что хорошо: чужих рядом никого и девочка без сознания. А что это значит? Это значит, что во-первых ее не нужно обездвиживать, и девчонка не чувствует боли. Во-вторых, ни она, ни свидетели не смогут никому рассказать — что с ней делала лекарка.

Уна положила руки на сломанную кость, и ее чуткие, сильные пальцы начали работать. Уна будто видела сквозь кожу — вот косточка, вот ее острые края… надо свести вместе обломки, чуть-чуть нажать, подправить, и… щелк! Они встали на место. И будут стоять так до тех пор, пока девочка не шевелится, и пока куски кости удерживает Уна.

А теперь… теперь она станет делать то, что не умеют девяносто девять процентов людей на этом свете. А может и больше, чем девяносто девять. Уна будет Петь! Не петь, а Петь. Магическое Пение так же отличается от работы певцов, услаждающих слух и бедноты, и богачей — как небо отличается от земли.

Тихо-тихо, прикрыв глаза… первый Звук почти не слышен, он как шепот, он как дыхание… но в нем уже есть Сила. Ее надо совсем немного — дашь больше Силы, можешь повредить пациенту, всколыхнув организм так, что он сам себя съест, потратив все свои жизненные ресурсы. Дашь Силы мало — лечение получится не таким эффективным, как оно должно быть.

Уна редко прибегала к чистому использованию Голоса для лечения. Во-первых, это опасно — могут раззвонить по всей округе, и потом информация дойдет до тех, до кого не надо ей доходить. А во-вторых… хм-м… хватит и во-первых. Лучше всего использовать заготовки снадобий, насыщенных магической энергией. Это и безопасно, и практически неуловимо — многие травы уже сами по себе являются источниками заживляющей Силы, так что среди магического фона, исходящего от этих трав, найти искорки Таланта Уны вовсе даже непросто — будь ты хоть магистром магии высшего ранга. А Магистры никогда не заглянут в этот медвежий и волчий угол. Они живут в столицах и всех их можно пересчитать по пальцам одной-двух рук.

Еще, еще звук… со стороны покажется, что Уна просто поет прикрыв глаза и слегка раскачиваясь в такт своему пению. Вот только почему в этом момент рядом с ней по коже проходит озноб, и волосы на голове непроизвольно встают дыбом? А еще — волна запахов, от самых приятных, вроде запаха роз и свежей хвои, до запаха падали и старого дерьма. Кахир возле печи даже фыркнул — животные, как и люди ощущают эти запахи, что кстати доказывает одну истину: звери мало чем отличаются от людей.

Пение медленно, очень медленно затихло, и Уна убрала руку с опухоли. Кость встала на место. Она не совсем срослась, нет — для этого прошло слишком мало времени, и слишком мало было затрачено энергии, но теперь чтобы переломить ее в этом месте надо хорошенько потрудиться. Уж одним движением хозяйки ее точно не переломить.

Уна взяла с тарелки приготовленную мазь и стала медленно втирать ее в плечо девочки, которая так и не проснулась во время процедуры. Да и не могла проснуться, потому что Уна добавила в Пение совсем чуть-чуть сонного ветерка. Теперь девчонка спала глубоко и спокойно вод воздействием могучей магии Пения.

Мазь тут же высыхала на теле больной, уменьшаясь в объемах и превращаясь в твердую корку. Уна убирала корку, и снова лепила, втирала пахучую массу в больное место пациентки, и это самое место буквально на глаза розовело, опухоль спадала, синяки рассасывались и желтели. Напоследок Уна прошлась по всем синякам и ранам, которые нашла на теле девочки, помазала остатками снадобья и только тогда устало опустилась на скамью у стола.

Последнюю корку на плече девочки она удалять не стала — после недолгого отдыха перевязала плечо бинтами, сделанными из некрашеного полотна, туго, но не так чтобы остановить ток крови. Хорошо! Теперь во что-то бы ее одеть… хм-м… во что? Такую малышку! Она утонет в трусах Уны, которые будут ей как плащ. Впрочем — и это не вопрос. Постирать одежду найденыша, за ночь та и высохнет. До утра она все равно не проснется, это гарантировано. Ну а завтра уже и надо будет думать — во что ее одеть. В том наряде, что был на ней, на людях ей появляться не следует — слишком много будет вопросов. И слишком много внимания привлечет — и к себе, и соответственно к ней, Уне. А Уне любое внимание как нож острый — того и гляди приведет к нежданной крови.

Подняла девочку, закутала ее в простыню, отнесла на печь — камни хорошенько прогрелись, девочке сейчас очень хорошо будет как следует погреть спинку и ножки. Сверху накрыть ее тулупом — завтра будет как новенькая! Только худая. Но это ничего, еда есть! И всегда будет — Кахир король леса. Еще не было случая, чтобы он пришел из леса пустой, без добычи. Да и в закроме хватает и муки, и топленого масла, и всякой крупы, и соль есть, и сахар, и даже пряности. Уна осенью хорошенько закупилась. Слава богам — она неплохо поработала этим летом и осенью, лечила лесорубов и жителей Шанталя. Часть платы за работу ей отдали продуктами, часть — деньгами. Кроме того, у нее имелся неприкосновенный запас на тот случай, если придется бежать — десяток золотых монет, на каждую из которых непритязательный селянин смог бы со своею семьей прожить целый год не работая, и горсть серебра — тоже эдакая немалая кучка денег. Когда Уна спасалась бегством, она взяла с собой не драгоценности, а именно что обычные деньги — драгоценности очень трудно сбыть, особенно такие, какие были у нее. И если бы она начала их сбывать — ее тут же бы опознали и выдали преследователям. А деньги… они деньги и есть. Имперские деньги и деньги Королевства Левант ходят в обоих государствах и принимаются всеми торговцами без лишних вопросов. Оставила себе только колечко, подаренное мамой на инициацию — кольцо с огромным красным камнем. Дорогое, конечно, и показывать его нельзя — но Уна его очень любила и не смогла бросить. Тем более что оно всегда было надето на ее палец.

Постирать белье, выстирать штаны и куртку — ерундовое дело. Уна уже давно привыкла обслуживать себя сама, без слуг и служанок. Вначале было трудно, а потом… потом она привыкла. Человек ко всему привыкает. И кстати сказать — Уна никогда не была слишком уж избалованной штучкой: ее любимое занятие — сидеть в библиотеке, а потом устраивать всевозможные опыты с травами и минералами, после чего лаборатория воняла так, как не воняют даже городские помойки. Приходилось самой брать в руки тряпку и отмывать особо злостные потеки на стенах, образовавшиеся после взрыва очередной колбы. Слуги под страхом смерти отказывались зайти в это обиталище магии, они боялись ее до обмороков и судорог. Отец как-то попытался запретить ей заниматься не приличествующими принцессе крови делами, но Уна тогда так искусно закатила истерику — с падением на пол, судорогами, пусканием пены и последующим недельным лежанием в позе бревна (кто бы знал, как это было трудно — лежать, и ничего не делать!), что от нее отступились, махнув на девушку рукой. Все знали, что она бесполезный выродок славного древнего рода, и скорее всего, толку от нее не будет никакого. Весь расчет на трех старших братьев и двух сестер — красавиц и умниц, которые составят партию любому представителю королевской династии что с Юга, что с Севера или Запада. А она… пусть сидит в библиотеке и не позорит свою семью.

Уна грустно улыбнулась, вспомнив, как была счастлива — ее наконец-то оставили в покое! Что может быть лучше?! И тут же загрустила, ведь никогда счастье не бывает вечным. Хотя конечно — такого поворота жизни не мог ожидать никто, даже она сама, с ее развитой магической интуицией. Нет, она всегда знала, что дядя, родной брат отца ненавидит их семью, считая, что трон должен был достаться ему, а не этому выскочке, отцу Уны, но кто мог предположить, что родная кровь решится на ТАКОЕ!

Вздохнув, Уна поплелась стирать, едва поднимая ноги, как какая-нибудь старуха. А ведь ей было всего… двадцать восемь лет! Всего двадцать восемь, и восемь из них она живет здесь, в глухом углу Империи Сен. И скорее всего — здесь и найдет свой последний приют. А больше всего она боялась не того, что ее найдут враги (А они ищут ее, точно! Ведь она единственный законный наследник трона, и всегда будет угрозой нынешнему королю!). Уна больше всего боялась остаться одна. Уйдет в Страну Вечной Охоты ее единственный друг, и что тогда ей делать? Как жить? У нее никогда больше не будет такого друга — верного, сильного, смелого и преданного просто потому, что она у него есть.

Кахир вдруг встрепенулся, повернул голову к Уне и посмотрел ей в глаза. В его темных зрачках плясали отсветы огня, пляшущего на углях в огромной печи, и Уне снова показалось, что Кахир читает ее мысли. Пес встал, подошел к ней и ткнулся в руку холодным влажным носом, будто говоря: «Ну чего ты?! Все будет нормально! Я ведь здесь! И уйду еще не скоро! Не печалься!». Уна присела на корточки, обхватила его шею руками и долго сидела так, вдыхая запах влажной горячей псины — пес нагрелся возле печи и даже слегка вспотел. Кахир терпел, не делая попытки вырваться, хотя он (Уна знала) терпеть не мог, когда его кто-то удерживал дольше пары мгновений. Даже Уна.

Уна не знала, сколько ей отпущено жить, как, впрочем, и большинству людей на этой земле, но она надеялась, что все как-нибудь, да утрясется. Нынешний король Леванта тоже не вечен — авось она его переживет, а его наследники, ее двоюродные братья, отличались редкостным раздолбайством и вряд ли будут так истово охотиться за двоюродной сестрой, пропавшей неизвестно куда и скорее всего сгинувшей бесследно. У них есть гораздо более интересные и важные занятия — например, охота. А еще — любовь, пиры и турниры. Как и положено молодым людям их возраста — настоящим представителям древних родов. Ну не торговлей же им заниматься, в самом-то деле?! Или книгочейством, как безумная двоюродная сестра! Которая скорее всего до самой смерти останется сумасшедшей старой девой.

Уна развесила мокрую одежду, подумала… и вымыла странные туфли девочки. Они тоже не отличались чистотой. Потом долго выносила грязную воду, вычерпывая ее деревянным ковшиком. Вычерпав, вымыла бочку, вытерла, подумала… и слила туда остаток горячей воды. Добавила холодной, сбросила с себя одежду и долго, с наслаждением плескалась, поливая плечи, грудь и ноги обжигающей влагой. Хорошо было бы сделать пристройку-баню, но на это нужны деньги, а лишних денег у лекарки нет. Да и зачем ей баня, если она одна? Одной можно и в кадушке искупаться.

Вымывшись, растерла себя жестким полотенцем докрасна, будто стараясь содрать старую кожу. Провела по бокам мозолистыми ладонями, ничуть не похожими на ухоженные, белые ладошки принцессы крови. Ну что сказать… да, это тело далеко от совершенства — такого, каким его понимают представители аристократических родов. Оно больше подходит юноше, мужчине, чем девушке королевской крови. Жилистое, мускулистое, широкоплечее, с маленьким задом и длинными, юношескими ногами. Ни тебе благородной бледности и прозрачности утомленной мечтами девушки, ни тебе ласковой полноты сочной, готовой к любви девицы на выданье. Сплошные кости, да мышцы, узлами выпирающие из рук, плеч, ягодиц — в общем, откуда можно им выпирать, оттуда и выпирают. И здоровье Уны не такое, как у благородной девицы — в обморок по любому поводу не падает, запоров у нее не бывает, повышенного давления крови с кровотечениями через нос — тоже. При всей своей книгочейности, Уна никогда не пренебрегала физическими упражнениями, более того, некогда потребовала от отца, чтобы он разрешил ей заниматься вместе с дворцовой стражей — и атлетикой, и боевыми искусствами.

Опять же — скандал бы несусветный. Как это так — принцесса крови, и вдруг скачет по двору вместе с потными, возбужденными самцами?! Так и не получила разрешения. Зато добилась, чтобы ей выделили личного инструктора, который под страхом смерти за разглашение данного факта, учил ее боевым искусствам и занимался с ней совершенствованием тела. Учил, как надо правильно дышать, как правильно бегать, как концентрировать жизненную энергию, и как… убить человека тридцатью различными способами, начиная от ножа и меча, заканчивая палочкой для почесывания спины и веером, в который вшиты стальные, острые как бритва клинки. Пять лет мастер Кан учил Уну как выживать, если даже выжить на первый взгляд совершенно невозможно. И это спасло ей жизнь — в отличие от ее сестер, братьев, отца и матери. Им не помогли ни гвардейцы, ни личная охрана — гвардейцы перешли на сторону заговорщиков, а личная охрана нужна только для защиты от сумасшедшего убийцы-одиночки. Если на тебя наваливается сразу человек тридцать — каким бы ты ни был умелым и сильным — тебе конец. Просто задавят массой.

Уну спасли ее умение быстро думать, ее умение концентрироваться и принимать верные решения. А еще — учитель Кан, который отдал за нее свою жизнь, и который был ее единственным другом. Он дорого отдал свою жизнь — тридцать с лишним гвардейцев никогда больше не вернутся к своим женам и любовницам. Но и сам он пал, изрубленный на куски озверевшими, разъяренными королевскими гвардейцами.

Уна потом слышала на базаре о том, как он погиб. Говорили, что с помощью своей заморской магии уложил по меньшей мере сто человек, и если бы не волшебник, который нейтрализовал заморское волшебство — так бы и ушел невредимым. Потому что демоны непобедимы. Уна разделила количество погибших гвардейцев на три — скорее всего это и было правильное число убитых. Молва всегда преувеличивает самое меньшее в три раза.

Что касается ее, «принцессы-колдуньи», как называли Уну в народе — она обернулась вороной и вылетела в окно. И теперь где-то за морем собирает свое войско из демонов, чтобы пойти войной на Светлого Короля Амбросия, низвергнувшего своего брата, одержимого демонами. Но у нее точно ничего не выйдет, ибо свет всегда сильнее тьмы.

Насчет света Уна была согласна, вот только что именно считать светом? Этого пропойцу, начинавшего утро с кружки молодого вина? Интересно, как это дядя сумел организовать заговор, если в любое время суток он находился в полупьяном, или вообще невменяемом состоянии! Уна подозревала… нет, даже была уверена! — что не обошлось без тетки, его жены, дочери здешнего императора. Тетка Клавия была очень умной, хитрой и расчетливой женщиной, и только ей было по силам организовать такой переворот. И Уна не удивится, если вскорости узнает, что дядя ушел на тот свет после очередного запоя, и теперь королевством официально (раньше это делалось из тени своего мужа) правит Королева Клавия, Светлоликая и Мудрая, дай ей боги долгие годы жизни на радость народу великого и могучего королевства.

Спать Уна легла далеко за полночь, и почему-то улыбка не сходила с ее полных губ. Когда она засыпала, под бочок тихонько подлез Кахир, обдавая смрадным дыханием после сожранной косули. Но Уна только хихикнула, как девчонка и прошептала ему в острое волчье ухо:

— Может все не так плохо, зверюга?

Но он как обычно ничего ей не ответил. Может просто не знал, что ответить?

Глава 2

— Она ненормальная! Девке пятый год, а она и говорить не умеет! Позорище!

— А не надо было задом вертеть перед мужиками, выбрала бы нормального, родила бы от него, а не от всяких там заезжих ухажеров! А теперь матери норовишь навяливать?! У меня своих проблем хватает! Еще и с больной девочкой заниматься! Да и зарплата у меня не такая, чтобы еще и ты с меня деньги сосала!

— Что, трудно месяц-другой у себя подержать? Я может за то время личную жизнь устрою! А эта сучка мне мешает!

— Ты уже двадцать лет ее устраиваешь, эту жизнь! С самой школы! Не успевали веником ухажеров отгонять! В общем — нет, и нет! Родила, занимайся с ней сама! И точка!

— У-у-у… сучка! Хотела вытравить суку, а она уперлась! — женщина с ненавистью в глазах бьет девочку наотмашь так, что та падает, ударяясь головой в стену возле шкафа в прихожей. Девочка заходится в рыданиях — тихих, почти беззвучных. Она давно отучилась плакать громко — плач мешает маме спать и целоваться с новыми папами. Потому Диане надо тихо сидеть на кухне, и не высовываться.

Хорошо хоть на кухне есть маленький телевизор — по нему иногда показывают мультики. Диана очень любит мультики. Особенно сказки. В сказках все добрые, хорошие, и мамы любят детей. Мама Дианы злая, она ее не любит. А иногда, когда пьяная, очень сильно не любит и делает ей больно. Один раз сунула ее в ванну и держала под водой, хотела утопить. Новый папка, который тогда был дома, не дал ей этого сделать. Сильно ругался, даже ударил маму, у нее потом был синяк. А мама потом мстила Диане — она тушила об нее сигареты. А когда Диана рыдала от боли и обиды, сказала, что если та кому-нибудь расскажет, сломает Диане руки и ноги, и бросит ее в лесу. Чтобы Диану волки съели.

Диана никому не сказала. Она привыкла терпеть. Сколько помнила себя — все время терпела. Ей все время было больно и плохо. Мама постоянно говорила, что не успела сделать аборт, и потому родила эту сволочь и гадину, которую надо было задушить ее в колыбели, чтобы не позорила своей умственной отсталостью. И что такая тварь никому не нужна, даже родной бабке!

Да, это была правда. Нет, не насчет того, что Диана была умственно отсталой — она была умной девочкой. По крайней мере, не глупее сверстников. То, что она до сих пор не умела говорить — это не от глупости. Она подсознательно не хотела говорить. С этими людьми. С этим существом, которое почему-то называют «мама». Она не мама. Мамы другие, Диана знала, какие бывают мамы. Диана смотрит телевизор, там мамы настоящие. Они веселые, любят своих детей, кормят их вкусной едой, а не объедками, не бьют и не выгоняют на лестницу ночью, чтобы целоваться с дядьками. Так о чем говорить с этой мамой? Диана вначале просила ее не бить, не мучить, называла мамочкой… но та только злилась и била еще сильнее. И тогда Диана замолчала. И кричала только раз, когда ненастоящая мама хотела ее утопить.

Ненастоящая мама дернула Диану за руку, швырнула к двери — Диана невольно вскрикнула от боли — плечо болело так же, как когда-то болел бок. Долго болел — мама тогда толкнула ее на угол шкафа и у Дианы что-то хрустнуло. Дышать было трудно, а мама ничего не заметила. И хорошо, что не заметила. Чем меньше она замечала Диану, тем меньше Диану мучила.

— Пошла! Чего разлеглась, сука! — пьяный голос мамы резанул по ушам, и Диана поскорее постаралась подняться, чтобы не получить новых ударов. — Ты совсем девчонку замучила! Вот подам на тебя заявление о лишении родительских прав!

— Да что ты говоришь?! Да подай! Плевать мне на твое заявление! И на тебя плевать! Тоже мне, мамаша! Внучку не может подержать у себя! Пошли вы все в жопу! Все, все! Жизни нет никакой! Достали!

Распахнулась дверь, обдав Диану холодом из неухоженного, ободранного подъезда. Стекло в форточке окна на площадке было разбито, и морозный сибирский воздух свободно проникал в убогое помещение, давным-давно нуждавшееся в ремонте. Но ремонтировать никто не собирался — эти дома давно должны идти под снос, так что деньги вкладывать никто не будет. Но когда именно под снос — никто не знал. Так, в подвешенном состоянии можно жить и год, и пять лет, и двадцать — все зависит от удачи, и от того, с какой ноги сегодня встал глава города. А может, зависит и еще от чего-то — о чем жители, списанные вместе со своими домами не знают, и знать никак уж не могут. Их дело — терпеть и мечтать о новой квартире, о горячих батареях центрального отопления, о виде из окна не на стихийную помойку, а на садик с детской площадкой.

Но ничего этого Диана не знала. Затравленный зверек, лишенный любви, она жила только самыми простыми желаниями, можно сказать — инстинктами. Спрятаться в норку, добыть еду, согреться, уснуть. И все. Больше ничего. Ах да — еще посмотреть волшебный ящичек, окно в иной мир, в мир сказок и добра. Если бы можно было попасть туда, в этот ящичек!

По деревянной щелястой лестнице Диану буквально протащили — едва не волоком. Она кусала губы от боли, но не издала ни звука. И только слезы текли по щекам, противно холодя шею и плечи под тоненькой смесовой курточкой. Куртка холодная для этой погоды, уже морозы, первый снег выпал, но мама считала, что девчонка обойдется тем, что у нее есть. Небось не замерзнет. Пусть быстрее идет, тогда и согреется.

И они пошли. На улице темно, горят редкие фонари… страшно! Где-то там бегают волки… вот так ухватят за бочок, и унесут в лесок! И будут откусывать по кусочку…

Диане было холодно, а стало еще холоднее — она представила, как это больно — когда по-кусочку. Лучше бы сразу — откусили голову, и все тут! Она слышала по телевизору, как дяденька с бородой говорил, что все люди после смерти куда-то улетают. И там хорошо. Ну… там, куда они улетают. А тут они не должны грешить. Диана не знала, что такое грешить. Наверное грех, это когда она мешает маме целоваться с дяденьками. Но Диана старается не мешать. Только кушать очень хочется…

— Иди! Чего рот раззявила!

Диану буквально вздернули за руки вверх, как куклу — мама очень сильная, очень. Наверное, Диана скоро умрет. Мама ее очень не любит. Она уже сделала двенадцать абортов, а вот тринадцатый не успела, потому получилась Диана. Что такое аборты Диана не знает, но мама постоянно твердила ей, что тринадцатой должна быть она, Диана, и что сволочь, потому что выжила.

Что такого плохого в том, что она выжила — Диана тоже не знала. Ей бы добраться до дома, там что-нибудь съесть… например пирожок, который бабушка сунула ей в карман, и все будет хорошо. Она согреется, уснет… а во сне ничего не болит. И сны снятся хорошие!

Ей в прошлый раз приснилось, что у нее есть собака. Огромная такая! Как в телевизоре. Там такой смешной пес был… Диана проснулась с улыбкой, ей давно не было так хорошо. А потом стало плохо. Мама потащила ее к бабушке, и Диана знала, что ничем хорошим это не закончится. Бабушка тоже ее не любит. Сунет булочку, или пирожок, а у себя все равно не оставляет. Диана плохая. Никому не нужная. Только собачке! Но собачка во сне, а до дома еще идти и идти. Под джинсами только трусики — холодно. И ветер дует. Какой он холодный!

Диану начало трясти, плечо ужасно болело, хотелось немножко отдохнуть, но мама тащила ее и тащила… Мир начал расплываться, и Диане вдруг сделалось тепло и хорошо. Она потеряла сознание.

Женщина выругалась, с ненавистью и отвращением посмотрела на дочь, потом перевела взгляд на небо, усыпанное колючими ноябрьскими звездами, на темную, пустынную окраинную улицу, освещенную редкими фонарями, и вдруг решилась: она волоком оттащила девочку с тротуара, и подтащив к пустой, сваренной из листового металла остановке общественного транспорта, положила девчонку позади нее, в темноту, под напитанную ледяным холодом железную стенку. Еще раз воровато огляделась по сторонам, и уже не оглядываясь зашагала туда, куда собиралась идти. Домой, где ее ждет бутылка коньяка, крепкие объятья мужчины и свободная, счастливая жизнь. Потом скажет, что несчастная дочка вырвалась, убежала в темноту — мама ее искала, искала, так и не нашла. Поплачет на похоронах — еще и денег соберут на гроб и поминки, ведь такое несчастье! Такая маленькая девочка, и вот тебе! А потом все будет хорошо. Исмаил обещал ее взять замуж, а он богатый — у него пять торговых павильонов! И точки на базарах! И он такой хороший любовник…

Она уже забыла о девочке, будто ее никогда и не существовало. А может и не существовало — это была иллюзия, дым! Дым рассеялся и теперь можно дышать свободно. Хорошо!

***

Хорошо!

Диане было очень хорошо. Она свернулась калачиком и сладко спала. Ее не мучил холод, не мучила боль. Во сне нет боли и холода! Во сне есть только радость и счастье! И еще — собачка! Огромная, добрая!

Диане ужасно захотелось туда, к ней, к собаке! Так захотелось, что… что не выразить ни словами, ни… ничем не выразить. Даже если ты умеешь это делать. А Диана не умела. Она просто хотела уйти, и как можно дальше. Навсегда! Из этого злого мира, от этой злой «мамы», к собачке. К большой и доброй собачке! И к доброй маме. Ведь не все же мамы злые, она знает! Она видела в кино! Мама испечет ей пирог! Не такой, как у бабушки, старый, засохший, а хороший, вкусный!

Диана улыбнулась, и… исчезла. И там, где она лежала, осталась вмятина в наметенном за вечер первом, грязном еще снегу. И пирожок, выпавший из кармана. Трехдневный, старый, с луком и яйцами. Диана так и не успела его съесть.

***

Очнулась она от того, что мама снова хотела ее утопить и пихала в воду. Вода теплая, но Диана помнила, как тогда хотела дышать, как вода заливалась ей в нос, в горло, как было мучительно больно, и как хотелось жить. Она закричала — страшно, громко, так, как не кричала очень давно! В прошлый раз Диана успела оттолкнуться ногами и выставить голову из-под воды, вдохнула воздух и тоже закричала. И тогда прибежал дядька и ударил злую маму. И Диана стала дышать. Вот и сейчас — она закричит, прибежит дядька и спасет Диану!

Но дядька не прибежал. Прибежал невероятно огромный, страшный серый волк и остановился перед Дианой, пытающейся вырваться из рук злой мамы! И стало еще страшнее! Поняла: мама привела волка, чтобы он растерзал Диану. Или отдать ее волку, после того, как утопит.

И Диана кричала, Диана давала свой последний бой! Она не сдастся! Никому! Никогда! Ни волкам! Ни злой маме!

АААААА! АААААА!

И тут волк гавкнул — так громко, так звонко, что Диана захлебнулась своим криком и замолкла. Это был не волк! Это была собака! А волки боятся собак! Диана знает!

Пес подошел к Диане и вдруг улыбнулся! Оскалил белые, невероятно огромные и красивые клыки — такие, как были у собачки во сне! А потом лизнул Диану горячим, шершавым языком. Это было приятно… и все как в самом лучшем сне!

Диана посмотрела на маму, и… вдруг поняла — это не Злая Мама! Это… тетя! Какая-то тетя! Очень красивая тетя — стройная, темноволосая, полногубая, большеглазая, совсем не похожая на Злую Маму, губы которой вечно были сложены в тонкую злую линию. И только для дядек эта линия становилась улыбкой — не для Дианы. Тетя, похожая на сказочную фею, смотрела на девочку улыбаясь, так добро, так хорошо, что Диана перестала сопротивляться и отдалась ее теплым, сильным, ласковым рукам. И погрузилась в теплую воду. А потом — в сладкий-пресладкий сон. И ей ничего не снилось. А как может сниться сон, если она уже во сне? Ведь во снах сны не снятся!

***

Проснулась от того, что… ей было очень хорошо. Не просто хорошо, а ОЧЕНЬ! Ничего не болело, ничего не ломило, и было так хорошо, так уютно! Как во сне. Ну да, конечно же, она еще спит! И видит сны! И какие! Ей такая замечательная собака приснилась! По виду — как волк — уши стоят, серый, глаза будто светятся, зубы огромные… но добрый! Улыбается! И гавкает. Ох, как громко гавкает! От такого гава все волки точно разбегутся. Не любят они когда на них такая собака гавкает! Волки — они только маленьких девочек не боятся, а вот таких собак — просто писаются со страху! Бегут — и писаются!

Диана тихонько хихикнула, представив, как бегут писающиеся волки, и вдруг поняла — а она ведь не спит. Она лежит в совершенно незнакомом месте, и ей очень, очень тепло. Даже жарко. И она… голенькая?! Ой! Совсем голенькая!

Ощупала себя — точно, на ней ничего нет кроме чего-то вроде простыни. А еще — на ней лежит что-то мохнатое, Диана видела такое пальто у бабушки. Она называла его «тулуп». Та-ак… тулуп… бабушка… она у бабушки?! А почему так темно? Ночь? А тогда почему бабушка ходит посреди ночи? Там точно кто-то ходит!

Попыталась сесть, встала на колени, и… БАМ! Ударилась головой о что-то твердое! Даже искры из глаз посыпались!

— Ой! — невольно вскрикнула, и тут же шаги на пару секунд затихли, будто человек внимательно прислушивался, а потом… топ-топ-топ… и в глаза Дианы ударил яркий свет, идущий от лампочки, закрепленной на потолке. Девочка увидела улыбающееся лицо прекрасной феи из сна, и обмерла, не в силах поверить в случившееся — неужели она еще спит? Фея может быть только во сне! В сказке! В жизни их не бывает, иначе бы фея обязательно бы помогла Диане, спасла бы ее от мучений! А может все-таки есть, и она прилетела! На вертолете! На голубом!

— Яй! Амара ту фан! Эгей, мара, каран бар!

— Что? Я не понимаю! — Диана сжалась, потянула на себя простыню, она вдруг остро почувствовала, что совсем раздета. И ей стало стыдно. Фея, волшебница, а она перед ней голенькая! И где одежда?! Куда подевалась ее одежда?!

Волшебница похоже что поняла ее, улыбнулась и сделала пару шагов в сторону. Затем протянула руку и подала Диане ворох одежды — трусики, маечку, джинсы и тонкий свитер. Ее одежду, Дианы. Девочка приняла одежду, сунула под простыню, и красная от стыда стала одеваться. Фея снова хитро улыбнулась, почему-то укоризненно помотала головой и шагнула в сторону, исчезнув с глаз Дианы. Что-то загремело, и вдруг по комнате разнесся такой упоительный, такой замечательный, такой… такой… запах… что… в общем — запахло мясным супом, и у Дианы громко (она сам удивилась — как громко) забурчало в животе. И девочка была уверена, что услышала смешок — кто-то хихикнул, непонятно почему. Неужели потому, что Диана так громко бурчала животиком? И что тут такого смешного? Она давно уже не кушала, и…

Вот сейчас Диана точно почувствовала, как давно не кушала. Ужас — как давно не кушала! Сейчас хотя бы маленькую корочку хлеба… огрызок пирога… пирожок, который дала бабушка! Девочка точно вспомнила, что не съела пирожок. Он, наверное, остался в кармане куртки. А где куртка? Конечно же фея не будет ее кормить замечательным фейским супом. Диана недостойна этого супа. Она плохая, сучка, тварь — мама так всегда говорила, когда Диана просила что-нибудь вкусненького из того, что мама принесла. Говорила, что она не заслужила хорошей еды. Девочка не знала, как ее можно заслужить — она как-то спросила маму, как именно ей заслужить вкусную еду (это было еще до того, как Диана замолчала), так мама ее сильно побила. А потом плакала, глядя на разбитое лицо дочери. Плакала, и все равно называла ее тварью и гадиной. Этих мам не поймешь, они наверное все такие странные. Хотя Диана знала только одну маму в жизни, и много мам из телевизора. Наверное, настоящие мамы все такие странные и злые.

Одевшись, Диана успокоилась начала внимательно осматриваться по сторонам. Вернее — в одну сторону, потому что другая была закрыта занавеской. Эта сторона тоже была закрыта, но Диана сдвинула занавеску, и теперь можно рассмотреть все как следует.

Это большая комната. Можно даже сказать — огромная. Для Дианы, конечно — она ведь еще маленькая, и для нее все комнаты огромны. Даже кухня, в которой ее запирали, чтобы не мешалась и не раздражала маму. Но эта комната была размером как много кухонь! Сколько именно — девочка не знала. Она не умела считать. Как, впрочем, и читать. Ее никто этому не учил.

Комната — как из сказки! Стены из огромных, толстых бревен — Диана видела такие в кино в сказках про богатырей. Стол посреди комнаты — тоже как для богатырей! За него могут усесться сразу… много! Много людей!

В углу — полочки, на них какие-то фигурки. Смешные такие — тетеньки, дяденьки, бородатые и гладкие, одна тетенька даже голенькая стоит! Только с крыльями. Красивые фигурки.

На столе — чашки, ложки, и хлеб — дырчатый такой, и видно — вкусный-превкусный! Если его посыпать солью, налить в кружку молока, откусить кусочек, запить холодным молоком… м-м-м… это так вкусно! Так здорово!

Снова забурчал живот, и Диана невольно ойкнула, положив на него руки и зажав, будто уговаривая не бурчать. Она же дома у феи, как можно так шуметь?! Что, потерпеть нельзя?!

Фея появилась сбоку — прекрасная, как… сон! Поставила на стол чашку, откуда исходил дразнящий мясной запах, махнула рукой и что-то сказала — непонятно что, но смысл был ясен, она приглашает Диану слезть с лежанки и сесть за стол. Диана с сомнением посмотрела вниз — высоко! Страшно! Правда, внизу стоит лавка, но попробуй-ка, дотянись до нее!

Фея поняла, широко улыбнулась, подошла и прежде чем Диана успела что-то предпринять или о чем-то подумать — выдернула девочку неожиданно сильными руками и прижала к себе, глядя в глаза своими черными, с искорками глазищами. Диана только и смогла, что пискнуть и затихнуть в могучих объятьях волшебницы. А та снова засмеялась и неожиданно наклонилась и поцеловала Диану в лоб. Девочка вздрогнула, и… и потекли слезы. Диана сама не знала — почему. Может потому, что она вдруг с тоской, болью и отчаянной надеждой захотела, чтобы эта женщина была ее настоящей мамой! Той самой — из сказки, из телевизора, Мамой!

Фея бормотала что-то непонятное, утирая ей слезы, а потом вдруг сама заплакала, всхлипывая, прижимая девочку к себе, и покачивая, как младенца. Наконец они обе наплакались, успокоились, и поморгав своими огромными ресницами фея широко улыбнулась и усадила Диану за стол. Подвинула к ней чашку с варевом, положила рядом с чашкой красивую глубокую ложку, расписанную странными, невиданными девочкой узорами, положила ломоть хлеба. Подумала секунду, и повязала на шею Дианы тряпочку — точно так, как Диана видела это в кино. Это чтобы одежду не пачкать!

Девочка нерешительно взяла в руки ложку, ожидая, что она окажется очень тяжелой — большая же! Но ложка оказалась очень легкой и удобной. Но Диана все равно медлила — сама не знала почему. Сидела, косилась на фею, разглядывала ложку, и вдыхала замечательный запах бульона. Тогда фея улыбнулась, укоризненно помотала головой и забрала ложку из руки Дианы. Девочка сразу расстроилась — ну вот, как она и ожидала — недостойна вкусной еды! Но оказалось, фея собралась ее кормить сама, как маленькую девочку, как младенца. Она поболтала в чашку, поднимая со дна гущину, подула в ложку, попробовала, а потом решительно поднесла ложку со всем содержимым к губам Дианы, коснувшись краем ложки зубов девочки. Та непроизвольно шире открыла рот, и… в него полилась восхитительная струя вкусного, пряного мясного бульона!

Диана закашлялась, проглотила суп, и вот возле ее губ еще одна ложка! И ее содержимое проглотила. Потом нерешительно перехватила ложку у феи (что она, Диана, маленькая, что ли?), и начала есть сама — осторожно черпая из чашки и заедая мягким, тоже пряным хлебом. Вкусно! Было ужасно вкусно!

Содержимое чашки кончилось очень быстро, даже кусок хлеба доесть не успела. Нерешительно покосилась на фею — не даст ли еще вкусноты? Но та поняла и решительно помотала головой — нет! И тут же показала на живот, потерла его и сказала:

— Ой-ой! О-о-ой!

Диана задумалась — что бы это значило?! Потом догадалась — фея хочет сказать, что будет больно животик! Ну да, Диана хоть и маленькая, но уже знала, что если долго не есть, а потом сразу много скушать, будет болеть животик.

Потом фея налила в кружку чего-то вроде компота. Наверное, это и был компот, только вкус немного непривычный, не такой, как у бабушкиного компота. Злая Мама никогда не давала Диане компот, только бабушка. Компот Диане нравился, он сладкий, а еще — кисленький. Вкусный! И этот тоже был вкусным. Диана высосала всю кружку, доедая свой недоеденный кусочек хлеба, и устало откинулась на спинку стула. Хорошо тут у феи! Как в сказке!

И тут… ей захотелось пи-пи. И так захотелось, что Диана пискнула, согнулась и ухватилась руками за низ живота. Ой, плохо! Не хватало еще написать на стул волшебницы! Она за это превратит Диану в крысу! Или еще чего хуже — в таракана! И что делать?!

И снова волшебница поняла — улыбнулась, подхватила Диану, сняв ее с подушки, положенной на стул (чтобы повыше сидеть!), и взяв за руку повела ее за печь, в дальний угол комнаты. Тут нашлись и Дианины кроссовки — старенькие, но еще крепкие, они не были такими чистыми наверное с самого их рождения. Фея помогла Диане обуться, и через пять минут уже рассказывала, как пользоваться заведением под названием «хайлар». Видимо это на фейском языке так назывался туалет. Странный это был туалет — унитаза нет, водой не смывается… деревянный стул с дыркой, и все. А еще — кувшин с водой, полотенце, мыло и все такое. Улыбаясь и подмигивая, фея жестами наглядно показала Диане, как следует пользоваться этим странным заведением, и что делать с кувшином. Не совсем, конечно, показала, только изобразила, но Диана все прекрасно поняла — она ведь была умненькой девочкой, что бы там про нее не говорили дураки! Когда фея решила, что Диана усвоила урок, она вышла, притворив дверь, и оставила Диану одну.

Как ни странно, здесь не было холодно, хотя и прохладнее, чем в комнате. Диана подождала (сама не зная — чего именно), а потом резво сняла штанишки и проделала все, чему ее научила волшебница. И ей это даже понравилось — забавно ведь, как игра! Вымыла руки с мылом и довольная пошла обратно в комнату. У порога разулась, и пошла по полу в одних дырявых носках — пол был покрыт ковриками и ковровыми дорожками, так что ногам совсем не было холодно.

***

Уна проснулась совсем рано, еще затемно, хотя необходимости в этом никакой не было. Просто проснулась, и все тут! Темно, тихо, за окном непроглядная тьма. Кахир еще посреди ночи выпросился на улицу — носиться под звездным небом по морозному лесу — что лучше этой забавы? Так он считает, не Уна. Откуда она знает, что он так считает? А знает, да и все тут! Если он может угадывать ее мысли — почему ей не обладать таким умением? Столько лет вместе — каждый пук друг друга известен и определим.

Встала, накинула на себя халат — спала, как всегда, обнаженной — так привыкла, и так ее учил Учитель. Во сне тело дышит и соединяется с пространством посредством открытых энергетических каналов. А если закрылась, закуталась в толстые тряпки — никакого тебе соединения.

Впрочем, Уна никакого такого соединения не чувствовала. Просто ей было приятно ощущать обнаженной кожей тонкую ткань одеяла и мех верхнего, мехового. Она накрывалась им тогда, когда печка выстывала и становилось холодно.

Поднявшись, подошла к печи и послушала дыхание девочки. Убедилась — та жива, спит крепко и спокойно. Хорошо! Улыбка невольно вспорхнула на лицо Уны. Странное дело, да — раньше Уна улыбалась не так часто, а вот теперь, когда появился этот найденыш…

Странная девочка. Непохожая на местных. Местные — в основном блондинки, как и положено северянкам, ширококостные, сильные, и что греха таить… не очень красивые. Хотя… как это рассмотреть. Если с точки зрения южанки Уны красивая женщина должна быть утонченной, худенькой, гладкой и не очень большой — местные считали, что красивая женщина обязательно широкобедрая, плечистая, мощная! И мешок муки поднимет, и пьяного мужа домой отнесет, и лошадь на скаку кулаком срубит. И ребенка легко родит. А такие как Уна — ущербные, несчастные, никудышные.

Впрочем, так оно и есть — Уна никудышная, раз не может родить. И ничего с этим не поделать. Еще когда она была ребенком маги-лекари сразу определили: неспособна на роды. Потому ее судьба и была такой… хм-м… неправильной. Не такой, какой положено быть судьбе «порядочной» принцессы. Что по большому счету ее и спасло.

Мысли, мысли… чего тут думать? Завтрак надо готовить. Скоро девчонка проснется, и ее надо будет откармливать. Именно откармливать, а не кормить — такую худобушку надо как следует пичкать едой. Пока не наберет нормальный вес. А то как птичка певчая — одни ножки, да клювик!

Улыбнулась. Ага, птичка певчая! Так завопила… птичкам и не снилось! Голосяра — как… как… хм-м… непонятно — у кого. До сих пор в ушах звенит!

Уна весело хихикнула (она вообще не любила долго печалиться), и принялась шарить по закромам в поисках пряностей. В суп надо было добавить не просто пряности, а еще и те, которые возбуждают аппетит и подстегивают жизненную силу. Пусть быстрее восстанавливается! Пусть нагуливает аппетит!

Быстро, и без брезгливости, разделала мясо принесенное Кахиром. Не для себя — для пациентки. Сама и кашку с тыквой поест — полезно и вкусно. Поставила котел на плиту, добавив в печь на уголья свежих поленьев (ночью пару раз вставала, подбрасывала, уже в привычку вошло). Дрова сама напилила — летом и осенью. За то время, что здесь живет, обросла инструментами, в том числе и стальной пилой, довольно-таки большой ценностью в лесном краю. Без пилы дров не напилишь, придется нанимать работников, деньги платить. А Уне в охотку попилить бревна — двигаешь рукоять пилы и думаешь о своем… вжик-вжик, вжик-вжик… успокаивает, как медитация. Теперь вдвоем пилить будут — вдвоем-то сподручнее!

Почему уверена, что вдвоем? А некуда девчонке уходить. Не местная эта девочка. Почти что копия Уны в детстве — такая же темненькая, ушастенькая, худенькая. Как дочка! Если бы Уна могла родить.

Взгрустнулось, но тут же грусть вытеснили мысли о другом. Что-то давно не было больных, целую неделю. Так-то оно вроде и хорошо — для людей хорошо — но ей-то на что жить? Не хочется заветную заначку потрошить. Это только на крайний случай.

Оделась, пошла к проруби, захватив с собой здоровенный лесорубный топор. Махала им Уна очень ловко, как завзятый мужик, и скоро в разлетающихся ледяных брызгах забурлила темная вода. За ночь прорубь крепко промерзла, так что с первого-второго удара не сдалась. Мороз крепчает!

Скоро день зимнего перелома, когда солнце дает людям самую долгую ночь, а потом поворачивается на лето. В день поворота устраивается праздник Поворота. Уна на него ходит — почему бы и нет? Ее там ждут. Она хорошо поет, и все ей очень рады. Хоть Уна и затворница, но и ей иногда хочется побыть в человеческом обществе. Опять же… она молодая, крепкая женщина, и ей тоже хочется мужчину. На постоянные отношения Уна не решается, да никто особо и не горит желанием взять в жены бесплодную (Уна сразу распустила этот слух, поделившись с одной из знакомых «по-секрету»), но красивый молодой лесоруб с мозолистыми руками, или пышущий здоровьем купец с крепкими, ласковыми объятиями — иногда можно позволить себе расслабиться, и забыть, что она принцесса крови. Тем более что их объятия ничем не отличаются от объятий какого-нибудь родовитого наследника старой дворянской династии либо гвардейского офицера. Уж Уна-то это знает точно. Она не отличается особой любвеобильностью, но как лекарка, знает — для здоровья очень даже полезны пусть и редкие, но достаточно регулярные любовные соития. Без этого женщину ждет куча всяческих не очень приятных болезней.

По крайней мере, об этом говорят многие медицинские трактаты — на себе Уна такое не проверяла. Тем более что Уна женщина одинокая, брачными узами не скованная, и вообще — кому какое дело?! Неужели не имеет права хоть немного себя порадовать? Главное — не иметь дел с женатыми мужчинами. В противном случае тут не жить. Бабы объединятся и сожгут вместе с избушкой. Потом пожалеют, да — лекарки-то рядом не будет! Но вначале сожгут.

Вернулась, положила топор на его место — за дверь (Там ему самое место — на всякий случай. Мало ли…), взяла коромысло, ведра и пошла за водой. Сделала три ходки, и пока притормозила. Достаточно воды!

Накрыла на стол в ожидании, пока сварится бульон, хотела заняться приготовлением снадобий — впрок, и тут вдруг вспомнила, что теперь не одна и девочка спит, а греметь пестиком в ступке и разбудить дитя очень уж не хотелось. Тогда оставила свои планы на ближайшее будущее и пошла в красный угол, туда, где стояли статуэтки богов.

Кто ей помог? Кто услышал ее затаенные желания, ее мечту? Кто послал ей Найденыша, Дайну? Она так и решила, что будет звать девочку найденышем-Дайной. Почему бы и нет? Скорее всего имя девочки какое-нибудь экзотическое, заморское, не нужно привлекать к ней внимание. А Найденыш, Дайна, или Дайн — вполне себе распространенное имя на Крайнем Севере. Так издавна называли самых желанных детей.

Итак, кто это? Богиня любви Аула?! Уна погладила статуэтку обнаженной девушки с крыльями за спиной, удивительно похожую на нее, Уну. Она такая же стройная, сухая — дай ей крылья, и тоже взлетит! Вот только любовного лука, коим богиня насылает любовь нет у Уны.

А может это бог лукавства Серхи? Нет, этот толстенький божок чисто пакостник. Гадость какую-нибудь наслать — это запросто, а вот прислать желанного ребенка — кишка у него тонка.

Тогда, наверное, Мать Богов, Асана. Это она покровительница всего рожающего и плодоносящего. Она родила Мир после соития с Создателем. По крайней мере, так говорится в храмовых книгах. Уна не представляла, как это женщина может родить Мир, но не верить храмовникам у нее не было оснований. Это их работа, они лучше в ней разбираются. Они же не лезут к ней с советами, как лучше сделать снадобье!

Уна встала на молельный коврик перед статуями, и обратилась ко всем сразу, стараясь перечислить и не забыть даже самого ничтожного и неприятного из божков — даже бога Лжи Сидура:

— Я не знаю, кто послал мне такое счастье, но спасибо вам за все! Я принесу вам жертву — как только попаду в храм. Благодарю вас, всемогущие!

Выполнив положенное, с легкой душой одним плавным движением встала на ноги, потянулась, и вдруг взорвалась серией мягких, но очень быстрых движений. Было похоже, что она бьется с кем-то видимым только ей — очень быстрым и ловким. Уна то вставала на одну ногу, то замирала, как цапля на болоте. Это продолжалось недолго, но Уна даже вспотела — у нее на лбу выступили капли чистого, здорового пота. Хорошо! Приятно ощущать себя сильной, быстрой… здоровой!

Уна вообще редко болела. Нет, не так — она вообще не болела, если не считать болезнью ушибы, порезы и уколы иголкой. Да и те у нее зарастали за считанные часы — правильные снадобья и железное здоровье делали свое дело.

За занавеской послышался какой-то звук, и Уна замерла, сделав шаг. Постояла, послушала, на печи завозились, и послышалось:

— Ой! — вместе с отчетливым — «бам!»

Ага. Это «бам» неспроста — Уна улыбнулась. Она тоже билась головой о потолок, когда лежала на полоке. Забудешься, сядешь спросонок, и бам! Готово дело! Аж искры из глаз. Долго не могла привыкнуть.

Подошла к печи, отдернула занавеску. Оп! На нее смотрят два испуганных черных глаза. Копна спутанных волос (потом ими займемся!), шрамы на лбу (тут без челки до бровей не обойдешься, вот же твари, изувечили девчонку!), худенькие голые плечики. Испугалась, натянула на себя простыню, сжалась в испуге.

Уна улыбнулась, сходила за одеждой, отдала малышке и задернула занавеску. Похоже что там, где девочка раньше жила, очень трепетно относились к обнаженности тела. Это бывает, и нередко. Уна много читала, и знала, что больше всего табу на обнажение тела существует в странах, которые расположены в холодных районах мира. А вот в южных краях частенько запретов на обнажение не существовало вовсе. Люди спокойно относились к голому телу, и не видели в обнажении ничего запретного или постыдного. Скорее всего это закономерно — в жарких странах противопоказано усиленно укутывать свое тело — эдак можно и помереть от перегрева. А вот на севере — тут без теплой одежды никак. Банально, и наверное скучно, но это правда.

Уна происходила из теплых краев и ей было плевать на условности северян, но как ящерица, меняющая свой цвет в зависимости от того места, на котором находится — бывшая принцесса меняла свою внешность и свои привычки, приспосабливаясь к обычаям конкретного места. Если бы здесь зимой и летом ходили в меховых шапках — она бы так и ходила. Нельзя выделяться из толпы, нельзя обращать на себя внимание.

Времени прошло довольно-таки много, но Уна знала, как эффективно могут работать тайные службы Королевства — если захотят, конечно. А они хотят. Дядя умеет мотивировать — кого деньгами, а кого страхом смерти. Нужно признать, что правителем он оказался гораздо более умелым, чем ее покойный отец. Уж дядя-то точно не допустит такого вот всеобщего заговора против короля!

Сходила к плите, взяла с полки глубокую чашку, поболтав в кастрюле, налила в чашку мясного бульона. Пряный запах ударил в нос, и Уна слегка отшатнулась, вздохнула — может пересилить себя, начать есть мясное? Не выглядит ли на самом деле глупо эта ее странная для обычных людей привычка? Местные на нее поглядывают с усмешкой — мол, какая-то странная, как не нашей веры! Это где-то на юге есть люди, которые едят только растительную пищу и не убивают животных. Может ты как раз с юга? То-то черненькая такая! И худая! Не как наши девушки!

Уна слышала такое не раз, и не два. И ей это ужасно надоело. Однажды она не выдержала и пригрозила — те, кто будут ее доставать, пусть лучше не приходят за помощью! Отстали. Может, напугались, а может, не хотели ее обижать. Хотя тут разных людей хватает… и таких, что даже видеть не хочется. Впрочем — как и везде. Нет в Мире совершенства.

Через пару минут Уна выяснила одно странное обстоятельство: Дайна совершенно не понимала языка, на котором говорит Уна.

Поставила чашку на стол, обернулась к девочке, наблюдавшей за ней с полока, махнула рукой:

— Ну что ты там засела, как птичка в гнезде? Пойдем, завтракать будешь!

Девочка непонимающе сдвинула брови, будто силилась понять слова Уны, потом ее лицо разгладилось — вроде как поняла. Двинулась слезать, и… остановилась. Высоко!

Уна недовольно цокнула языком, ругая себя за глупость — забыла, насколько девчонка мала, подошла к печи и легко, как щенка или котенка выдернула девочку из «норы». Прижала к себе, подержала пару секунд, и под нахлынувшей волной нежности вдруг взяла и поцеловала Дайну в лоб. Девочка вздрогнула, губы ее скривились и она заплакала. Тихонько так, почти беззвучно… Уна прижала ее к себе, покачивая и баюкая, и была девочка такой уютной, такой невыразимо… родной! И Уна тоже заплакала, уже второй раз за последние сутки, что было для нее просто невозможно. Она выплакивала горючими слезами свою мечту о нормальной семье, о муже, о детишках, о том, чего она была лишена, и чего никогда не могла получить — даже если бы так и оставалась левантийской принцессой.

И так они плакали с минуту, может меньше. Потом Уна взяла себя в руки, улыбнулась, вытерла слезы себе, девочке, и усадила ее за стол в высокое деревянное кресло-стул, подложив под попку девочки туго набитую подушку.

Почему-то Уна думала, что девочка сейчас бросится есть — схватит ложку, ухватит кусок хлеба, и начнет жадно глотать пахучее варево, давясь и кашляя. Но ничего такого не случилось. Девочка сидела, поглядывая на женщину, и не трогалась с места, будто ждала от хозяйки дома команды.

Хорошо, пусть так! Уна подвинула ей ложку. Девочка все равно не стала есть! Уна забеспокоилась, взяла ложку в руку и черпнув бульон аккуратно поднесла ложку ко рту Дайны и влила содержимое деревянного черпачка в ее аккуратный красивый ротик. Дайна судорожно вздохнула, проглотив бульон, и тогда в ее рот отправилась следующая порция варева. А потом, к радости Уны, девочка перехватила ложку, и стала есть сама. Уна пододвинула ей хлебный ломоть — и хлеб пошел в дело. Славно! Значит девочка вполне разумна, и с головой у нее все в порядке! Вот только почему-то не понимает слов…

Бульон закончился, девочка вопросительно посмотрела на Уну, та улыбнулась:

— Нет, милая, хватит! Животик будет болеть! Ты давно не ела! Надо постепенно привыкать к пище!

Она изобразила боль живота, ойкнула, и девочка серьезно кивнула. Вообще, как показалось Уне, это была на удивление серьезная и разумная девочка. Никаких истерик, никаких лишних телодвижений — как взрослая. Надо есть, она ест. Надо сидеть, она сидит.

Затем они пили узвар из лесных ягод, подслащенный засахаренным медом — очень полезное, но еще и очень вкусное питье. Девочка пила с наслаждением, раскрасневшись и отдуваясь, аккуратно доедая свой недоеденный кусочек хлеба. Она ела его так, будто этот самый кусочек был огромной ценностью, и такой ценностью точно нельзя разбрасываться. И это верный признак того, что с едой у девочки в последние месяцы, а может и годы было очень даже все непросто. Ценит пищу!

А потом Дайна вдруг покраснела, схватилась за низ живота, и понятливая Уна повела ее в туалет. Кстати сказать, это тоже была проверка — достаточно ли цивилизованна девочка, знает ли она, что такое туалет.

Как оказалось — прекрасно знает, и умеет пользоваться. И это радовало. Ну что же — туалет освоили, желудок набили, давай теперь знакомиться! Как тебя на самом деле зовут, милая?

— Как тебя зовут? — спросила Уна, снова усадив девочку за стол. Та сразу нахохлилась, нагнулась над столом, и стала смотреть в столешницу, потупив взгляд и наблюдая за Уной искоса, как если бы ожидала какой-то гадости. Уна вздохнула — никогда ничего не бывает просто! И что делать?

— Я — Уна! — медленно сказала женщина — Ты — кто?

Девочка смотрела на нее и молчала. Губы ее даже не дрогнули.

Уна вздохнула, а потом вдруг запела песенку про веселого песика, который скачет по дорожке, и которого догоняет девочка. Эту песенку ей пела кормилица Аннуш, молодая полноватая женщина, которая была с Уной все ее детство. Вначале как собственно кормилица, потом как нянька. А потом Аннуш уехала в свою семью, по которой очень соскучилась, и Уна по ней очень плакала. Кормилица была наверное единственным человеком (если не считать Мастера), который ее искренне любил. Любил не за то, что она богатая и родовитая, а за то, что она вот такая есть на белом свете. Мать? Матери было не до нее — она интриговала, блистала на балах, бегала к любовникам, рожала. Отец? Ему тем более не до Уны, «пустой» принцессы, неспособной принести наследника ни одному из королей или императоров этого мира. Пустышка. Обманка. Позор семьи!

Братья и сестры? Ха! Кроме презрения и насмешек — больше ничего. Кто любит изгоев? Справедливости ради, она к ним относилась с такой же «любовью». Но это нормально — как говорится, сколько ты даешь, столько тебе и отдадут. Да еще и с процентами. И никак иначе.

Девочка слушала песенку, а потом ее губы сложились в улыбку — милую такую, детскую, беззащитную, как одуванчик под ветром. Дунь — и улетит улыбка, сорвется с лица, оставив после себя лишь голый, худой скорбный стебелек.

— А ты умеешь петь? — замолчала Уна — Ну-ка, спой что-нибудь! Давай!

Уна закивала, жестами предлагая девочке не бояться и запеть, та смотрела на нее непонимающе, потом мелко закивала — поняла! — и запела. На незнакомом Уне языке (!!!) спотыкаясь на словах, корявенько, но женщина вдруг подняла брови — а девочка-то умеет петь! У нее есть голос! Только голос… странный, низкий, не девчачий, будто в ней сидит другая девочка, гораздо старше, грубее. Увидев, что Уна поражена ее пением, девочка сбилась и замолчала, покраснев и снова упершись взглядом в столешницу. Уна хотела ей что-то сказать, ободрить, и тут в дверь постучали. Нет, не постучали — поскребли.

Дверь, сделанная из старого темного дуба снаружи была покрыта царапинами почти на высоту человеческого роста. Кахир иногда был особенно нетерпелив и обрушивался на нее всей массой своего тяжеленного тела, а его лапищи заканчивались когтями — больше достойными какого-нибудь медведя, чем домашней благообразной собаки. Так что ощущение было таким, будто кто-то пинает в дверь здоровенными сапожищами со стальными набойками на носах.

Уна легко вспорхнула с места, отодвинула на двери тяжелый стальной засов (на ночь всегда запиралась — мало ли кто по лесам шастает, эдак во сне и сгинешь), и в комнату ворвался пахнущий псиной сгусток энергии. Он радостно лизнул в нос не успевшую увернуться Уну, подскочил к Дайне, и та уже в полной мере испытала, что такое собачья радость. Лицо девочки мгновенно стало мокрым и липким, пес ткнулся лобастой мордой в живот найденыша, и Уна вдруг испугалась — вдруг девчонка перепугается зверя, решит, что тот хочет ее укусить!

Вообще-то все, кто видел Кахира вблизи, старались отойти от него подальше не делая резких движений. Уна сама, увидев такого чужого пса постаралась бы не вызывать у него подозрения в том, что женщина представляет для него хоть минимум опасности.

Однако произошло совсем не то, чего ожидала Уна. Девочка обняла Кахира за шею и стала хохотать — так счастливо, так радостно, так весело, что у женщины даже заныло сердце, то ли от радости, то ли от печали. Девчонка не отпускала Кахира, а тот, будто знал ее всю жизнь, стоял перед ней и терпел, пока Дайна его гладила, тискала, что-то шептала ему на ухо и блаженно улыбалась, как если бы нашла самое дорогое сокровище в своей жизни.

— Ка-хир! — сказала Уна, указывая на пса

— У-на! — показала на себя.

— Ты —?

— Диана! — тихо ответила девочка, и Уну будто треснули поленом по голове. Она едва не потеряла сознание от нахлынувших, просто-таки сбивших ее с ног чувств — Диана! Это же… Дайна! То есть… Найденыш! Это знак судьбы! Знак богов! Это точно они прислали ей Дайну!

— Дайна! — выдохнув и продышавшись сказала Уна, указывая на девочку — Ты — Дайна!

— Дайна! — повторила за ней девочка, улыбнулась, но вдруг снова нахмурилась — Диана. Диана!

— Диана — так Диана — пожала плечами Уна и добавила — Здесь будешь Дианой, а в деревне — Дайной. Почему бы и нет? Не надо привлекать внимание странными именем. Ладно?

Но Диана ничего ей не ответила. Она не поняла. И Уна снова вздохнула — надо как-то выходить из положения, учить девочку говорить. Иначе… иначе нельзя. Им ведь тут жить!

Глава 3

Ну какое это счастье! Собака из сна! Обнять, уткнуться лицом в мокрую холодную шерсть, обнять за могучую шею! Никогда еще Диане не было так хорошо и спокойно. Никогда.

Диана хохотала, не в силах удержаться, а пес улыбался, и красный его язык, вываленный через белые сахарные клыки подрагивал, то с чмоканьем втягивался в пасть, то снова высовывался, что пройтись по ее подбородку. Наконец пес мягко отошел от Дианы, а фея указала на него пальцем и улыбаясь сказала:

— Ка-хир!

Потом показала на себя, и сказала:

— Уна!

И тут же добавила что-то, чего Диана не поняла, показывая на нее, Диану. Подумав пару секунд, Диана сообразила — скорее всего, это были имена, а сейчас фея спрашивает ее, Дианы, имя. То, что фея не понимает русского языка это совсем не удивительно — в мире много всяких языков, ведь Диана смотрит телевизор, а там говорят на многих языках. Люди ведь бывают всякие — и белые, и черные, и желтые. Всякие! У них свои языки. Так почему бы не быть языку фей?

— Диана! — потупившись, с трудом ответила девочка. Говорить ей было почему-то очень трудно. Губы не слушались, горло не слушалось, они отказывались выпускать слова. Вот когда пела — тогда все легко. Если не задумываться. А задумаешься — и опять трудно.

Фея вдруг побледнела, отшатнулась, будто Диана сказала что-то страшное, губы ее задрожали и женщина повторила за Дианой:

— Дайна! Ий — Дайна!

Диане почему-то не понравилось, как коверкают ее имя — это же ее имя! А кроме имени у нее ничего нет! Будь ты даже фея, а все равно — нечего коверкать!

— Диана! — упрямо повторила девочка, сдвинув брови.

Уна вздохнула, кивнула:

— Эйт — Диана, сар одар серед — Дайна!

Диана ничего не ответила. Во-первых, не поняла, во-вторых, не хотела понимать. Никаких Дайн! Только Диана! А Кахир славный… Когда фея прогонит Диану, Кахир останется здесь. И от этого стало ужасно грустно. Все-таки это сон…

Хотя… во сне не бывает туалетов без унитаза. Там вообще не бывает туалетов! И вкусного супа не бывает. И компота. И не бывает фей без волшебных палочек, фей, которые не понимают русского языка. Но есть же иностранные феи?

Диана запуталась в своих мыслях, и уйдя в себя не сразу расслышала то, что говорит ей фея. А когда расслышала — поджала губы и снова уткнулась взглядом в столешницу. Фея пыталась ей что-то сказать, но опять — на непонятном языке. Сейчас поговорит, поговорит с Дианой, да и выгонит ее из дома. Или из сна? Ведь глупых девочек, которые не понимают фей надо гнать и чем-нибудь ударить. Потому, когда фея наклонилась к Диане, та испуганно вздрогнула и отшатнулась, прикрывшись рукой от удара. Ей показалось, что фея сейчас ударит ее по щеке, и будет больно, а Диана не любит боль.

Но фея не ударила. Она положила ладонь Диане на щеку и ласково погладила, глядя в глаза, с таким выражением лица, с каким смотрят только мамы из телевизора. Настоящие мамы, не злые. А может она и есть настоящая мама? А что? Настоящая мама потеряла ее и не могла найти! А Диана попалась злой маме, которая ее мучила долго-предолго! А потом Диана как-то — р-раз! И снова нашлась!

Нет, так не может быть. Такой сказки нет. Диана такой сказки не видела. Это все-таки фея. Но добрая фея, которая не будет ее бить.

Сделав этот вывод и расставив все по полочкам, Диана успокоилась и расслабилась. Если ее не будут бить, кормят, есть замечательная собака из сна — может жизнь налаживается? Может впереди все хорошо? Одно только плохо — не может понять фею, не может понять то, что та ей хочет сказать. И как тут быть?

Фея молча смотрела на Диану и ничего не говорила. И чем больше смотрела, тем больше Диана начинала беспокоиться. А потом фея вдруг хлопнула ладонями по столу (Диана даже не вздрогнула!), довольно улыбнулась и произнесла какую-то короткую фразу. Произнеся — встала, и пошла к стене, вдоль которой стоял огромный, до самого потолка шкаф с маленькими выдвижными ящичками. Диана не знала, что это ящички, но поняла, что это такое, когда фея стала по очереди их выдвигать, заглядывая и что-то шепча себе под нос. Выдвинула несколько ящиков, снова закрыла, постояла, раздумывая, кивнула, оглянулась и Диану и почему-то ей подмигнула. Диана только захлопала глазами — фея, а ведет себя как девчонка! Хулиганит! Феи должны быть важные, в красивых одеждах, с волшебной палочкой. Или маленькие, в коротких юбочках из цветов и с крылышками. Кстати, Диана так и не поняла — почему и те, и другие называются феями. Старая тетенька — фея! И почти голенькие девчонки — тоже феи! Как так? Загадка!

Фея сходила туда, где на стене висели полки с посудой, взяла глубокую чашку, снова подошла к шкафу с травами. Открыла ящички один за другим, из каждого брала понемногу (Диана видела, она брала тремя пальцами и сыпала это в чашку). Закончив, поставила чашку на стол, сходила за какой-то блестящей здоровенной штукой, которую тащила двумя руками. Штука была наверное тяжелая, раз двумя руками. Потом принесла блестящую длинную палку, сунула ее в тяжелую штуку. Ссыпала в эту штуку содержимое миски. Кивнула — то ли Диане, то ли просто так, и начала ловко, умело звенеть длинной палкой, дергая ее вверх-вниз, вверх-вниз.

Диана вдруг поняла — это она толчет! Делает порошок мельче! Диана видела такое в кино — так волшебницы готовят снадобье! И ей стало ужасно интересно — интереснее чем смотреть мультик. В мультике ведь не потрогаешь! Там только экран! А тут вот оно, настоящее!

Потолкла, убрала палку, приподняла тяжелую штуку и высыпала из нее мелкий порошок опять в глиняную чашку. Точно, штука тяжелая — фея даже губу закусила, когда опрокидывала ее вверх дном. Наверное, Диана такую и не приподымет.

Снова подмигнула Диане, и что-то напевая под нос, пошла к плите. Принесла смешной такой, начищенный до блеска желтый чайник. Диана таких чайников и не видела никогда, даже в мультиках. А может, не обращала внимания. Чайник был важный, раздутый, с огромным смешным носиком и деревянной ручкой. Когда из него полился кипяток, Диана невольно отодвинулась к спинке кресла — она знала, как это больно, когда кипятком. Злая мама однажды опрокинула горячий чай ей на ногу — вздулся пузырь и было ужасно-ужасно больно! И долго не заживало. Теперь на этом месте у колена темное пятно. Сразу не видно, но если присмотреться — различимо.

Фея заметила движение Дианы, подняла брови, вроде как удивилась. Потом нахмурилась, но Диана почувствовала, что сердится фея не на нее. На кого-то другого, что остался далеко-далеко.

Кипяток отправился в чашку с порошком, а чайник затем на свое место, на плиту. Фея взяла палочку (неужели волшебную?!), достала ее из одного из ящичков, и стала размешивать пахучую смесь. Диана даже отсюда чувствовала запах — пахло резко, но приятно. Как компот. Или чай.

А потом фея обратилась к ней:

— Диана! Тс-с-с!

И приложила палец к губам — мол, молчи! Диана сразу поняла и мелко-часто закивала головой в знак согласия. Ей было ужасно интересно! Неужели сейчас будет колдовать?! Волшебной палочкой?! Или еще как-то?!

Но фея просто запела. Вначале негромко, затем все сильнее, сильнее… И голос ее был таким странным, таким… Диана не знала, как это передать словами! В общем — у нее по телу побежали мурашки, а волосы на голове начали вроде как потрескивать — девочка даже схватилась за них, чтобы проверить, все ли на месте. Вдруг загорелись? Злая мама как-то раз подожгла ей волосы огоньком из зажигалки, но они не стали гореть, только трещали и противно пахли. Диана тогда сильно испугалась — взгляд у злой мамы был такой, будто она смотрела сквозь девочку и не видела ее. И жгла, жгла, жгла… Потом волосы долго отрастали на этом месте и ожог болел.

А потом Диана увидела, как над чашкой, в которой был налит «чай», поднялось свечение! Это было похоже на светящееся облачко, которое все время меняло цвет — становилось то белым, то красным, то розовым и синим. И это так красиво, что Диана чуть не пискнула от удовольствия — куда там мультяшным сказкам! Вот оно, настоящее волшебство!

И запах! Какой приятный… нет, неприятный! Нет снова приятый! И опять неприятный! А вот хлебом пахнет. А это… огурцом! Точно, огурцом! А это духами, как у злой мамы. Противными такими, сладкими, густыми… бр-р!

Диана снова хотела пискнуть, фыркнуть, но вспомнила, что фея приказала молчать. Потому только вздохнула и поморщила носик. Перетерпит! И не такое терпела.

Закончилось все быстро — фея попела, попела, а потом повела руками над чашкой, и облачко исчезло. И запахи исчезли. И тихо стало. Только сопит у печки Кахир, высунув красный язык, да гудит в печи пламя, облизывая черные поленья. Уютненько, тепло, и… Диане вдруг снова захотелось спать. Почему — сама не знает. Так захотелось забраться туда, на печку, накрыться и лежать на горячей лежанке!

Фея встала, принесла маленькую белую кружку. Кружка была красивой, похожая на цветок. Диана даже залюбовалась — кружечка вся в блестящих желтых узорах, ручка белая и тоже блестящая. Красота! У Дианы никогда не было такой красивой кружечки — все старые, желтые, с отбитым краем или ручкой.

А тем временем фея перелила из большой кружки в маленькую часть содержимого, и Диана сильно удивилась — жидкость, которую та переливала, была прозрачной, как вода! Только почему-то немного светилась. Не так, как лампочка на потолке, не белым, ярким светом, а… как экран телевизора, когда нет передач, но он еще включен. Но Диана не была уверена, что видит свечение — может просто показалось. Она любит придумывать сказки, мечтать, вот и увидела то, что придумала.

Фея встала, подошла к Диане и улыбнувшись протянула ей кружечку с налитой в нее жидкостью. Показала: «Пей!». Диана не пошевелилась, и тогда фея поставила кружку на стол перед девочкой, и что-то сказала, и в ее голосе звучали просьба и… добро. Когда красивая, добрая фея говорит таким голосом, она не хочет сделать зла! Диана подумала, подумала, взяла кружку и зажмурив глаза, стараясь не нюхать содержимое выпила светящуюся жидкость.

И… ничего не произошло. Никакого волшебства. Просто внутри стало тепло и хорошо, и в ушах вроде как колокольчики прозвенели. И немного закружилась голова, но тут же все прошло. Фея внимательно и серьезно смотрела на девочку и молчала, а увидев, что с Дианой ничего не случилось — вздохнула, и как-то даже обмякла. Наклонилась к девочке и поцеловала ее в макушку, а потом вдруг весело и задорно рассмеялась, щелкнула Диану по кончику носа.

Диана неуверенно улыбнулась — она не понимала причины веселья феи — и потерла нос. Так-то не больно, но… пусть лучше не щелкает! Нос у нее не раз разбивали, так что она очень не любит, когда его трогают. Но фее можно, ладно! Только зачем она ее поила лекарством? То, что это было лекарство — Диана почему-то даже не сомневалась. Может потому, что горчит? Однажды Диана нашла упаковку таблеток и всю ее съела. Она думала, что это витаминки. Таблетки горчили, но девочка подумала, что вначале горчат, а потом будет сладко, как сахар. Очень хотелось сладкого. Так потом Диану рвало, кружилась голова, а еще и мама побила — чтобы девчонка не ела все, что найдет.

Фея снова улыбнулась и ушла к шкафу с ящичками. Открыла один, что-то достала. Потом сходила в угол и вернулась с большой, почти с Диану высотой доской, выкрашенной черной краской. Эта доска была похожа на ту, что висят в школах, и детям на ней учителя пишут всякие умные слова. Диана не знает, что это за слова, но видела и мультики, и фильмы, где это делали. Она умная девочка! Все запоминает!

А фея тем временем стала что-то рисовать на доске белым камешком — мелом, наверное, с восторгом поняла Диана, которой очень нравилось угадывать, и чтобы ее догадки подтверждались. Это мел и школьная доска! Только очень маленькая! Неужели фея хочет поиграть в школу?

Закончив рисовать, фея показала доску Диане, и та с удивлением и восторгом увидела на доске фигурки, в которых она сразу же узнала мужчину и женщину. Они были изображены не так, как рисуют дети, и как рисовала их Диана (если ей попадались под руку карандаш или авторучка, а еще листок бумаги). Это были рисунки взрослого человека, и не просто взрослого, а умеющего профессионально рисовать. Несколькими штрихами, несколькими линиями фея изобразила мужчину и и женщину так, что не было никаких сомнений, что это именно мужчина и женщина. У женщины торчали груди и… между ног — все то, что положено иметь женщине. Ну и мужчина от нее не отставал — голенький, смешной со своей маленькой пиписькой. Диана даже хихикнула — такой он был смешной, с улыбающейся рожицей и маленькими глазками.

Фея забрала доску, будто что-то вспомнив, и стала еще рисовать — сосредоточеннее, аккуратнее. Прошло довольно много времени, прежде чем женщина снова показала Диане картинку. И та чуть не ахнула — волшебство! Вот это волшебство! Картинка будто ожила! Вместо линий и черточек на нее смотрели настоящие мужчина и женщина! А чуть ниже — мальчик и девочка. Это Диана тоже поняла сразу. И дело было не в размерах фигурок — ее пытливый разум прекрасно знал, чем отличаются взрослые женщины и маленькие девочки. Мужчины-то не особо отличаются от мальчиков, так сразу и не скажешь — в чем отличие кроме размеров, а вот женщины — тут все понятно. Грудь.

Хозяйка дома пододвинула доску Диане, и четко произнесла какое-то слово, указывая на фигурку мужчины. Потом другое слово — указывая на женщину. Третье — указывая на девочку. Четвертое — на мальчика. Посмотрела на Диану, чуть прищурила глаза, кивнула. Диана не поняла, чего та хочет, задумалась, и вдруг ее осенило — фея хочет, чтобы ученица повторила слова! Диана закивала и тут же, не задумываясь, заикаясь, с трудом выталкивая слова. сказала то, что хотела «учительница»! И сама поразилась — как она смогла запомнить это с первого раза?!

А фея не отставала. Она кивнула, радостно улыбаясь, и показала пальцем на фигурку мужчины, вопросительно указав подбородком на Диану. Та снова на секунду задумалась, и тут же поняла — надо сказать то слово, которое фея говорила, когда указывала на мужчину! И сказала его, заикаясь, как и в прошлый раз, но сказала! Так вот что хочет фея! Она хочет научить Диану говорить на фейском языке!

И дальше все пошло замечательно. Диана не задумывалась, откуда у нее взялась такая способность — запоминать все с первого раза, она просто повторяла за феей все слова, которые та говорила, указывая на какой-то предмет. Начали они с мужчин, женщин и детей, разобрали их анатомические подробности (рука, нога и все такое — это фея для закрепления показывала на себе и на Диане).

После рассказа о нарисованном на доске, фея перешла к рассказу о предметах, находящихся в доме. И снова Диана запоминала все с первого раза — безошибочно. Чашки, ложки, нож, топор, печь, огонь, собака — фея называла их так быстро, что запомнить это было невозможно! Но Диана запоминала. И ее детскиЙ разум, не испорченный мыслями о том, что он чего-то не может сделать, не ставил этому никаких барьеров. Фея металась по комнате, хватала предметы, увлеченная тем, чем они занимались, называла предметы, и тут же слышала повторение слов, сделанное Дианой, которая тоже увлеклась процессом и ходила за феей, как собачка за хозяином. Утихомирились они только тогда, когда у Дианы начали заплетаться ноги (она ужасно устала), а за окном под солнцем засиял, заискрился выпавший вчерашним вечером снег.

Фея, которой все было нипочем (на вид она совершенно не устала!) тут же подхватила Диану и усадила ее за стол. Притащила большую чашку супа с кусочками мяса, ломоть хлеба, кружку компота, а потом сидела и смотрела, как Диана аккуратно, без жадности (хотя и очень проголодалась) поедает содержимое миски. В этот раз девочка съела много, гораздо больше, чем в прошлый раз. Даже живот раздулся! Фея на это укоризненно помотала головой и досадливо поцокала языком. Кого она укоряла было неясно, да впрочем и неинтересно. Вернее — не до того. Усталая Диана после вкусного обеда впала в странное состояние — вроде и спала, и не спала. Все видела, понимала, но… ходить сама почти не могла, и все вокруг было таким… как в тумане. Ей ужасно хотелось спать!

И тогда фея подхватила ее на руки, отнесла на кровать, которая стояла возле окна — широкая, прочная деревянная кровать — сняла с Дианы штанишки, свитер, накрыла меховым одеялом и села рядом, улыбаясь уголками губ и поглаживая Диану по волосам. А та тут же уснула, так, будто загасили ярко горящий светильник.

***

Девочка оказалась на удивление умной! Снадобье памяти, которое Уна решилась ей дать, действует эффективно только в том случае, если у человека эта самая память хорошо развита, если он умеет и любит ей пользоваться. Глупый, недалекий человек лишь немного улучшит эту самую свою память, но не более того. Диана же была просто феноменальна — она запоминала новые слова и их произношение сходу, без единой осечки!

Уна увлеклась новым экспериментом, и увеличила скорость обучения многократно, и в конце концов признала, что даже она сама, Уна, не могла получать знания с такой скоростью. Это она знала без всякого сомнения, ибо первой, на ком попробовала снадобье памяти была именно она, Уна. Сама сделала — самая выпила лекарство. Помнит, как была ошеломлена той скоростью, с которой она запоминала книги наизусть. Правда, потом очень сильно болела голова. Человек не приспособлен к такому быстрому обучения. Знания, которые к нему приходят, должны ложиться в его мозг медленно, аккуратно, кирпичик за кирпичиком.

Кстати сказать — пользоваться этим снадобьем можно совсем не часто. Слишком большая нагрузка на мозг. Так можно его повредить и останешься полудурком, который засунул в себя тысячи очень умных книг. Иметь знания — это не синоним «быть умным». Библиотека имеет в себе много очень даже умных книг, но кто назовет ее умной? Просто пыльные полки, на которых стоят кому-то нужные научные трактаты. И не более того.

Нет, риска для Дианы никакого не было, хотя все равно Уна очень беспокоилась, наблюдая за состоянием девочки после приема снадобья. Дети почему-то воспринимают действие этого снадобья гораздо легче, у них практически не бывает досадных неприятностей, таких, как у взрослых — они не сходят с ума от перегрузки во время учебы. Когда их мозг перегружается, они просто начинают засыпать, затормаживаются, и пока мозг не отдохнет — из сна никогда не выйдут. Это описано и в научных трактатах, посвященных действию снадобья.

А вот взрослые люди почему-то реагируют на это снадобье совсем по-другому. Нет, способность быстро запоминать никуда не теряется, но вот дальше… больная голова, это еще не самое худшее. Были и случаи кровоизлияний в мозг после интенсивного обучения с использованием этой магии.

Уна думала над тем, почему все так получается, и пришла к выводу: мозг ребенка чист, как лист бумаги, на котором никто еще не написали ни одного слова. Хм-м… преувеличение, конечно, лучше тогда сравнить мозг ребенка с листом, на котором есть заглавие и несколько строчек. Взрослый же человек состоит из «записанных на листе» знаний, да еще и на нескольких страницах сразу. Его лист заполнен почти до отказа, и новые знания с трудом укладываются на старые, забитые всяким мусором «полочки» в мозгу. Они, конечно, теснят старые знания, но после очень сильно болит голова.

А еще — зависит от того, насколько развит мозг пациента, сколько «полочек» для знаний имеется у него в мозгу. Развитые люди, которым приходится много думать, имеют в мозгу больше «полочек», те, кому мозг нужен только для справления естественных инстинктов — полочек почти не имеют. А если ребенок, у которого все «полки» чисты, как вчерашний снег, обладает огромным количеством этих самых «полок»… результат должен быть таким, каким он был сегодня с Дианой. Он будет всасывать знания со скоростью сухого песка пустыни, пьющего пролитую на него колодезную воду.

Время действия снадобья разнится — оно очень индивидуально и опять же, зависит от того, как его воспринимает мозг пациента. Может действовать несколько часов, а может и несколько суток. Следующий прием возможен только через несколько дней — минимум два дня. И эффект будет уже послабее — так говорится в умных книгах, впитанных Уной по той же методике — до головной боли, принизывающей до самых пят. Вот потому люди и не любят использовать это снадобье — головная боль такой силы, что неподготовленного, слабого человека может довести даже и… до рвоты, потери сознания. Но самое интересное, что не все знают про детей, про то, что головная боль им не страшна. Вернее — практически никто не знает.

Кстати сказать, Уна, когда обнаружила в старой-престарой книге упоминание об этих особенностях снадобья памяти, сразу заподозрила, что все упоминания об использовании лекарства детьми были вымараны целенаправленно и осознанно. Почему? Да потому, что не должны дети так быстро и в таком объеме получать знания, которыми они должны обладать только уже подрастая до уровня почти полной разумности — то есть годам к восемнадцати-двадцати. Ну а взрослые сами не решатся использовать снадобье, зная, какие головные боли оно вызывает.

Да, Уна была и есть — очень опытная, и высокообразованная лекарка. Да и не лекарка она по большому счету, а Маг-целитель высшей категории. Пусть не Магистр, но… где-то точно рядом с ним. И знает много. Даже — слишком много для такой молодой женщины, какой она является. И по мере возможностей старается скрыть свои знания. Лекарка она! Сельская лекарка!

***

— Ну что, проснулась? — улыбающееся лицо феи появилось перед глазами Дианы, и она снова крепко сжала веки. Сжала, и снова разжала. Появившиеся слезы быстро вытерла запястьем. Теперь лучше видно. Точно, фея! И никуда не исчезла! Это был не сон!

— Вставай! Ужинать будем! Весь день проспала! Понимаешь меня?

Диана вначале не сообразила, а потом чуть не ахнула — точно! Она теперь понимает фею! Раньше не понимала, а теперь — понимает!

Кивнула, по привычке отказываясь говорить, и улыбка феи чуть поблекла:

— Не хочешь говорить? Ну ладно, не буду настаивать!

Кое-что Диана не поняла — например, что такое «настаивать», но по смыслу было ясно — если Диана не будет с феей говорить, та не станет ругаться. Хотя и обидится. Но Диана правда не может говорить!

— Я… очень… за… за. заикаюсь! — Диана выдавила из себя эту фразу, и фея тут же подхватила:

— Заикаешься? Это называется «заикаешься». Я — заикаюсь, ты — заикаешься, они — заикаются. Вот так.

— Да. Я — з… заикаюсь! — Диана повторила это на фейском языке, и ей понравилось, что она смогла. А фея довольно кивнула:

— Снадобье еще действует. Сейчас мы с тобой поужинаем, и затем снова займемся — насколько у тебя хватит сил. Это важно! Снадобье действует определенное время, а потом должен быть долгий перерыв, понимаешь? Не понимаешь. Но и не надо. Главное — слушай меня, и делай то, что я скажу, хорошо?

— Хорошо… — кивнула девочка, и выпростала ноги из-под одеяла. Села на краю кровати, непроизвольно потянулась, посмотрела по сторонам — А Кахир?

— Кахир ушел гулять — фея положила штаны и свитер Дианы на кровать — Он долго дома не сидит. Бегает по лесу, охотится. Он ведь зверь, ему нужно мясо. И тебе нужно мясо!

— Я — зверь? — просто спросила Диана, и фея вдруг расхохоталась:

— Точно! Маленький зверек! Пойдем, зверек, буду тебя кормить!

Она наклонилась и неожиданно быстрым, молниеносным движением пощекотала Диану в подмышках. Диана взвизгнула от неожиданности и расхохоталась! Фея такая хулиганка! Феи такие не бывают! Ха-ха-ха… Фея-хулиганка!

Они уселись за стол, Диану опять водрузили на подушечку, и скоро она ела тот же самый суп с овощами и мясом, разваренными до густой кашицы. Очень вкусный суп! И вкуснейший, самый вкусный в жизни Дианы хлеб! Потом компот, и… засахаренные фрукты! Маленькие такие яблочки с красным бочком, сладкие-пресладкие!

— Совсем забыла — подмигнула фея — Осталась баночка небесных яблочек в меду. Давно сделала, в амбаре поставила и забыла. А вот теперь вспомнила. Тебя ждала банка, точно! Ешь-ешь, сейчас тебе силы понадобятся, опять будем учиться. Пока не свалишься.

Диана не очень-то хотела падать, но спорить не стала. С взрослыми вообще спорить нельзя. Надо выслушать то, что они говорят, покивать, а потом не делать. И спрятаться. Лучше всего спрятаться. Взрослым нет дела до детей, а если есть — они им только лишь делают плохо и больно.

Правда что касается феи… тут есть сомнения. Скорее всего, она не хочет сделать Диане плохо и больно. Почему Диана так решила? А жизнь научила. Поживи как она, когда каждую минуту ждешь окрика, тычка или удара — и научишься различать настроение взрослых и понимать, чего от них ждать. В любом случае — надо слушать и делать.

После еды они снова вместе сходили в туалет, и фея уже подробно рассказала девочке, как и что. Та немного удивилась таким сложностям, но раз фея говорит, что надо именно так делать — значит, надо делать. Кувшин не тяжелый, вода, правда, холодная, попке неприятно, но это не самое страшное, что было у Дианы в жизни.

Новый сеанс обучения затянулся далеко за полночь. Они прошлись по всем предметам, которые можно было потрогать и увидеть — деревья, снег, вода — и все такое. Даже на реку сбегали по морозцу — Диана немного замерзла в своей курточке и была очень рада вернуться в теплый дом к печке. Река лежала подо льдом, но Диана поняла, что это именно река, и что она течет. Небольшая речка, не такая, как Диана видела по телевизору. Диана наверное перекинула бы ее снежком. А может и не перекинула.

После того, как все предметы были названы, перешли к действиям с предметами, и к их склонениям — как это назвала фея. Он взял, она взяла, они взяли, мы взяли. Нудно, сложно, слова-то незнакомые! Но все-таки вполне терпимо. Диана легко улавливала суть и запоминала с первого раза, как и вчера. К концу этого занятия она свободно могла вести беседу — если бы хотела. И если бы могла. С ее заиканием (теперь она называла его другим словом, но это было именно заикание!) — говорить ей было трудно. И не хотелось. Но самое главное — она все понимала!

Ночью пришел Кахир и приволок чью-то здоровенную ногу. Такую огромную, что наверное она была ростом с саму Диану. Морда Кахира была в крови и он долго потом вылизывался, слизывая бурую жидкость с лап, которыми тер эту самую морду. Фея его похвалила, но Диана видела, что та слегка расстроена. Чем именно — фея не сказала. Она только взяла эту самую ногу — легко, как ложку или чашку! (очень сильная волшебница!) — и понесла ее куда-то, пройдя через дверь туалета. Диана не утерпела и пошла следом за волшебницей, слегка дрожа от страха и восхищаясь своей смелостью. Вдруг фее не понравится, что она за ней следит?! А там какая-нибудь тайная комната, в которой колдовские принадлежности! А еще… а еще какие-нибудь страшные штуки, вроде скелетов, черепов и все такое!

Диана видела страшные сказки — там лесные колдуньи держали взаперти маленьких детей. Может и фея такая же, и только прикидывается доброй? Диана умная, Диана так просто не сдастся!

Но там были только мешки, мешочки, бочки, коробки и всякая такая дребедень. Фея туда вошла, сказала какое-то слово и под потолком загорелась эта странная маленькая, но очень яркая лампочка. Лампочка засияла так, что Диана невольно ойкнула и тут же была обнаружена.

— Ты чего сюда? Ох, и любопытная же ты у меня! — улыбнулась фея — Это моя кладовая. Видишь — мы можем спокойно прожить всю зиму. Тут и мука, и соль, и пряности, и всякие крупы! Бочка меда, и даже сахар есть!

Диана не понимала, что такого в сахаре, и почему фея с таким волнением о нем говорит, но на всякий случай вежливо покивала — да, очень хорошо. Ей сразу стало неинтересно. Что может быть интересного в мешке муки или сушеных овощах? Вот если бы по стенам развешаны скелеты, а по комнате летали летучие мыши — тогда да, интересно. А так — ну кладовая, и кладовая.

— Кстати, раз уж ты здесь — давай-ка быстренько пройдемся по некоторым словам. Я и забыла тебя сюда сводить. Только вначале я тебе дам одеться. На-ка вот, накинь этот тулуп.

Тулуп был гораздо короче обычного тулупа, в котором ходила фея, скорее это была меховая куртка, но Диана в нем все равно утонула. Он был до самого пола и волочился по земле. Фея это заметила, хихикнула, и подхватила Диану на руки — легко, как котенка.

— Я тебя буду носить, и показывать предметы, и называть их. А ты запомнишь.

И они ходили, и фея показывала и называла, пока Диану не сморил сон. Она засопела, прижавшись щекой к упругой груди феи, а та еще долго сидела, покачивая маленькое теплое существо, уснувшее у нее на груди, и улыбалась в пространство, видя то, чего никогда и никто кроме нее не увидит.

***

Спали они рядом на одной кровати. Кахир недовольно поворчал и устроился рядом, на коврике. На рассвете он ткнул Уну холодным носом, а когда она недовольно отмахнулась, хватанул за голую ногу своими зверскими зубищами. Волей-неволей пришлось идти, выпускать его на волю.

За окном уже светало, спать как-то сразу расхотелось, потому подбросив поленьев в печь Уна занялась медитацией и гимнастикой — посидела скрестив ноги и положив руки на колени ладонями вверх — эта поза почему-то называется «Чаша», а потом начала разминаться, не зажигая светильник чтобы не разбудить девочку. Медленно, очень медленно перетекала из позы в позу, проверяя каждый мускул, каждый кусочек кожи, напрягала мышцы, растягивала суставы, принимая все более и более странные, экзотичные позы. У каждой из них было свое название, и Уна его помнила, но названия были не нужны. Она делала это уже много, очень много лет, и ей это нравилось. После гимнастики Уна чувствовала себя обновленной, сильной, свежей! Молодой.

В принципе, она еще не старуха, но по меркам деревенских жителей… точно перестарок. В этом возрасте женщина обычно уже давно замужем и у нее как минимум трое детей, а то и гораздо больше. Деревенские рожают, как кролики, ведь чем больше детей, тем больше шансов семье выжить. Дети потом содержат старых родителей — если те доживают до такой старости, когда уже не могут сами себя обслужить. Так что много детей — шанс выжить еще и престарелым родителям. Здесь не бросают стариков, что Уне когда-то очень понравилось.

Женщины ее возраста обычно выглядят раза в полтора-два старше, чем положено соответственно прожитым годам. И это понятно — тяжелая работа, многочисленные роды, и совсем нередко — грубый муж, которые отравляет жизнь пьянками и скандалами. Уна выглядит гораздо моложе своих лет — здоровый образ жизни, гимнастика, опять же — никогда не рожала. Так что несмотря на то, что все знали — Уна родить не может — на нее заглядывалось много мужиков. Если только не все. Кстати сказать, тот факт, что она не может родить, по мнению Уны их только лишь еще больше возбуждал — раз не может родить, значит, не будет проблем с нечаянной беременностью! Как говорится — сами боги велели пуститься во все тяжкие!

Первое время пришлось трудно — несколько молодых парней и мужиков пришлось как следует отходить дубиной, пока от нее не отстали. Почему это мужчины считают, что если женщина живет одна, в лесу, то она обязательно рада первому попавшемуся мужичонке, норовящему залезть в ее постель?! Почему сразу считают шлюхой?!

Вот когда у нее появился Кахир, тогда ухажеров резко поубавилось. Одного пришлось едва ли не отбивать у пса — он ему чуть мужское достоинство не оторвал. Потом грозился, что убьет пса, а дом подожжет. На что Уна ему твердо заявила, глядя в глаза и шипя сквозь зубы, как змея из норы, что если с псом что-то случится, она, лекарка, сделает так, что он сгниет заживо. С него кусками будет отваливаться мясо, из дырок будет течь гной, и ни один лекарь, даже архимаг, не сможет его вылечить.

Парень поверил. Она умела быть очень убедительной, когда захочет. Уна вылечила бедолагу и отправила домой со здоровым мужским достоинством, но раненой душой. Опасалась потом, что ей на самом деле устроят какую-нибудь пакость, ей и Кахиру (она его от себя не отделяла), но все успокоилось без каких-то лишних проблем.

Уже потом она узнала, что парень начал рассказывать про нее всяческие мерзости в отместку за свой позор. Вроде как она совершенная извращенка, зверица, и спит со своим псом, как с мужем. Потому он и побрезговал с ней переспать, увидев пса в ее постели. А когда лекарка увидела его и поняла, что ее страшная тайна раскрыта — натравила на него псину, и парень едва успел убежать — только штаны ему разорвали.

Уна потом выследила его возле харчевни, зашла вместе с ним внутрь, подошла, и при всех врезала по морде своей неслабой ручкой так, что у парня из носа брызнула кровь. А потом во всеуслышание объявила, что этот подонок, который возвел напраслину на честную женщину, больше не переступит порог ее дома. И не только не переступит — если он подойдет ближе двухсот шагов к ее избушке — ему здорово не поздоровится (она не стала уточнять, как именно не поздоровится). И больше никакого ему лечения, никакой помощи. Пусть хоть сдохнет в мучениях! И сплюнула ему под ноги в знак презрения.

Слух разошелся быстро, кто-то поддержал Уну, кто-то потихоньку злопыхал, именно потихоньку, боясь, как бы лекарка не услышала и не занесла в список неблагонадежных, но в общем и целом большинство ее поддержало. Разве можно рассказывать о женщине такое непотребство?! Ославить ее на весь людской мир! (Мир деревни ограничивался этой деревней и близлежащим городком). Так что рыжий парень стал чем-то вроде изгоя — девки его сторонились (Кому нужен такой болтун?! Завтра и ее грязно ославит!), парни подсмеивались и не любили, ну как же, баба ему морду начистила, да какая баба — тонюсенькая, плюнь на нее, она и переломится! И зря он доказывал, что рука Уны сделана будто из железа, и глаза у нее как у зверя — страшные! Они только лишь больше смеялись и не брали в свои компании. Так он и ушел из деревни — поговаривали, нанялся то ли в охрану караванов, то ли на галеры матросом. В любом случае, Уна не видела его уже несколько лет.

Кстати сказать, этот случай показал, что Уна крепка характером и с ней лучше не связываться. Откажет в услугах — куда потом идти? Пока найдешь лекаря — сдохнешь! Да и берут городские за свои услуги раз в полтора-два больше, чем лесная лекарка. А лечат гораздо хуже — у нее, у лесной-то, еще никто не умирал. Всех спасала! Правда и особо тяжких ран не было, но когда живешь в лесу и не моешься неделями и месяцами, любая рана и царапина на теле может стать последней — загрязнится, загноится, и вот тебе лихорадка и смерть.

Уна думала, вспоминала, улыбалась мыслям, а сама продолжала делать гимнастику — растягивалась, вставала на голову, раскинув ноги, стояла так, держа хрупкое равновесие. А то вдруг вскакивала одним быстрым ловким движением и наносила вихрь ударов невидимой цели, вкладывая в удары всю свою жизненную энергию.

Уже когда на ее смуглой, побелевшей на севере коже выступили бисеринки пота, она почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Закончив упражнение, Уна повернулась к кровати и уперлась взглядом в широко раскрытые темные глаза девочки.

— Вот и хорошо, что ты проснулась! — сказала она, и поманила девочку пальцем — Иди сюда! Ну?! Давай, иди сюда!

Девочка неохотно вылезла из постели, стараясь не смотреть на Уну, и та усмехнулась — да, девчонка из каких-то совсем диких краев. Оттуда, где обнаженное тело «табу». Или же семья у нее была такая странная. Уна пока не стала спрашивать ее о семье, о матери — попозже, когда девочка привыкнет и перестанет бояться. Захочет — сама расскажет. А не захочет… Уна все равно узнает — постепенно, по крошке выуживая из нее все сведения. Уна умеет это делать.

— Садись вот так! — она приняла позу «Чаша», садясь на пол, скрестив ноги и опустив на колени расслабленные руки — Эта поза называется «Чаша». С нее начинаются все занятия. Ты должна сидеть прямо, держа спину ровно и прикрыв глаза. Ты должна в этой позе прочувствовать весь мир, стать с ним единой, почувствовать, как через тебя проходят энергетические потоки. Они должны тебя омыть, возродить твое тело, зарядить его энергией!

Конечно же, девочка сейчас ничего не поймет. Но запомнит. Если она удачно сделала снадобье, то оно будет действовать еще пару суток, или сутки — на худой конец. А Уна старалась — столько влила в снадобье магии, что сама тому удивилась. С душой делала! Давно не видела такого прозрачного и с такой интенсивностью светящегося напитка! Чем он прозрачнее, тем эффективнее сработала магия, и тем дольше будет действовать напиток. Это написано во всех трактатах, посвященных данному колдовству.

— Вот так, молодец — похвалила Уна девочку — Вообще-то надо заниматься обнаженной, одежда мешает единению с миром, но в этот раз пусть будет так (девочка была одета в трусики и в ее смешную короткую рубашку, которую она называла «майка». Выбрось из головы все мысли, оставь только одну: «Я растворяюсь в пространстве! Меня нет! Я облачко! Я пар, который развеет ветер! Я дуновение ветерка, который бежит по миру, принося запах моря и шелест листвы! Меня нет! Я растворилась в пространстве!»

Нет, конечно же, сразу она не сможет отрешиться от сущего. Чтобы научиться это делать, Уна потратила месяца два, или три. Это теперь она входит в транс мгновенно, и может не выходя из транса совершать различные действия — например, драться так, как не может драться обычный человек. В трансе она не чувствует боли, ее сила увеличивается, как и скорость, и в трансе Уна совершенно не чувствует усталости. Вот только потом… не чувствовать усталости — это не означает «не уставать». Потом ты валишься, как подрубленная — после того как выйдешь из транса, в котором истязала свое тело запредельными нагрузками, и на долгие-долгие часы становишься беззащитной, слабой, ни на что не годной.

Научится. Впереди у них годы. Уна научит ее всему, что умеет сама. Надо же хоть кому-то передать свои знания? Ради чего училась? Ради чего думала? Ради чего избежала смерти, не погибла, как вся семья?

Кстати сказать, до того, как нашла девочку, как-то и не задумывалась на эту тему. Передать знания, оставить после себя память — и мысли такой не было. Просто жила и радовалась тому, что жива. И тому, что счастливо избежала смерти, обыграв десятки хитрых, умных и безжалостных людей. Жила себе, и жила — без будущего и прошлого. Одним настоящим, которое вполне ее, Уну, устраивало.

— А теперь запоминай позы, и порядок, по которому их надо принимать. Вот эта поза «Журавль», птица такая — ты должна стоять и держать равновесие на одной ноге, руки раскинуты в стороны, лицо смотрит вверх… Тише, тише! Не ушиблась? Все не так просто, да. Вот так, еще раз — смотри! Вот я стою, держу равновесие. Это же легко, правда! Ага… видишь, уже получается. А теперь — поза называется «Цветок». Она похожа на позу «Журавль», но немного другая…

Уна прошлась по всем позам, и Диана вполне сносно их запомнила. А потом попросилась в туалет, и Уна выругала себя за невнимательность. Это же дитя, дети не могут терпеть! Да и зачем терпеть — если хочешь? Тем более что девчонка со сна… Следующий раз заранее запустит ее в туалет, и только потом займутся с ней гимнастикой. Попробуй-ка воссоединиться с миром, если тебе хочется помочиться до самого что ни на есть конфуза.

Когда занимаешься практиками, ты должен не испытывать телесных страданий или каких-то телесных неудобств. Иначе все будет отвлекать и ничего дельного не выйдет! Кроме того, что выходить в этот момент из тебя точно не должно — здесь, и сейчас.

***

Диана сквозь сон услышала дыхание и легкий топот босых ног. Она приоткрыла глаза, и в полумраке на фоне окна, из которого в избу падали первые несмелые лучи солнца, увидела тонкую, гибкую фигуру, которая закручивалась и извивалась в немыслимых, невиданных Дианой позах.

Вначале Диана не поняла, кто это такой, даже немного испугалась, но человек повернул голову и девочка узнала фею! А фея была прекрасна. Она была одновременно похожа и на молоденькую девочку, и на взрослую женщину. Как у взрослой, у нее были груди с большими коричневыми сосками, а еще — на спине обнаружился какой-то цветной рисунок. Какие-то узоры, сплетенные из цветных линий. Такое у девочек не бывает, только у тетенек.

А на девочку она была похожа потому, что… худенькая и стройная. А еще — на ее теле совсем не было волос, как у маленькой девочки. Диана видела Злую Маму голой, и не раз, так у той были волосы на теле. А у феи — нет. Наверное потому, что это фея! Фея же не может быть волосатой! Так не бывает!

Фея была невероятно красива! Как модель из телевизора! Как самая красивая из спортсменок! Длинные ноги! Тонкая талия! Упругие груди! Диана хотела бы так выглядеть, когда станет тетенькой. Тогда ее точно бы полюбили все мужчины. Злую маму не любят, она сама не раз об этом говорила, только в постель с ней запрыгнуть хотят, а вот Диану бы любили. И не обижали. Разве можно обидеть такую красавицу? С такой, как у феи фигурой и таким красивым лицом?

— Ну что, проснулась! — обернулась фея, и Диане стало не по себе. Нехорошо подглядывать! Злая мама как-то поймала ее за подглядыванием, и потом долго ругала и била. Называла извращенкой (Диана не знает, что это такое, но наверное плохое слово), говорила, что девчонка испортила ей жизнь. И потому маму никто не любит. Вот Диана и запомнила про маму. А так-то она ничего особого не разглядела — дядя Гена лежал с мамой в постели, и похоже что душил маму, и она сильно стонала от боли (Диана ее даже пожалела — больно, наверное!). Но до конца не придушил. Выжила мама.

А потом фея позвала Диану к себе, и девочка пошла. Ей было стыдно идти в одних трусиках и маечке, но фея еще и поругала, что она их не сняла. Сказала, что заниматься надо голенькой. Странная она, эта фея. Но хорошая.

И было забавно — Диана принимала позы, и это было довольно-таки весело. Вначале она даже упала на пол, но совсем не больно — даже смешно. А после уже не падала — Диана вообще-то ловкая! Просто немного неуклюжая. Вот!

Глава 4

Следующие два с половиной дня прошли как в тумане. Уна даже слегка приустала. С утра они с Дианой занимались гимнастикой (теперь девочка совсем перестала стесняться, доверяя своей… неизвестно, кем она считала Уну), потом завтракали, и снова наваливались на учебу с перерывом на обед и ужин. И так до тех пор, пока Диана не падала, сморенная усталостью и перегрузкой знаниями.

Надо отдать должное девочке, ученицей она оказалась в высшей степени прилежной, трудолюбивой и выносливой. В ее хрупком на вид худеньком тельце как оказалось, таился громаднейший запас выносливости, позволявший ей терпеть такие нагрузки, от которых и взрослый человек давно бы свалился и не просыпался не меньше недели. Вероятно, ее предыдущая жизнь научила терпеть лишения, потому нынешние «страдания» были для нее совсем даже нипочем. Тем более что Диана с явным удовольствием воспринимала знания, которые запихивала в нее Уна. За два дня они умудрились с ней изучить всеобщий язык, да не просто изучить, а еще и научить Диану грамоте! Теперь она могла писать и читать — если бы было чего читать.

Уна сохранила пару трактатов по лекарственным травам в походном варианте — маленькие книжки, которые могут влезть в небольшой заплечный мешок, но больше книг у нее не было. Обычные книги очень велики по размеру, а эти две она взяла с собой просто как память о счастливой жизни, которую она вела во дворце. Книги были размером чуть больше ладони и написаны мелким почерком писца, так что много места не занимали и весили всего ничего. Купить другие книги Уна не могла. По нескольким причинам: во-первых потому, что в селе книги и даром никому не нужны, и уж тем более за деньги — лесорубы не какие-то там книгочеи, они делом занимаются — рубят элитный лес и продают его в город. Так что книг в селе не найдешь.

Во-вторых, потому, что хорошие… да любые книги стоят таких денег, что на каждую Уна должна работать полгода, а то и год! Это тебе не во дворце — пошел к книжной лавке, выбрал книгу, достал из кошеля золотой или два, и оплатил, не думая о том, что будешь есть завтра или через неделю. Книги — это для богатых и знатных, для нищеты вроде Уны… да собственно ничего для нищеты вроде Уны. Знания, а значит и книги принадлежат знати.

Честно сказать, раньше Уна даже и не представляла, насколько велико расслоение общества, и насколько бедны самые его что ни на есть низы. Как можно прожить на один золотой в год семьей из десяти человек?! А ведь можно. Не очень сытно, не очень радостно, но можно. А она, Уна, золотой и за деньги-то не считала. Так… купить пару новых кружевных трусиков и ночную рубашку с вышивкой. Да и то — скорее всего не хватит. Вернее, хватит, но не на самые лучшие. А она привыкла к белью высшего разряда.

У нее сохранились трусики из того, счастливого времени. Одни, единственные. Шелковые, прозрачные, с вышивкой, которая меняет свой цвет в зависимости от настроения и самочувствия хозяйки. Уна иногда доставала их из сундучка, разглядывала, грустно улыбаясь прикладывала к щеке, вдыхая тонкий аромат магией впечатанных в эти трусики южных пряных духов, и укладывала назад, на их теперешнее место. Эти трусики стоили годового дохода крестьянской семьи, и только взяв их в руки понимаешь, насколько счастливо и богато некогда она жила.

То же самое — ночная рубашка и старое, кое-где заштопанное платье, в котором она бежала из охваченного бунтом города. Уже когда Уна была за пределами своих покоев, таща за плечами набитый самым необходимым вещевой мешок, ее настиг один из гвардейцев, участвующих в бунте. Она знала его, это был Хелег, который вечно сально разглядывал ее зад, когда Уна проходила мимо, и облизывал губы, как собака на жирный, мясистый мосол. Когда все началось, и гвардейцы бросились на штурм королевский покоев, сминая заслон из тонкой цепочки преданных королю телохранителей, Хелег бросился не на короля, а побежал разыскивать Уну, и настиг ее как раз в самый интересный момент, как стрела утку на взлете. На свою беду. Он только лишь успел протянуть к ней руки, как ее небольшая, но очень твердая рука врезалась ему в нос так, что тот хрустнул и лег набок. И тогда заливающийся кровью Хелег взревел и выхватил кинжал.

Лезвие прошло по коже, слегка ее надрезав ее вдоль ребра, зато нож Уны, который всегда висел у нее на шее, изображая экзотическое украшение (подарок мастера Кана), вспорол ему сонную артерию, после чего Хелегу оставалось жить секунд пять, не больше. Вот он, этот нож — кажущийся игрушечным. Если сунуть его в ножны — просто недлинный стерженек с узорами, украшенный мелкими камнями. Дергаешь, нажав на кнопочку стопора, и вот у тебя в кулаке между пальцами грозное оружие, которым можно не только располосовать кожу, но и убить наповал — если знаешь, как бить, и куда. А если лезвие еще и отравить хорошим, быстродействующим ядом… Идеальное оружие для женщины. И незаметное, и эффективное. Опять же — для женщины, которая умеет им пользоваться. Уна умела.

Потом она ушла из дворца, смешавшись с толпой любопытных на дворцовой площади. В лицо ее никто не знал — она практически не бывала на официальных церемониях, балы вообще презирала. Любимым развлечением для нее было тайно выбраться из дворца и попасть на какой-нибудь городской праздник — просто как обычной горожанке. Танцевать с городскими парнями, а при взаимной симпатии… и с продолжением. Нужно же девушке иметь хоть какую-то отдушину!

И это тоже помогло ей спастись в тот роковой день. Если бы она не бывала в народе, если бы не знала, как следует говорить с простыми людьми, каких правил и обычаев придерживаться — ее раскрыли бы в первые же минуты бегства. Но она знала и умела. И потому прежде чем на нее объявили розыск — уже выбралась из города с первым попавшимся купеческим караваном, идущим на север. И это был осознанный выбор — на севере ее будут искать меньше всего. Ведь куда должна отправиться принцесса южного королевства Левант, где никогда не бывает зимы? Конечно же, на юг! Она же неженка, она не может переносить лютые северные холода!

Смешные… она купалась в пруду даже в зимний сезон дождей, когда температура опускается так, что во дворцах ставят жаровни, а люди кутаются в длинные теплые плащи. Да, такой зимы — с морозами и замерзшими реками — в Леванте нет. Но попробуй-ка, постой хотя бы пять минут под проливным ледяным дождем, да под порывами шквалистого ветра! Небось сразу предпочтешь толстый тулуп и мороз, от которого слипаются ресницы, а пар изо рта шелестит, опадая маленькими снежинками.

Все, что Уна унесла на себе в тот день — она сохранила. Просто так, для памяти. Чтобы положить в сундук и редко-редко доставать, вспоминая прошлое в минуты слабости и тоски. Никому на всем свете она не могла открыться, не могла рассказать о себе правду. Ни редким любовникам, ни людям, которые ей нравились, и с которыми она подружилась. Люди слабы, люди не держат слова. Бесполезно просить их умолчать о какой-то тайне — знают двое, знает и весь мир. А Уна еще хотела пожить. Нравилось ей это занятие!

Теперь она одевалась и жила так, как живут люди севера. Трусики на ней были хоть и с кружавчиками, но довольно-таки простые, и никаких экзотических узоров, и тем более магии. Платья самые простые, домотканые, льняные — и для здоровья полезно, и дешево, ведь все здесь свое. Здесь ткут, здесь и шьют. Если не в Шантале, так в Шпицене — есть все.

Шанталь довольно-таки большое селение, в котором есть две лесопилки, два цеха по изготовлению мебели и всяческих изделий из дерева, есть ткацкое производство и небольшая швейная мастерская. При швейной мастерской — лавка, в которой можно купить начиная с носков и трусиков, и заканчивая платьями и штанами. Тут же тебе подгонят по фигуре — за сущие медные солы.

Тут же можно купить и пуговицы, и нитки, и все, что нужно для домашнего мелкого ремонта одежды. Хозяин — мастер Рутер — огромный бородатый человек с торчащим пузом, которое его ничуть не портило. Он был одним из тех, кому очень нравилась Уна, и как она подозревала — не только лишь как приятная девушка, годящаяся ему в дочки. Но он никогда не позволял себе двусмысленных намеков — у него старшая дочка по возрасту такая же, как Уна, да и жена мастера слыла женщиной с тяжелым характером, и мастер (опять же по слухам) побаивался ее тяжелой руки. И это притом, что женушка Рутера была на голову его ниже (даже чуть ниже Уны), и весила в три раза меньше.

Вот правильно некогда сказал ей мастер Кан: «Боец силен не только телом, но духом!» Духа у матушки Сильвии хватало на десятерых мужиков. Кстати, к Уне она тоже относилась очень хорошо и не раз приглашала попить чаю с домашними плюшками, сетуя на то, что девушка очень худа, а худых девушек парни не очень-то и любят. Спорный вопрос, тем более что Сильвия сама не отличалась большим объемом плоти, но Уна с ней не спорила, поддакивала, да и уписывала за обе щеки сдобные лепешки с медом и пирожки с лесной ягодой. Зачем спорить с хорошим человеком, особенно если он никак не желает воспринимать твои аргументы.

Для всех вокруг Уна была сиротой, которая пришла с юга, спасаясь от эпидемии черной лихорадки — тогда на самом деле в одной из провинций Королевства разразилась дичайшая эпидемия проклятой болезни, сводившей под корень целые деревни, а иногда и большие города. Эпидемия прекратилась так, как она всегда и начиналась — абсолютно неожиданно, но жители этой провинции разбрелись по всему Миру, боясь возвращаться туда, где только что гуляла и резвилась черная смерть. Здешний люд ничего не знал о заразе, о том, как опасны носители этой пакости, а Уна не спешила рассказать им о том, что надо бояться чужаков, которые пришли к ним из тех страшных мест. По ее версии — она была дочерью тамошней лекарки, которая научила дочь всему, чему могла научить. И когда мать умерла во время эпидемии, самоотверженно спасая больных, дочь Уна, не будь дурой, «сделала ноги» из того нехорошего места. Вот так она и оказалась здесь, рядом с Шанталем.

Вообще-то она шла сюда целенаправленно — узнала, что возле Шанталя в лесу проживает старая лекарка, у которой нет детей и наследников, и собиралась предложить той свои услуги — или войти в долю, или работать на нее, получая жилье, питание и жалованье — нормальная практика у всех лекарей и магов. Но когда Уна пришла в Шанталь, отправившись в него с купеческим караваном, оказалось, что лекарка недавно, на днях померла, и все ее имущество, все вещи оказались в распоряжении местного Главы поселения. Вещи, что получше, вроде серебряных ложек-вилок и всего такого Глава конечно же прихватил себе. Остальное он собирался пустить на аукцион, чтобы выручить для общины горсточку серебра и горсточку меди меди. Хотя и очень сомневался, что выручит за эту дребедень хотя бы пару-тройку серебряных монет. Большинство вещей старухи представляли из себя крепкое, но никому не нужное барахло, рухлядь, нужную только беднякам самого низкого уровня.

Мебель — тут вообще полный что называется провал. Кроме стульев и скамей забрать оттуда было нечего — стол сделан на месте, на века, и был такого размера, что вытащить не сломав, или не распилив его не было никакой возможности.

То же самое касалось шкафа для снадобий с его многочисленными ящичками. Во-первых, он никому такой не нужен.

Во-вторых, если бы понадобился — попробуй, разбери его, когда он склеен специальным клеем и встроен в избу так, что казалось — он врос в эти потемневшие, отполированные руками строителей тяжелые бревна.

В общем — имущество вроде есть, а вроде его и нет. Охотников купить его не находилось. Если только со всем домом. Но и на дом тоже желающих не нашлось.

Скорее всего, все закончилось бы тем, что лесорубы, которые шляются туда-сюда по дорогам, подожгли бы избу по пьяному делу, и вместо избы — круг из угольев и лесная поляна, заросшая орешником и крапивой.

И тут явилась она, Уна, и предложила выкупить избу за два серебряных секунда вместе со всем содержимым. Она поселится в избе и будет лечить людей как прежняя лекарка.

Глава поселения вначале отнесся к Уне настороженно — что за лекарка из какой-то там девчонки? Тем более что выглядит она сущей пигалицей. Но Уна практически на пальцах ему доказала выгоду и для поселения, и для главы лично — которому сверх двух секундов она добавит еще один, из рук в руки, без купчей. А еще — будет лечить его семью за половину цены.

В общем, после совсем недолгого и бесполезного торга (пройдоха пытался еще накинуть цену) — они пришли к соглашению, и скоро Уна ехала в свой дом на телеге, закупив в лавке самого необходимого на первое время.

С тех пор прошло много времени, и Уна вжилась в роль сельской лекарки так, что никто наверное и не помнил, что она появилась здесь ниоткуда, и на самом деле звать ее Уна или как-то иначе — никто по большому счету и не знает.

Сделку закрепили у стряпчего в Шпицене, довольно-таки большом городке на юг от Шанталя, стоящем на берегу полноводной судоходной реки Орона, печать заверили каплей крови Уны, так что теперь легко было определить, что именно Уна владеет этим самым домом и прилегающим к нему большим участком — и никто иной.

Этой каплей крови (старое-престарое волшебство!) документ привязывался к конкретному человеку, а не к его имени, как бы он не назвался в дальнейшем, красный сургуч для этого дела продается в любой лавке любого мага, торгующего магическими товарами, начиная от ингредиентов для снадобий, и заканчивая магическими светильниками и красным сургучом.

Оплачивать оформление пришлось Уне — так договорились сразу. И это обошлось еще в один секунд серебра — неважно, за сколько она купила дом, важно заплатить те деньги, что положено платить по закону. Тут и налог за сделку, и оплата работы стряпчего, и стоимость красного сургуча. Зато теперь нет никаких сомнений о праве собственности — стоит Уне поднести палец к сургучу — над свитком из тонкой кожи сразу же возникает образ Уны и сургуч начинает светиться приятным белым светом. Если бы не она была владельцем — подноси палец, или не подноси — сургуч остался бы нашлепкой мертвого красного камня.

Уна считала, что того, кто придумал такой способ закрепления сделок нужно увековечить в камне и расставить его статуи по всем городам Мира. Настолько это важное и дельное колдовство.

Само собой, перед сделкой Уна попросила отвезти ее к дому и как следует все осмотрела. И осталась довольна — изба, пусть и однокомнатная, впечатляла своей основательностью и даже красотой. Бревна — огромные, в два обхвата — были пригнаны так плотно, что им наверное не требовалась и шпаклевка. Печь, каких тут было мало — тоже удивляла своей основательностью, и на ней можно было даже спать! Такие печи раньше клал один мастер, ныне ушедший из жизни, и они отличались долговечностью, низким потреблением топлива и большой практичностью — и согреться, и пищу приготовить, и лежанка для больных костей.

Была и большая кладовая, и коридор перед входом, и даже теплый туалет — не нужно выходить наружу чтобы справить нужду. Потом убрал бадейку с нечистотами, вылил подальше под кустик, и все, дома снова чисто.

Окна не большие, и не маленькие, чердак такой, что в нем можно спокойно устроить еще одну комнату — если понадобится. А стол какой! А шкаф для снадобий!

В общем — Уне все понравилось, и с легким сердцем девушка заключила сделку. И начала свою новую жизнь.

Уна улыбнулась, погладила свиток с купчей на дом, вздохнула, закрыла крышку сундука. Этот сундук купила после того, как приобрела дом. И много чего еще купила. Все-таки Глава, а может и еще кто — неплохо так почистили закрома старой лекарки. Пришлось покупать необходимое, а первое время жить с тем, что есть — без особых изысков. Даже бочку для мытья и то купила сама Уна. Она не переносила нечистоты тела и старалась каждый день обтираться мокрой тряпкой, а раз в неделю отпариваться в бочке с горячей водой.

Закрыла сундук на ключ, сунула ключ под лавку, там было углубление — что-то вроде тайника. Встала с колен, пошла к столу, где болтая ногами сидела, и что-то мяукала себе под нос ушедшая в работу Диана. Девочка взяла мелок и что-то рисовала на доске для уроков, невесть как приблудившейся в доме старой лекарки, и на которую не позарились рачительные деревенские жители. Уна нашла доску в туалете — ей закрывали дырку над бадейкой с нечистотами. Вот и пригодилась доска для правильного дела.

Уна посмотрела на то, что нарисовала Диана, и немало удивилась — как оказалось, кроха очень неплохо рисовала! Она изобразила дома — если это были дома — улицу, на которой находились странные предметы с колесами (если это колеса!), и шли люди. Много людей! А в центре — женщина, которая вела за руку маленькую девочку, и даже не вела, а тащила — ноги девочки волочились по земле, оставляя на ней длинную черту.

«Да у девочки талант!» — подумала Уна и осторожно погладила Диану по волосам, стараясь не трогать макушку. По старым повериям на макушке у каждого ребенка сидит маленький Хранитель, который оберегает ее от бед. А когда гладят по макушке, то его сбрасывают, и он не может исполнять свои обязанности. А еще — может рассердиться, и улетит. И тогда с ребенком случится беда. Так что лучше макушку не трогать.

Диана сидела хмурая — брови сведены, губы сжаты в полоску. Смотрит на картинку так, будто это не картинка, а… сценка из жизни!

Точно! Это сцена из жизни! А вот эта маленькая, которую волокут — она сама! А это… ее мать?! Наверное…

Уна пододвинула стул, присела рядом обняла Диану за плечи, прижала к себе. Девочка была очень напряжена, но Уна погладила ее по спинке, по шейке, и Диана расслабилась, лицо ее стало умиротворенным и совсем-совсем детским. Так они сидели некоторое время, а потом Уна спросила:

— Расскажешь мне? Откуда ты пришла, и что это за женщина, которая тебя тащит…

Диана заметно вздрогнула, снова напряглась, но Уна поспешно сказала:

— Если не хочешь, можешь не говорить! Если тебе неприятно! Когда-нибудь расскажешь! Если захочешь! Но лучше расскажи сейчас, тебе будет легче. Я вот что тебе скажу — ты никогда, никогда больше туда не вернешься! Ты будешь жить со мной, и я никогда не дам тебя в обиду!

— Н-н-никогда? — с надеждой спросила Диана, поднимая к Уне лицо с дорожками слез — А Кархил будет?

— Будет! — торжественно ответила Уна, и голос ее не дрогнул — Конечно же будет! Как нам без Кархила?! Он же наш друг!

— Т-т-ты не отдавай меня, л-л-ладно? — попросила Диана, прижимаясь к женщине, платье которой сбоку уже промокло от слез — Она м-м-меня убьет! Она м-м-меня хотела у-у-убить, н-но д-д-дядька не дал!

«У девочки большие проблемы с речью!» — в который уже раз с замиранием сердца констатировала Уна — «Надо лечить!»

— Кто эта женщина? — мягко спросила Уна, и не была удивлена, услышав ответ. Чего-то подобного она и ожидала.

— Это м-м-мама. Злая м-мама — ответила девочка — Она м-м-меня не хотела, я родилась. Она хотела сделать а-а-аборт, но у нее не получилось. А п-п-получилась я.

— Что такое «аборт»? — спросила Уна, уже собственно догадавшаяся, что это такое.

— Э-э-это когда м-м-мамы не х-х-хотят ребеночка, они идут к л-л-лекарю, и тот д-д-делает, чтобы ребеночка н-н-не б-б-было.

Уна закусила губу. Она все поняла. Все-все! И то, почему на Диане так много шрамов. И то, почему она боится резких движений. И почему она заикается. И ей очень, очень захотелось сделать так, чтобы «Злая мама» умерла. И не просто умерла, а как-нибудь мучительно, страшно! Чтобы дергалась на колу и умирала сутки, двое, трое! Женщины мечтают о ребенке, как о величайшем сокровище, главном сокровище в мире! И не могут его иметь. А этой твари боги послали замечательную, красивую, умненькую девочку, и она истязала ее так, как истязают самые настоящие палачи!

Через час Уна уже знала практически все, что хотела знать на первых порах. И пусть это был другой мир, не тот, в котором живет Уна — какая разница, в самом-то деле? И в этом мире, и в другом — живут люди. Хорошие, добрые, злые и равнодушные, злодеи и герои, и неважно, что в одном мире люди ездят на лошадях, а в другом на железных повозках. Ничего не меняется. Злодеи остаются злодеями, а люди — людьми. Да, жаль, что она не может добраться до этой твари! Уна сделала бы так, чтобы та мучилась до конца жизни и умерла в мучениях! И наплевать на этику лекарей — злодеев нужно карать! И кара эта должна быть страшнее, чем совершенные ими преступления!

А когда успокоилась, стала расспрашивать Диану о ее мире. И немало подивилась. Девочка не умеет врать, так что рассказы о железных птицах, летающих по воздуху и вмещающих много-много людей (надо поучить Диану счету!) ее просто поразили. Она даже переспросила — может это были драконы? Но Диана сразу пресекла ее подозрения — нет, драконов она знает. Драконы живые, они в сказках живут. А это — самолеты. Самолеты делают люди на заводах. А потом их водят летчики, и люди покупают билеты, чтобы лететь на самолетах.

Все разложила по полочкам — умная девочка! И на удивление много знающая. Как сказала Диана — все, что она знает, узнала из волшебного ящичка, который называется «телевизор». Там и сказки, там и фильмы, и песни. Рассказывают о других странах, о мире, обо всем на свете — только смотри и слушай. И она смотрела и слушала. А ум Дианы пытливый, любопытный, память великолепная — вот и наслушалась, сама того не осознавая запомнила все. А снадобье, которое Уна приготовила, вытащила эту самую память. Все, что Диана видела и слышала, она помнила так, будто видела и слышала это пять минут назад. Очень интересный эффект! Уна о таком никогда не слышала. Впрочем — она не так уж и много работала со снадобьем Памяти.

***

Диане давно не было так хорошо. Вернее — никогда не было! Она ела, пила, спала, обнималась с Кахиром, разговаривала с феей, снова ела и пила, и снова разговаривала. Разве это плохо? Только не хватало телевизора — мультики посмотреть, или кино. Правда в фильмах Диана почти ничего не понимала, но все равно интересно.

Но скоро и телевизор забылся — не до него было. Фея не ругалась, не била Диану, но так строго иногда смотрела, что Диана ее даже немного боялась и делала все, что та скажет. Да и не хотелось обижать такую замечательную фею! Красавицу! Умную, как… как… учительница! Диана видела учителей в фильмах, и все они были ужасно умными. Вот как Уна! Нет, Уна все равно умнее. Умнее ее точно никого нет!

Уна научила ее говорить на фейском языке, писать и читать! И всего за два дня! Да, Диана теперь знает — что такое два, и три, и четыре! Фея ее очень хвалила! Очень! Сказала, что Такой умной девочки нет больше во всем мире! И даже она, Уна, в ее возрасте не была такой умной. Приятно, да… Диану никто и никогда не хвалил, и ей было очень приятно.

Через три дня, на четвертый, Уна дала Диане позавтракать, подняв ее на рассвете, и сказала:

— Девочка моя! Мне сейчас нужно сходить очень далеко, в село. Когда я уйду, ты запрешь дверь на засов — я тебя учила, как запирать — и ты не откроешь никому, кроме меня и Кахира. Поняла?

— А к-как я у-узнаю, что э-это ты, или К-кахир? — Диана даже сама удивилась, какая она умная — В-вдруг это ч-чудовище, и оно скажет: «О-открой, Д-диана! Э-это я, Уна!» Я о-открою, а оно м-меня с-сожрет!

— Во-первых, чудовищ здесь нет — серьезно заметила Уна — Бояться тебе надо только чужих людей. И никому из чужих не открывать. Люди бывают очень плохие, и могут сделать тебе плохо.

— К-к-как Злая м-мама?

— Гораздо хуже! Много хуже!

— А м-мне к-кажется, х-хуже н-некуда… — вздохнула Диана, но спорить с Уной не стала. Зачем обижать фею?

— Поверь мне, деточка — много хуже — тоже вздохнула женщина, и глаза ее затуманились. Она помолчала и деловито добавила — Кахира ты узнаешь, он обычно скребется в дверь, а когда долго не открываешь — гавкает. Уж по голосу ты его точно узнаешь. Ведь узнаешь?

— У-у-узнаю! — закивала Диана.

— А когда я приду, то… то скажу тебе через дверь тайное слово. Такое, которое никто больше здесь не знает. Телевизор!

— Т-т-телевизор! — восторженно хихикнула Диана — Д-да!

— Если придет кто-то из взрослых и станет спрашивать лекарицу, скажешь, не открывая дверей, что ее нет, что я приду к вечеру. Поняла? Никому не открывай!

Фея замолчала, и посмотрела в глаза Диане, которая вообще-то немного расстроилась. Целый день одной! И никакого телевизора! Хотя с другой стороны… можно рисовать! Можно петь! Можно покушать и поспать. Чем плохо?

— Не расстраивайся — улыбнулась фея, и от ее улыбки Диане стало гораздо веселее — Я быстро! Туда-сюда, куплю тебе белье, одежду, валенки и всякое такое. Будем с тобой на улице гулять! По лесу походим! На речку сходим! Хочешь ведь?

— Да-а-а! Д-а-а, ха-ачу-у! — запрыгала на месте и нараспев закричала Диана, и вдруг поняла — она сейчас сказала не заикаясь!

— О как! — кивнула Уна, которое тоже это заметила — приду, и мы с тобой этим займемся. Или знаешь, что… пока меня не будет, я тебя попрошу вот что сделать — давай ты будешь заниматься сама?

— К-как з-з-заниматься? — выдавила из себя Диана.

— Будешь ходить по дому и петь песенки. Увидела кадушку — поешь: при-и-ивет ка-а-адушка-а-а! Увидела стол — поешь: здра-а-авству-у-уй сто-о-ол! Поняла?

Диана закивала и хихикнула — ей показалось очень смешным здороваться со столом и кадушкой! Но раз фея просит — почему бы и нет?

— Только обещай мне, что выполнишь, будешь петь, ладно? — фея присела на корточки рядом с Дианой, и поцеловала ее в щеку. Диана посмотрела в глаза феи и не говоря ничего мелко закивала. Мол, сделаю, да! И она знала, что сделает. Фею обманывать нельзя. Фея все равно узнает, если Диана ее обманет. И тогда расстроится и обидится на Диану. А Диана не хочет, чтобы фея расстраивалась, она ведь очень хорошая! Как настоящая мама! А маму расстраивать нехорошо. Неправильно!

Уна быстро собралась, надев короткий полушубок, как она сказала — чтобы быстро идти, длинный путается в ногах, закинула за плечи пустой вещмешок, и взяв Диану за талию подняла ее, и поцеловав в лоб строго сказала:

— Будь умной девочкой, не скучай и много пой! Знаешь, зачем? (Диана помотала головой) Затем, что когда ты поешь — не заикаешься. Разве не заметила? Будешь теперь все время петь, и твое заикание исчезнет. Будешь нормально говорить. Скоро!

Диана не поверила фее, но спорить не стала. С взрослыми спорить нельзя, даже с доброй феей. Но сама идея попеть ей понравилась. Она всегда любила петь, только этого делать было нельзя — мама придет и побьет. Нельзя кричать, нельзя петь, нельзя греметь чашками и кастрюлями. Надо сидеть и тихо смотреть телевизор, не выходя из кухни. И лучше всего смотреть его в наушниках. Наушники мама ей дала. Сломанные, они плохо держались, но все-таки работали.

Фея оглянулась на пороге, махнула рукой и дверь, впустив клуб морозного пара, закрылась, чтобы оставить Диану одну.

***

Первое время не было скучно. Диана рисовала, смотрела на нарисованное, придумывала рисованным людям имена, истории, которые с ними случились, пела. Да-да, пела! «Я маленькая дево-о-очка и я иду-у… иду-у!» «Я ба-альшая тео-отенькаа! Несу-у… яа-а… апельси-и-ины-ы!» Почему апельсины? Да кто знает, почему она несет апельсины! Хочет она апельсинов! Козляткам несет! «Ребяа-атушки… вот ва-ам апельси-и-инушки!»

Диане так понравилось про апельсины козлятушкам, что она запрыгала по комнате и заблеяла, пристроив к голове рожки. Потом встала на голову и руки, как фея Уна. Постояла. Было неудобно, и смешно. И зачем она все это делает? И ее заставляет… Да еще и раздетой! И сама голая скачет! Смешная такая! Но красивая. Очень красивая! Может потому и такая красивая, что скачет? Диана тоже хочет быть красивой. И тоже будет скакать! Вот так! Вот так!

Она поскакала на одной ножке в одну сторону, потом в другую. Затем легла на коврик и стала смотреть в потолок. Лежать на полу было совсем не холодно, только скучно, и… незаметно Диана уснула.

Проснулась от того, что сильно захотела пи-пи. Ей даже приснилось, как она идет в туалет и присаживается на смешной такой стул. Нет, так-то он не хуже унитаза, даже забавный! Но уж больно высокий. Диана маленькая, ей трудно на него влезать.

Сходила в туалет, захотела поесть. Фея Уна оставила хлеб и похлебку в печи — вкусную похлебку, мясную! Она сама почему-то не ест мясо. Диана спросила ее — почему? Уна только улыбнулась и не ответила. А потом сказала, что расскажет попозже. И что сейчас Диане надо много кушать, чтобы стать толстенькой и сильной.

Диана не хочет быть толстенькой! Она видела толстенькую девочку, которая шла по улице! Девочка пыхтела и была похожа на поросенка. И мама у нее такая же. И бабушка. Они все были мокрые от пота и неприятные. От них плохо пахло. Зачем быть толстенькой? А вот сильной — да! Диана хочет быть сильной! Очень сильной! Чтобы ни один враг ее не смог победить! А она всех победила! И защитила! Чтобы никто из детишек больше не плакал, никто не мог их обидеть! Ни злые мамы, ни злые папы. И злые дядьки с тетьками — тоже. И чудовища всякие. И волки за бочок не хватали. И крокодилы не кусали!

Диана так озаботилась тем, что надо нарисовать всех врагов, которых она победит, что отставила кастрюлю с похлебкой и побежала к черной доске. Рисовала увлеченно, долго — изобразила себя, которая стоит посредине, с огромными такими кулачищами — такими огромными, как… как… как топор, которым колет дрова Уна! Он такой огромный, что Диана его не может даже поднять! А фея машет им так же легко, как Диана мелком! Уна сильная! Ее никто не может победить!

Вокруг себя на доске изобразила поверженных врагов — и волков, и злых дядек с тетьками, а если не получалось изобразить все в точности, писала рядом: «Злой волк» — и вела стрелку к трупу волка. Одна тетька получилась похожей на раздувшуюся морковку с тонкими ножками, и Диана хотела ее стереть. Но потом передумала (почему бы злой тетьке не быть уродливой?) и тоже написала: «Злая тетька» — и стрелочку.

Наконец, все поверженные враги были увековечены, и Диана с удовлетворением осмотрела произведение своих рук. Хорошо! Надо будет показать фее! Ей точно понравится.

И тут же Диана вспомнила, что так и не поела. Она отнесла доску в угол, прислонив ее к стене, вымыла испачканные мелом руки под желтым рукомойником с пипочкой, которую надо было стукать рукой (пришлось поставить табуретку — не доставала), и аккуратно, не разливая ни капли, налила в чашку густого пахучего варева, разварившегося до состояния каши. Живот сразу забурчал, зарычал в предвкушении еды, и Диана хихикнула, погрозив ему пальцем — перестань хулиганить! Сейчас все будет!

А потом забыла обо всем — глотала теплую еду, закусывала куском хлеба (самого вкусного хлеба что она ела в жизни!). Компот был в чайнике и уже остыл, но остывший еще вкуснее. Наелась — аж еле дышала! Потом вымыла чашку и ложку горячей водой (фея Уна научила), поставила на место. Все, теперь можно и поспать!

Осторожно, чтобы не упасть со скамьи, забралась на печку. Хорошо! И-и-их! Как тепло и уютно! И накрываться не надо, не замерзнешь! Скорее бы фея Уна пришла! Уснула…

Проснулась от стука в дверь. Кахир? Нет, не Кахир!

— Лекарка, открой, помираю!

Сползла с печи, спрыгнула со скамьи. Подошла к двери:

— Л-лекарки нет! П-потом приходите!

— Открой я сказал, сука!

Диана отшатнулась от двери. Ее затрясло от страха. Голос был грубым, злым — плохой дядька, точно! Почему он пришел?! И не один! Там еще голоса!

— Вот не умеешь ты с детьми говорить, Асан! Может мы бы ее заставили открыть дверь, уговорили! А теперь чего? Кстати, Шелег, ты не говорил, что у девки есть дочь.

— А я откуда знал? Я давно отсюда ушел, мож и нагуляла, сучка! Она слабая на передок! Все говорили!

— То-то тебе не дала, ага! Видно, что слабая! — хохотнул другой голос — Давайте решать, что делать.

— А что решать? Девка одна там, сейчас выбьем окно, влезем, и будем ждать сучку. Шелег, у нее точно есть монеты? Ты уверен?

— Есть, есть! К ней вся округа ходит, платит! И девка красивая, позабавимся!

— А потом в прорубь! — хохотнул кто-то из мужчин — И мелкую сучку за ней. Кстати, мне мелкие нравятся! Они чистые, и от них пахнет молочком… м-м-м… какие сладкие!

— Ты их жрешь, что ли? — фыркнул тот, что спрашивал про монеты.

— Я потом тебе расскажу и покажу, что я с ними делаю! Посмотришь, может чему и научишься! Ха-ха-ха…

Диана не понимала, о чем они говорят, но чувствовала — это что-то очень плохое. И дядьки эти очень плохие. Такие плохие, что просто нельзя быть такими плохими! Даже хуже Злой мамы! Правильно фея Уна говорила, что бывают такие люди, а она, дурочка, не верила!

Спрятаться! На печке. Да, на печке! Там они не найдут! Точно не найдут! Подбежала к скамье, запрыгнула на нее, болтая ногами подтянулась, залезла. Накрылась с головой покрывалом и замерла. Может уйдут? Может обойдется? Кахир! Где же ты, Кахир?! Ты бы сразу разогнал плохих дядек! С тобой они точно не сладят!

— Ты говорил, у нее какая-то собака особая, сильно злая? И где же она?

— Может, сдохла… я откуда знаю, где она? Я предупредил, а ты уже смотри! Ты вожак, тебе решать!

— Это хорошо, то ты понимаешь — голос был глумливым и скрипучим — И не забывай об этом, Шелег!

— А собака-то есть — задумчиво протянул другой голос — вон, следы вокруг дома. И я вам скажу — следы еще те… не хотел бы я встретиться с этой собачкой без лука, брони и меча! След — с тарелку!

— Ну так на что вам меч и топор? С собакой не справитесь, что ли?! И лук, и арбалет! Да мы стаю волков ухайдакаем, а не какую-то там шавку! Скорее всего с хозяйкой ушла. Ладно, давайте дело делать.

Окно со звоном разлетелось и стекла, которые так нравились Диане посыпались на пол и наружу, на снег. Ей было ужасно жалко стеклышек — в центре были прозрачные, а по бокам — красные, зеленые, синие, желтые — красивые! Как у всех фей! Когда светило солнце, лучи проходили сквозь разноцветные стеклышки и в комнате становилось очень нарядно.

В окно с кряхтением и руганью полез незнакомый дядька — Диана подглядывала одним глазом из-за занавески. Она не знала слов, которые тот говорил, но догадалась, что это плохие слова, потому что говорил он их так зло, как говорят только ругательства. Диана знала много ругательств, но никогда их не говорила. Злая мама ее обзывала этими словами, и Диана их запомнила. Но говорить не хотела, ведь их говорила Злая мама, а Диана не хотела быть на нее похожей.

Наконец, дядька ввалился в комнату, облегченно вздохнул и пошел к двери. Открыл засов и через несколько секунд в дома ворвались еще четверо здоровенных бородатых дядек Они держали в руках топоры и мечи — Диана знала, что это именно мечи — видела в фильмах и мультиках. Только там они были красивые, а тут страшные и противные.

— Нет никого, точно! — кивнул один из мужчин.

Второй обвел взглядом комнату, хмыкнул:

— Хм… а где девчонка? Тащите ее сюда! Я же обещал показать вам, как надо обращаться с девочками! Вот щас и увидите…

— Стоять! — прикрикнул высокий худой плечистый мужчина со шрамом на правой щеке — Девчонку пока не трогать. Дождемся лекарки, и тогда уже позабавимся.

— А почему не трогать? — не понял один, помоложе — губастый парень с угрястыми, покрытыми клочковатой бородой щеками.

— Потому, что девчонка — это ключ! — с ноткой превосходства заметил вожак — Лекарка может ничего и не рассказать! А нам надо знать в точности, где у нее зарыты ценности! Они обычно прячут в несколько мест — одно выдаст, другое, а самые жирные закладушки оставит! Хоть ты ее затрахай до смерти! А вот когда возьмемся за дочку, когда она увидит, что мы с ней делаем… вот тут и поплывет — лишь бы умереть без мучений! Лишь бы дочку не мучили! И все выдаст, все! Проверено!

— Голова! — восхищенно заметил младший — Вот потому ты и вождь!

— Потому — довольно кивнул вожак — Ищите девчонку, а ты, Гнус, давай-ка насчет пожрать сооруди. Небось пожрать у лекарки точно есть. Да заткните окно подушкой! Выстывает изба.

Диану нашли практически сразу. Она только взвизгнула, когда девочку тащили с печи. Потом ее пытались допрашивать, и даже немного побили. Но она молчала, наотрез отказываясь говорить. Вернее — она не отказывалась, она впала в состояние такого ужаса, такой безнадеги, что ей хотелось сейчас чего угодно — лишь бы это все закончилось. И умереть — тоже. Вот только недавно ее выдернули из ужаса, из беды, поместили к фее… и нет никакой феи, нет ничего, кроме страшных мужиков, которые хотят ей сделать больно.

Диане разбили губу, надавали оплеух, от которых звенело в ушах, но она так ничего и не сказала. Ее у Злой мамы и сильнее били, больнее, так что побои от этих вонючих, грязных дядек для нее были совсем нипочем.

И от нее пока отстали. Толкнули в угол, и она сидела там на полу, сжавшись в комочек, обхватив колени руками и не глядя толпу гогочущих мужиков, с наслаждением поглощающих вкусную, сваренную феей похлебку.

Диана ждала, впав в полузабытье. Чего ждала? Она и сама не знала. Чего-нибудь. Лишь бы все закончилось.

***

— И кому же ты берешь? — лавочник лукаво усмехнулся — или сама так похудела? (он глянул на бедра Уны и помотал головой). Нет, все в порядке.

— Дочке беру — просто сказала Уна, и у лавочника отвисла челюсть:

— Дочке?! Какой дочке?! Ты же бесплодная!

— Кто такое тебе сказал? Я сказала? — холодно ответила Уна, и брови ее сдвинулись.

— Не сердись… говорили! Вроде как и ты говорила где-то на людях…

— Не помню такого! — отрезала Уна — И вообще, кому какое дело? Ну да, у меня дочка! Да, она жила в другом месте, а вот теперь нашлась! И будет жить теперь со мной! Все, к делу давай.

Она долго подбирала и трусики, и рубашечки, и носки с чулками, все, что нужно для того, чтобы нормально одеть маленькую девочку. Даже с запасом. На детях одежда как горит — это все женщины говорят. Да Уна и по себе помнила — вечно рвала платья, да тренировочные штаны с курткой. Но ей-то было просто — надо новые — бери. А тут…

Потом настала очередь платьев и бантиков. А из швейной лавки Уна перешла к обувщику. Хвала богам — валенок у него хватало, были даже меховые высокие сапоги для маленькой девочки. Уна долго колебалась, взять их, или нет, но потом отказалась от покупки. Стоят они дорого, а Диана из них скоро вырастет. Такие хорошо брать в большую семью — младшие будут донашивать. Хватит девочке и валенок, подшитых кожей и подбитых подковками, чтобы не скользили.

А вот сапожки для осени купила — хорошие, пропитанные жиром. Потом она с ними еще кое-что сделает, и вообще не будут промокать. Все должно подойти — прежде чем идти в деревню, Уна хорошенько обмерила Диану.

Часа три она ходила по лавкам, и в конце концов у нее за спиной образовался здоровенный такой тюк всяческого барахла. Сюда-то она шла пустая, вернее не шла, а бежала — Уна умела и любила бегать, даже по морозу, а вот отсюда придется тащиться медленно, как ломовая лошадь. Но ничего, всякое бывает. Не так уж и далеко идти!

Ей повезло. Почти половину пути она проехала в санях со знакомым возчиком Марвом, который ехал куда-то там по своим делам — вроде как на склад за лесинами. Склад находился в той стороне, куда надо было ехать Уне, на лесопилке. Лесопилка стояла на берегу реки — как и положено лесопилке. Откуда-то ведь надо брать энергию для работы пилорамы и остальных механизмов? Вот река и крутила ворот, а от ворота задействованы и все станки. В общем — прокатилась весело, с ветерком, обжигающим щеки, и совсем не устала.

Но все равно — к дому она подходила уже в темноте. И сразу обратила внимание, что свет в избе погашен. Уна сказала Диане слово, каким надо гасить светильник, видимо девочке надоел свет и она улеглась спать в темноте. Но ее почему-то неприятно удивило то обстоятельство, что девочка ее не ждала, преспокойно улегшись спать и убрав свет. Ей хотелось, чтобы ее ждали, чтобы окошко отбрасывало на снег цветные лучики сквозь стекла, которые она некогда купила на ярмарке, и за немалые надо сказать деньги. Зато красиво! Уна любила красивые, качественные вещи, и не пожалела денег на украшение своего жилища. В конце концов — она ведь не голодает! Может себе позволить небольшие чудачества!

Она хотела постучать, но передумала и решила проверить. Дернула дверь, и… она открылась! Ах, несносная девчонка! Взяла, да и нарушила ее прямое указание — ни при каких обстоятельствах двери не открывать! Только ей! И только после того, как она скажет заветное слово!

Уна шагнула через порог, сказала Слово для активирования светильника, и… больше ничего не успела сделать. В голове у нее будто вспыхнул пожар, и Уну накрыла беспроглядная тьма.

Вначале она услышала голоса. Грубые, мужские. Потом почувствовала холод. С усилием, преодолевая дурноту открыла глаза и посмотрела вокруг. Она лежала совершенно обнаженной на полу в своей избе, связанная по рукам и ногам, с кляпом вот рту, а вокруг нее стояли и сидели пятеро здоровенных звероподобных мужиков, один из которых показался ей знакомым.

— Привет, Уна! — оскалил зубы рыжий мужик. Двух зубов спереди у него не хватало, но Уна даже с бородой и беззубого его узнала: это был тот самый Шелег, который домогался ее, и которого погрыз Кахир. И который потом распустил о ней, Уне, мерзкие слухи. Он исчез из деревни больше пяти лет назад, и вот надо же — вернулся! И как вернулся!

— Небось, не рада? Или рада? — он снова оскалился — Но теперь не я буду первым! По старшинству! Вначале тебя возьмет вожак! Потом Гиваль! А потом уже я! Третьим буду! А когда мы с тобой закончив — возьмемся за девчонку. Гиваль очень любит маленьких девочек! Говорит — от них пахнет молочком! Когда мы с ней закончим — от нее будет пахнуть уже не молочком, а кровью! Но ты будешь жить, и увидишь, как она медленно и мучительно умирает. И это тебе расплата за твою подлость, проклятая колдунья!

— Хватит болтовни! — оборвал его тот, кого Шелег назвал вожаком — Нам нужны деньги. Ты покажешь где деньги. Покажешь, покажешь, не сомневайся! Потому что мы будем резать девчонку на твоих глазах! Я вначале отрежу ей уши. Потом — пальцы. По одному, по одной фаланге. Она будет кричать, просить мамочку о помощи, но ты ничего не сможешь сделать. Когда я отрежу ей все пальцы на руках — перейду на ноги. Если ты и тогда не сдашься — отрежу кисти рук, и дальше, дальше. Но умереть ей не дадим! В конце концов для Гиваля останется только тулово, но он найдет ему применение. Ведь найдешь, Гиваль?

— Найду! — мужчина резко, и нарочито неприятно расхохотался. Видимо он считал, что так будет страшнее и мужественнее.

— Вот видишь? Итак, где у тебя зарыты сокровища?!

Глава 5

Уна не плакала. Бесполезно плакать. Она расслабилась за эти годы безопасной жизни, и забыла главный свой принцип: всегда быть настороже. Всегда готовиться к худшему, даже если кажется, что вокруг все розово и сахарно. Ушла из дома, подходишь к нему после часов отсутствия — осмотрись! Нет ли тут засады? Не забрался ли кто-то в дом? Не ждут ли ее дюжие молодцы со стальными браслетами на поясе?

И вот она попалась. И кому?! Каким-то там разбойникам с тракта! Жалкой шайке! Ублюдкам, которые и меч-то как следует держать не умеют!

Уна мысленно застонала, закрыв глаза, и пропустила момент, когда острый носок мехового сапога вожака шайки врезался ей в бок. От боли Уну выгнуло дугой, она задохнулась, и с минуту перед глазами мелькали красные круги. Но лучше бы она сразу умерла. Потому что это было только начало.

Удары сыпались один за другим — безжалостные, сильные, но не такие сильные, чтобы убить или безвозвратно покалечить. Да, Уна знала — если выживет, будет долго мочиться кровью, но никаких разрывов внутренних органов у нее пока что не было. Уна чувствовала, знала это, корчась от боли и задыхаясь от спазмов в животе. Больно! Очень больно!

— Вот так! — удовлетворенно сказал вожак, утирая пот — Вы бы ее сейчас убили, а я ничего ей не повредил, но при этом получила она по-полной! И это только начало! Не зря я учился у костоправа! Знаю, как и куда бить!

— Да, ты голова! — с восхищением подтвердил угрястый Гнус — Вожак, а когда мы ее трахнем? Я без бабы уже месяц! У меня все просто зудит!

— Это от вшей у тебя зудит — хихикнул Асан, и уже серьезно обратился к вожаку — Старшой, Гнус пускай последним ее дрючит! От него вшей нахватаем! Он сам жаловался, что завшивел! Нам только этого не хватало!

— Гнус, точно — вши? — подозрительно спросил вожак, и Гнус покраснел, забегал глазами.

— Точно — удовлетворенно констатировал Асан — Вишь, как глаза-то бегают!

— Тогда после нас! Когда я скажу! Мы пройдемся по паре раз, а потом ты… на что останется — ухмыльнулся вожак — Надо себя в чистоте держать, я вас сколько учил?

— Да где в чистоте держать, коли мороз кругом?! — окрысился Гнус — Это меня баба в борделе наградила, сука! Обратно пойдем — найду, и убью!

— А не надо кидаться на каждую бабу, которая спрашивает в три раза дешевле, чем все! По ней было видно — помойка ходячая! Помнишь, что я тебе тогда сказал? Проблем огребешь! А что ты мне сказал? Что тебе похер? Что у всех дырки одинаковые? Ну, вот и получай! За свою жадность!

— Слышь, вожак — вдруг вмешался в разговор Шелег — А как она скажет, где лежат деньги? Если рот закрыт? Давай ей пасть развяжем!

В голове Уны вспыхнула надежда! Развяжите, твари, развяжите! Вы будете о-о-очень удивлены! Неприятно удивлены!

— Да ты охренел! Ты слышал, что лекарки — колдуньи? Ты думаешь, чем они лечат? У них Голос, болван ты эдакий! Ты думаешь я зря ей приказал пасть закрыть?! Придурок ты тупорылый! Ты здесь жил, рядом с ней, и не знал?! Ты вообще-то слышал, что такое Голос?

— Ну-у… колдовство какое-то, что ли? — смешался Шелег — Да откуда я знаю?! Я что, с колдунами, да ведьмами каждый день вино пью?!

— Болван… — вздохнул вожак — Слушай, и учись! Голос — это большое колдовство, которое считается колдовством крови! Ему научиться нельзя. Оно у тебя или есть, или нет! И передается только по женщинам. Мужчины так не умеют. У них другое колдовство. Эти — они вроде как поют. Но на самом деле, не поют, а колдуют. Развяжешь ей пасть, она начнет петь, и… все тут поляжем! Я видел, как одна колдунья с Голосом уложила тридцать человек — наповал. И если бы не стрела, которая прилетела ей в затылок сзади — нам бы всем конец!

— Твоя стрела? — широко улыбнулся Асан.

— Моя! — довольно ухмыльнулся вожак — Со ста шагов! Из глаза у нее вылезла! Рука у меня верная! Так вот, я рисковать не хочу. И вам не советую. Колдуньям в первую очередь надо затыкать рот. Ну а потом… потом она все сама покажет. Ведь покажешь, сучка? — вожак ткнул носком сапога обнаженное тело Уны, уже начавшее покрываться кровоподтеками — Ничего… покажет. Развяжи ей ноги!

— Зачем? — не понял Гнус — а связывали тогда зачем?

— Ноги в стороны — двое подержат за ноги, двое за плечи! Я люблю делать ЭТО с удобством!

Вожак сбросил меховую безрукавку, оставшись голым по пояс. Тело его было густо татуировано разными рисунками, среди которых преобладали черепа, голые женщины и повешенные на виселице. Через всю спину по позвоночнику был вытатуирован меч, рукоять которого упиралась в затылок. Вожак мускулист, и время оставило на нем следы его бурной жизни — шрамы, рубцы, темные пятна как от ожогов. Он напоминал старого, покрытого шрамами волка, еще в силе, но уже на излете жизни.

Самый опасный волк — волк-одиночка. Он режет скот для удовольствия, а может порвать и своих соплеменников — если подставятся под удар. Когда такой волк встречает стаю — он или убивает вожака и подминает под себя шайку, или погибает сам, заканчивая свой жизненный путь так, как и положено волку.

Тем временем Гнус разрезал путы, связывающие ноги Уны, которая так и лежала с закрытыми глазами и тяжело, судорожно дышала, отходя от побоев и не в силах пошевелиться. По крайней мере так считали разбойники — не в силах.

Но только лишь женщина почувствовала, что ее ноги свободны, она одним текучим, быстрым движением вскочила, как подброшенная вверх невидимой рукой, и ее пятка с треском врезалась в бок Гнуса. Именно с треском — сломав самое меньше два ребра. Следующим был Асан — крутанувшись на одной ноге Уна ударила ему по шее пяткой, но увы — слегка неудачно. Он успел отшатнуться, и вместо того, чтобы сломать шею, нога Уны прошлась по уху и скуле мужчины, и это было очень больно — даже слезы брызнули из его глаз.

Еще разворот, и корявый кряжистый мужчина со здоровенным ножом на поясе сгибается от мощного удара в живот и падает ничком, хрипя, и пытаясь вдохнуть! Еще чуть-чуть, один противник! Бьет прямым! Очень быстро, практически неуловимо! Но он отбивает удар, усмехаясь и щеря желтые, прокуренные наркотической смесью зубы. Еще, еще удар! Если бы руки были свободны!

Справа подключается Асан — но это не противник. Тут же падает, подсеченный под колено, и сверху — пяткой! Вожак — вот проблема! Эффект неожиданности потерян, и силы на исходе. Избитое тело отказывается работать в полную мощь. Кое-где надрывы мышц, возможно — трещины в костях. И так Уна работает выше своего предела! Но не может одолеть вожака — он опытен, невероятно силен и очень, очень быстр! Если бы только руки были свободны! Если бы…

Она пропускает удар ногой в бедро, и левая нога тут же немеет и подгибается. Уна путается еще что-то сделать, блокировать ногой удар в живот, но не получается. Бам! И она теряет сознание.

— Видали, олухи? Девка с завязанными руками, голая — едва не уработала вас всех! Ослы чертовы! Учиться надо было, учиться, а не вино жрать и вшивых баб тискать! Если бы я не учился — не прожил бы столько лет в наемниках! А девка-то молодец! Жалко будет ее под лед спускать!

Голова болела, живот болел, сил не было — выложилась. Чтобы лишить сознания здоровенного сытого мужика, надо много силы, особенно если ты маленькая хрупкая женщина.

Уна попыталась дернуться, собрав все, что у нее были силы, но не смогла. Навалившиеся на нее разбойники были очень тяжелыми и весили очень много.

— Шелег, стоишь у дверей, смотришь, слушаешь — не идет ли кто. И про собачку не забываем, ведь где-то бегает, тварь зубастая! — сказал вожак, развязывая завязки меховых штанов — Я первый, Гнус самый последний!

— А девчонку? Может я вначале девчонку попробую? — с надеждой спросил Гиваль, и женщина под ним задергалась, вытаращивая глаза. Гиваль с улыбкой посмотрел на нее и губами, на которых запеклись слюни, прошептал — Ох, и повеселимся мы с твоей дочкой! Люблю я мелких девок! Только долго не выдерживают, дохнут!

***

Диана сидела в углу, и ничего не видела, ничего не слышала. Нет, так-то она видела и слышала, но все, что происходило вокруг нее шло мимо сознания, не задерживаясь, не осмысляясь. Она даже перестала понимать смысл слов, которые только что знала так, как если бы учила их с детства. Она видела, как пришла фея Уна, как набросились на нее плохие дядьки. Но даже это не смогло вывести ее из ступора.

Потом она смотрела на то, как фея Уна дралась с дядьками и почти их победила — если бы не самый страшный дядька, она бы всех побила и Диану спасла! Но она не победила. И теперь дядьки сделают с ними плохое. И они с Уной умрут.

Диана вдруг встрепенулась — услышала знакомое слово. Дочка. Плохой дядька называл ее дочкой! Чьей дочкой? Мысли крутились медленно-медленно…

Диана встала, подошла к дядькам, которые держали Уну и хотели с ней сделать плохое. Дядьки вначале ее не увидели, потом один, очень противный и страшный сказал, воняя изо рта тухлятиной:

— Что, решила посмотреть, как мы твою мамочку будем драть? Давай, давай… учись! Скоро и твоя очередь настанет! Ха ха ха!

Плохие дядьки стали смеяться, им почему-то было очень весело, а тот, что стоял на коленях между ног феи Уны, отбросил в сторону штаны и остался с голым задом. Диана стояла и думала: «Они сказали, что я дочка… а тогда… это — моя мамочка! Значит, Уна моя мамочка?! Моя настоящая мамочка! Мамочка, она меня нашла! Я знала, я знала, что Злая мама не настоящая! Меня к ней подбросили злые дядьки!»

И тут же мысль перескочила на настоящее: «Злые дядьки?! Они хотят сделать плохо моей мамочке! МОЕЙ МАМОЧКЕ!»

— Не трогайте мою маму! А то вам будет плохо! — сжав кулачки и сдвинув брови сказала Диана.

Плохие дядьки стали хохотать, даже тот, что с голым задом, он тоже стал хохотать. Потом один из дядек сказал, захлебываясь смехом:

— Нам сейчас будет очень хорошо! А потом, когда мы распялим и тебя — еще лучше! Ха ха ха!

Диана ненавидела их! Она никогда и никого так не ненавидела! Даже Злую маму! Она раньше вообще не умела так ненавидеть, пока не увидела, что злые дядьки хотят сделать плохо мамочке!

Умрите! Умрите все! Умрите, я вас ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Диана закричала. Не завизжала, не ойкнула, не заплакала — ЗАКРИЧА-А-А-АЛА-А-А! И крик ее был так страшен, так ужасен, что на версты вокруг всколыхнулись и поднялись в воздух птицы! Звери в ужасе побежали прочь! Рыбы заметались подо льдом, будто пришла весна и настал сезон икромета! Ужасный низкий звук, который не могла издать детская глотка вырвался из ее груди, из ее сердца, из ее души!

Разбойники оцепенели. Глаза их выпучились так, как если бы они увидели огнедышащего дракона, а потом они стали падать, истекая кровью, захлебываясь ей, фонтанируя, лопаясь, как перезрелые плоды!

Диана не слышала, как хлопнула дверь — она и не помнила про рыжего плохого дядьку, который стоял у дверей. А тот, держась за голову, вывалился в коридор и шатаясь побежал прочь от страшного дома. На полу остались лежать мертвые разбойники, залившие пол потоками черной крови, да Уна, которая тяжело дыша следила за своей названной дочкой, застывшей на месте с закрытыми глазами и сжатыми в кулачки пальцами.

***

Уна была ошеломлена! Нет, не то слово — потрясение, которое она испытала, нельзя описать никакими средствами! Ее маленькая Диана обладает Голосом! Да ТАКИМ Голосом, что ее, Уны, голос и рядом с ней не лежал! Потрясающим Голосом! Пробирающим до самых дальних уголков сознания! Убийственным голосом.

Уна попыталась сдвинуть с ног труп разбойника, и у нее ничего не получилось Тогда она начала вылезать из-под него, дергаясь, извиваясь, как змея. Через некоторое время ей это удалось — благодаря натекшей на пол крови. Ноги скользили по полу, и по залитой кровью коже вожака. Есть! Вылезла! Быстро осмотрелась по сторонам — нет, рыжего Шелега нигде нет. Опасно! Он может прятаться где угодно — например, в туалете. Или в кладовой! Или в коридоре! Но теперь она с ним справится. Один это придурок ей не соперник. Только вот неплохо было бы развязаться…

Снова легла на пол, и стала заводить связанные сзади руки вначале к заду, потом, изгибаясь, все дальше, дальше… Если бы не ее гибкость, натренированная годами занятий, Уне это вряд ли бы удалось. Но у нее получилось. Ступни скользнули по связанным рукам, и… есть! Руки впереди!

Уна сорвала с головы повязку, удерживающую кляп, сделанный из ее же трусов, выдернула изо рта промоченную слюной тряпку и хрипло, откашлявшись, спросила:

— Дианочка, дочка, ты как? Все в порядке? Ты меня слышишь? Дочка!

Дина медленно открыла глаза, будто проснулась, посмотрела вокруг, посмотрела на Уну, и… бросилась вперед:

— Мамочка! Мамочка моя! Мамочка!

Уна прижала ее к себе, охватив за спину онемевшими, связанными руками, и они так простояли минут пять, а может больше. Диана рыдала, выплакивая ужас последних часов, а Уна улыбалась, и… тоже плакала. Да, плакала сквозь улыбку, или улыбалась сквозь слезы. Дочь. У нее — дочь!

— Дочка моя! Доченька! — повторяла она, забыв о боли в избитом теле, забыв обо всем на свете кроме этого маленького, горячего тельца прижавшегося к ее бедру.

Потом Уна нашла меч, принадлежавший одному из разбойников, и перерезала путы. Налила в пустое деревянное ведро воды, взяла мыло, тряпку, и насколько могла оттерла кровь и грязь со своей кожи. Спину ей помогала мыть Диана — девочка серьезно, с усердием терла спину мамочки, между делом спрашивая, не больно ли она ей сделала. Уне было больно, спина — сплошной синяк, но говорить об этом девочка она не хотела. Маме не бывает больно, мама сильная! Мама — всех победит! Убьет за свою дочку! Весь мир порвет!

И тут в дверь постучали — настойчиво так, с привизгом. Уна устало побрела к двери, открыла. Кахир ворвался в комнату, зарычал, вздыбив шерсть и оскалив огромные клыки и стал принюхиваться, оглядывая трупы разбойников взглядом горящих, как угольки яростных глаз.

— Ну и где же ты был? — укоризненно спросила Уна, усаживаясь на скамью — Нас тут чуть не убили, а ты где-то там зайцев гонял? Совесть у тебя есть, псина ты эдакая?

Кахир заскулил, будто понимая упрек, но Уна тут же замолчала, осеклась — плечо пса и весь его левый бок представляли собой сплошную рану. Висели клочья шкуры, на мышцах запеклась корка крови и при каждом движении пса корка трескалась и сквозь трещины выступали алые густые капли.

— Ох ты ж мой милый! — Уна охнула, и схватилась за голову — Медведь, да?! Ну зачем же ты к нему полез, демоненок эдакий! Все силы свои пробуешь?! Да разве же ты с медведем сладишь?! А если бы он тебя задрал?! Ай-яй-яй! Ты зализывал, да? Идти не мог? А я тебя ругаю! Вот как совпало-то! Просто какие-то происки Темного!

— А что такое с Кахиром? — спросила Диана, и Уна начала отвечать, а потом вдруг спохватилась:

— Да что с ним? Он ведь у нас гордый и слишком самоуверенный! Считает себя королем леса! Никто ему не помеха, только медведь! Вот и решил попробовать свои силы на медведе, и просчитался! Стой-ка! А ты ведь не заикаешься! Это как так?

— Не знаю, мамочка! — улыбнулась Диана и села к Уне под бок, обняв ее за талию — Мамочка, а они (она указала на злодеев) так и будут тут лежать? Я что-то их боюсь!

— Бояться их незачем, мертвые уже не встанут. Они только в сказках ходят. А здесь они лежать не будут. Уберем! Но чуть позже, ладно? Мы сейчас Кахира полечим, немного отдохнем, а уже потом будем выбрасывать мусор. Ладно, дочка, подождешь? Не будешь бояться?

— Нет, не буду! — закивала Диана, и притянув руки обняла Кахира, будто прислушивающегося к их беседе — Бедненький! Зачем ты мишку кусь-кусь! Не надо мишку кус-кусь! Он большой, злой! Сейчас мамочка тебя полечит, и все будет хорошо!

Кахир стоял спокойно, и только глаза еще щурились — то ли от боли, то ли он внимательно разглядывал девочку и что-то себе решал. А затем он как обычно вывалил свой широкий как лопата язык и прошелся ей от подбородка до лба. Девочка рассмеялась и утерлась запястьем.

— Хулиган! Вот сейчас возьму, и тоже тебя оближу! — она снова схватила Кархила за голову и чмокнула его в нос. Кахир фыркнул и обнажил в улыбке клыки.

А тем временем Уна уже бегала по комнате, собирая в одно место ступку, ингредиенты для снадобья, а еще — принесла бутылку с крепким зеленым вином двойной перегонки, нитки и иголку.

Первым делом взялась за снадобье. Это снадобье она делала быстро — травы почти не мельчила, да и трав тех было совсем немного. Немного магии Голоса — и вот, прозрачная жидкость готова.

Уна достала из все того же шкафа с магическими ингредиентами небольшой веник на деревянной ручке — не веник даже, а нечто среднее между кистью для покраски и веником, погрузила его в чашку со снадобьем, и подозвав Кахира, стала брызгать с помощью веника ему на окровавленный бок, на раны. Кахир только повизгивал и чуть вздергивал губы над клыками, когда капли попадали на особо болезненные места. Наконец, снадобье начало действовать, Кахир успокоился и явно расслабился. Боль ушла! Вот теперь можно и взяться за дело. На два часа обезболивающего вполне хватит.

Сняла с плиты теплую воду, которую поставила греться перед началом приготовления снадобья, и работая чистой тряпочкой осторожно омыла раны Кахира. Замочила в кружке с вином нитки и прокалила на огне зажженной свечи иглу. Все готово! Теперь — за работу.

Работа заняла не менее часа. Пришлось сшивать кусочки шкуры и ставить их на место, да так, чтобы потом можно было выдернуть нитки из швов. Закончив — посмотрела на дело своих рук и удовлетворенно кивнула. Хорошо! Кое-где шкуры не хватило, но это ничего. При последующем колдовстве эти места затянутся кожей, а кожа потом прорастет шерстью. Теперь — главное!

Она снова взялась за изготовление снадобья, и в этот раз работа заняла больше времени. И колдовской силы она вложила больше обычного — можно сказать выложилась по-полной. Получилась серая вонючая мазь, липкая и отвратная на вид. Но очень, очень ценная мазь!

Пока работала, Уна не молчала. Она постоянно рассказывала Диане, что именно делает и зачем, называла ингредиенты, которые вкладывала в снадобье, сообщала о пропорциях ингредиентов, и даже о том, где их можно найти самой, а если нельзя — где можно купить, и сколько они стоят на самом деле. Цены нужно знать, иначе хитрый лавочник обязательно попытается надуть «глупую деревенщину».

Диана слушала, и было явно видно, что она все запоминает. И Уна убедилась в этом, когда задала ей вопросы — Диана в точности повторила все, то рассказала ей «мама». Неужели действие снадобья еще не закончилось? Удивительно! Но этим можно и нужно будет заняться потом. Сейчас — лечение Кахира.

Снадобье намазано на раны поверх сшитой кусками шкуры, и снова — Голос. Уна вкладывала в лечение все силы, что у нее были. Все, до остатка! Завтра она будет лежать в лежку, не в силах встать, но сейчас она выдаст все, что у нее есть. Выдавит из себя последние капли магической и жизненной энергии — лишь бы помочь Кахиру.

На лечение ушло полчаса. Уна осмотрела раны, теперь они выглядели старыми, будто случились много, очень много лет назад. И только проплешины на тех местах где шкура оторвана совсем и потеряна на месте битвы говорили о том, что здесь некогда были открытые раны, в которых виднелось кровавое трепещущее мясо. Хорошая работа! И Уна сделала все, что могла — в ее состоянии, конечно. Впрочем, и будучи совсем здоровой она не сделала бы больше.

Только лишь Уна закончила лечение, и тут же Кахир запросился на волю. Стоял у дверей, повизгивал, оглядываясь на Уну, и Уна не выдержала, выпустила, с наказом никуда больше не соваться и медведей из берлоги не вытаскивать. Когда Диана спросила, почему Уна так сказала Кахиру, причем тут берлоги — женщина с улыбкой пояснила, что найти медведя Кахир мог только в берлоге. Значит, этот мерзавец туда влез, и сделал все, чтобы медведь покинул берлогу и бросился на него драться. Вредная псина! Давно он зуб точил на здешних медведей но до сих пор не решался их задирать. А может и решался, но только Уна об этом пока что ничего не знает.

И наконец, Уна занялась последним, самым противным и гадким делом — нужно было избавиться от трупов в доме. Сейчас она их к проруби не потащит, для этого есть день, но убрать из комнаты совершенно необходимо.

Она обшарила карманы, пояса — собрала все ценное. Мертвецам это ни к чему, а ей пригодится. Тем более что злодеи должны ей и за разбитое стекло, и за побои, и за страх, пережитый ей, Уной, и ее дочкой. Теперь Уна всегда про себя называла Диану дочкой. Ну а как же иначе? Дочка — она дочка и есть, богами данная, желанная, как глоток воды в пустыне умирающему от жажды.

Потом настала очередь «мусора». Трупы надо вытащить на мороз и сложить под навесом, там, где поленница дров. Когда восстановит силы — сбросит их в прорубь, под лед, ракам с налимами на корм. А куда их еще девать? Копать яму в мерзлой земле? Нет уж… пускай плывут по течению. Текучая вода уносит все темное, злое, вот пусть унесет и этих мразей. А в лесу оставлять нельзя — привлечет зверье, волков всяких. Оно может для Кахира и хорошо — погонять всякую там дичь, но на самом деле ничего хорошего в этом нет, так как волки могут сунуться и к дому, а тут маленький ребенок. Да и она, Уна, не желает постоянно оглядываться, ожидая нападения.

М-да… постоянно оглядываться очень не хочется. Один ведь ушел! И можно сказать самый из них подлый и опасный! Это он навел разбойников на Уну! И ведь все понятно, как оно получилось — Шелег хотел отомстить Уне за унижение, за то, что ему пришлось уйти из деревни. Он считает, что это она в том виновата. Не его подлые и лживые речи, а она, которая прилюдно его унизила. Так вот: он напел разбойникам, что у нее имеются какие-то мифические сокровища, они и рады были услышать эту чушь.

Хотя… ведь на самом деле были! Одно только кольцо, которое осталось у нее с инициации стоит целое состояние. А еще — десять золотых. Для бедных это очень крупная сумма денег! И серебро. Так что…

Уна, скорее всего, отдала бы им деньги — хотя бы для того, чтобы все поскорее закончилось. А закончится оно могло только одним — смертью. За то, что разбойники сделали, стража казнила бы их на месте, без суда и следствия. А если бы их поймали и сдали власти — результат тот же, только после долгого мучительного допроса и скорого суда. Потому-то разбойники жертв и свидетелей всегда и гарантированно убирают.

Вообще, происшедшее было очень странно. Что разбойникам делать в этом глухом углу? Как они вообще сюда попали?! Здесь нет крупного проезжего тракта — тракт начинается из Шанталя и тянется дальше на юг. Тут нечего ловить! Некого грабить! То есть — нет караванов, которые можно ограбить, а грабить обычных жителей деревни очень даже чревато. Лесорубы отличаются могучим сложением, а плюс ко всему — дурным нравом и нежеланием отдавать даже медную монетку тому, кто этого не заслуживает. Драться будут до последнего, и свое не отдадут. А смысл биться насмерть за две-три серебрушки и ношеную одежонку? Это не караван с купеческой кубышкой растрясти! И вот они забрались сюда, к лекарке, позволили увлечь себя какому-то рыжему придурку, позволили себе поверить его россказням! Ведь про золотые монеты Уны он точно ничего не знал!

Видно, шибко их припекло. Может на тракте какие-то гонения на разбойников? Когда Империя начинает массовые акции по очистке дорог от такой вот человеческой грязи, разбойники начинают разбегаться в разные стороны, ища убежища в самых что ни на есть глухих углах, чтобы переждав, снова вернуться к своему выгодному промыслу.

Хотя… в чем выгода? В конце концов — их или убивают, или же они оказываются на конце веревки или плахе палача. Два-три года самое большее — и ты покойник. Интересно, каким ветром занесло к разбойникам Шелега? Он же вроде устроился в охрану караванов! Парень здоровенный, сильный — как все лесорубы — какая кривая дорожка вывела его в разбойничье логово? Когда-нибудь может и узнает — если встретит. И тогда спросит его по-полной! Он узнает, что лекарка может не только лечить…

Тащить трупы было не только трудно, но и невероятно противно. Во-первых, мертвецы почему-то сильно прибавляют в весе, делаются неподъемными — Уна слышала про такое дело, но впервые в этом убедилась именно сейчас. Уна была сильной девушкой, даже неожиданно сильной для ее габаритов и внешности, но чтобы сдвинуть с места и протащить через комнату, коридор и по ступенькам труп вожака — крупного, кряжистого мужчину — ей пришлось напрячь все свои силы, и дважды она едва не упала без чувств. Да, ее самочувствие оставляло желать лучшего, она ослабла после побоев, но все-таки этот негодяй был для нее слишком тяжел.

А во-вторых, тащить его было трудно потому, что труп представлял из себя подобие фарша, наложенного в футляр из кожи. Внутри этого футляра не было ничего целого! Желе из костей, мяса, крови и внутренностей! Когда Уна взялась за его ноги — женщину чуть не вырвало. Ноги были мягкими! И стоило нажать, вся эта красная желеобразная масса начинала сочиться из всех естественных и приобретенных дырок, оставляя на полу черно-красные полоски вонючей слизи.

Уна даже загнала Диану на печку, чтобы та не видела, как она таскает трупы. Но девчонка все равно подглядывала сквозь щелку между занавеской и печкой. Любопытная сорока! Уне сейчас не до нее — пусть глядит, демоница… теперь-то уже все равно.

Вообще, такое состояние тел разбойников было даже на руку Уне — в реке тела быстро распадутся на кусочки и будут растащены речным населением. Никаких следов — кроме оставшегося Уне оружия, кое-какой одежды (в хозяйстве все сгодится!) и разбитого окна, о котором придется как-то объяснять стекольщику. Придумает что-нибудь… но не сегодня. Сегодня — убрать мусор.

И все-таки пришлось таскать трупы к реке, на лед. Подумала, подумала… ну а чем лучше, если она оставит их под навесом? Опять же — зверье привлекать! Избавиться от кровавого мяса надо как можно быстрее. Так что наплевать на самочувствие — вперед, работай, принцесса! Такая у тебя теперь жизнь!

Уна уселась в позу «Чаша», вошла в транс и начала накачивать себя энергией. Она знала, что завтра ей это все аукнется, но ей нужно было себя взбодрить. Она уже входила в транс, когда дралась с разбойниками — потому сейчас себя так плохо чувствовала. Откат! Но сейчас ей было необходимо взбодриться. Потому — альтернативы нет.

Силы прилили, организм перешел на другой уровень восприятия действительности. Почти ушла боль (вернее — перестала быть такой резкой), ноги и руки окрепли, мысли очистились. И дело пошло быстрее. Скоро все четыре трупа лежали возле замерзшей проруби — голые и похожие на раздувшиеся бесформенные пироги. Пока тащила за ноги, все желе в «футляре» собралось в районе груди и живота, а ноги стали пустыми кожаными чехлами, так что выглядело это все просто ужасно. Если бы Уна не находилась в состоянии полусна-полутранса — ее бы точно вырвало.

Тяжелый топор легко взломал замерзшую корку и расширил уже довольно-таки широкую полынью. Теперь главное не нырнуть в воду, когда будет толкать в нее трупы. Скользко!

Но и с этим справилась. Шестом, заранее принесенным от дома, притопила тела под лед, и они поплыли по течению огромными белыми тушами, видимыми под светом вовремя вышедшей луны сквозь прозрачный как стекло, еще не очень толстый лед речки. Снег вокруг проруби окрасился красным, и Уна, внезапно вышедшая из транса, устало и потерянно подумала о том, что теперь придется прорубать новую полынью — брать воду из этой она уже не сможет. Противно. Все залито кровью и нечистотами из вонючих тел негодяев.

Но это потом. Выше по течению расчистит место, и прорубит новую полынью. Не страшно. Теперь надо отмыть комнату — ведь там… ужас ужасный! Воды надо море! И коврики кровью пропитались… теперь не отмыть. Может их вообще выбросить? Или сжечь в печи? Жалко как-то… они толстые, шерстяные… подбирала их по рисункам! Самые красивые! И теперь выбросить?!

Потом решит. Пока что выставит их на мороз, под навес, пусть лежат. А с полу соберет мотыгой — соскребет всю эту дрянь. И тоже под лед!

Закончила убираться только под утро, вымотанная, больная, шатающаяся, как береза под порывами ветра. Но выдержала! Свалилась на кровать и уснула.

Проснулась, когда услышала скрежет когтей по входной двери. Заставила себя встать, и это было очень трудно. Открыла дверь Кахиру, снова задвинула засов и проковыляв к постели свалилась в беспамятстве. Ей показалось — организму стало хуже.

Следующий раз проснулась уже тогда, когда в окно ярко светило солнце. В оставшееся целым окно. Печка весело трещала поленьями, крышка чайника подпрыгивала на своем месте, выпуская в воздухе облачко пара. Пахло подгорелой кашей, у лежанки на полу сопел и повизгивал во сне Кахир, а в воздухе слышалась мелодия, которую напевал девчачий голосок. Уна не понимала слов, но это было что-то хорошее, потому что девочка выводила мелодию со вкусом и удовольствием. Диана сидела за столом и рисовала на черной доске, так увлекшись, что позабыла обо всем на свете.

Уна улыбнулась, и собравшись с силами спустила ноги с кровати. Надо вставать — кормить девочку, поесть самой. Силы нужно восстанавливать! Снадобьями пользоваться не будет — уже решила. Необходимости нет. Восстановится сама. Ран нет, переломов нет, а ушибы пройдут. Если уж совсем приспичит — тогда сделает какое-нибудь лекарство. Когда силы восстановит. Сейчас от нее проку столько же, сколько от топорища без топора. То есть — ноль. Растратила всю магию.

Подошла к девочке, так и напевающей свою незатейливую мелодию, заглянула через плечо — чего она там рисует? Увидела в центре доски фигурку, любовно выписанную со всеми анатомическими подробностями. У фигурки была задрана нога, она вроде как танцевала, держа руки за спиной, а вокруг нарисованы другие фигурки — у всех страшные, бородатые рожи, на поясе ножи, мечи. И за ними надпись: «плохой дядька». От «плохого дядьки» тянулись линии-стрелочки к фигуркам со страшными рожами. И еще одна надпись: «Мама». И от нее тоже стрелка.

Уна глубоко вздохнула, улыбнулась и обняла Диану за плечи. Та взвизгнула от испуга, тут же с места вскочил не до конца проснувшийся Кахир и оглушительно гавкнул. Шуму получилось — на всю округу.

Потом Диана захохотала и обняла Уну за шею:

— Мамочка! Мамочка проснулась! А я тебе кашу варила! Только каша получилась какая-то невкусная! Я ждала, когда ты проснешься!

Уна чмокнула девочку в щеку и обреченно потащилась к плите. Она уже поняла, что ей предстоит отдирать от днища кастрюли пригоревшую кашу. Но это ничуть не испортило ее настроения. Они живы, почти здоровы — что может быть лучше?

И тут же задумалась — а ведь Диана, оказывается, запомнила то, как она дралась с разбойниками — вон как взахлеб рассказывает, как ловко изобразила лежащих злодеев! А то, что девочка тогда была заторможена — это защитная реакция организма на перегрузку. И это все понятно. Уна не зря прочитала много умных книг, и знала многое о лекарском деле. И например о том, как реагирует человек на жестокое потрясение, какое иногда выпадает людям в их жизни. Диана когда-то испытала сильное потрясение, и как результат — стала заикаться. Вчера было тоже потрясение, возможно даже более сильное, чем предыдущее (Хотя — кто знает? Мать, которая пытается утопить своего ребенка — это ли для ребенка не самое страшное потрясение в жизни?). После вчерашнего у Дианы напрочь сняло заикание. Вот действительно говорят в народе — без зла добра не бывает.

Да, каша была просто отвратной! Крупа разварена, пригорела и воняла углями. Но Уна немного поела и потом похвалила Диану — девочка старалась! И Диана просто расцвела — мамочка довольна!

Кахир запросился гулять, Уна накинула полушубок и пошла его выпускать. Заодно и посмотреть — что там, снаружи делается. Не слишком ли вывозила дорожку у дома в крови. Кто-то увидит — как-то придется объяснять, откуда взялась кровь. Впрочем — объяснение очень простое и легкое — Кахира ранил медведь, вот пес и залил кровью всю округу. А теперь она его вылечила! Отличное объяснение, и самое главное — правдивое. Ранил? Ранил! Медведь? Медведь! Кровь была? Была! Так чего еще надо?

Уна вышла из дома, и едва не ослепла — все сияло! Снег, иней на деревьях, голубое небо, солнце — жизнь! Живем! Ох, хорошо жить!

Она шагнула и вдруг обо что-то споткнулась и едва не упала. Что-то твердое и круглое. Уна проморгалась, привыкая к сиянию солнечного полдня, наклонилась, чтобы рассмотреть уже как следует, и… вздрогнула. Она смотрела в искаженное ужасом лицо Шелега. Глаза широко раскрыты, губы искривлены, будто в последний свой миг жизни он успел понять, что она, эта жизнь, все-таки закончилась. А потом могучие челюсти перекусили ему шею одним движением, как легко перекусывали толстенную лосиную кость. Мощь челюстей Кахира была просто невероятна — Уна видела это не раз, и не два. Небось и медведю не поздоровилось…

Уна постояла над мертвой головой, и вдруг лицо ее исказилось ненавистью и злобой, превратившись из милого, кукольно-красивого личика в личину злой ведьмы, личину чудовища, способного на любое преступление! Она пнула голову и хрипло каркнула, выплескивая все, что чувствовала к этому негодяю:

— Ты! Пугать! Мою дочку! Тварь! Мразь! Ублюдок! Гадина!

Она вспоминала и выплевывала все ругательные слова, какие знала, какие узнала за время своего долгого изгнания из родного дома. И когда успокоилась, ей стало намного, намного легче, будто с ругательствами ушла вся накипь, образовавшаяся на душе за эти дни. Уна снова стала прежней, цельной и деловой. Взяла под контроль свои эмоции, свою вырвавшуюся на волю душу и занялась тем, чем и должна заняться в этот момент — не пинать мертвую голову, мстя ее уже не страшному, жалкому хозяину, а выкинуть эту дрянь в реку и забыть о нем, как о дурном сне. Что она и проделала — подняла голову за волосы и дойдя до проруби размахнулась и с силой врезала по образовавшемуся за эти часы ледку. Голова пробила ледок и начала погружаться, уносясь по течению все дальше и дальше. Течение здесь довольно-таки сильное, уклон русла приличный, так что до дна голова достанет шагов через пятьдесят. А может и дальше. А там ее понесет, понесет по дну, пока не зацепится за корягу и не останется на месте, поджидая речных падальщиков с острыми-преострыми клешнями. Они вычистят череп до блеска, и будут жить в новеньком домике, таком удобном и просторном. И это лучшее применение для черепа этого подонка, имени которого Уна больше и помнить не хочет.

***

Хорошие получились рисунки! Мама была рада! Диана видела, как мама улыбалась! Она такая красивая! Такая замечательная! Даже с синяками красивая! Даже с разбитой губой! У-у-у… противные дядьки! Хорошо, что с ними так получилось!

Как именно получилось — Диана не знала, да и не задумывалась над этим. Получилось — ну и получилось. Она захотела, чтобы дядьки умерли — они и умерли. А почему бы им не умереть? Дядьки плохие, а плохим быть не надо. Вообще не надо! Чтобы их не было совсем! Чтобы были только хорошие! Такие, как мама и Диана. И как Кахир.

Она снова посмотрела на рисунок, добавила пару штрихов и довольно вздохнув, подумала — а может добавить еще пару чудовищ, которых мама побила ногами! Она ловкая такая — просто как в кино про ниндзя! Да-да, мама настоящая ниндзя!

Нет, чудовищ рисовать не будет. Ведь это неправда! Чудовищ не было, были только плохие дядьки. А врать Диана не хочет. Она вообще не любит врать. Хотя иногда и приходилось.

Открылась дверь, впуская клуб белого морозного тумана, Диана оглянулась — так, на всякий случай, вдруг злодеи все-таки вернулись?! Хоть мама врать не будет, но Диана видела в фильме, как мертвые ходили. Они назывались зомби. Вдруг и эти встанут? И что тогда делать?

Но это были не зомби. Это была мама. Красивая, хоть и в синяках. Диана соскочила со скамьи, подбежала, обняла ее, уткнулась лицом в тулуп. Мама подхватила ее на руки и пощекотала в подмышках. Диана взвизгнула и захохотала. Хорошо! Как хорошо! Тепло! Рисовать можно! Мама рядом! И Кахир! Только он опять убежал, хулиган какой! Небось опять медведя хочет покусать. Надо будет ему сказать, что медведей кусать нехорошо. Может он с первого раза не понял?! Диана ему говорила, но… собаки наверное такие забывчивые.

Мама бледная вся, и мокрая. Вспотела! Болеет, да. Дядьки ее побили. У-у-у… гады! Она им хорошую песенку спела! Такую, чтобы у них попы лопнули! Будут теперь знать, как обижать маму! Диана никому не даст ее обидеть! Никому! Никогда!

«Так жалко маму… надо ей спеть песенку. Хорошую песенку, чтобы она сразу выздоровела! Хочу, чтобы мама выздоровела! Хочу, чтобы у нее не было синяков! Чтобы она стала розовая и красивая! Нет — она и так красивая, но пусть ее губка станет прежней! И щечка! И глаз! Пусть синяки пройдут! И все у нее перестанет болеть!»

И Диана запела. Тихонько, почти не слышно… звуки были низкими-низкими, как шепот, как дыхание… но потом стали выше, громче, сильнее… Маму вдруг выгнуло дугой, она затряслась, задергалась, широко раскрывая глаза и хватая воздух разинутым ртом, но мелодия не прекращалась, Диана ничего не видела — она сидела на краю кровати закрыв глаза и пела, пела, Пела!

— Хватит, дочка! Хватит!

Диана открыла глаза и увидела, что мама снова стала прежней! Лицо розовое, даже красное, а синяков уже нет! Совсем нет! И глазик, который стал красным — теперь снова темный и чистый, как и был! И губка теперь не раздувшаяся, а прежняя, розовая и красивая! Ура-а! Получилось! Диана знала, что если очень-очень сильно чего-то захотеть, то оно обязательно сбудется! ТЕПЕРЬ знала. Наверняка знала!

***

До дома Уна дотащилась на последних каплях жизненной энергии. Все-таки ей внутри что-то отбили. Очень уж болело. А когда она присела у кустика (приспичило помочиться так, что не утерпела до дома) — на снегу осталось красное пятно. В общем-то, она чего-то такого и ожидала — уж очень сильно били, почки точно пострадали, но похоже что все было гораздо хуже, чем думалось. Ее подташнивало, бросало то в холод, то в жар, она покрылась потом, стала мокрой, как будто попала под дождь и тут же начало трясти так, что зубы отбивали дробь. Плохо дело! Не было сил даже приготовить снадобье. Придется немного отлежаться, и только после заняться самолечением.

— Дочка, что-то мне нехорошо! Я полежу немного, ладно? Поиграй пока… порисуй. Я немного полежу, отдохну, и встану…

И провалилась в полубеспамятство. Сколько она пролежала — Уна не знала. И вышла она из забытья только тогда, когда ее тело начало корежить. Вдруг, ни с того, ни с сего — бросило в жар! Ощущение было таким, будто Уну целиком, со всеми потрохами засунули в печь и закрыли заслонку, и теперь она пропекается до самой последней частички ее организма!

Потом начались судороги — Уну подбрасывало, свивало узлом, внутренности выворачивало так, что казалось — сейчас они просто вылетят у нее изо всех дырок! Боль была невыносимой, дикой, ослепляющей, до искр из глаз, до воя, до беспамятства! Но и в беспамятство она не могла уйти — не позволяла себе. Потому что слышала рядом Голос — могучий, пронизывающий, ласковый и безжалостный — Голос. И Уна ЗНАЛА кто это Пел. Знала, и ее пронизывал страх — женщина, которая не умеет контролировать свой Голос, и при этом обладающая такой мощью — просто опасна. Опасна для того, кого лечит, опасна для себя — потому что Голос забирает силы Певицы. И при такой мощи она может вычерпать себя до дна и умереть.

Уна нашла в себе силы пробиться сквозь надвигающееся забытье и боль, привстала и коснулась головы Дианы, которая сидела с закрытыми глазами и Пела, легонько раскачиваясь из стороны в сторону. Это была мелодия без слов, это было колдовство высшего уровня, недоступное никому — кроме этой маленькой, смешной ушастой девчонки. Ее, Уны, дочери.

— Хватит, дочка! Хватит! — только и сумела выдавить из себя Уна. И когда Диана с радостным криком бросилась ей на шею, обнимая, целуя и гладя по волосам, Уна счастливо улыбнулась — спасибо, боги! Все-таки вы меня не забыли своей милостью!

Через несколько минут Уна уже стояла на ногах. Она разделась, осмотрела себя со всех сторон — от синяков не осталось и следа. Потрогала лицо — ничего не болела, распухшая было губа приобрела нормальный размер, и по ощущениям — внутри, с органами было все в порядке.

Дочка показывала нарисованную ей картинку, взахлеб что-то говорила Уне, но та ее не слышала — только улыбалась и кивала, силясь осознать происшедшее. Рядом с ней находится женщина… девочка — необычайной силы, необычайной магической мощи. И эта девочка — ее, Уны, дочь. И если пустить на самотек ситуацию — неизвестно чем все может закончиться. Рассердится девочка — и убьет живое во всей округе.

Захочет вылечить кого-нибудь, и вычерпав себя до дна скончается в мгновение ока, как это бывало, и не раз, с неопытными, забывшими об осторожности Певицами.

Уна обо всем этом много, много раз читала. И первое, о чем предупреждали трактаты: «Умейте контролировать свою Силу — иначе вам конец!»

Глава 6

Три дня прошло с момента нападения разбойников. Уна уже отошла от потрясения, восстановила силы, и занималась исключительно хозяйством. А именно — варила вкусные супы и каши, пекла хлеб, кормила Диану и ела сама. А еще — спала и учила Диану.

Да, у девочки то ли открылся, то ли уже присутствовал — удивительный дар, выражавшийся в том, что она могла запоминать любые слова, любые действия с первого раза. Достаточно что-то произнести, рассказать, продекламировать — и Диана тут же запоминает, да так, что может это воспроизвести с точностью до запинок, до интонации.

Уна не знала — то ли это врожденный дар, то ли дар открылся после того, как она применила заклятие памяти (Уна читала про такие случаи), но вообще-то какая разница? Есть определенный факт, и его нужно воспринимать так, каков он есть. Она все равно не узнает, что там случилось в мозге у девочки — то ли сдвиг от потрясения, то ли снадобье сработало и не перестало действовать, то ли… да мало ли что может быть! Дар богов, к примеру! Ну просто так — дар, да и все тут! Где простым людям разобраться — с какой стати боги дарят что-то тому, или иному человеку?

А в общем и целом им с Дианой было очень хорошо. Просто замечательно! Давно Уна так хорошо не жила. Утро у них начиналось с гимнастики и медитации: выходили на свободное место, и начинали принимать позы — изгибаться, становиться на голову, отжиматься, приседать, подпрыгивать и вертеться. То, что Уна учила годами — Диана схватывала и запоминала с первого раза. Другое дело, что она не понимала, для чего это делает. Для нее пустыми были слова: «магическая энергия», «жизненная энергия», «каналы магической энергии» и все такое, и все прочее, связанное с магией и ее последствиями. Уна как могла рассказывала Диане о магии, о том, чему и как она служит, но честно сказать — Уна и сама до конца не понимала, почему работает Голос, что это такое, и откуда берется. Хотя кто в мире точно знает, откуда что взялось и как работает? Уна сильно сомневалась, что и самые мудрые из мудрецов знают истину о природе магии. Люди, какими бы они ни были умными, недалеко ушли от животных, не задумывающихся над тем, откуда взялся мир и почему он именно такой, каков он есть. Отличие только в том, что люди задумались над происхождением вещей, а животным на это наплевать.

Кроме магии, искусства тренировки тела и боевых приемов (они входят в комплекс оздоровительных упражнений), Уна давала Диане уроки хороших манер. Пришлось достать из укромного уголка посеребренные ложки (на настоящее серебро надо слишком много денег), ножи и вилки. Уна некогда купила их на ярмарке у обедневшей купчихи, распродававшей все свое имущество с молотка, чтобы закрыть долги, оставленные непутевым пьющим мужем, утонувшим весной на переправе через реку. Купила, сама не зная — зачем. Просто повинуясь импульсу — увидела блестящее — спросила цену — купила. И с тех пор столовые приборы практически не вытаскивала из тайника.

Почему из тайника? Да потому что так принято — все ценные вещи, которые можно унести, надо прятать по тайникам. Когда ты уходишь из дома на часы, а то и дни, существует шанс того, что к дому забредет какой-нибудь чужой человек, нищий бродяга, который точно не погнушается в отсутствии хозяина забраться в жилище и поживиться чем-нибудь таким, что можно легко поменять пусть даже на небольшие деньги. Вряд ли украдут деревянные ложки, глиняные миски и все такое. А вот «серебряные» ложки — запросто.

Так вот Уна учила Диану правильно вести себя за столом. В какой руке держать вилку, в какой нож, как правильно вытирать губы, как заправлять салфетку, дабы не испачкать платье.

Кстати сказать, платья, купленные Уной, пришлись Диане почти впору — чуть-чуть больше размером, можно сказать «на вырост». В ближайшие месяцы она дорастет до своего нормального размера — хорошее питание, физические упражнения, отдых, покой — все это сделает свое дело.

На четвертый день появился пациент. Его привезли на санях — бледного, как полотно, еле держащегося на ногах. Это был молодой парень, почти мальчишка лет семнадцати-восемнадцати. Он поскользнулся и упал на бревно, которое распиливали вдоль, на доски. Правая рука выше локтя срезана чисто, как если бы это сделал острый нож.

Парень был в сознании. Он смотрел на Уну так, что у нее сжалось сердце — красивый парень, можно сказать породистый. Высокий, копна золотистых волос, голубые глаза — смерть девкам, да и только! И вот теперь — без правой руки. Практически никому не нужный инвалид. Кому нужен лесоруб без правой руки? Парень из деревни, не умеющий ни читать, ни писать? Ладно бы какой-нибудь книгочей — можно устроиться писарем, либо курьером… там, где нет необходимости иметь в целости все руки. Но лесоруб! Который целый день машет топором! Или работник лесопилки, которому нужно таскать доски, бревна и все прочее!

Жалко парня, да, но сам виноват. Надо быть осторожнее. Выходное пособие ему на инвалидность — серебряный секунд, и давай, выживай как сможешь.

Такие инвалиды долго не заживались. Спивались, или кончали с собой не в силах пережить свою ущербность. Сидеть на шее отца и матери, братьев и сестер — это постыдно для молодого мужчины. Мужчина без руки — все равно как женщина, неспособная родить…

Они и отрезанную руку с собой привезли… наивные! Думают, раз Уна лекарка, то умеет пришивать отрезанные конечности? Выращивать новые глаза? Пальцы? Зубы? Эх, люди, люди… да к такой лекарке, которая умеет все это делать, ехали бы больные со всей Империи! Да что с Империи — со всего материка!

Только вот стоило бы это огромных денег. Потому что такое может сделать только волшебник уровня Магистр. Уна же дотягивала только до уровня «старший ученик», если определять это по рангам Академии магии. Да, она была достаточно сильна, чтобы приготовить эффективные снадобья и даже вылечить болезни одной только силой Голоса. Но чтобы изменять человеческую плоть?! Нет, это ей не под силу. Разрушить — может. А вот восстановить…

О чем она и сказала парню и его друзьям, грустно стоявшим возле входа в дом. Не о Голосе, нет. Конкретнее. А именно: все, что она может сделать — обработать рану, постараться зашить обрубок, натянув на него кожу с отрубленной руки. Ну и… все на этом. Больше никаких вариантов.

Парень упал на колени, уткнулся головой в снег:

— Лекарица, милая, дорогая! Век буду за тебя богов молить! Отдам все, что у меня есть — пришей руку! Говорят, ты можешь творить чудеса! Сделай, пожалуйста, молю тебя всеми богами! Я только жениться собрался! Сватов заслали! Невеста согласна! А теперь все, не отдадут они ее за меня! Я повешусь! Милая, пожалуйста, я рабом твоим буду! Отслужу! Что хочешь сделаю! Только пришей!

— Пойми, парень — грустно, мрачная как туча ответила Уна — Это уже все. Рука отрезана. Я не волшебница, я только лишь лекарка! Ладно бы там рана, или порвало, и на месте осталась. А так — ну как я сделаю?! Ну, сам подумай!

— Я не знаю… я не знаю! — парень раскачивался, как камыш на ветру — Сделай что-нибудь! Сделай!

— Уна, правда — сделай! — поддержал его длинный, худой, но широкоплечий парень с узким костистым лицом — Мы денег соберем! Пустим шапку по кругу, односельчане накидают! Много соберем, только сделай! Пропадет ведь Блэр! Он хороший! Он тебя всегда очень уважал! Если кто-то про тебя плохо говорил — он ему сразу в морду давал! Говорит — Уна, это самая лучшая женщина, которую он знает! Он ведь влюблен в тебя был! Помоги ему, у них с Аной любовь, а теперь точно ее за него не отдадут!

— Не отдадут! — баюкая культю, обмотанную грязной тряпкой эхом откликнулся Блэр — Не отдадут! И мне тогда не жить!

— О Создатель! — Уна яростно рубанула воздух рукой — Да что вы не понимаете?! Сил у меня не хватает! Ну не могу я, просто не могу! Тут нужна могучая волшебница! Магистр! Да и то — шансов мало! Ну как вам еще это сказать?!

Она вдруг замерла с открытым ртом, и секунды три стояла так, глядя в пространство над головами парней, лица которых были мрачны, как на похоронах. Потом закрыла рот, сжала губы, и превратив их в тонкую полоску, и постояв еще секунды три, грустно сказала:

— Я попробую. Только никаких обещаний не даю. Получится — значит получится. А нет — не обессудьте. Блэр, сейчас ты пойдешь со мной, и я тебе дам снадобье, от которого ты уснешь. Вы, парни — берете отрубленную руку и держите ее в снегу, пока я не выйду и не скажу отдать ее мне. Дальше — я буду лечить. Если кто-то из вас заглянет в окно — колдовство может не получиться. То же самое — если будете подслушивать под дверями. Теперь насчет оплаты — я все-таки не святыми молитвами питаюсь, нам с дочкой есть нужно. Так что если получится — вы, во-первых, вставите мне разбитое окно. Видите, у меня там подушка? Медведь приходил, разорил. Вот вы мне новое и вставите. А еще — соберете денег — сколько сможете. Мне дочку надо одевать, обувать, да и сама поизносилась. Все понятно?

— Понятно! Понятно! — лица парней просветлели, и они смотрели на Уну с таким выражением надежды и радости, что ей стало не по себе — ведь скорее всего не получится. Времени прошло много. Рука уже могла умереть. Надежда только на то что отрубленная конечность все время находилась на холоде, а значит не успела непоправимо разложиться.

Блэра подняли с колен, повели в дом. Он шел с трудом, шатаясь, видимо потерял много крови. Его завели в дом, тщательно вытерев ноги о коврик у порога, и раздев до пояса (он сам уже не мог), положили на лекарскую кушетку, обтянутую толстой кожей (чтобы легче отмывать кровь и гной). Кушетку поставили возле печи на свободном месте — чтобы и ходить удобно было лекарке, и чтобы больной не замерзал, ведь после потери крови всегда сильно знобит.

Положили, и повинуясь жесту Уны быстро ушли, не оглядываясь и не говоря ни слова.

Приготовить снадобье сна — дело пятнадцати минут. Через двадцать минут Блэр уже спал лицом к потолку, бледный с синим оттенком, как покойник.

Уна еще раз с некоторым даже женским интересом оглядела крепкое тело парня. Она не была с мужчиной… уже и забыла сколько времени, с лета, наверное. Когда приезжал молодой купец Кесан — приятный, сильный и красивый молодой мужчина, некогда понравившийся Уне с первого взгляда. Тогда она решила, что этот парень достоин ее внимания. И что в постели он должен быть хорош. И Кесан не обманул ее ожидания.

Она время от времени встречалась с ним, когда он бывал в этих краях. Уна знала, что он женат, но ей было все равно. Выходить за него замуж она не собиралась, как и он — жениться на Уне. Кесан приезжал, делал свои дела, а потом дня на три-четыре заезжал к Уне, после чего уезжал домой, оставив ее вымотанной и удовлетворенной до самой последней степени. После его отъезда ей долго потом не приходили мысли о мужчинах и постельных утехах. В эти редкие встречи она выкладывалась полностью, как бы нагоняя все то, чего была лишена за время своей отшельничьей жизни. И ее это все устраивало. По крайней мере до сих пор.

Кроме купца Кесана у нее были еще редкие, случайные встречи с другими мужчинами, но она предпочитала вообще не иметь дело с местными парнями — ни женатыми, ни холостыми. Слишком уже тесное общество. Все друг друга знают и лишние разговоры ей ни к чему. Хотя бывало, что и нарушала свои правила. Впрочем — правила на то и существуют, чтобы их нарушать.

Размотала тряпку, посмотрела на культю. Чисто отрезано, как ножом. Диски на лесопилках очень качественные, острые, хорошей закалки. И скорость вращения просто невероятная — сила от водяного колеса передавалась на пилу через систему механизмов, в которых Уна не разбиралась.

А кроме всего прочего, такие диски обычно укреплялись магией, и могли перепилить даже стальной наконечник стрелы, если он попадется в древесине, и даже не выкрошить зубья. Что там этой пиле какая-то человеческая кость! Даже не щелкнуло. Парень небось и испугаться не успел…

Кровь уже запеклась, повязка набухла красным, а когда Уна ее сняла — культя засочилась снова, не струйками, но очень крупными, густыми каплями. Пришлось Уне срочно задействовать Голос для остановки крови — что в общем-то было не очень хорошо, если она собирается прирастить руку на ее место.

— Дианочка, дочка, ты мне поможешь? — обратилась она к девочке, с любопытством наблюдавшей за тем, что делала ее мама. Диана сидела молча, ничего не спрашивала, никуда не лезла, и только блестевшие глаза выдавали жгучее любопытство, владевшее девочкой.

— Конечно, мамочка! — Диана соскочила со скамьи, подбежала к Уне — А что надо сделать?

— Сейчас я пришью руку этому дяденьке, а ты споешь ему песенку. Такую, какую пела мне, чтобы я выздоровела. Помнишь, что ты пела?

— Не-а! — ни на секунду не задумалась Диана — Но я спою!

И тут же нахмурилась:

— А это хороший дядя? От него плохо пахнет, как… как от тех дядек! Я не хочу петь песню плохому дядьке!

— Это очень хороший дядя! — искренне ответила Уна — Когда меня обижали, он их бил по морде!

— Прямо по морде! — Диана радостно хихикнула — Тогда, ладно! Обязательно ему спою, раз он тебя защищал!

— Вот и договорились — вздохнула Уна, особо не рассчитывая на результат. Одно дело полечить ушибленные внутренние органы и убрать синяки (это она и сама умеет), а другое — срастить кости, жилы, сосуды, мышцы — все, что находится в руке человека! Но что делать, если другого варианта нет?

Уна вышла, махнула рукой парням, сидевшим в санях. Ей тут же принесли сверток из светлой, условно-чистой ткани, в которую была завернута рука. Уна поморщилась — деревенские жители понятия не имеют о том, как содержать раны. Не понимают, что если в них попадет грязь — беды не миновать. Лихорадка обеспечена, а то и гангрена. Но с другой стороны — если бы они так часто не болели, занося грязь в свои царапины и раны — на кой демон им тогда лекарица?

Пришить руку недолго, чего там особо пришивать. Соединила нитью кожу, и вот рука вроде как и цела — если забыть, что она болтается только на этих самых лоскутах кожи. А теперь самое главное:

— Дианочка, давай, милая! Постарайся! Как мамочке делала, так и ему сделай! Жалко дяденьку — он хороший. И красивый!

Уна улыбнулась, Диана улыбнулась ей в ответ и посерьезнела. Она подошла к лежащему на кушетке мужчине, без страха и колебаний взяла его за отсеченную руку, закрыла глаза и Запела.

И снова Уна поразилась мощи ее Голоса. Диана не напрягалась, не прилагала вообще никаких усилий! Голос шел откуда-то из груди, даже из живота — низкий, слегка хрипловатый, гулкий, как если бы мужчина пел в пустую бочку. Но при этом вибрирующий, красивый, сочный! От него по телу шли мурашки — это было колдовство высшего уровня. Возможно, даже выше уровня Магистра!

Так могут петь только боги! — растерянно, и даже со страхом подумала Уна, и снова завороженно уставилась в лицо Дианы, которое оставалось прежним — розовым, с нежной, как у персика кожей, с пухлыми губками, цветом напоминающими коралл. Красивая девочка! Вырастет — будет прекрасной девушкой, женщиной! Мужчины будут грезить о ней, думать о ней днями и ночами. Но пока что она просто маленькая девочка, поющая могучим волшебным голосом и способная на такое, что ввергнет в ужас многих и многих в этом мире. Люди не любят и боятся тех, кто может СТРАННОЕ. Особенно, если тот, кто может — так потрясающе могуч. Надо быть поосторожнее — не дай боги все прознают о способностях этой девочки! Последствия могут быть непредсказуемы.

По телу бегали мурашки, волосы на голове вставали дыбом, в комнате блуждали мириады запахов, сладких и горький, красивых и отвратительных, а Диана все пела и пела, и Уна чувствовала, какой потрясающий поток магии проходит мимо нее, касаясь женщины только отголосками эха.

В отличие от мужчин-волшебников женщины не пропускали сквозь себя потоки магии. Они управляли свободной магией, разлитой в пространстве, пуская ее в нужное русло. Но чтобы управлять потоками магии снаружи, нужно обладать и своей магией, той, что позволит захватить чужую и запустить ее туда, куда нужно волшебнице. Это похоже на то, как кузнец с помощью щипцов поднимает раскаленную болванку и кладет ее на наковальню. Ошибись он — выронит болванку себе на ногу, или обожжется, потому он держит щипцы крепко, сжимает их изо всех сил. Для женщин их магия — те самые щипцы. И чем эти щипцы больше, чем сильнее кузнец — тем больший вес болванки он сможет поднять.

Сравнение с кузнецом конечно же довольно приблизительное, грубое, но именно так в книге «Начала магии», написанной одним из профессоров Академии, объяснялось действие женской магии, и отличия ее от мужской. И конечно же, нигде не было объяснения — почему такое резкое различие в женской и мужской магиях. Просто — ПОТОМУ ЧТО. Ну вот, к примеру: женщины могут рожать детей, а мужчины — только зачинать. И что? А ничего! Боги так сделали. А божий промысел людям неисповедим.

Уна посмотрела на больного, лежащего в беспамятстве, и у нее перехватило дыхание — отрубленная рука, до того бывшая бело-синей и мертвой, стала розовой, как живая. Да не «как», а живая! Уна отчетливо видела жилку, бьющуюся на сгибе локтя! Кровь! В руку пошла кровь! Каким-то образом сосуды нашли друг друга и срослись!

А Диана все пела и пела, и Уна боялась ее остановить. Вдруг не до конца долечит?! Вдруг Уне только показалось, что рука приросла?!

И одновременно — было страшно за Диану. Как на нее подействует такое могучее колдовство? Она же еще такая маленькая!

После прошлого раза, когда Диана убила разбойников и вылечила «мамочку», Уна постоянно за ней следила, чтобы найти в девочке следы перенапряжения, чтобы вовремя выявить следы усталости и болезни. Но ничего такого не увидела. Девочка, за эти дни отъевшаяся, отдохнувшая, была абсолютно довольна жизнью — веселая, шустрая, энергичная, она готова была целыми днями скакать с Кахиром, рисовать на доске, напевать и стоять на голове, как ее научила мама Уна.

А еще — ей ужасно нравился «бой с тенью», похожее на танец упражнение, включающее в себя элементы боевой подготовки воинов юга. Диана прыгала, махала руками и ногами так, как научила ее Уна, и азартно приговаривала: «Вот тебе! Вот! Получи, злодей! Ага, не нравится?! Еще и не так не понравится!».

Девочка, кстати сказать, оказалась в высшей степени быстрой и гибкой. Она легко делала шпагат — и поперечный, и продольный. Что впрочем в ее возрасте и немудрено — это не Уна с ее уже «застарелыми» хрящами. Уна тоже делала и то, и другое, но уже с некоторым напрягом, не то что десять лет назад, когда она изгибалась и выгибалась как змея, как… Диана на занятиях по физической подготовке. Девочка-змея, только и скажешь, глядя на то, как Диана легко делает такие вещи, о которых Уна не могла мечтать и в самой ранней юности.

Пение вдруг оборвалось, Уна встрепенулась, а Диана вдруг сладко потянулась и сонно сказала:

— Спать хочу, мамочка! Ужасненько хочу спать! — и пошатнулась.

Уна бросилась к ней, подхватила, и спящую понесла на кровать. Быстренько стянула с девочки платье, оставив только в трусиках и рубашке, накрыла одеялом и долго еще стояла, прислушиваясь к дыханию дочки и пытаясь уловить нотки болезненной хрипоты. Но ничего не услышала. Диана просто уснула, да и все тут. Устала!

И тогда Уна вернулась к больному. Пощупала его руку, осмотрела… чудо, настоящее чудо! Уна читала о таком в трактатах, но лично видеть так и не пришлось. Волшба высшего разряда — это не ее уровень.

На том месте, где Уна сшивала кожу, остался круг из ниток, вросших в плоть, и Уна поморщилась — придется их удалять, иначе может начаться воспаление — организм станет отторгать инородные тела. Пока парень спит — надо сейчас им заняться.

Удаление ниток заняло минут двадцать. Потом Уна Пела, затягивая кровоточащие ранки на месте бывших швов. Когда закончила — вместо шва остался только едва заметный рубец, опоясывавший руку по кругу. Если на него положить какую-нибудь татуировку, рубец и вообще не будет заметен. Уж Уна-то это знала! Всю ее спину занимал сложный, переплетающийся узор цветных линий, переходящих на бедра и ягодицы. Захотела — и сделала! Отправилась к татуировщику в городе, и сделала такой красивый узор!

Скандал был, конечно, несусветный. Отец кричал, что она уронила честь семьи императора, что разрисовалась, как шлюха, что этот узор могут видеть только тогда, когда она стоит обнаженной и на коленях, и только шлюхи делают такое. И что это постыдно!

Уна не стала говорить, что постыдно трахать первую попавшуюся женщину, начиная с горничной и заканчивая замужними дворянками любого возраста — как это делает ее отец. А если ее рисунок возбуждает любовника — так это для того и придумано. Пусть возбуждается, глядя на ее татуированную спину! Для ее же, Уны, большего удовольствия.

Но ничего такого не сказала. Выслушала, а потом на нее снова махнули рукой — пусть живет, как живется глупой отщепенке. И она жила — счастливо и весело. Пока не случилось ЭТО.

Кстати сказать, она так никому и не сказала, что этот узор магический и призван концентрировать, усиливать ее магическую силу. Потому при достаточно небольшом врожденном таланте, она умела управлять большей магической силой, чем ей было дано от природы. Узор — это артефакт, сделанный из красок, в которые положены магические ингредиенты.

Кому какое дело до ее татуировок? Плевать бы на них на всех. На всем белом свете есть только два существа, которых она обожает — Кахир и Диана. Остальное — есть оно, или нет, Уне совершенно безразлично.

Все. Швов почти не видно, рука будто и не валялась в грязной тряпке — синяя и противная.

Уна удовлетворенно цокнула языком и посмотрела на кровать, где мирно посапывала носиком дочка. Вот же счастье привалило! Наверное, Уна все-таки это заслужила. Нет, точно заслужила! Людей спасала! Практически бесплатно! Ну да, бесплатно — разве те деньги, что платили ей, лекарке высшего разряда — это правильная плата за ее услуги? Но с местных больше не возьмешь — и совесть не позволит, и просто у них нет таких денег. Вот эта операция по пришиванию руки стоила бы в городе невероятных денег. Сотни, а то и тысячи золотых! В зависимости от того, кому делали волшбу. Само собой — очень богатым цена побольше, тем, кто победнее — поменьше. Таков закон жизни!

Уна встала, накрыла спящего парня его же тулупом. Кстати, и правда пованивает — с чистотой у деревенских не так чтобы уж очень. Раз в неделю — в баню, а в остальное время пот высыхает прямо на теле, впитывается в рубахи, так что несет от лесорубов просто ужасно. А если еще и выпьют…

Уна не выносила местного самогона — мутного, вонючего, и всегда отказывалась пить. Тем более что боялась в пьяном виде сболтнуть что-нибудь лишнего. Помнила из прошлого, что подпив — становилась буйной, ее тянуло веселиться, толкало на разные совершенно необдуманные и даже неприличные поступки, и больше всего заводила мысль, что если о том, что она вытворяет на людях узнает ее семья… скандал будет невероятный — до небес!

Слава богам, Уна ни разу не попалась. Хотя участвовала самое меньшее в десяти драках, двух десятков скандалов и трижды едва не была прирезана проститутками, у которых увела красивых денежных кавалеров. Увела просто так — переспала только с одним, от остальных потихоньку скрылась. И кстати сказать — секс с этим одним ей совсем даже не понравился. Кавалер был грубым, требовал… хм-м… того, что она не любила (зад не для того создан!), и даже попытался ее ударить. За что и был безжалостно измордован — она свернула ему нос, выбила передние зубы и сломала несколько ребер. Потом ее разыскивали по всему городу, так как этот молодой хлыщ оказался сыном аристократа старого рода, который уже тысячу лет был основным поставщиком дорогих тканей и ковров в королевство.

Ко всему прочему, после того, как Уна отсиделась дома и месяц не выбиралась в город, стоило ей выбраться — ее тут же узнала одна из трактирных шлюх и попыталась вонзить ей небольшой, но очень даже острый ножик прямо в пупок. Хорошо, что Уна вовремя заметила поползновения проклятой девки и вырубила ее и трех шлюхиных подружек, решивших прийти на помощь незадачливой товарке.

Но вообще, трактирные драки редко заканчивались поножовщиной. Летали стулья, кружки, миски, трещали кости, с хлюпаньем выбрызгивалась кровь, но… никаких ножей, мечей, стилетов и кинжалов. Не говоря уж об арбалетах и луках. Трактирная драка — это любимая народная забава, а вот поножовщина — это плохо. Это порицаемо. И вышибалы трактиров, а тем пуще стражники — строго за этим следили.

Но, конечно же, не обходилось и без поножовщины — и Уна этому пример. Кстати, именно тогда она взяла себе имя «Уна», под ним ее и знали в злачных местах столицы Королевства. Красивая молодая девчонка, которая не прочь гульнуть с интересным мужчиной, которая пляшет так, что искры летят, и которая не лезет в карман за словом и за ножом.

Кто она, где живет, чем занимается — никто не знал. И уж точно не догадывались, что эта красивая девка на самом деле одна из самых богатых и родовитых женщин Королевства — самая что ни на есть настоящая принцесса.

Нет, Уна точно не была гордостью своей семьи, воспитанной и тихой девушкой, мечтающей только о счастливом замужестве. И, кстати сказать, Уна сильно подозревала, что мама прижила ее с одним из своих многочисленных любовников. Иначе в кого она уродилась, такая бунтарка? Да и внешностью Уна не очень-то походила на папашу — грузного, даже полноватого мужчину с короткими ногами и тяжелым, квадратным туловищем. Уна иногда хотела спросить у матери напрямую — кто на самом деле был ее отцом? Но знала, что это совершенно бесполезный и даже глупый вопрос. Мать только оскорбится, состроит обиженное лицо и месяц не будет с ней разговаривать. А потом скажет, что дочь не в своем уме, и… в общем — ничего хорошего не скажет. Только гадости.

Ах, мама, мама… жаль ее до слез. Она так-то была неплохая, и по-своему любила Уну, хотя больше всего ее занимала своя уходящая красота и молодые гвардейцы — вместе с парикмахерами, служками, пажами и всеми мужчинами, которые готовы были упасть в ее гостеприимную постель.

Толпа бунтовщиков растерзала ее, глумилась над телом несчастной королевы. Уна даже вспоминать не хочет, что тогда сделала возбужденная кровью и вином толпа. Что сделала толпа с ее братьями и сестрами. И сделала бы с ней, останься она в дворце еще хотя бы на миг.

Но воспоминания лезут и лезут в голову. За эти годы Уна уже притерпелась, боль почти ушла, воспоминания затянулись ряской и тиной, как дно старого пруда. Но вот нет же — все всколыхнулось, все полезло из памяти, как иглы из мешочка с нитками. И виной этому новообретенная дочка, нарушившая устоявшийся порядок, уничтожившая покой отшельницы. Уж очень Диана была похожа на нее маленькую — такая же темненькая, такая же губастая, глазастая, любопытная, как сорока. И умненькая.

Уна помотала головой, отгоняя лишние мысли, накинула на себя полушубок (не лето на дворе!) и пошла на улицу, где ее дожидались друзья этого парня.

Холодрыга! Ноздри буквально слиплись от мороза — скоро праздник Поворота, морозы крепчают! Скоро воду достать из проруби будет настоящей проблемой — лед нарастет в половину роста. Придется рубить его и собирать куски, чтобы потом растопить на печи. Тяжеловато, однако!

А уже вечерело. Солнце зашло за кроны высоченных сосен и елей, воздух сделался синим-синим, и на небе загорелись яркие созвездия. Вон — «Дракон». А это «Большое коромысло». А это «Копье». И скоро будет видно Соляной путь. Эх, если бы Уна могла летать! Она бы поднялась в воздух и унеслась в вышину, туда, где серебряными гвоздиками приколочен небесный свод! Пощупать его, узнать, правда ли он выточен из единого голубого сапфира?!

— Ну что, лекарка? Что с ним? Получилось, нет?! — загомонили парни, вылезая из-под дерюжек, старых одеял и какого-то мехового тряпья. Небось замерзли, сидючи в санях-то! — без всякой жалости подумала Уна, и тут же слегка разозлилась — какого демона они так вольготно обходятся со своей жизнью? Что, нельзя быть осторожнее?! Молодые идиоты думают, что они бессмертны!

Она хотела ответить, и тут из сумрака появилась тень. Кахир встал рядом с ней — огромный в своей зимней шубе, страшный — глаза горят, уголки губ приподняты, обнажая гигантские белоснежные клыки. Ужас ночи, а не собака!

— Тихо, Кахир! — спохватилась Уна — Это хорошие люди, не обижай их!

— О боги, какая зверюга! — сдавленным голосом сказал кто-то в санях, и добавил, шумно выдыхая и кряхтя — Я чуть не обделался, как его увидел!

— И ничего не чуть! — хохотнул другой парень — Воняет от тебя, как из сортира! Ведь точно в штаны наделал! Ха-ха-ха!

— Сам-то… — обиженно парировал первый голос, и второй не стесняясь подтвердил:

— Я чуть не обдулся от страха!

А потом опять спросил:

— Что, Уна, как у Брэда дела? Есть надежда?

— Здоров ваш Брэд! — ворчливо бросила Уна, и тут же вцепилась руками в шерсть Кахира — собака хрипло и утробно рычала, подавшись вперед и глядя туда, откуда доносились оглушительные вопли:

— А-а-а-а! А-а-а-а! Получилось! Получилось! А-а-а-а! А-а-а-а!

— Тихо, засранцы! — рявкнула сердитая Уна, обняв Кахира за шею — Чего собаку дразните?! Вот сейчас запрыгнет к вам в сани, да отгрызет ваши отростки, которыми вы девок смешите!

— Чой-то смешим-то?! Все у нас с этим делом нормально! — обиженно спросил первый голос, а два других захохотали незатейливой шутке. Главное — друг был здоров!

— Идите, забирайте его! — приказала Уна — Да денег оставьте, сколько привезли. И не забудьте про окно. И вот еще что — санки мне привезите. Крепкие, и чтобы полозья металлом обиты. Найдете?

— Да чо ж не найти? — откликнулся один из голосов — Свои отдам! Я на них постоянно катался! Крепкие, отец делал! А братьям новые сделает, когда руки дойдут.

— Ну вот и славно — кивнула Уна — Поторапливайтесь, ночь уже на дворе. Забирайте парня и поезжайте. А то мало ли… медведь-шатун попадется еще. На днях Кахир с медведем дрался, еле выжил. Так что бродит где-то здесь раненая зверюга, опасайтесь!

Парни быстро побежали в дом, быстро собрали друга в дорогу и погрузившись в сани (больной так и не проснулся — утром только отойдет от снадобья), погнали застоявшуюся и фыркающую лошадь по дороге, в село. Мохноногая ломовая лошадь налегала грудью на ремни упряжи, легко таща за собой сани, и скоро вся эта шумная компания скрылась в темноте, растворившись в тенях так, будто их никогда и не было. На память о происшедшем осталась только грязная тряпка, в которую была завернута отрезанная рука, да мешочек с деньгами, который парни положили на край стола.

Уна высыпала монеты на стол, посмотрела. Да, конечно же негусто. А за такую работу — вообще смешно. Большинство — медяки, да с десяток серебрушек — тоже тертые, давно ходившие по рукам солиды. Для местных это вполне приличная сумма, для Уны — вообще ничего. Хотя, нет — для Уны это тоже приличная сумма, а вот для принцессы Леванта — совершеннейшее пустое место.

— Дочка, смотри — это деньги. Вот это медные солы — они самые маленькие по номиналу. А это — солиды. Двадцать солидов составляют серебряный секунд, А двадцать серебряных секундов — один золотой секунд. В обиходе говорят просто: «солид». Или «серебряный». Или просто «золотой». Поняла?

— Не-а! — бесхитростно ответила Диана, разглядывая потертую серебрушку — Я запомнила, мамочка! Но почему так все называется — я не понимаю. А почему не называть серебрушками и золотыми? Зачем эти солиды и секунды?

— Ну… я не знаю! — растерялась Уна — так принято! Кто-то придумал, и вот — назвали.

— А это много денег? — Диана загребла кучку обеими руками и хихикнув, потоком выпустила их из рук. Монеты посыпались дождем, одна встала на ребро и помчалась на край стола. Диана ловко, точным, молниеносным движением ее подхватила и кинула к остальным. Уна даже подивилась — как ловко все это было проделано. Мгновение! И вот монетка в руке Дианы. Быстрота реакции у нее просто феноменальная! Как и память.

— Нет, не очень. Но нам хватит на месяц, если каждый день питаться в харчевне, и если экономить и не шиковать, готовить самим и все такое — месяца на три. В принципе, достаточно хорошие деньги. Другой вопрос — столько ли стоит лечение, которое мы с тобой сделали? Так вот, отвечаю: лечение стоит гораздо дороже. Многократно дороже! За такое лечение, которое мы устроили, можно брать золотом столько, сколько мы весим! Вот!

— Тогда будем взвешивать тебя, мамочка — подумав, рассудительно ответила Диана — Я еще маленькая, так что золота будет мало.

— Умница моя! — хихикнула Уна, и вроде как невзначай провела ладонями по своим бокам. Неужели она так растолстела и девочка это заметила? Надо будет увеличить количество физической нагрузки. Нет, так-то Уна никогда не была красавицей с общепринятой точки зрения — нет здоровенной пухлой задницы, нет объемистой, колыхающейся груди, нет животика, выпирающего из-под платья, она была больше похожа на девочку, подростка-переростка, чем на взрослую женщину двадцати восьми лет от роду. Но почему-то Уна не хотела становиться такой красавицей. В ее представлении красота, это совсем другое. И если кого-то там не впечатляют ее длинные ноги и плоский живот — так идет он к демонам в Преисподнюю! И там ищет себе подходящую толстую и грязную шлюху! Вот!

***

Диана поймала монетку, и довольно хихикнула — не убежала, хулиганка! Ишь, разогналась! Странный этот мир. Деньги у них такие, каких нет в мире Дианы. В ее мире уже давно почти перестали платить такими деньгами, а тут только они и есть. Злая мама всегда расплачивалась карточкой. Да и другие люди платили или карточкой, или телефоном. Диана это видела и в магазине, и по телевизору.

Кстати, теперь она начала понимать многое из того, что видела по телевизору. Мама Уна заставляет ее запоминать книги, которые диктует наизусть, и рассказывает о мире. Только смешно как-то рассказывает! Говорит, что небесный свод прибит гвоздиками! А звезды это те самые гвоздики! И не знает, что космонавты давно летают по небу! И что есть другие планеты!

Диана ей рассказала, мама долго удивлялась. И Диане показалось — мама не поверила. Само собой, как тут поверишь — телевизора-то нет! Но Диана ей рассказывает и про космос, и про самолеты. И про все-все, что видела в своем мире. Диана понимает, что это другой мир, не ее, Дианы. И хорошо! Тот мир плохой, злой.

Хотя… этот тоже злой. В хорошем мире такие плохие дядьки, которых она убила — разве бы появились? Так что этот мир ничуть не лучше мира Дианы. Зато в ее мире нет мамочки! А тут она есть! Самая красивая! Самая сильная! Самая умная! Лучшая мамочка в мире!

Диана взяла монетку, которую выпросила поиграть, и посмотрела на нее «особым» взглядом. Она не хотела говорить мамочке, что у нее есть особый взгляд. Почему? Да ну не хотела, и все тут! Вдруг мамочка подумает, что она, Диана, сошла с ума?! Но она не сошла. Она все видит! Посмотрит на монетку, и видит, как в ней мечутся маленькие такие частички. И она, Диана, может ими управлять. Тут ведь как — надо тихонько петь песенку, так тихо, чтобы никто не услышал. А потом и приказать частичкам встать в нужном порядке. И они слушаются!

Диана хихикнула, оглянувшись на маму — не видит ли она? И медленно, последовательно, сделала монетку вначале белой, потом желтой. Как у нее это получалось — Диана не знала. Просто захотела, чтобы монетка стала желтой — вот она и стала. И потом снова медной. Смешно получилось!

Диана снова сделала монетку желтой и положила ее в кармашек платья. Пусть полежит! Мама отдала монетку ей, так что можно делать с монеткой все, что захочется. Вот и пусть она желтой полежит! Желтая — она красивее.

На следующий день приехали те дядьки, одного из которых Диана с мамой лечили. Веселые такие, радостные! Только пахло от них еще хуже. Похоже, что они были пьяные. Диана не любила пьяных. Злая мама часто пила, и постоянно была пьяной. И обижала. Потому Диана сразу забралась на печку и отказалась вылезать. Закрыла занавеску и даже не смотрела на то, что делают дядьки. А когда один из дядек захохотал и полез смотреть на нее, отодвинув занавеску, Диана тихо запела песенку и сказала дядьке, чтобы он больше никогда не пил вина, а если будет пить — ему станет плохо. Дядька сразу перестал смеяться и убежал. Диана потом слышала, как его рвет. А вот пускай! Нечего лезть туда, куда его не просят!

Дядьки привезли хорошего дяденьку — седого, с красивой седой бородой. От него не пахло вином, он улыбнулся Диане и сказал, что она очень похожа на маму — такая же красивая. Диане он очень понравился. Диана посмотрела на него особым взглядом и увидела, что у него внутри плохая опухоль, которая ест ему печень. Диана спела ей песенку, и опухоль умерла.

А еще у него плохо двигались руки и ноги. Теперь будут двигаться хорошо. Дяденька вначале ничего не понял, а потом и совсем ничего не понял. Нет, не так: дяденька вначале не понял, что ему стало лучше. А потом сказал мамочке, что ничего не понимает — у него в последнее время болело в животе. А теперь ничего не болит! И руки плохо стали двигаться — а теперь он как молодой!

Еще бы не как молодой! Диана спела ему ОЧЕНЬ хорошую песенку, и он на самом деле стал моложе. У него даже черные волосы в бороде появились.

Дяденька вставил окошко — красивое, такое же как было раньше. Или даже красивее. А другие дядьки оставили еще денег, и долго извинялись, что мало привезли — все, что могли — собрали. Но мама все равно была довольна. Денег теперь им хватит надолго.

А когда дядьки уехали, мама посадила Диану на стул перед собой и глядя в глаза, строго сказала:

— Дочка, я тебе кое-что сейчас скажу, а ты попытайся меня понять, ладно? Только не пугайся и не обижайся, хорошо?

Диана не боялась мамочки, и уж точно не собиралась на нее обижаться. Но после ее слов насторожилась и внутри у нее застыл холодок. Что она сделала не так? За что мамочка на нее сердится?

— Дочка… — начала мама, и остановилась — Дочка, тебе нельзя показывать свои умения!

— Почему? — Диана пожала плечами — И разве я показывала?

— Ну как же… тебе не понравилось, что от дяденьки пахнет вином. И что ты сделала?

— Что? — Диана сделала вид, что не понимает. Она ведь не врала маме! Она просто делала вид, что не понимает. Это же разные вещи!

— Дианочка… не надо так со мной — мама явно расстроилась, и Диане стало стыдно. Мама не заслуживает такого ее поведения. Это перед Злой мамой она хитрила, а при настоящей мамой не должна! Она ведь ей доверяет! И мама Диане доверяет.

— Прости, мамочка! Ну да, сделала! От него плохо пахло. И если он будет пить вино и дальше, с ним случится что-нибудь плохое. Но я же ничего такого не делала, чтобы он понял — что это я сделала!

— Ну на самом деле вроде бы и да, но с другой стороны… как бы это тебе лучше сказать… Ну вот представь — приезжает к нам человек. Он в жизни себя ведет определенным образом — пьет вино, например. А после нас — он вдруг перестает пить вино. Что люди скажут?

— Что он стал умнее и перестал пить вино! — хихикнула Диана.

— Ты у меня умница! — улыбнулась мама — Но не настолько умница, чтобы сбить маму с толку. А скажут они, что перестал он пить вино после того, как съездил к нам. И значит, мы с ним что-то сделали. Без его ведома, и без его позволения. Понимаешь? Нет, я думаю — не понимаешь. Так вот я тебе рассказываю: люди боятся непонятного. Ты сделала хорошее дело, но без позволения того человека, которому ты это сделала. Люди об этом узнали, и теперь все, что происходит вокруг них, они могут записать на твой счет. То есть — они будут думать, что ты это сделала. И не только хорошее, но и очень плохое! Умерла корова — это ты ее загубила! Заболел человек — ты навела на него порчу! Умер — это ты его убила! Нам это надо?

— Да зачем я буду убивать корову, или напускать порчу? Если это хороший человек — зачем я буду его убивать? — искренне удивилась Диана — Это же просто глупо! Я что, дурочка?!

— Ты не дурочка. Ты настолько умная девочка, что я даже сомневаюсь, что тебе пять лет. Ты по разуму сейчас как десятилетняя, а то и старше. Но ты не понимаешь некоторых вещей, которые знает большинство взрослых. Ты несведуща в отношениях между людьми. И там вот как раз все очень сложно. И не сомневайся, стоит людям понять, что ты вмешиваешься в их здоровье и жизнь без позволения, тебе припишут все гадости, что с ними случились. И, кстати сказать, — припишут в основном мне. Потому что ты маленькая девочка, от которой не ждут неприятностей — по крайней мере, пока. А я взрослая лекарка, которую подозревают в колдовстве и ведьмовстве. Понимаешь?

— Не-а! — искренне ответила Диана, и вздохнув, добавила — Мамочка, не сердись. Как скажешь, так я и сделаю. Ты только не расстраивайся!

— Хорошо, моя милая. Так вот: без разрешения не вмешивайся в здоровье и самочувствие людей. Без моего разрешения. Попрошу тебя — тогда делай. Или если настанет момент, как с плохими дядьками, когда надо защитить себя и меня — тогда делай что хочешь. А просто так — не делай ничего. Договорились?

— Договорились, мамочка! — вздохнула Диана, и соскочив со стула обняла женщину — Я буду слушаться, обещаю!

Глава 7

Вопрос: имеет ли она право подвергать девочку опасности? Уна посмотрела на кровать, где сопела и счастливо улыбалась во сне Диана, на Кахира, валяющегося рядом с ней (вернее под ней — девочка обняла его за шею и фактически спала на нем), пожала плечами: а что называть опасностью? Нужно все взвесить на весах.

Итак, на одну чашу положим опасность того, что Уну обнаружат агенты Королевства и попытаются сделать ей гадость. Например — просто убить. Или похитить. Нет, все-таки убить — на кой демон им рисковать? Нет человека — нет проблемы!

Рассмотрим это с точки зрения логики. Итак, прошло восемь лет. За это время Уна успела удрать за тысячи миль от того места, где прожила всю свою осмысленную жизнь. Живет жизнью простой лекарки в чаще леса. Волосы ее, в отличие от волос знатной дамы, острижены коротко — на пределе приличности. Кто ее узнает? Да за это время ее уже сто раз забыли! Кому нужна бунтарка, неспособная родить ребенка, неспособная создать семью и занимающаяся колдовством? Да за восемь лет уже новое поколение родилось! Зачем королевскому семейству забытая беглянка?!

Справедливости ради — Уна и дома носила короткие волосы. Только старалась этого не показывать — ходила с наращенными. А когда выбиралась из дома в город на свои буйные забавы — чужие волосы просто снимала, и тут же становилась простолюдинкой. Мало кто знал о том, что она носит короткую прическу. Только если учитель Кан, да кормилица.

Ладно. Это все на одной чаше весов. Что на другой? На другой — глухой лес с его зверями. Придет медведь — что Уна будет делать? И Кахира рядом не окажется. Ладно она сама — а тут дочка! Вдруг она спит и не успеет защититься Голосом? Да и просто напугает девчонку…

Дальше: вот пришли злые люди. Уне дали по башке, чуть не изнасиловали на глазах у дочки, и если бы не Диана — Уне смерть. И Диане смерть. Где гарантия, что такое не повторится? В лесу — ни помощи соседей, ни стражи — ничего нет! Сгинешь, и никто не узнает, что с тобой случилось! Восемь лет прожила спокойно, и вот…

Еще: она, Уна, может зарабатывать хорошие деньги, если будет принимать богатых пациентов. Теперь она не одна, ей нужно думать о Диане. Кормить ее вкусной едой, одевать в красивую одежду.

А еще — Диане нужно общаться с детьми. Да, да, с детьми! Кем она вырастет, если собеседники у нее только мать, да полудикий лесной зверь! Хотя Кахира назвать зверем язык не поворачивается… он что-то иное, но не зверь.

Итак, подводя итог: нужно перебираться к людям. Купить какой-нибудь домик и жить себе поживать, денег наживать.

Ладно. Пусть будет так: купила она какую-нибудь халупу на краю селения — а куда Кахира девать? Ему нужно бегать, ему охота нужна, лес! Он северный зверь! Он не может жить на юге, и не может жить в закрытом пространстве! С ним как быть? Ведь идти нужно не в село, идти нужно в город. Там деньги! Там простор для работы!

И вот еще что: а на какие деньги она купит дом? В городе даже халупа стоит очень даже приличных денег, за два серебряника приличный дом не купишь! А уж чтобы такой как этот… даже и думать нечего. И жалко бросать дом… такой хороший, такой крепкий! И Уна уже привыкла к тишине и покою…

Опять же — что ни говори, а остается шанс того, что ее все-таки разыскивают. Пусть вяло, пусть медленно, но колокольчики стоят, и только лишь зверь коснется одного из них — дзынь! И пойдет перезвон по всей округе! Вот он! Стреляй в него!

Впрочем, может она о себе слишком высокого мнения? Ну не взяли ее на месте, не убили, и что теперь, организуют розыск по всему миру? Зачем? Какую опасность представляет собой бесплодная, сумасшедшая женщина? Законная наследница? Так лучшие крючкотворы королевства тут же докажут, что она никакого права на наследство не имеет. И что она — никто, и звать ее Никак.

А может ей просто обидно признаться самой себе, что лучшие свои годы прожила в глухом лесу, без радостей, без удовольствий? (если не считать редких соитий с мужчинами) Потому она и устанавливает себе всяческие выдуманные барьеры! И теперь собирается и дочку загнать в глухой угол, лишив ее радостей детства! Она, Уна, хотя бы детство свое провела так, как хотела — веселилась, бегала с детьми слуг, дралась и дружила. Как все нормальные дети. А кто будет в друзьях у Дианы? Только Кахир, да она, Уна, скучная и взрослая женщина!

После таких мыслей Уне стало совсем грустно, просто чуть не до слез. Да, что-то она стала совсем слабенькой — эмоции захлестывают. А все эта девчонка, нарушившая покой!

Уна улыбнулась, снова посмотрев на розовое от сна лицо Дианы. Жарко ей! Натопили хорошо. Заиндевевшие от мороза окна даже начали протаивать. Хватит, наверное, дров. Эдак на всю зиму не напасешься…

Кстати, правда, а что делать с Кахиром? Как сделать так, чтобы он не порвал всех собак в округе и не откусил ногу случайно зашедшему к ним соседу? Это проблема!

Уна криво усмехнулась — а она ведь на самом деле все уже решила. Решила перебираться к людям. Только не в город — ну его к черту! А в село. Все равно нет денег на городской дом. Ну а в селе все равно и заработок может быть повыше, чем когда она живет здесь — люди рядом, всегда зайдут, купят снадобье.

Эх, жалко бросать этот дом! Да и денег он стоит… Попробовать разобрать мебель? Такой замечательный стол! И шкаф — как она будет без этого шкафа? Ей обязательно нужен шкаф под снадобья. Новый делать — денег стоит, и немалых. В общем — думать надо, хорошенько думать. И первым делом отправиться в село и поговорить с Главой. Мужик он хитрый, головастый, всех и вся знает. Может чего и подскажет. Например — кто продает приличный дом за небольшие деньги. А там уже посмотрим, как дальше жить. Пока дома своего нет — чего вести разговор?

***

Диана честно шла — долго шла! Потом устала и попросилась в санки. Тем более что мама, когда Диана уселась, пошла гораздо быстрее. Все-таки Диана не привыкла так много ходить.

А вокруг так хорошо! Мороз, даже ноздри слипаются от холода, но ей не холодно! На ней новый теплый тулупчик, меховые штанишки, рукавички с мехом, валенки с шерстяными носками и меховая шапка — теплая-претеплая! Она даже вспотела, пока шла.

Снег визжит под ногами, сосны и ели все в снегу, как в тулупах, вокруг сугробы! А они с мамой идут по дороге, пробитой тяжелыми лошадьми, которые всегда тащат тут огромные бревна, добытые лесорубами. Так мама сказала — а она никогда не обманывает Диану. Лесорубы срубают дерево, потом очищают его от веток и грузят на специальные сани, чтобы отвезти на лесопилку в село. Мама сказала, что очень надеется — им по дороге встретится обоз с бревнами тогда они доберутся быстрее. Не хочется ночевать в селе, но в ночь идти домой еще больше не хочется.

Диана напевает песенку — она всегда теперь поет песенки. Нет, не те, которые мама запретила петь без ее ведома, и от которых у всех вокруг мурашки бегают по коже. Это тоже мама так сказала — про мурашки, и Диана все хотела спросить, как это они бегают. Но все забывала задать вопрос. Диана поет песенки такие, какие слышала в телевизоре. Разные-преразные! И песенки из мультиков, и взрослые тетеньковые песни, и даже дяденьковые — просто потому, что понравились. Диана может даже спеть басом, как дяденька — мама сказала, что у нее редкий дар, что дочка может петь в очень большом диапазоне нот, от самых низких, до самых высоких. И что если развивать ее дар — она может стать замечательной певицей. Мама тоже хорошо поет, но у нее нет такого диапазона (Красивое слово, Диане нравилось его произносить даже в уме — «диапазон»! На здешнем языке звучит по-другому, но тоже красиво: «ильпарадон». Диана произносила и на том языке, и на другом. Она слышала это слово по телевизору, когда смотрела музыкальные конкурсы, и все поняла. Диана умная!). Мама сказала, что ее когда-то давно учили играть на всяких музыкальных инструментах и петь. В ее семье считалось, что каждый должен разбираться в музыке. А когда Диана спросила, где ее семья и почему мама далеко от них, мама сразу погрустнела и попросила: «Дочка, никогда больше об этом не спрашивай, ладно? Я сама тебе все расскажу, когда придет время».

Диана не стала настаивать, и только кивнула. И скоро забыла об этом. Вокруг — столько интересного! Можно бегать вокруг дома и кувыркаться в снегу вместе с Кахиром! Можно стрясти снег с молоденькой елки, и визжать, когда снег попадет за шиворот! И хохотать, когда прибежит Кахир и начнет ее облаивать! Он не любит, когда шумят, но Диане это еще смешнее — дразнить Кахира.

Книжки, что мама ей наговаривает — тоже интересные. Диана уже начала их немножко понимать. Про травы всякие, про снадобья. Часть трав мама находит в лесу сама, часть покупает в лавке травника в далеком городе, осенью, когда там проходит ярмарка. И кроме трав всякие штуки — камешки, кора, древесина южных деревьев, веточки всякие. И их тоже мама бывает что покупает, а в основном — находит сама. Диане нравится жить в этом домике! И даже телевизор не нужен. Зачем телевизор, когда вокруг столько интересного?

Но мама сказала, что им нужно переселяться в село. Она боится, что повторится тот случай с плохими дядьками, и они с Дианой не успеют ничего сделать. А там, в селе, кто-нибудь да поможет. Люди всегда помогают друг другу, иначе им трудно было бы выжить. Такие плохие дядьки, что на них напали в село заходить боятся — их сразу убьют.

Вот сейчас они с мамой и шли в село, чтобы разузнать насчет переселения — мама так сказала. Вернее — мама шла. А Диана ехала. Вначале она сразу отказалась ехать в санках — не маленькая, сама дойдет! Но Диана и представить не могла, что до села так далеко. Вот и пришлось забраться на санки.

Сквозь прикрытые ресницы были видны мелькающие мамины ноги в белых валенках и Кахир, который бежал то впереди, то отставал, то уносился в лес, чтобы появиться в вихре снежной бури, могучий и смеющийся. Диана его просто обожала! Как брата, которого у нее не было. А если бы был — он бы тоже был такой сильный, и от всех ее защищал. И никто бы не посмел ее, Диану, обидеть.

— Смотри! — мама остановилась и показала вперед, за деревья, и Диана с восторгом увидела внизу, под горой россыпь домишек, над которыми поднимались белые столбы дыма — печки топились. Из-за расстояния домики казались маленькими-маленькими, но Диана знала — это большие дома! И наверное — даже больше, чем их с мамой домик. И в них живут люди — много людей. Не так много, как в многоэтажных домах из прежней жизни, но… много.

За эти дни Диана уже как-то и отвыкла от большого количества незнакомых людей, потому вдруг занервничала, и подумала — нет ли среди незнакомцев тех, кто ее обидит? И тут же отбросила эту мысль — зря, что ли, мама собирается устроиться жить в деревне? Значит, там хорошие люди. И Диане с мамой ничего не угрожает. Ну а если попадутся какие-нибудь плохие… Диана знает, что ей делать! У нее есть черная-пречерная песенка! Такая черная, что и чернее некуда! Как сажа из печки! И если Диана им ее споет… мало гадам не покажется, точно!

Под горку санки катились ходко, едва не обгоняя маму. А потом мама сделала то, чего Диана не ожидала — она вдруг остановилась, подошла к Диане, подняла ее — легко, как чайник или кастрюлю, и уселась в санки сама, довольно хихикая и подмигивая Диане сразу обоими глазами поочередно. Пристроила Диану впереди себя, и… оттолкнулась ногами!

О-о-о… как неслись эти санки! Снежная пыль в лицо, ветер морозит щеки — Диана визжит от восторга, мама хохочет, Кахир серой тенью несется сбоку, скалясь и пытаясь ухватить за рукав! Это было просто… просто… изумительно! Радость! Счастье!

Как хорошо жить! Как хорошо! — эта мысль засела в голове Дианы, и когда они влетели в сугроб на повороте и рыбками вылетели из санок, кувыркаясь по мягкому снегу, Диана все равно повторяла: Как хорошо жить!

Потом они отряхивались, хихикая, как две нашалившие сестренки, а затем, сбив снег, споро пошли по направлению к первым домам, до которых оставалось совсем уже недалеко. У лесопилки, где несколько мужчин ворочали здоровенное бревно, Уна помахала рукой гомонящей толпе лесорубов, и те ответили, дружно помахав им в ответ. Диана тоже махнула, но запоздало, что впрочем ничуть ее и не расстроило. Все равно она никого из них не знала.

***

Но Диана ошиблась. Один из мужчин отделился от толпы, бегом пересек расстояние от лесопилки до двух путниц и с разгону плюхнулся на колени, сложив руки в молитвенной позе.

— Лекарка, милая, прости меня, дурака! Я же не хотел напугать девочку! Я не со зла! Выпил немножко, вот и полез, хотел пошутить! Убери заклятие, пожалуйста! Убери!

— Какое заклятие? — Уна сделала вид, что не понимает — Я не накладывала на тебя никакого заклятия, клянусь чем хочешь! Вот, дочкой клянусь! Ты же догадываешься, что я не клятвопреступница и не буду рисковать, клясться дочкой? Так вот клянусь моей Дианой, что не накладывала на тебя никакого заклятия!

— Да?! — озадаченно почесал затылок парень — А кто тогда наложил? Я ведь теперь вино не то что пить — в рот взять не могу! Меня сразу рвет! Надо мной смеются все! Мол, что за мужик, раз выпить не может! Стыдоба!

— И что, все вот так прямо и стыдят? — строго спросила Уна, глядя в глаза парню — Прямо вот: плохой парень, не выпивает?

— Хм-м… нет, конечно! — смешался парень — Многие хвалят. Говорят, за ум, мол, взялся, что от пьянки одни беды, а я теперь завидный жених — не пью ведь! Но парни смеются! Как теперь жить?

— Дурак ты — мрачно сказала Уна — Тебе радоваться надо, что так получилось, что боги отвадили тебя от вина! Сколько наших мужиков погибли из-за того, что напились? Сколько деревом придавило, потому что по-пьянке проморгал, не успел отскочить? Сколько обморозились из-за того, что напились и вовремя не почувствовали холода? А сколько замерзло насмерть, уснув по пьяному делу? И ты теперь говоришь, что над тобой смеются?! Да ты должен над ними смеяться! У тебя дар богов — трезвенность! Они сопьются, станут больными, никому не нужными, а ты останешься здоровым и сильным! И сколько денег ты не пропьешь, принесешь в семью! Правильно — теперь все девки твои! Потому они и завидуют! Потому и злопыхают! А тебе надо быть умнее. Понял?

— Понял, Уна… — парень на глазах просветлел, повеселел, но все-таки остался на коленях. Поймал руку Уны и поцеловал — Боги, или не боги… а тебе спасибо! И парня спасла, и вот… подарок мне сделала. Благослови тебя боги, красавица! Ты самая красивая во всей округе!

— Да ну тебя… — Уна вдруг смутилась, вырвала руку и пошла к Диане, которая стояла чуть поодаль, держа за шею Кахира. Отойдя шага на три, вдруг обернулась — Давай, парень, живи! И не слушай глупцов. Все у тебя будет просто замечательно! И парням мой привет передавай. И скажи — будут смеяться над тобой, я так сделаю, что они в штаны будут гадить, только лишь захотят в сортир! Так пусть и знают!

Глянула в округлившиеся глаза парня, спохватилась:

— Ладно, ладно — шучу я! Шучу!

Взяла веревку от санок в руку, и скомандовала Диане:

— Полезай в санки, нам еще долго идти. Ножки натрудишь, пока дойдем.

Идти им и правда далеко — через всю деревню, на взгорок. Но это ничего. Главное, чтобы по дороге Кахир никого не порвал. Обычно, когда Уна шла в село, она оставляла Кахира за околицей — пусть бегает, нечего ему делать в деревне. Как только он там появляется, собирается толпа собак буквально со всех дворов, начиная от самых что ни наесть брехливых шавок, и заканчивая охотничьими собаками — лайками, гончими, и здоровенными, похожими на Кахира волкодавами. Кроме тех собак, разумеется, что привязаны и не могут выбежать со двора. Как они его умудряются почуять — для Уны есть большая загадка. Но только стоит ему появиться — шуму будет на всю округу.

Трогать его они опасаются, даже толпой — что та толпа против короля леса? Он по молодости дал трепку не одному десятку собак — когда она еще брала Кахира с собой в село — и с тех пор ни старые, ни молодые собаки трогать его не осмеливаются. За исключением, может быть, самых молодых и самых глупых псов. На их беду. Кахир особой жалостью не отличается. Если бой до смерти — значит, противнику конец. Без вариантов.

В этот раз он отказался покинуть Уну и Диану. Обычно Уна просила его остаться дома, побегать, пока она ходит по делам, но в этот раз он только тихо рычал и никуда от Уны не пошел. Так и бежал рядом всю дорогу, и в село с нею вошел. Поняв, что Кахир не собирается уходить (видимо, он чувствовал себя виноватым за то, что оставил их с Дианой одних, когда напала банда разбойников), Уна попросила его, чтобы он не убивал собак и не кидался на прохожих, если те с ней заговорят или близко подойдут. Кахир ее выслушал, прищурил глаза, высунул язык, втянул его, и громко, с привизгом зевнул. Затем оскалил зубы и побежал по дороге, принюхиваясь по ветру. Это могло означать, что он согласен исполнить просьбу Уны, а могло: «Да не пойти ли тебе по известному адресу?» Уна не могла заставить пса исполнять те, или иные команды. Она могла его только просить. Как друга.

Вот и сейчас — стоило троице оказаться на окраине села, и тут же откуда ни возьмись налетела стая собак — штук пять разноцветных, разношерстных псов лаяли так оглушительно, и так яро перли вперед, что Уне стало не по себе, а Диана, которая никогда не попадала в такой переплет, пискнула и выпав из санок подскочила к Уне и уцепила ее за руку:

— Мам, я что-то боюсь!

И тут же толпа агрессоров выросла в размерах — около десятка псов пронеслись по улице и присоединились к коллегам, буквально исходящим пеной и злобой шагах в двадцати от троицы гостей. Уна даже собралась сделать то, что никогда не делала в Селе — хотела Запеть, чтобы отпугнуть оголтелый собачий хор, но в последнюю секунду передумала. Они ведь не нападают, а если нападут… тогда уже и видно будет. Не хотелось, чтобы жители села видели, как от Уны бегут собаки, от страха усеивая дорогу жидким дерьмом. Потом начнутся разговоры о колдовстве, о ведьмовстве, а оно ей надо? Она лекарка-травница, которая немного подколдовывает, но безобидно, так… для здоровья. А вот пугать собак — это уже совсем другое. Это сродни наведению порчи!

Кахир вообще не обращал внимания на собак, будто бы их и не было. Как если бы решил дословно исполнять просьбу Уны — никого не драть, никого не задирать. Вот теперь и слушайте этот проклятый хор! Раз запретили гонять шавок! Он только скалил зубы — ему, похоже на то, все это очень даже нравилось, и не то что страху — Кахир не испытывал даже и никакого беспокойства.

Так они и шли в кольца захлебывающихся лаем собак, пока к тем не присоединились еще три персонажа — крупные, широкогрудые, похожие на Кахира статью собаки отличались от толпы шавок своим величавым спокойствием и полным отсутствием агрессии. Они встали на дороге, перекрыв ее своими телами, и теперь уже Кахир насторожился. Он рысцой пробежал вперед, медленно подошел к самому крупному кобелю, и секунд десять они обнюхивали друг друга. Затем постояли молча, грудь к груди, глядя друг другу в глаза, а потом… бросились на свору собак с оглушительным рыком, так, что те с истерическим визгом разбежались в стороны и понесли, поскальзываясь на утоптанном до ледяного состояния снегу и орошая его ярко-желтыми каплями страха.

Кахир и остальные псы довольно оскалились, потом еще раз обнюхались, дружелюбно повиливая хвостами, и местные короли пошли по своим делам. Кахир же снова пристроился у ноги Уны.

— Мам, а почему они драться не стали? — спросила Диана, заглядывая в лицо Уны. Та помолчала, сама честно сказать потрясенная, а потом ответила дочке:

— Знаешь, дочка, сдается… это его сыновья. Кахира. Видела, как они на него похожи? Только помельче.

И тут же обратилась к псу, лукаво косившему на нее желтый глаз:

— Что, старый разбойник, детишек наделал? Сознавайся!

Кахир повернул к ней голову, осклабился, обнажая клыки, и рысцой побежал вперед, как обычно ничего не ответив на слова своей старой подруги. Но Уна готова была поклясться, что, что Кахир ей взял, да и подмигнул. Но чего только не померещится на морозе, когда глаза невольно слезятся на ветру?

Диана снова погрузилась в санки, и скоро троица подошла к дому Главы селения, мужчине основательному, и по-своему даже порядочному. Если он брал деньги, то всегда выполнял то, за что они были заплачены. Пусть даже это была всего лишь взятка. Должность Главы выборная, его выбирают на Сходе, а потом Главу утверждает окружной совет в районном центре — чистая формальность, надо сказать. Еще не было случая, чтобы вместо выбранного Главы округ назначил своего человека — в приказном порядке. Потому что это было бы просто глупо — кто послушает человека, которого народ не выбирал?

Глава занимался управлением общиной, в том числе регистрацией сделок — если требуется такая регистрация, и учетом, сбором налогов — которые он отправлял в округ. Ну и судейская деятельность на местном, так сказать, уровне — если кто-то не может найти общий язык в сделке — отправляются к Главе. Как он решит, так оно и будет.

Существовала и местная стража — неофициальная, это уж само собой. Содержать постоянную стражу у общины нет денег. Стражниками служили такие же лесорубы, которые по зову Главы собирались, чтобы навести порядок в селе. Например — если молодежь на празднике выпьет и слишком уж расхулиганится. Или подвыпивший лесоруб бегает по селу с топором и борется с воображаемыми демонами, по дороге пугая до смерти случайных прохожих.

В общем — глава был здесь всем — и судом, и следствием, и стражей, и даже канцелярией, регистрирующей сделки. Важный человек, незаменимый человек.

У дома Главы пахло пирогами. Уна даже ненароком сглотнула слюну. Она любила пироги, хотя и не часто позволяла себе их печь. С пирогов толстеют, а она не хотела становиться толстой коровой, терять легкость движений, и… в общем-то, и здоровье тоже. Мастер Кан говорил, что умеренность в еде, правильный выбор пищи — это единственный способ сохранить здоровье. Помимо специальных упражнений — это уж само собой. Если ты делаешь правильные упражнения, но при этом жрешь все подряд — и ломаного медяка не стоят твои эпические усилия.

Но при этом мастер говорил, что не надо себя так уж жестко ограничивать. Если тебе сильно хочется съесть пирог — ешь его! Иначе потом будешь думать о нем, мечтать о нем, у тебя испортится настроение, и ты начнешь это самое настроение «заедать», и результат будет строго обратный — вместо потери веса ты его наберешь.

Мастер Кан был худощавым, даже сухим мужчиной неопределенного возраста. Возраст свой он называть отказывался, только лишь однажды сказал, что пережил пару королей и пару императоров. И за это время успел забыть, в каком году он родился.

Вообще, когда Уна увидела его в первый раз — была просто поражена. Вернее, так — когда она в первый раз увидела его обнаженным, в одной набедренной повязке. Мастер был абсолютно сед — белые волосы на голове, белые волосы бороды — дедушка, да и только! Но при всем при том — его смуглое, жилистое тело казалось выточенным из камня. По нему можно было бы изучать анатомию — каждая жилка, каждая мышца на теле были рельефны и видны так, как если бы их нарочно нарисовали. А то, что он творил со своим телом, Уна и сейчас повторить, скорее всего, не сможет. Продольный и поперечный шпагат — это самое легкое, что он мог делать без всякого напряжения. Мастер мог завязаться узлом, изгибаться так, что его пятки загибались к затылку и уходили дальше, за плечи.

А еще — он мог дробить кулаком камни, и толкнуть рукой воздух таким образом, что человек, стоявший напротив этой самой ладони падал так, что казалось, будто по нему ударили кувалдой.

А кроме всего прочего мастер Кан был высокообразованным, умным человеком, разбирающимся казалось во всем на свете! Не было ни одной темы разговора, которую он не мог бы поддержать, и не просто так поддержать, а со знанием дела, с глубокими, дельными мыслями. Выдающийся человек! И он обучал Уну.

Вначале она терялась в догадках — зачем ему, такому мудрому, такому… Мастеру, в общем — зачем ему какая-то девчонка, пусть даже она и принцесса? Зачем ему тратить время на ее обучение? Неужели ему так нужны были те, в общем-то, небольшие по меркам дворца деньги, которые ему платили? А однажды Мастер с улыбкой сказал, что выбрал ее в ученицы, и хочет передать ей все, чем владеет сам. А как она потом распорядится его знаниями — уже будет не его, Кана, дело.

Увы, не успел. Передал многое, очень многое! Но не все. Уна до сих пор не может смириться с его смертью… Он для нее был как отец. Хотя нет — лучше чем отец, справедливый и умный дедушка.

Уна выбросила грустные воспоминания из головы, и постучала в ворота, откликнувшиеся гулким грохотом. За грохотом последовал басистый лай, и скоро в щели между воротами и столбом показался принюхивающийся влажный собачий нос. Показался, засопел, втягивая воздух, потом за воротами взвизгнули и послышался легкий топоток. Кахир довольно фыркнул и осклабился. Уна покосилась на него и покачала головой, невольно ухмыляясь во все лицо. И тут наследил, демон пушистый! Знают!

— Кто там! — прогремел гулкий бас, и Уна поспешила ответить:

— Господин Кормак, это Уна, лекарка! Поговорить хочу!

— Уна? — голос говорившего сразу стал мягче и явно в нем появились нотки радушия — Давненько тебя не видал, с осени! Давай, заходи! Как раз вовремя ты, я хотел за тобой посылать!

Уна вздохнула — вот оно, началось. Кормак за свои услуги выжмет все, что может выжать. Обещала ему скидку в цене на услуги — вот теперь и терпи. Фактически она обслуживает его по цене изготовления снадобья, без всякой на то наценки. Вернее, даже так — не снадобья, а его ингредиентов, без учета работы по изготовлению. Но тут уж без вариантов — так они с ним когда-то договорились.

Калитка в воротах раскрылась, и перед Уной предстал во всей своей красе Сам. Кормак весил как три нормальных мужчины, и ростом был чуть не в полторы Уны. И это притом, что особо большого живота у него не было. Могучий, как старый дуб — борода с проседью, волосы до плеч — в молодости он точно был грозой всех девок на выданье. При взгляде на такого молодца просто захватывало дух. Как сожмет такими ручищами! Как прижмет к мощной груди! Где тут уберечь девичью честь?!

— О! Это что тут за пигалица? — растягивая в улыбке толстые губы прогудел Кормак — Это не та ли, которую называют дочкой лекарки? Слышал, слышал о новообретенной дочке! (Глава глянул на Уну хитро, с прищуром) И когда это ты успела за ней сбегать в дальние края? Только недавно у тебя никого не было!

— Добрые люди привезли — сухо ответила Уна, и тут же перевела разговора на деловой путь — Ну что, поговорим по делу?

— Поговорим, поговорим — усмехнулся Кормак и снова обратился к обнявшей бедро женщины маленькой девочке — Ну чего ты перепугалась? Дядя хороший! Дядя девочек не ест!

— А вдруг ешь?! — неожиданно сказала Диана, и тут же добавила — Ты смотри, не обижай мамочку! А то тебе плохо будет!

Уна ойкнула, укоризненно взглянув на дочку, а Кормак громко, раскатисто расхохотался. Он хохотал так, что слезы потекли из глаз. Только и приговаривал: «Насмешила! Ох, насмешила, пигалица! Смелая! Ишь — плохо тебе будет!».

Он и заподозрить не мог, насколько опасна эта самая «пигалица», смертоносная, как самая из смертоносных змей южных джунглей. А может и еще опаснее. И слава богу, что не подозревал! Уна и представить не могла — что бы случилось, если бы все узнали, насколько опасное и непредсказуемое существо бродит по улицам селения. Уна подозревала, что при желании Диана могла бы превратить в кладбище все село, и при этом даже не запыхаться.

— Можно Кахира в дом? — попросила Уна, не трогаясь с места — Увязался за мной, и все тут! Охраняет.

— Заводи, пусть в сенцах полежит. Только смотри — покусает кого, я с тебя спрошу! — построжел Глава — давай, давай, заходи! А то опять свора собак собирается, сейчас начнут гавкать — голова заболит! Хотя ты же лекарка, вылечишь.

Дом Главы был огромным. Двухэтажный, с хлевом, который находился под домом — как обычно бывает у всех домов на севере. Так и скотина не померзнет, и хозяевам, которые пойдут за ней ухаживать, нет нужды выбираться на мороз из теплого дома. Тут и дрова лежат, и сено, и бадья под туалет стоит — туалет на втором этаже и все нечистоты падают в бадью. Потом их — наружу, на пустырь за забор.

Печь огромная, больше чем в доме Уны, тот же мастер ее клал. Но натоплено не очень жарко. Северяне не любят жару. Это Уна так бывало натопит — аж иней на окошках растает, а в комнате можно скакать голяком. А тут нет — тепло, но не очень. Холодно стало? Надень безрукавку и ходи! Зато если стало жарко — сбросил одежду, и тут же остыл. И дров меньше уходит.

Они прошли в большую, украшенную цветными ковриками гостиную. Коврики были везде — на стенах, на полу, даже под статуэтками богов в главном углу. Коврики всех видов и расцветок — кружевные, цветные, однотонные. Жена Кормака Фенела очень любила такие коврики и сама их вязала. В доме Уны имелись три коврика, связанные Фенелой, и они Уне очень нравились. Обычно она на одном из них делала упражнения.

— О! Уночка! — радостно всплеснула руками Фенела, худенькая, но крепкая женщина далеко за сорок лет — А это кто у нас такой славненький?!

— Не славненький, а славненькая! — с достоинством ответила Диана, смело глядя в зеленые глаза незнакомой женщины — Я девочка!

— Ха-ха-ха! — как колокольчик расхохоталась Фенела

— Ух-ху-ху! — забухал Кормак, держась за живот — Теперь, милая, ты понимаешь, почему я там так сильно смеялся! Эта пигалица обещала меня наказать, если я обижу ее мамочку! Я чуть в штаны со страху не напрудил! Очень умная и бойкая девочка!

Уна вежливо улыбнулась и снова подумала о том, что Кормак, наверное, на самом деле напрудил бы в штаны, если б знал то, что знает о Диане она, Уна! Видел бы он тела разбойников, как кисель налитые в их же грязную кожу! Бр-р… даже вспоминать противно!

На шум сбежались все домашние, и скоро в горнице стало тесно и шумно. Здесь были двое сыновей Кормака, Дэн и Рори, их жены — Бета и Кена, и также внуки и внучки Кормака — три внука, и три внучки, старший лет десяти от роду, младший — возраста Дианы. Уна знала, что у родни Кормака есть и еще дети — младше этих, но видать они то ли спали, то ли еще чего делали. В общем их не было.

Как по волшебству, на столе появились чашки, ложки, запотевший кувшин с чем-то жидким (пивом?), а также кружки с парящим горячим содержимым — с морозу выпить горяченького все боги велят!

Ну и само собой — пироги, которыми так вкусно пахло на улице. С капустой и яйцами, с капустой и рыбой, сладкие, ну и с олениной. С олениной Уна не ела, а вот с яйцами и с рыбой — запросто. Рыба безмозглая, ее можно есть. Как и яйца.

Вообще, народ на севере гостеприимный. Даже если гость незваный, его все равно накормят, напоят, а потом уже и решат — оторвать ему башку, или нет. Но святой закон — с мороза отогреть и накормить. Если, конечно, это не такие ублюдки, которых сейчас едят раки на дне реки. Кстати — теперь Уна долго не будет есть раков. Только представить, как они копошатся в этих кожаных мешках с плотью… бр-р…

За столом весело перешучивались, Уне рассказали пару местных историй, происшедших с парнями и девушками, она вежливо посмеялась, хотя ей эти истории показались слишком уж простодушными и совсем не смешными. Наконец, обед закончился, и все обитатели дома — кроме Кормака — потихоньку разошлись по своим делам.

Уна знала, что во дворе имеется столярная мастерская, где сыновья Главы делали замечательную мебель — в основном из дуба, но еще и из мореного дуба, коего в речках и болотах по округе было превеликое множество. Работать с мореным дубом было очень сложно, но дело того стоило — мебель, шкатулки, другие поделки из серо-черного материала стоили очень больших денег. И неспроста. Дуб, хоть его и много в реках — надо найти, вытащить на воздух (А он очень, очень тяжелый! Как камень!), довезти до места, где будет сохнуть, укрытый специальными кожаными покровами, чтобы сох очень медленно (иначе плоть дерева растрескается при высыхании). А потом еще и распустить на доски. Что тоже очень непросто — твердая, как камень «древесина» затупливает и ломает любые пилы, приходится использовать специальные диски очень высокой закалки. Так что стол из мореного дуба могут себе позволить только очень, очень богатые люди.

Впрочем — такие изделия большая редкость. Заплатить десятки золотых за стол из мореного дуба могут немногие, а вот купить шкатулку, или сделать рукоять меча или кинжала из мореного дуба — это запросто. Хотя и недешево. Вот и процветает производство Главы Кормака, и вся его многочисленная семья вовсе даже не бедствует, скорее наоборот. А то, что он еще и выгадывает каждую серебрушку при торговых сделках, или берет подношения от ходоков — так это положено по статусу. Иначе какой он Глава? Ради чего служит? Зато он и в общую кассу руку не запускает, честен до последнего медяка. Ибо Община — это святое.

— Ты отправь свою девочку поиграть с нашими — предложил Кормак, подмигнув хмурой Диане — Небось, у тебя там в лесу совсем одичала без компании! Не бойся, не обидят! Они хулиганистые, но не вредные.

Уна снова едва не хихикнула — кто кого еще обидит! У Дианы растяжка покруче, чем у нее, и все приемы единоборств, которым Уна научила девочку, та выучила настолько хорошо, что они с ней уже устраивали шуточные схватки. И Диана при этом показала себя невероятно быстрой и даже опасной соперницей. И это в пять лет и со взрослой, тренированной женщиной! Да, пока что приемы она выполняет не понимая до конца, что делает и зачем делает (хотя Уна ей и объясняла), но это и еще хуже — правильно врезать в живот ногой с оборота, когда ты не соображаешь, что может быть впоследствии, дурно скажется на самочувствии ударенного объекта. Ведь соразмерять силы не умеешь! Ты или бьешь с максимальной силой, либо не бьешь совсем. В общем — все сложно.

Уна наклонилась к Диане и шепнула ей в ухо:

— Или в ту комнату, поиграй с детьми. Только, пожалуйста — помни, что я тебе говорила. Никому не Пой ни плохой, ни хорошей песни, и никого не калечь. Договорились?

— Мамочка, ну ты же это все уже говорила! — досадливо сморщила носик девочка — Я же пообещала тебе!

— Хорошо! — кивнула Уна и осмотрела Диану с ног до головы. Меховые штаны с Дианы она сняла, оставив ее в широких женских полотняных портках под зимнюю одежду, и в такой же рубашке, похоже на мужскую, но только с вышивкой. На ногах — шерстяные носочки. Все новое, добротное, красивое — не стыдно выйти в люди. Пусть поиграет! И правда — взрослая мама не совсем то, что нужно ребенку для игр. И полудикий пес.

Диана явно нехотя отправилась в соседнюю комнату, где слышался хохот и визг, а Кормак внимательно посмотрел в глаза Уне, и посерьезнел:

— Ну что, красавица… рассказывай! Тут про тебя такие слухи ходят — просто не знаешь чему верить.

— И что за слухи? — Уна напряглась, сжала пальцы в кулаки — Опять кто-нибудь гадостей напридумал?

— Не знаю, гадости это, или нет… но… слухи удивительные — Кормак усмехнулся уголками губ — во-первых один из наших парней, который слишком увлекался питием горячительных напитков внезапно стал трезвенником. После того, как побывал у тебя в гостях. Во-вторых, и самое главное — говорят, что ты прирастила отрубленную руку! Это правда?

— Насчет пития, или насчет руки? — простодушно спросила Уна, лихорадочно соображая, во что это все выльется. Восемь лет она сидела тихо, как мышь, и вот! Высунула голову из норы! На радость котам…

— Уна, детка… — добродушно прогудел Кормак — Ты чего, решила меня позлить? Не забывай — у меня большая семья. Бабья — видела, сколько их? И я вас насквозь вижу! Хитрить со мной?! Не считай меня дураком, а то я перестану тебя уважать! Итак, ласточка моя, выкладывай! Руку прирастила?

— Прирастила. Но не хочу, чтобы об этом говорили — отрезала помрачневшая Уна (Так все хорошо начиналось! Пироги…)

— О причине спрашивать не буду, не ответишь — рассудительно заметил Кормак — Но это и неважно. Главное теперь я знаю — ты умеешь лечить такие раны, которые могут лечить только волшебники и волшебницы уровня магистра. И тогда возникает вопрос — чего тут, в глухомани, делает волшебница такого уровня. И почему она до сих пор не показывала своего умения, прикидываясь обычной, хотя и не без способностей — травницей. Тихо, тихо! Я скажу, а ты уже мне ответишь. Я еще не все сказал. Итак, имеется волшебница уровня магистра, она сидит в лесу, не высовывая оттуда носа. Делаю вывод: волшебница от кого-то прячется. И тогда сразу вопрос: не будет ли проблем для общины? Ведь те, кто ищет волшебницу, могут прийти и сюда. Потому я, как Глава общины, должен понимать уровень опасности, чтобы заранее принять меры. Поняла теперь смысл моих вопросов?

Уна все поняла. И в который раз поразилась уму и рассудительности Главы. На самом деле — может ли что-то угрожать общине по ее вине? Может ли рикошетом ударить по селу?

— Нет, не ударит — после короткого раздумья пришла она к выводу — Да, у меня могут быть большие неприятности. Но общине ничего не угрожает. Да, у меня были причины скрывать тот факт, что я обладаю Голосом. Еще вопросы?

— Я давно догадывался, что с тобой не все так просто — пожал плечами Кормак — Твои снадобья вылечивают гораздо быстрее, чем у какой-либо травницы. И ты не похожа на обычную селянку. Ты разговариваешь, как… дворянка. Ты ведешь себя не так, как местные женщины — ты гордая, сильная, смелая, и не тушуешься перед мужчинами. По тебе видно — ты привыкла править. Ты родилась в семье дворян.

— Да с чего ты это взял?! — кровь бросилась в лицо Уне, и по спине прокатился холодок — Да ты сам-то как разговариваешь! Так же, как и я!

— А почему ты решила, что я простой селянин? — Кормак криво усмехнулся — Я гораздо старше, чем выгляжу. И когда-то был офицером гвардии. И да, я родился в семье дворян из захудалого рода. И получил хорошее образование. И у меня самого есть причины жить в глухомани. Какие именно — тебе знать не надо. И по большому счету не интересно.

Так вот оно что! Уна замерла, пораженная услышанным. А ведь она чувствовала что-то такое! Кормак не простой селянин, точно! Ей давно следовало это понять! С первой встречи следовало понять! Или он так умело прикидывался простачком? Похоже, что именно так.

— А теперь я постараюсь догадаться, зачем ты пришла — Кормак снова усмехнулся, но уже добродушно и весело — Решила убежать из леса? Дочку оттуда вытащить? Чтобы с людьми девочка общалась, и не выросла диким зверьком? Правильное решение. То есть, тебе нужен дом, так?

— Так… — сдавленным голосом пискнула Уна, слегка напуганная и проницательностью Главы, и его напором.

— Денег у тебя не так и много, как я понимаю. Хотя… это может быть обманкой — задумчиво протянул Глава, скосив глаза на Уну — Приличный дом стоит пять золотых, не меньше, плюс к этой цене оформление в магистрате. Налоги и всякое такое. Итого вылезает в шесть золотых. Потянешь такую сумму?

Уна помолчала, покосилась по сторонам, не слушает ли кто-то чужой? Кивнула:

— Потяну.

— Я почему-то так и думал — усмехнулся Кормак — Тогда у меня для тебя хорошая новость. Есть дом, который стоит именно эти деньги — обойдется в шесть золотых вместе с оформлением!

— Правда?! — Уна даже с места подскочила — И где же? Что за дом?

Глава помрачнел, замолчал, глядя в пол, потом поднял взгляд на Уну:

— Помнишь ту историю с Гершенами? Ну, когда лавочник Гершен пропал со всей семьей? Поехал в столицу, просил соседей присмотреть за домом. Хотел в столице жить. Ну, так вот: убили его. Не так давно пришло известие — убили на тракте. Разбойники. Шайка напала, ну и… все. Совсем все. Тела нашли в сугробе. Всех подчистую — и жену, и дочек, и сыновей. После этого объявили о том, что на тракте будут работать летучие отряды стражи — разбойников искать. Девчонки совсем юные были, так их перед тем как убить… в общем — мучили их.

— И ты хочешь, чтобы я купила их дом?! — со смешанным чувством гнева и досады спросила Уна, таращась на Кормака так, будто хотела прожечь в нем дыру.

— Тихо, деточка, тихо! — мрачно и жестко остановил ее Глава — Без эмоций! Родни у Гершена нет. Значит и участок земли, и дом со всем его содержимым переходит в собственность общины. Такой у нас закон. Имущество уже частично разобрали, дом остался, и кое-что в доме. Обстановка, например. Дом, кстати, стоит гораздо дороже шести золотых! Новый, хороший дом! Печь с системой труб, обогревающих пол второго этажа, все хозяйственные пристройки — даже баня есть! Во дворе — колодец с чистой, вкусной водой! И до реки не очень далеко. Участок довольно-таки большой. И самое главное — лавка на первом этаже. Ты может продавать там свои снадобья! А то, что тебе мое предложение кажется кощунственным… девочка, если Гершен с того света сейчас на нас смотрит — лучшей доли своему дому он и представить не смог бы! Поселить в доме лекарку, спасающую людей, красавицу, умницу, ее дочку, которая пошла в свою маму и красотой, и смелостью — да о таком только мечтать! И кстати — ни у кого из деревенских не найдется таких денег, чтобы купить этот дом. Правда я еще и на торги его не выставлял. А может, и не буду выставлять. И с тебя ничего не возьму за посредничество — ты своя, нам помогаешь, лечишь. Кстати — к этому вопросу вернемся чуть попозже. В общем — это для тебя идеальный вариант. И что скажешь?

Уна задумалась — и правда идеальный вариант! А Гершена все равно жаль — дядька был добрый, хороший. Его все уважали. И вот как получилось… ай-яй!

Уна открыла рот, чтобы ответить, но ничего не успела сказать. Из соседней комнаты раздался грохот, потом басовитый детский рев, кто-то рыдал и завывал, что называется, от души, а затем из двери комнаты появилась Диана, хмурая, и воинственная:

— Он сам начал! Я тут ни причем!

Уна вздохнула, прикрыв глаза, и стараясь не повышать голоса, спросила:

— Что у вас случилось? Почему такой шум?

Глава 8

Диане не понравился огромный дядька. Он был слишком огромный! А еще — у него такой голос, как гром гремит! Вот у мамы — нежный голос, она и смеется как колокольчик звенит! А этот грохочет — Бу! Бу! Бу!

Она бы лучше в сенях посидела, с Кахиром. Вот зачем его там оставили? Ему теперь плохо! Он там плачет! Диане точно бы не понравилось, если бы ее оставили в сенях. Мол, лежи тут Диана, на холодном полу!

Но маме надо было встретиться с дядькой, так что деваться некуда. Диана воспитанная девочка и слушает свою маму. И вырастет такой же красивой и умной!

А пироги понравились. Диана любит пироги. Она их ела только у бабушки, и то — какие-то старые, холодные и черствые. А тут — пышные, мягкие, горячие!

Но ела умеренно, и когда почувствовала, что хватит — остановилась. Доела только попку пирожка и запила компотом. Все, хватит! Мама говорит — от пирогов толстеют. Диана не хочет быть толстенькой!

А потом Диану отправили поиграть с детьми. И это ее не то чтобы расстроило… просто не хотелось. Она бы лучше посидела рядом с мамой, прижавшись к ее теплому боку. От мамы всегда хорошо пахнет — или блинами, или хлебом, или травками. Диана вот так бы вечно сидела и вдыхала запах мамы! Она ее просто обожает, свою маму!

А в комнате ее встретил визг, хохот и шум. На нее вообще никто не обратил внимания — и слава богу! Диана совершенно не умела играть с детьми. Честно сказать, она с ними никогда и не играла — Злая мама не позволяла. Диану всегда утаскивали домой мимо детских площадок и гуляющих детишек, и она отправлялась на кухню, к телевизору. Злая мама торопилась выпить водки, либо к какому-нибудь дядьке. И тоже выпить водку. Так что не до Дианиных гуляний.

Диана тихонько уселась на скамью возле заиндевевшего окошка и стала смотреть на игры детей — надо же когда-то учиться с ними играть? Девчонки в углу забавлялись какими-то тряпочками и куколками, наряжая их и совершенно не обращая внимания на мальчишек. А те посреди комнаты увлеченно изображали из себя каких-то видать эпических воинов — в руках палки, отдаленно напоминающие мечи, и палки покороче — это видимо кинжалы. Мальчики наносили удары «мечами», однообразно, скучно и глупо — неужели в реальном бою будут так тупо драться, ударяя постоянно крест-накрест? Диана видела много мультиков и фильмов про самураев. И вот там воины дрались совсем иначе! Самураи, так те вообще держали меч двумя руками! Кинжал при этом торчал на поясе.

Мама учила ее драться с ножом — она показывала Диане приемы ножевого боя, а потом обещала показать, как биться на мечах. Вот только палки нужные подберет, и покажет. Сказала, что ее учил драться великий воин, ее учитель. Он же ее научил всяким упражнениям для поддержания здоровья — все эти медитации и позы. Диана честно сказать не понимала, как ее здоровье может зависеть от того, правильно ли она дышит, но с мамой не спорила. Раз она говорит, что так надо — значит, это надо. Когда-нибудь и Диана это поймет.

Она так сидела минут десять, или больше, пока ее не начало клонить в сон. Ну вот закрываются глаза, и все тут! В комнате тепло, даже жарко, она с мороза, да еще и наелась, напилась — вот и начала дремать. И уснула бы совсем, но тут услышала голос:

— Эй, ты! Сонная курица! Глянь, она на самом деле спит! Щас просто свалится! Ты чего не играешь с девчонками?

Диана проморгалась, и увидела, что ее спрашивает старший мальчишка — крепкий, плечистый паренек с «мечом» в руке. Он смотрел на нее с насмешкой, как на забавную зверушку, каким-то образом оказавшуюся в человеческом обществе.

Второй мальчишка, видимо чуть помладше первого, глядел на Диану с пренебрежением, даже оттопырил нижнюю губу — видимо выражал свое к ней презрение. Только непонятно — почему? Что она ему сделала?

— Девчонка! — наконец изрек он глубокомысленно, обращаясь к брату — Они все дуры! Только с тряпками возиться, да кукол наряжать!

— Сам дурак! — тут же послышалось из «девчачьего» угла — И вообще ты маленький в штаны писался! Я знаю! Хи-хи-хи…

Девчонки глумливо-радостно захихикали, мальчишка яростно на них зыркнул, но промолчал. И снова переключился на Диану:

— Ты дочка сумасшедшей лекарки?

— Это с чего вдруг — сумасшедшей?! — после паузы, спросила Диана, наливаясь черной злобой. Маму назвали сумасшедшей! Это ничтожество! Этот дикий мальчишка, который даже мультика ни одного не видел!

— Ну как же — живет в лесу, семьи нет, мужика нет, спит с собакой! А еще рассказывали, что скачет голой по комнате! И по лужайке летом! Конечно, сумасшедшая!

— Ты дурак! — вдруг успокоившись, ответила Диана — Дикий, глупый мальчишка. И ты писаешься в штаны! Хи-хи!

«Хи-хи» — она произнесла особо глумливо и громко, девчонки в углу комнаты тут же захихикали:

— Да-да! Зассанец! Думер-зассанец! Хи-хи-хи!

— Я тебе щас по морде врежу! — пообещал красный, как рак мальчишка — Так врежу, что красные сопли полетят!

— Думер, прекращай! — старший мальчик схватил брата за плечо, но тот сбросил его руку:

— Эта ненормальная меня оскорбила! Она такая же сумасшедшая, как и ее мать! Небось тоже скачет голой по комнате!

— Скачу! — довольно усмехнулась Диана — А лето придет — буду скакать голой по лужайке! А ты в штаны писаешь! Зассанец!

Мальчик размахнулся и со всей силы ударил по смеющемуся лицу зловредной девчонки. Вернее, хотел ударить, но промахнулся. Непостижимым образом та увернулась, и мальчик пролетел вперед, споткнулся о скамью, перелетел через нее и врезавшись в стул, стоявший у стены, с грохотом свалился на пол. При падении он рассек себе бровь, и по лицу обильно потекла кровь. Думер потрогал щеку правой рукой, посмотрел на окровавленную ладонь и заревел диким голосом. К его реву присоединились девчоночьи визги с криками: «Убили! Думера убили!» так что шум получился преизрядный. Диана, не будь дурой, под шумок быстренько ретировалась, желая укрыться под маминым крылом — уж мама-то ее не даст в обиду, быстренько урегулирует ситуацию!

В принципе, так все и получилось. Хозяин дома учинил допрос и потерпевшему, и свидетелям, моментально все понял, и окровавленному Думеру досталось по заднице широким кожаным ремнем. От чего он еще больше разревелся, и убежал жаловаться матери, весь изукрашенный красным, как какой-нибудь дурацкий клоун. Через несколько минут появилась женщина, которая как поняла Диана была бабушкой этого придурка (как этот вот огромный мужчина — его дедушкой). Бабушка тоже все поняла с первых слов, но пороть внука не стала, а только укоризненно помотала головой и грустно сказала:

— Эх, Думер, Думер… и в кого ты такой? У нас все дети воспитанные, умные, не позволяют себе дурного слова в отношении гостей! А ты… девочку, да еще и младше тебя на три года! И ревешь, как младенец… Ты позор нашей семьи, а не ребенок! И что с тобой делать? Отцу твоему скажу — он тебя еще и хворостиной выдерет, чтобы больше не позорил нас перед гостями! Уна, милая… прости за такое безобразие! Видишь, и в хорошем стаде обязательно найдется больная овца! И откуда эта дрянь из ребенка лезет? Воспитываем как и всех, а вот видишь как оно получается. Деточка, и ты прости дурака! Дурак — он и есть дурак!

— А ловко она увернулась — с улыбкой сказал старший мальчишка — Я только ойкнуть успел! Она быстрая, как муха!

— Чо это… как муха?! — обиделась Диана — Вот, еще и мухой назвал!

— Да я в хорошем смысле! — покраснел мальчишка — Муху поймать нельзя, какая она шустрая! Вот и ты такая!

— Скажи спасибо, она тебе не врезала! — строго сказала Уна, обращаясь к всхлипывающему Думеру — Я ей запретила кого-либо обижать! Она маленькая, а кулачок у нее знаешь, какой сильный? Хорошо, что не знаешь… Ладно, прощаем его! Прощаем, Диана?

— Нет! — мрачно сказала Диана — Пусть сам просит прощения! Что это за мужчина, за которого бабушка извиняется?! И он тебя оскорбил, про тебя гадости говорил! Называл сумасшедшей! Не извиняю его! И не лечи его, мамочка! Плохих людей не надо лечить!

Кормак крякнул, и покивал каким-то своим мыслям. Потому вздохнул и с усмешкой сказал:

— Да, вся в свою маму! Вот теперь я верю, что это твоя дочка! И кстати — вы с ней очень похожи!

— Как и положено маме и дочке! — усмехнулась мама, и Диане стало очень приятно. Она уже давно не считала ТУ маму своей родной. Диана теперь верила, что ЭТА мама ее родная, настоящая мама! И люди это заметили! Они похожи с мамочкой!

— Ты слышал, Думер? — пророкотал хозяин дома — Что скажешь?

— Я… я прошу прощения… — выдавил из себя мальчишка — Прости меня! (он посмотрел на Диану) Прости, лекарка Уна! Я не знаю, что на меня нашло… простите! Я не хотел вас обидеть! Просто вгорячах вырвалось!

— Он еще сказал, что подсматривал, как ты, мамочка, голой по комнате скакала! И по лужайке! — мстительно добавила Диана, ничуть не удовлетворенная позором негодяя. На мамочку покусился! На святое!

***

Уна поджала губы и промолчала, а хозяин дома свел брови и мрачно спросил:

— На самом деле подсматривал?

— Нет! — еле слышным голосом сказал Думер — Ребята рассказывали! Парни ходили подсматривать! А потом рассказали своим! А парнишка один слышал! И мне рассказал!

— А ты тут же все и вывалил… — вздохнул Кормак — Как помои из бадейки! Ах, дурак ты, дурак… Стыдно. Извини, Уна, за такой… хм-м… неприятный случай.

— Ладно, забудем! — буркнула Уна, настроение которой безвозвратно испортилось. Единственное, о чем она сейчас думала — почему Кахир не перехватил тех придурков. Так-то от нее не убудет, если кто-то чужой подсмотрит за ее задницей, но вообще-то неприятно. Чувствуешь себя куском мяса, на который облизываются коты.

— Давай, я его подлечу — предложила она, не испытывая никакого желания лечить поганца. Лучше бы походил с разбитой бровью, может тогда ему в голову начали бы приходить умные мысли!

— Не надо! — отрезал Кормак — Пусть так походит! Ссадина ерундовая, но болезненная. Может так до него дойдет, что гостей обижать нельзя! И вообще людей обижать нельзя! Тех, которые этого не заслужили!

Уна внутренне усмехнулась добавке к нравоучительной проповеди, но все равно одобрила. Да, людей обижать нельзя — кроме тех, кто этого заслуживает.

— Все, вали отсюда, поганец! — громыхнул Кормак — Потом еще поговорим! И ты иди! (старшему внуку)

Мальцов будто ветром сдуло. А хозяйка осталась сидеть, искоса поглядывая на Уну и вроде как не решаясь о чем-то попросить. Кормак же продолжил:

— Кстати, не слышала? На днях труп нашли без головы, совсем недалеко от тебя. Часах в двух ходьбы. Опознали — по татуировке. Шелег это был, тот, что ушел пять лет назад. Я слышал про него, что он якобы подался в охранники караванов, но еще был слушок — вроде как видели его среди разбойников. Была на тракте одна банда, но ее разгромили. Так вот среди них видели Шелега.

Уна ничем не показала, что ее рассказанное как-то беспокоит. Плевать ей на шелегов и всех разбойников в мире. Она-то причем?

— Вокруг трупа следы нашли. Вроде как волчьи, но только больше, гораздо больше. Будто волкодав бегал, и не из маленьких. И следы на шее Шелега — как если бы зверь ему глотку перегрыз. А потом дорожка из капель крови — в ту сторону, где твой дом стоит. Вроде как кто-то нес отгрызенную голову. Ты ничего не знаешь о происшествии?

— Что ты хочешь услышать? — прямо спросила Уна, не опуская взгляда под внимательными глазами Главы — Что это я приказала Кахиру убить Шелега? Так я этого не делала! Так что вопрос не ко мне.

— Шелег плохой! — вдруг встрепенулась Диана, и под острым взглядом матери обмякла и спрятала лицо у нее в кофте.

— А ты откуда знаешь, кто такой Шелег? — усмехнулся Кормак, и не дождавшись ответа, вздохнул — Ладно, забыли. Дерьмо он был, а не человек. Разбойник. И тот, кто его убил, оказался большую услугу общине. Только его братья и мать с отцом не должны ничего знать. Иначе будут неприятности. Он хоть и дерьмо, но все-таки родня. Они и так на тебя крысятся за то, что ему пришлось уйти из села. Кстати — вся семейка их такая гнилая… в лицо улыбаются, льстят, а за спиной гадости говорят! Ладно, теперь к делу — а то моя милая вон уже всю скамью проерзала. Дочка у нас пострадала. Взялась, дурочка, щепу колоть, и врезала по ноге. И самое плохое — скрыла! Так и хромала, боялась сказать! Посмотрели — а она себе палец на ноге отрубила, большой палец. А еще — загноилось у нее все. И теперь боимся, что вообще ногу придется отрезать. Посмотришь?

— Вы чего сидите! — взвилась Уна — Да надо было сразу меня к ней вести! А мы разговоры разговаривали! Жрали сидели! Тут каждая минута на счету! У вас голова-то есть?!

— Ну… вначале накормить гостя, обогреть — закон такой! — виновато прогудел Кормак — Нельзя сразу на него с делами наваливаться.

— Тьфу на вас! — махнула рукой Уна — Ведите к девочке! Хватит разговоров!

***

Плохо дело! Это Уна увидела сразу, как только откинула простыню, которой была накрыта девочка. Нога до колена была красной, раздувшейся в три раза против обычного размера, и внизу, у ступни, уже начало чернеть — обрубок большого пальца (она отрубила половину фаланги), и ступня дальше, вместе с соседним пальцем.

— Вы чего ждали?! — невольно охнула Уна, увидев страшную картину — Как вы могли так запустить болезнь?! Да ей ногу придется отрезать выше колена! Это же девочка! Вы представляете, какая жизнь у нее будет без ноги?! Ох, ну что за люди?!

— Не ругайся, лекарка — прогудел Кормак, мрачный, как туча — сегодня только и созналась, дурочка. Когда уже ходить не смогла. Я же говорю — мы за тобой собрались посылать, а ты и сама пришла. Скажи, есть надежда сохранить ногу?

Уна села на стул возле постели, посмотрела на больную ногу, на красное, в капельках пота лицо девочки. Та была уже в беспамятстве, тяжело дышала и лицо ее было пунцовым, как и нога. Похоже что продукты разложения вошли в кровь и началось общее заражение.

— Тут уже не о ноге надо думать — мрачно и холодно сказала Уна — Девочка умирает!

Тут уже охнула и бабушка, и молодая женщина, которая незаметно появилась в дверях. Видно — мать этой девочки. Они были очень похожи.

— Можно ее спасти? — хрипло спросил Кормак — Уна, милая, ты можешь что-то сделать?! Ты же руку пришила! А этого никто не может сделать! А ты сделала!

— Я не знаю — вздохнула Уна, покосившись на Диану, сидевшую на скамье у двери. Девочка на удивление ничуть не обеспокоилась ни тяжелым запахом гниющего мяса, ни видом умирающей девочки. То ли она не понимала, что происходит, то ли ей было все равно. Она ведь не знает эту девочку, так зачем тогда переживать? Но скорее всего — первое. Дети ведь бессмертны, они не верят в смерть, считают ее просто каким-то нехорошим приключением, которое скорее всего случится не с ними.

— Уна! — голос Главы был полон боли и решимости — Если дело в деньгах, то послушай меня! Стой, стой, ничего не говори! Я сам внесу в кассу общины деньги за дом, который тебе обещал. И еще приплачу столько же — если ты ее вылечишь! И буду до смерти тебе обязан! Спаси ее! Она хорошая девочка, умная, ласковая, работящая! Чуть что — кидалась помогать! Вот и допомогалась, глупенькая… боялась нас расстроить. Мы ее все очень, очень любим! Пожалуйста, сделай, все что можешь! А я клянусь всеми богами, детьми своими, внуками — что выполню мое обещание!

— Кормак, какого демона?! Я бы и так сделала все, что могу — Уна устало откинулась на спинку кресла — Ты же должен понимать, что время упущено! Что девочке осталось жить несколько дней! А если у меня не получится?! Ты что тогда, меня возненавидишь?! Демон вас задери, загубили девочку, а я теперь буду страдать?!

— Просто сделай, все что можешь — мрачно бросил Кормак после недолгого молчания — а я сделаю все, что обещал. И только так.

— Все вон из комнаты! — приказала Уна, и поманила Диану — Дианочка, ты иди ко мне. Остальные все уходите! Слышали? Кормак, гони всех и сам уходи! И встань у двери — никого не пускай! Пока я не позволю — никто не должен войти, что бы ни случилось! Стой! Прежде принеси сюда кувшин с питьем — холодный компот. И кружку. Жарко здесь. А потом все уходите.

Кувшин принесли, и две кружки. Когда дверь закрылась, Уна налила из кувшина себе и Диане:

— Попей. Жарко? Это они нарочно здесь так натопили — девочка мерзнет.

— Ты хочешь, чтобы я спела ей песенку? — спокойно спросила Диана.

— Если сможешь — глотнув из кружки, кивнула Уна — Я не смогу ее спасти. Могу только остановить воспаление — на время. Но яд уже в ней. Много яда! И он ее убивает. Ну что, готова?

— А я всегда готова, мамочка! — улыбнулась Диана, и Уна вдруг подумала о том, что для Дианы это все большая и очень забавная игра. Она не понимает, что сейчас перед ней умирающая девочка. Она просто не может представить — что такое смерть. А вот Уна очень даже хорошо представляет.

— Ну, давай! — скомандовала Уна и приготовилась принять на себя волну колдовской энергии. Каждый, кто обладает Голосом, или другими умениями волшебника, чувствует волшбу, которая происходит рядом. Это воспринимается именно как мелодия, и чем сильнее Голос, тем сильнее, громче, чувствительнее мелодия! Она проникает до самой души, в самые глубины мозга! И если ты не умеешь от нее закрыться…

Уна помнила, как получила по мозгам, когда Диана уничтожала разбойников — это было сродни удару разделочной доской по затылку. И помнила, как услышала волшбу Дианы в тот момент, когда та отучала парня выпивать. И это было похоже на удар в поддых. Когда приращивали руку — Уна подготовилась, закрыла все каналы поступления магии, и даже тогда ей было не по себе — настолько могучим оказался Голос Дианы. И вот теперь…

Магия ударила Уну так, что та пошатнулась и едва не упала со стула, пальцы лекарицы вцепились в спинку стула, только так она на нем и удержалась. Низкий вибрирующий живой голос Дианы сливался с волшебным Голосом, и в воздухе запахло цветами, травой и летом. Пахло так хорошо, что Уна невольно сделала долгий вдох… и задохнулась о невероятной вони — так пахнет старая, разъеденная червями летняя падаль, любимая падальщиками вроде обычного медведя. Медведь любит заложить свою жертву куда-нибудь в укромное место, чтобы она хорошенько протухла и приобрела приятный для него вкус. Тухлятина для медведя — самое лучшее лакомство на свете.

Песня все тянулась и тянулась — сколько она продолжалась — Уна не знала. Секунды? Минуты? Женщина застыла в состоянии безвременья, а маленькая девочка продолжала петь, глядя в пространство и чуть улыбаясь пухлыми губками.

И тут Уна посмотрела на ногу больной и едва не ахнула! Опухоль почти пропала! Ушла чернота! Под ногой образовалось бурое пятно, в котором лежали кусочки «испорченной» плоти, но теперь пораженные пальцы были розовыми, а не черными!

Но Диана все Пела, и Уна боялась ее останавливать. Нельзя останавливать Певицу во время колдовского сеанса — она сама знает, когда ей следует остановиться, и все ли она сделала для лечения.

Больную девочку начало трясти, у нее изо рта пошла пена, и Уна бросилась к постели, чтобы повернуть больную на бок. Захлебнуться рвотой в в беспамятном состоянии — проще простого, такие случаи описывались не раз, и не два. Пьяницы умирали, когда начинали блевать и рвота застревала у них в глотке, забивая воздушные проходы. Так что первым делом нужно обеспечить больному доступ свежего воздуха.

Наконец, девочку перестало рвать. И тут же Диана прекратила свое пение, пошатнувшись и едва не упав на пол. Уна ее подхватила, прижала к себе. Диана уже спала, посапывая носиком и улыбаясь во сне. Уна тоже улыбнулась, погладила дочку по волосам — какое счастье! Ну какое же счастье дали ей боги! Ну какая же она славная, ее дочка!

Не спуская Диану с рук, Уна подошла к больной девочке, пощупала пульс — он был ровным, не таким как тогда, когда Уна щупала его некоторое время назад. Уна одной рукой (другой держала Диану) перевернула больную на спину (девчонка так и не очнулась, но Уна чувствовала — опасность ушла), и вытерев испачканную руку о чистое место на простыне, пошла к входной двери. Постучала — дверь тут же открылась и в комнату заглянул взволнованный, бледный как мел Кормак:

— Ну, что?! Получилось?! Что с внучкой?! Ну?!

— Получилось — кивнула Уна, и вышла из комнаты протиснувшись в щель между гигантом и дверным косяком — Отмойте ее, вычистите комнату, как девочка проснется — накормите. Только жиденьким — супчик, кашу и все такое. И кормите почаще, ей нужно теперь много еды, силы восстанавливать. И вот еще что — мне Диану нужно положить, чтобы поспала пару часов. Найдете место? Она что-то утомилась сегодня, вот и сморило…

***

Диану отнесли в комнату по соседству, уложили в постель, где она и продолжила сопеть, улыбаясь во сне своей забавной полуулыбкой — ну в точности, как сытая кошечка. Уна постояла возле кровати, глядя на дочку, вздохнула и пошла в горницу, где ее ждали мать девочки и дед с бабкой.

Мать девочки, довольно-таки симпатичная молодая женщина возраста Уны попыталась броситься на колени и поцеловать руки, но Уна досадливо отмахнулась и подняла ее с колен:

— Ну, перестань, перестань! Все хорошо! Будет жить как прежде! Если бы вовремя сказала о ране — промыли бы, перевязали, и… все, в общем-то! Не потребовалось бы таких усилий! На будущее — как видите ранку, любую, хоть маленькую, хоть большую — тут же промывайте и заливайте крепким вином, лучше тройной перегонки. Всегда имейте в доме чистые бинты и крепкое вино для обработки ран. А уж потом можно послать и за лекарем. Понятно?

— Понятно! — закивала женщина, утирая слезы с глаз.

— Все, Герда, иди! Мне с Уной потолковать нужно — кивнул Кормак. Дождался, когда женщина уйдет, и продолжил:

— Уна… все останется между нами… не обращай внимания на мою супругу, она как я, нема, как рыба. Считай, мы единое целое. Это ведь дочка колдовала, да?

Уна чуть не подавилась, закашлялась, и долго не поднимала взгляда на Главу. Вот же проклятый демон! Он что, мысли читает?!

— Я подслушивал — ухмыльнулся Кормак — У меня слух очень тонкий, а если еще приложить уху к дверной щели…

— Как не стыдно! — искренне возмутилась Уна — А еще взрослый человек!

— Я же должен знать, что происходит у меня в доме! — снова ухмыльнулся Кормак — Ни чуточки не стыдно! Я не обещал не подслушивать! Я обещал не входить и никого не пускать!

Уна не выдержала и хихикнула — и правда, обыграл старый пень! Не обещал, точно.

— Ну, так что — она? — кивнул Кормак.

— Она… — вздохнула Уна — Голос у нее прорезался, да такой, что мне и не снилось. Боюсь за нее. Узнают люди — представляю, что начнется!

— Ты что, такая наивная? — прищурился на Уну Кормак — Неужели думаешь, что удержишь слухи? Если ты попустила — значит, все. Дело сделано. Ну скажу я, чтобы молчали — и что? Думаешь, люди глупые, не сложат два и два? Восемь лет ты особо себя не проявляла, сидела тихо, не высовываясь. Потом вдруг у тебя появилась пятилетняя дочка — и это притом, что ты некогда сказала, что не можешь иметь детей. А как только появилась дочка — пошли чудеса на уровне магистра магии. И значит… что это значит? Значит, кто-то из вас двоих умеет колдовать как настоящий магистр! Кто? То-то же…

Он задумался, помолчал секунды три, и продолжил:

— По большому счету все не так и плохо, если забыть о том, что ты боишься огласки и кого-то опасаешься. Если кто-то тебя и разыскивал, за те восемь лет, что ты сидишь в лесу, о тебе давно уже забыли (Уна снова чуть не поперхнулась). Ну а то, что люди сюда потянутся лечиться — так нам это даже на руку. Будет заработок, деньги пойдут в кассу общины. Приезжие платят за постой, за продукты — нам хорошо! Опять же — может что-то и купят из наших изделий. Так что нам сплошная выгода. Только скорее всего, ты здесь долго не просидишь, тебя потянет в столицу. По тебе видно, что ты птица не здешнего полета. Там и заработки выше. Только одно тебе скажу: здесь большинство будет за тебя. Если что — я сам прибегу с топором и бошки негодяям поотшибаю — если тебя посмеют обидеть. А там, в городе… там каждый сам за себя. Вот чем и отличается община от города. Мы, какие бы ни были — держимся друг друга. Иначе ведь не выжить. Там… ну, ты поняла. Потому предлагаю тебе хорошенько подумать, и жить здесь — спокойно, без проблем. По крайней мере, до тех пор, пока твоя девочка не станет взрослой. А научить ты ее и так научишь — твоих знаний, уверен, хватит чтобы обучить всех детей в округе. Ведь так?

— Так… — кивнула Уна, слегка растерявшаяся от навалившейся на нее новой информации. Голова шла кругом! За эти дни ей столько пришлось перенести, столько узнать — за восемь лет и части подобного не происходило! Убийства, например! Здесь последнее убийство произошло пять лет назад, когда подрались и порезали друг друга пьяные сезонные лесорубы.

Каждую зиму в село приезжали наемные работники, и население Шанталя увеличивалось процентов на двадцать за счет этих мужиков. Само собой — они вечерами напивались, случались и драки, но в основном обходившиеся без смертоубийства. Местные жители не любили поножовщины, и на следующий сезон любитель хвататься за нож мог больше не рассчитывать. Как и на работу сейчас. А условия у лесорубов были достаточно выгодные — крыша над головой, питание, плюс заработная плата, зависящая от производительности бригады. За сезон можно было неплохо заработать.

Единственное, от чего страдали сезонные работяги — отсутствие профессиональных шлюх. Но община была категорически против возникновения борделя на ее территории. Вернее даже не вся община, а ее женская половина. Были, конечно, некоторые вдовушки, и чего греха таить — замужние бабы, которые охотно шли в крепкие объятия заезжих молодцов, но их было очень мало, можно сказать — все наперечет, да и не одобряли они некоторых городских изысков, в которых обычные шлюхи никогда не отказывали своим клиентам. Воспитание не то, это же север. Здесь женщины более консервативны.

Уна была девушкой взрослой, и прекрасно разбиралась во всех аспектах отношений между мужчинами и женщинами. И все, что можно было знать об этом деле — знала. И о болезнях, приключавшихся от любовных игрищ — в том числе. В медицинских трактатах этому отводился большущий раздел… были у нее такие клиенты. Лечила. Но очень не любила таких лечить. Хотя это и глупо — болезнь есть болезнь, а деньги есть деньги.

— В общем — ты меня поняла? — Кормак пристально посмотрел в глаза Уне — Ты девушка умная, думаю, что поняла. Я хочу, чтобы ты с дочкой жила у нас в селе и как можно дольше. Нам нужны сильные лекари. А мы со своей стороны сделаем все, чтобы тебе здесь жилось хорошо.

— Вы и так для меня много сделали — кивнула Уна — И подушный налог у меня очень маленький, а мог быть гораздо больше. И за землю налог крохотный. Я все это понимаю. И ценю.

— И я тебе еще должен шесть золотых! — кивнул Кормак — И дом.

— Знаешь что, Кормак… — неуверенно сказала Уна, и Кормак тут же ее перебил:

— Хочешь отказаться от денег? Не будь глупой! Это хорошие деньги! И я их спишу на общинные налоги! Хе-хе… Зато община обретет себе высококлассную лекарку! И не надо будет полдня ехать к тебе, чтобы получить помощь! Это стоит того!

— Стоит! — довольно кивнула Фенела — У нас несколько молодых женщин ходят на сносях, так что тебе скоро принимать роды. Невестка наша в том числе! И лучше, чтобы ты была рядом, когда начнутся схватки.

— А Елсана? Она что, не может принять роды? — удивилась Уна. Повитуха Елсана по договоренности с Уной имела исключительное право на прием родов. Лекарка она была никакая, но повитуха опытная, знающая все о своем деле.

— Старая она стала. Слепая. Руки трясутся. На прошлой неделе младенца уронила, когда показывала отцу (Уна охнула). Если бы не папаша, который его подхватить успел… в общем — бояться стали к ней обращаться! — сухо закончил Кормак — Теперь к тебе пойдут на прием. Готовься.

— Ты меня пугаешь — вздохнула Уна — честно сказать, к такому объему работы я не готова.

— Ага, привыкла там у себя в лесу сидеть в берлоге, как медведица! — хохотнул Глава — Когда дом посмотришь? Срочно переселяйся, да и все тут!

— Срочно! — фыркнула Уна — А имущество перевезти?! И я бы хотела увезти оттуда шкаф для снадобий! И стол! Стол мне ужасно нравится, не хочу его бросать! И кушетку для приема больных. И… да много чего еще! Запасы на зиму, например! Дрова! Я дров напилила, наколола — их как перевозить?

— Да ладно тебе! Проблему нашла! — фыркнул Кормак — Завтра же отправлю одного из сыновей с рабочими, и несколько грузовых саней. Вывезут все за раз! У тебя барахла-то… раз, два, и обчелся. Что, я не знаю, что ли? В богатстве тебя не заподозришь. Небось спрятала десяток золотых и считаешь себя богачкой! Хех!

Уна почувствовала, как краснеет, и в голову застучалась мысль: «Откуда знает?! Неужели кто-то подсмотрел?!» И стало смешно — теперь она постоянно будет думать, что кто-то подглядывает и подсматривает. После того как узнала, что за ее упражнениями подсматривали парни.

— Ладно, хватит болтовни! Скоро вечер, в темноте смотреть глупо. Или сейчас идем, или завтра утром. Ночуешь, конечно же, у нас. Не на постоялый двор же идти!

— Дианка спит еще — с сожалением сказала Уна — Я бы сейчас сходила. Но не хочу оставлять ее одну.

— Почему? — сдвинул брови Кормак — Из-за Думера? Боишься, что обидят?

— Боюсь, что обидят — кивнула Уна — И тогда у тебя станет на одного внука меньше.

— Вот как! — глаза Кормака широко раскрылись и он недоверчиво помотал головой — Не врешь?

— Я когда-нибудь тебе врала? — голос Уны стал жестким и холодным — Малышка не умеет обращаться со своим даром, и не умеет соразмерять силы. Она проснется в незнакомом месте, одна, и… я боюсь даже подумать, что ей может померещиться. И случится беда. Так что… давай, не будет рисковать. Девочка натерпелась в своей жизни. Приемная мать ее сильно обижала, и теперь Диана не доверяет никому чужому. Только родной матери. Мне. И еще Кахиру. И честно вам скажу, но только вам — опаснее, чем Диана, вы существа не видели. Хотите верьте, хотите нет. Потому, пожалуйста, никаких действий и слов, после которых она может заподозрить, что вы хотите нанести мне вред.

— Хорошая дочка! — ухмыльнулся Кормак — За такой дочкой ничего не страшно!

— За такой дочкой всего страшно — грустно сказала Фенела — Вот прибьет она какого-нибудь придурка, и такое начнется… Мне кажется, мы погорячились, когда пригласили Уну жить в селе. С такой дочкой лучше было бы пожить в лесу. Пока в разум не войдет.

— Я все вам рассказала — опустив голову сказала Уна — Почти все. Все, что вам нужно знать. Потому вы должны решить — нужна я вам здесь, или нет. Вернее — мы. Скажете, что не нужны — мы уйдем в город.

— М-да… задача! — вздохнул Кормак, замолчал и долго думал, кусая толстые губы и похрустывая здоровенными пальцами, толстыми, как копченые охотничьи колбаски. Затем он медленно, рассудительно сказал:

— Я подумал, и вот что решил: твоя дочь не такая глупенькая, какой ты ее представляешь. Когда на нее напал мой сын, и когда он говорил плохо о тебе — она его не тронула. Только увернулась. И все это потому, что она тебя очень любит и слушается. А ты велела ей никого не обижать, так ведь? Ага. Значит, ее можно контролировать. Она поддается воспитанию. Так что вряд ли выйдет из-под контроля. Польза же от вашего здесь пребывания гораздо большая, чем опасность того, что Диана прибьет какого-то ублюдка. А если даже прибьет — значит, за дело! Она очень рассудительная девочка, это я понял с первых слов. Кстати, а что у нее за имя? Диана? Дайна?

— Она не любит имя Дайна — улыбнулась Уна — Хочет, чтобы я ее звала Дианой. Я и зову.

— А кто ее отец? — взгляд Кормака впился в глаза Уны. Но та осталась безмятежна.

— Извини, может тебе еще рассказать, по каким дням у меня месячные? — спросила она просто и без нажима — Прошу тебя, не лезь в мою личную жизнь. Кто отец, почему отец и так далее — это мое личное дело! И только мое. И Дианы.

— Извини! — ничуть не обиделся Кормак — Просто интересно! Надеюсь не тот купец, который с тобой…

— Кормак! — Фенела рассерженно фыркнула — Прекрати, сейчас же! Девочка и так уже напряжена! Учинил допрос! Деточка, не обращай внимания на старого дурака, это он нарочно тебя злит, чтобы выудить побольше сведений. И не надо так на меня смотреть, муженек! Девочка рискнула всем, спасла нам внучку! А ты ее допрашиваешь, как какой-то следователь! Тьфу на тебя! С кем спит, чей ребенок — это ее, женское дело! И ни один тупоголовый мужик не смеет заглядывать в ее постель! Все! Хватит! Прости его, дочка… он не со зла.

— Ясное дело — не со зла — глаза Кормака поблескивали, он ничуть не был обижен или расстроен. Он явно забавлялся. Вряд ли его вообще чем-то можно было смутить. Уна же была сильно рассержена, хотя в общем-то и целом понимала Главу — чем больше тот о ней знает, тем для него спокойнее. И прекрасно поняла, чего тот добивался — вывести ее из равновесия, чтобы она наболтала лишнего. Но шалишь! Хоть Уна и не участвовала в дворцовых интригах, но кровь-то никуда не денешь! Живя во дворце волей-неволей научишься разбираться в словах и находить двойной смысл, а то и тройной.

Остаток дня и вечер они провели в ничего не значащих беседах. Казалось бы — ничего не значащих. Кормак вроде как для поддержания разговора расспрашивал ее о жизни в лесу, о том, как она обустраивает свой быт. Поинтересовался, ехидно улыбаясь — правда ли, что она голая скакала по лужайке и если да — зачем это делала. Уна сказала, что таким образом поддерживает состояние своего здоровья, выполняя некоторые специальные упражнения. Рассказала — и тут же себя выругала за болтовню. Веки Кормака чуть сузились, когда она это рассказывала, и Уна поняла — он знает, что это за упражнения, кто их практикует и где. Он прекрасно понял, что Уна пришлая с дальнего юга, и скорее всего из Королевства. Что это ему дало, Уна не знала, но наверное сведения зачем-то уложились в какие-то его ячейки памяти.

Говорили об урожае, о рыбе в реке, о кедровых шишках, грибах и дождях, от которых зависел этот самый урожай грибов. О ягодах и травах, о людях, о собаках. Кормак очень хотел, чтобы Кахир покрыл его сук, на что Уна со смехом ответила, что Кахир вообще-то ей не принадлежит, что он ее друг, а не подневольная собака. И что покрывает он только ту суку, которую сочтет для себя привлекательной. И никак иначе.

Кое-что интересное рассказал и Кормак. С удивлением Уна узнала, что скорее всего ее Кахир есть плод любви белого полярного волка и местной суки-волкодава. Полярные волки были легендарными существами, которые якобы обладали почти человеческим разумом, а еще — какой-то звериной магией. Но возможно, что это только легенды. Во всяком случае — очень редко, но время от времени в селениях людей вдруг оказываются щенки необычайной стати — вот такие как Кахир. Огромные, помесь волка и собаки. Обычные волкособы гораздо мельче Кахира, и не такие светлые. Кахир же был почти белым, особенно зимой, когда сильно опушался и становился похожим на небольшого медведя. Или сугроб.

Такие как Кахир считаются очень опасными собаками, которых нельзя остановить ни дубинкой, ни даже мечом. Удар дубинки гасит очень толстая, плотная шерсть, что впрочем можно сказать и в отношении меча — если только Кахир позволит его клинку коснуться своего тела. Уна знала, насколько он быстр — даже быстрее ее, Уны. Она никогда не успевала отдернуть руку, когда пес играючи ловил ее за кисть. Хлоп! И вот ее рука уже у него в зубах. И умудрялся ее при этом даже и не поранить.

Уна некогда нашла Кахира у своего порога, когда однажды летом вышла поутру во двор. Щенок был таким забавным, таким толстым и славным, что она просто была вне себя от счастья — одной ей было очень тоскливо, и Уна мечтала, чтобы кто-то был с нею рядом. Кстати, после одного такого приступа тоски у нее и появилась Диана. Кахир стал взрослым, у него появилось множество своих, только собачьих дел, и пес уже не уделял столько же как в юности внимания своей хозяйке-подруге. Уна его конечно понимала, но все равно ей было грустно.

Вечером поужинали — опять большой и дружной семьей. Достали медовухи, и Уне пришлось немного выпить вместе со всеми — за здоровье выздоровевшей девочки, за здоровье хозяев дома, ну и за свое с Дианой здоровье. В конце ужина у нее уже шумело в голове, и мир казался очень приятным и веселым. Хотелось петь, хотелось плясать — как всегда бывало после употребления хороших горячительных напитков (и нехороших — тоже), так что Уна с трудом взяла себя в руки и разговаривала как обычно, изображая милую, воспитанную девушку, неспособную разбить морду пристающему к ней гуляке, и сломать руку с ножом конкурентке, решившей отомстить за уведенного из ее объятий красивого и богатого мужика.

Спать Уну положили в той же комнате, где и Диану, которая так и не проснулась после сеанса лечения. Уна даже с беспокойством ощупала ее со всех сторон, замерила пульс, потрогала, нет ли лихорадки, но… все было нормально. Просто уснула, и спит себе крепким здоровым сном. И это хорошо. Нормальная реакция на мощную волшбу — как указывалось во всех лечебных трактатах. Во сне организм защищается от перегрузки мозга и восполняет свои запасы жизненных и магических сил. Так что будить лекариц после сеанса лечения запрещается категорически. Это для них будет просто опасно.

Спали они с Дианой на одной кровати. Само собой — раздеваться догола Уна не стала, легла в нижнем белье — таких же как у Дианы штанах тонкого полотна с кружавчиками и такой же тонкой рубашке, надеваемыми под меховую одежду. Только носки сняла, хотя и некоторое время раздумывала — стоит ли? Если печи под утро остынут (в доме было сразу три печи!), то станет прохладно и ноги могут замерзнуть. Но обдумав и посмотрев на пуховое одеяло, решила, что обойдется без носков. Под таким-то одеялом!

Уна свалилась на кровать, накрылась одеялом и прижалась к теплой, посапывающей дочке. Хорошо!

Перед тем как свалиться — сходила в туалет, а потом пошла узнать как там дела у Кахира, которого устроили где-то в сенцах. И там уже узнала у одной из невесток Кормака, что Кахира покормили сырым мясом (олениной), дали еще и каши, он все сожрал, облизнулся, попросился во двор — где легко, как будто никакого забора и не было, перемахнул ограду в полтора человеческих роста высотой и куда-то унесся — только его и видели. В общем — с Кахиром все в порядке. Сыт, и делает что хочет. Впрочем — как и всегда.

Спалось Уне хорошо, почти без снов. Только под утро ей приснился сон, что она бегает по лесу — обнаженная, свободная, как птица! Или как волчица. Вокруг тишина, покой, и только опавшая хвоя мелькает перед глазами, да стволы деревьев от скорости бега сливаются в темные полосы по левому и правому боку. Бежать приятно, бежать — это наслаждение! Кровь играет, запахи бьют в широко раскрытые ноздри, а она все бежит, бежит, бежит…

Уна проснулась, вспоминая сон — как от толчка. И подумала, что это совсем не ее сон. Так бывает. Сны витают в воздухе, садятся на людей, и ты можешь увидеть сон птицы — и тогда летаешь над землей. Или сон волчицы — вот как сейчас. И бежишь, бежишь…

Без завтрака их не отпустили. Вчерашние пироги, горячий компот — все, как положено. Завтракали втроем, если не считать жены Кормака Фенелы и одной из невесток, которые подавали пироги, масло, молоко, и за столом практически не сидели. Готовили что-то к обеду. Остальные были уже на работе — с рассветом.

Уна даже усмехнулась — после ее затворничества такой шумный дом кажется чем-то странным, и… даже чуточку неприятным. Привыкаешь, что уж тут… и к одиночеству привыкаешь.

***

Дом покойного купца не то чтобы понравился с первого взгляда, он… просто потряс Уну. После ее домишки в лесу, в котором она прожила столько лет, оказаться в двухэтажном пятикомнатном доме с двумя печами — это просто сказка какая-то! Дом делился на две части, между которыми была перегородка с тяжелой, плотно закрывающейся дверью. Скорее всего он был построен на две семьи, а потом соединен в один. На одной стороне было две комнаты, на другой — три (не считая гостиных — только спальни). Скорее всего третья комната на второй половине некогда служила кухней, а потом ее переделали в спальню. Нижний этаж, как и везде — хозяйственный — амбар, хлев, погреб и все такое.

Обстановка почти что вся осталась на месте — столы, стулья, и все такое. Даже ложки, вилки и ножи — все лежало на своих местах, и это были достаточно дорогие столовые приборы, хоть и не серебряные, но стальные, покрытые серебром. Как это не растащили, как сам Глава не унес к себе хотя бы столовые приборы и стеклянные бокалы — для Уны это стало загадкой. Но спрашивать не стала, опасаясь обидеть Кормака. Раньше она никогда с ним так близко не общалась, все на бегу, и теперь ей уже казались сомнительными утверждения, что это он пригреб себе часть обстановки покойной лекарки и всю столовую посуду. Точно-то она не знала, это ей пациенты рассказали, а мало ли что они наболтают? Про нее — вон какие гадости говорили!

Уже когда выходили из дома, Кормак мрачно сказал:

— Я замок сбил, когда узнал что Гершены все померли, и свой повесил. И сказал, что если кто влезет — сам башку откручу. С твоим домом я поздно узнал о смерти лекарки — частично уже растащили. Сама знаешь, лесорубы — у сезонников всяких придурков хватает. В общем — все это теперь твое. Я ведь обещал!

— Но это очень много! Очень! — недоверчиво помотала головой Уна — Слишком уж щедрый жест!

— Ну, считай, что я оплатил тебе не только это лечение моей внучки, но и все лечения вперед! Всей моей семьи! Устраивает?

Кормак гулко хохотнул, и тут же посерьезнел:

— Хочу тебя привязать к селу. Нам нужна хорошая лекарка, и община готова за это заплатить. В общем, так: будешь брать с людей денег по совести — с нашей общины. Кто как может, так и заплатит. Если приезжий — тут уж тебе на усмотрение. Хоть голяком его пускай! Мне безразлично. Чужие нам неинтересны. Кстати, я думал что и ты у нас долго не задержишься, уж больно ты была… красивая! Тоненькая, хрупкая! Кажется, дунь — ты и рассыплешься. Думаю — и куда ей в лесу-то жить, этой нежной розочке?! Скоро сбежит! Вот и вел себя с тобой как с чужой. Поначалу. А потом присмотрелся… а сильна девчонка! Спуску никому не даст! И народ тебя уважает — не жадная, и всегда поможет — слова дурного не скажет! Теперь ты своя. И я хочу, чтобы ты еще больше была своя. Понимаешь? И для этого денег не жалко. Что деньги — тьфу! Пыль! Человек, вот что самое главное!

— Мама, смотри — котик! — Диана прервала разговор взрослых и показала на черного, как уголь огромного кота, который шел к ним по засыпанной снегом дорожке, хлеща длинным хвостом по бокам. Его желтые глаза горели, белые клыки обнажены, и он издавал звуки, похожие на скворчание масла на сковороде, когда туда подольешь воды. Вид у кота был в высшей степени угрожающим. И выглядел он не очень хорошо — по боку плохо заживший шрам, почти лишенный волос, шрам шел и через морду, придавая коту совершенно разбойничий вид. Он медленно приближался к людям, будто на самом деле собирался дать им последний свой бой. На большее его все равно бы не хватило — кот был худым, со впалым брюхом, и явно с питанием у него было совсем нехорошо.

— Это кот Гершенов! — заглянула в ворота какая-то женщина в черном полушубке, обшитом потертой тканью — Они его с собой забрали, в город. Видать когда их убили, он и сбежал. Пришел сюда, а дом-то и закрыт. Поселился вон там, под поленницей. Злющий, ну чисто демон! К дому никого не подпускает, собака собакой! И ходит, все заглядывает в окна, в дверь царапается. Домой хочет видать. Я его иногда подкармливаю — чем могу. Но он почти и не ест. Тоскует видать. Младшая дочка Гершенов его очень любила. Вот такая же как ваша была — маненькая. Все на руках таскала котяру, да наглаживала. А теперь-то ее нет. Сгинет скоро, конечно. Замерзнет. Зима на носу! Еще и морозов-то настоящих не было, а у него шерсть короткая, не для наших морозов-то этот кот.

— А как его звать? — вдруг спросила Уна, глядя на ярящегося, со вздыбленной шерстью кота.

— Да кто ж его знает! — хихикнула женщина — Кот… он кот и есть! Чужой же!

— Нафаня! Его звать — Нафаня! — вдруг заявила Диана и вырвав руку из руки матери решительно шагнула к коту — Иди ко мне! Ну, котенька, иди!

Кот взъярился еще больше, Уна напряглась, приготовилась пустить в ход Голос, и тут в ворота влетел белый сугроб — и прямо к коту. Кот сразу прижался к земле, готовый к прыжку на нового, гораздо более опасного врага, но Кахир не стал его драть. Он внимательно посмотрел на соперника и вдруг басовито заворчал, меняя тональность и будто разговаривая с животным. Шерсть кота опустилась, он привстал на лапах, пристально глядя Кахиру в глаза, и тоже заворчал — так, как если бы хотел что-то сказать. С минуту они так стояли, ворча, «разговаривая», потом кот поднял хвост трубой, медленно и важно подошел к Диане, и вдруг одним прыжком вскочил к ней на руки! Оп! И он уже там!

— Нафанечка! — Диана прижала его к груди обеими руками, и кот вдруг утробно замурлыкал, тихонько повизгивая и облизывая губы розовым языком. Диана слушала его так, будто понимала, что он хочет ей сказать, а потом слезы потекли у нее из глаз. Он всхлипывала и тетешкала кота, как маленького ребенка.

— Что, что с тобой?! — всполошилась Уна — что случилось?!

— Убили! Его подружку убили! — всхлипывая сказала Диана — Ее мучили, она плакала, а кот с ними дрался! Они ударили его ножиком, большим ножиком! Два раза! И бросили в реку, под лед! А он пришел домой. А дома никого нет. Он искал, а их нет. Ему плохо, больно, он хочет кушать. И он тоскует о своей подружке.

— О боги! — прогудел Кормак, глаза которого едва не вылезли из орбит — Никогда бы не поверил, если бы сам не слышал! Все точно! Мучили, и убили! А разбойники, которых поймали, сказали, что кот одному глаз выдрал, другому щеку разодрал до мяса, чуть глотку не порвал! Я думал — врут, гады! Мне следователь из города рассказал. А оно вон оно что! Неужели она понимает зверей?!

— Нет, конечно! — твердо заявила Уна, оглядываясь на любопытную соседку — Мы же вчера разговаривали, вспоминали Гершенов! И ты рассказывал, как они погибли. Вот она и придумала! Она девочка впечатлительная, все придумывает, разные истории. А то что кот к ней пошел — так его пес напугал, вот он к ней и запрыгнул, она же похожа на бывшую хозяйку. Так что все просто!

Уна посмотрела в глаза Кормаку, тот покосился на любопытствующую бабу и легонько кивнул головой, при этом поморщившись: мол — забыл, дурак я!

А Уна смотрела на Кахира, который прижался к ней тугим, мощным боком, и думала: «Да кто же ты такой, мой любимый псина?! Что ты за существо такое?! Ох, сколько в мире странного — за всю свою жизнь не сумеешь познать! Тайны, тайны, тайны…»

Глава 9

Иэх-х! Хорошо! Лошадка ходко бежит по снежной дороге, ветер бьет в лицо, рядом с санями несется Кахир, вываливая язык и весело скалясь, будто хочет расхохотаться, а на коленях лежит Нафаня, свернувшись калачиком и тихо мурлыча.

Диане очень хорошо. Рядом мама, впереди — все только хорошее, ну чем не жизнь! И дядька — он вначале Диане не понравился, она не любит таких… огромных. Бородатых и страшных. Но потом оказалось, что он хоть и громко кричит, но добрый, как Дедушка Мороз. И борода как у Деда Мороза! А всем известно — Дед Мороз добрый, и наказывает только плохих людей. Жадных и злых. Ни Диана, ни мама, ни Кахир с Нафаней — никто тут не злой, так чего им бояться Деда Мороза?

Ну да, это не настоящий Дед Мороз, но… хм-м… все равно добрый!

Диана запуталась в своих логических выкладках и решила думать совсем о другом. Например — о том, что ей сказала мама: скоро они переедут в село, и будут жить в том большом и красивом доме, в котором сегодня были. У Дианы будет своя комната, которую она сама будет прибирать, и в которую можно будет войти только по ее разрешению! Мама почему-то так и сказала — по ее, Дианы, разрешению. Только Диана ничего не поняла — как это так? Взрослые, и вдруг будут спрашивать у нее разрешение войти? Это же странно! И смешно. Взрослые никогда не спрашивают у детей, как им следует с ними поступить. Просто делают что хотят, да и все тут. А если дети этим недовольны — их ругают, и даже могут побить.

Диане вдруг стало так хорошо, так славно, что она… заплакала! Слезы текли по ее лицу, морозный ветер превращал их в ледышки, и когда мама заметила, что Диана плачет, она почему-то перепугалась:

— Ты что?! Девочка, милая, что с тобой?! Тебе плохо?!

— Нет, мам… мне очень хорошо! — Диана счастливо улыбнулась — Мне очень-очень хорошо!

Мама тоже улыбнулась, обняла Диану, а Нафаня все мурлыкал и сосал лапу. Смешно так сосал… как маленький. Большой котище — а все лапу сосет! И Диана знала — ему очень хорошо. Очень-очень. Ему сейчас кажется, что он нашел свою маленькую хозяйку, что она жива и здорова. И больше ему ничего не нужно. Если только немного сырого фарша?

***

На сборы ушло три дня. Уна и сама не ожидала, что все будет так сложно. Нажила вещей за восемь лет! Пришла с одной котомкой, а теперь…

Стол она все-таки разобрала. Не сама, нет — Глава прислал людей, которые ей помогали собираться. Среди них (как им не быть в краю лесорубов и плотников?) и те, кто разбирался в таких вещах — как разобрать и собрать мебель без ее разрушения. Разобрали и шкаф для снадобий — предварительно Уна ссыпала все ингредиенты в отдельные мешочки и каждый из них надписала. Можно было бы оставить и в ящичках, они легко вынимались, но Уна знала — в этом случае половину драгоценных трав и порошков она просто растеряет. Хочешь сохранить — делай как следует.

Посуды и всякого такого у нее было совсем немного. Ну… относительно немного. Побросали в холщовые мешки, которые тоже предоставил опытный Глава (целую стопу новых мешков!), оставили только то, что нужно на сегодняшний момент — кормить работников, например. Платил им за работу Глава, но есть-то они что-то должны.

Спали работники на полу — Уна постелила им матрасы, оставшиеся еще от старой лекарки (она на них брезговала спать, но в печи не сожгла, хранила в кладовой). Для неприхотливых работяг, от которых удушающе несло потом, грязным телом и кислым пивом (оно будто в поры им впиталось — все три дня от них так и воняло пивом!) матрасы были вполне себе достойным местом для сна.

Диана спала на печи — ей ужасно нравилось на горячей «Домовой ладони», как любовно называли ее местные жители. Она раздевалась до трусиков, занавесившись от нескромных взглядов, и спала — розовая от тепла, пахнущая молочком и здоровьем.

Уна спала у себя на лежанке вполглаза. Мужики довольно-таки молодые, по виду между тридцатью и сорока годами, мало ли что им в голову втемяшится! Еще полезут… На тот случай она держала под рукой один из тяжелых боевых ножей, что остались после уничтоженных Дианой разбойников. Хороший нож, без украшений, но видно, что от высокорангового кузнеца. Один только узор на лезвии чего стоит. Такое оружие идет чуть ли не по весу золота. Да не чуть — а по весу. Они трудно тупятся, хотя и трудно затачиваются, не ломаются, и оставляют зазубрины даже на самой лучшей стали — не узорчатой, конечно же.

Уна слышала, что самые лучшие кузнецы, которые куют такие клинки, используют магию для их изготовления. И магию черную — с кровью и жертвоприношениями. Может и врут слухи — люди всегда норовят преувеличить, но то, что эти клинки очень хороши, знает любой из тех, кто имел когда-то дело с оружием. А Уна не просто имела с ним дело, она великолепно владела ножевым боем. Как говорил ее учитель мастер Кан, для девушки, женщины — ножевой бой вместе с рукопашным боем не просто важен, он жизненно необходим. Нож можно спрятать где угодно под одеждой, и даже… в своем теле. Что потом окажется совершенной неожиданностью для врага. От ножа без специального боевого снаряжения и отточенных навыков рукопашного боя практически невозможно спастись. И даже не надо убивать одним ударом — если нанести много сравнительно неглубоких порезов — противник просто истечет кровью и не сможет продолжать бой. И тогда его можно взять голыми руками.

Нет, к Уне никто не полез, мужчины относились к ней в высшей степени уважительно, называя ее не иначе как Хозяйка. А ее готовка им понравилась настолько, что один из них облизав ложку посмотрел осоловелыми глазами на Уну, и сказал, грустно вздохнув:

— Эх, жалко что ты бесплодная! Я бы женился на тебе, я бы пошел за тобой хоть на край земли! И красавица, и готовишь… как моя покойная мама. Тебе цены нет! Если бы не…

Тут товарищи на него зашикали, и мужик смутился, покраснел, что для заросшего бородой и дикого ликом мужичины явно было совсем даже не свойственно. Потом они все трое шептались, явно упрекая его за длинный язык, и после мужчина подошел к Уне, и ковыряясь узловатым пальцем в носу нерешительно сказал:

— Ты это… э-э-э… Хозяйка… не сердись, что я распустил язык. Ты ведь не виновата, что бесплодна! А я, дурак… не умею я с бабами, понимаешь?! — он скривил страдальческую гримасу — Работаю с самого детства, нужду перемогаю. Вот как-то и прошло мимо меня! Ни семьи не нажил, ни детей! А ты…

— А с чего ты взял, что я бесплодна? — усмехнулась Уна, насыпая крупу в кипящую воду и помешивая — Ты дочку мою не видел, что ли? Кто тебе сказал, что я бесплодна?

— Ну… это… э-э-э… м-м-м… — совсем растерялся мужик — Люди говорили! Опять же — купец этот как-то хвастался, ну, что у тебя бывает, зависает на несколько дней…

Уна похолодела, внутри у нее все заледенело. Но виду не подала, продолжала улыбаться, только улыбка у нее была уже натужной:

— И что он говорил?

— Ну… подпил как-то, и разговор-то и зашел. Кто-то про тебя сказал, что ты холодная, небось, как рыба, в лесу живешь и забыла уже про мужиков, ну и давай его подначивать. А он хорошо подпитый был, и в сердцах-то и говорит — мол, ты его заездила за эти дни, он только и успевал в тебя сливать! И хорошо, что ты бесплодная, а то бы с таким темпераментом как у тебя, по лесу уже штук десять дитяток бегало.

Убью гада! — подумалось Уне, и для себя она решила — как только встретит следующий раз этого Кесана — перво-наперво рожу ему расцарапает. За длинный поганый язык! За болтовню с чужими людьми!

Никому верить нельзя. Только Кахиру. И Диане. И Нафане. Кстати, откуда она имя такое взяла? Странное имя. Наверное, из ее мира.

— И правда! — растерянно пробормотал мужик — Если бесплодна, откуда возьмется дитя?

— Видишь? — наставительно произнесла Уна и снова улыбнулась — Но на край земли я за тобой не пойду! И не надейся!

Мужик нерешительно улыбнулся и поклонился, едва не в пояс:

— Так что не сердись, хозяйка! Мы ведь всегда за тебя! Как ты руку нашему парню вернула — все наши просто молятся на тебя! Как на богиню! Никто тебе плохого и не скажет! А если какой пришлый обидит — порвут его парни, ей-ей порвут!

— Ладно… я не сержусь — Уна похлопала мужчину по плечу, тот проводил ее руку взглядом и тоскливо спросил:

— А может все-таки… ну… насчет края земли?

— Забудь! — хихикнула Уна, настроение которой, упавшее ниже половых досок, снова скакнуло вверх — Ищи женщину хорошую, хозяйку, и будет тебе счастье. Хочешь, я тебя заколдую от пьянки? Как только захочешь выпить, в рот возьмешь спиртное — так тебя и вырвет. Сделать?

— Ой! Не надо! — попятился от нее мужик — Одного уже сделала! Так его засмеяли! В трактир боится зайти!

— И правильно! — Уна погрозила пальцем — От трактиров все зло! Зарабатываете, тужитесь, здоровье гробите, а потом все в трактире спускаете. Пиво, брага, игра в кости — вот что хорошего? Месяц зарабатываешь — за неделю пропиваешь. Что я, не знаю? Так чего тогда боишься? Трезвый-то ты всякой бабе нужен, а пьяный — только своим собутыльникам. Не так, что ли?

— Так, хозяйка — мужик был красен, как вареный рак — Только одно у меня счастье: выпить, да в кости поиграть. И лишиться этого? Нет уж, спасибо! Что будет, то и будет. Что теперь, не жить, что ли?

Уна только с досадой махнула рукой. Она уже столько раз слышала эти слова перед тем, как люди нажирались до животного состояния, что уже и со счету давно сбилась. Гробят себя с формулировкой: «Что мне, не жить?!» — как будто жизнь состоит только из выпивки, игры в кости и жирной, нездоровой пищи. Зачем? Почему? Такова, наверное, человеческая натура. Такими людей создали боги.

***

Кроме разборки мебели, много сил и времени отняли запасы Уны — бочонки с маслом, с солью, с крупами и все такое. Она хранила крупы в бочонках, а не в мешках, чтобы мыши не добрались до содержимого. Хотя и окружила дом защитными заклинаниями. Но заклинания со временем слабели, а достаточно одной мыши, чтобы изгадить целый мешок крупы, рассыпать его по полу перемешав с мышиным дерьмом. И тогда чего есть? Уна довольно-таки брезглива (отдается королевская кровь), так что выбирать дерьмо и есть эту крупу она уже не сможет. Противно!

На четвертый день, как и договаривались с Главой, приехали аж пять ломовых подвод, привезя с собой толпу здоровенных веселых мужиков, от которых ощутимо несло свежей выпивкой. То ли с собой брали для сугреву, то ли по дороге в трактир заехали, но все они были очень даже веселы, хотя на их работу это обстоятельство никак в общем-то и не повлияло. Мужики быстро загрузили весь домашний скарб лекарки, в другие подводы — наколотые ей для печки дрова. Дров получилось целых две подводы — зима-то долгая! Морозы идут трескучие! Это север, а не южное побережье материка, где солнце круглый год, а люди ходят совсем голышом.

Напоследок Уна пошла попрощаться с домом — так она сказала мужикам. В принципе, да — попрощаться, ведь тут она прожила не самые плохие годы своей жизни. Хотя… эти годы могли быть и гораздо лучше. Но грех жаловаться! Ее никто не выпотрошил, ее голову не таскали по городу и не играли ей, как мячом, ее не изнасиловал полк обезумевших от крови и безнаказанности гвардейцев. Лучше все сравнивать, тогда как-то само собой исчезает намечающееся нытье.

Уна выкопала свою заначку — золото и серебро, родовое кольцо-печатку, указывающее на ее высокое происхождение, ожерелье, стоящее дороже, чем вся деревня в которую она едет, и спрятала сверток на груди. Потом встала посреди гулкой, пустой комнаты и с грустью сказала:

— Прощай, домик! Не знаю, увидимся ли еще. Мне с тобой было очень хорошо. Не поминай меня дурной мыслью, ведь все когда-то кончается. Вот и мы с тобой расстаемся. Прости меня.

Она поклонилась печке, уже лишенной занавесок, взяла с полу тяжелый замок, который точно не убережет, если кто-то захочет влезть в дом (замки — только от хороших людей, показывают, что хозяина нет дома) шагнула к двери, и тут вспомнила — вернулась к окну и достав из кармана исписанный специальными не выцветающими чернилами кусочек полотна с носовой платок, прикрепила его к прозрачному стеклу в окошке. Теперь каждый, кто придет сюда и не застанет лекарку, будет знать, где ее искать. Тут двояко — и ей не хотелось терять проезжих клиентов, не знающих, куда она подевалась, и людей не хочется оставлять без помощи. А в деревне они ее легко найдут. Там новости разносятся со скоростью ветра, и каждый знает, где живет лекарка.

Через несколько минут она уже сидела на мешках с домашним барахлом рядом с Дианой, которая как обычно наглаживала своего кота, и оглянувшись, смотрела на удалявшийся от нее дом. Ей почему-то хотелось плакать. Но ведь принцессы не плачут! Потому она только сжала зубы и заставила себя отвернуться. Не надо оглядываться назад! Надо смотреть вперед! А впереди — новый дом со всеми удобствами, новая жизнь! Теперь они с Дианой будут зарабатывать больше, и станут жить, как… как две принцессы!

Кстати, как бы это выправить на Диану нужные документы? Мало ли как жизнь повернется, пусть она будет ее дочерью со всех сторон — в том числе и с юридической стороны. Никто ведь не может опровергнуть слова, что Диана ее родная дочь — тем более, что они с ней очень похожи. Так надо сделать ей настоящее имя! Ее имя! Имя маленькой принцессы. Кто знает, как сложится жизнь, а престолонаследие никто не отменял. И по всем законам Уна и ее дочь самые что ни на есть настоящие престолонаследники. А не эти узурпаторы, силой захватившие трон Королевства.

Нет, Уна не собиралась заниматься политическими заговорами для свержения узурпаторов. Ее вполне устраивала нынешняя жизнь. Но… пусть Диана будет принцессой, дочерью принцессы. Кто знает, как это ей пригодится…

***

Все добро Уны быстро сгрузили и растащили по закромам, благо этих закромов в доме было превеликое множество. Приятной неожиданностью стало то, что за эти три дня весь дом изнутри как следует вымыли, вычистили, белье перестирали, печь натопили, и даже приготовили праздничный ужин. Кормак постарался с его многочисленными домочадцами.

Уну и Диану встретили как долгожданную родню — обнимали, целовали, а Диану подбрасывали и хохотали. Она визжала и хихикала, а Нафаня злобно шипел, тараща желтые колдовские глаза и ревниво следил за своей маленькой хозяйкой. Она мысленно его успокаивала, сама не понимая, как это делает, и кот перестал бить хвостом и выпускать когти, а пошел по дому проверять, что изменилось и есть ли в доме порядок.

Вечером был праздничный ужин по случаю заселения Уны в новый дом. Собралась вся семья Кормаков — только детей не стали с собой брать, потому что нечего им сидеть со взрослыми за столом и видеть, как они пьют вино. Да, вино было — хорошее, настоящее южное вино. Уна давно уже его не пробовала. Она вообще давно не пила, но в этот раз нарушила свой зарок — из уважения к Главе и его домочадцам.

Впрочем, пить ее новые друзья умели — пили они со вкусом: с тостами, красиво, под хорошую, сытную закуску. Потому пьяных среди них не было — только веселые и румяные. Выпив, поев, они начали петь песни — протяжные лесорубские, веселые праздничные, и просто песни, которые слышали в своей жизни. Пели они не очень стройно, но с душой, четко выговаривая слова. А когда устали, попросили что-нибудь спеть Уну. Ее уже знали как хорошую певицу, и в каждый праздник приглашали на сбор жителей и просили попеть. И она пела.

Каждая Певица, владеющая Голосом, естественно, что умеет и просто петь. Без накачивания в голос магии. Просто надо внутри себя разделять — вот это пение, а это — Пение. Контроль нужен. Кстати, и это первое, чему Уна учила Диану — петь без накачивания голоса магией.

Уна спела одну песню — здесь любили жалостливые, протяжные, про нелегкую судьбу лесоруба, который остался инвалидом, а жена его бросила и ушла к бригадиру. А лесоруб стоит на берегу реки и поет, рассказывая реке о своей любви и о том, как в жизни у него ничего не осталось. И топится. Заканчивалась песня: «И несет река, волны плещут… и горьки эти волны как слезы!» Отвратная песня. Но ее всегда просили спеть Уну — у нее был мягкий густой голос, и получалось очень красиво. Все плакали. Как сейчас. Даже у матерого, битого-перебитого жизнью Главы Кормака предательски заблестели глаза.

Потом была еще одна песня — про девушку, которая пообещала одному, гуляла с другим, а отдалась третьему. И в оконцовке вышла за четвертого — богатого молодого купца, оставив всех в дураках — в том числе и купца, который теперь будет воспитывать чужого сына — она беременной за него вышла. Песня была из разряда юмористических, потому публика радостно смеялась.

За этой песней была еще песня, еще, и еще… пока Уна не выдохлась и не охрипла. Пришлось ей налить разбавленного ледяной колодезной водой вина, и она стала с наслаждением прихлебывать едва розовую жидкость, благодатным дождем пролившуюся в пересохшее нутро. Хорошо! Тепло, сытно, хорошая компания — что еще нужно для счастья?

И тут случилось то, чего Уна совсем не ожидала. Кормак хитро, с прищуром взглянул на Диану, которая сидела рядом с Уной и держала своего любимого кота, и с ехидной ухмылкой сказал:

— А теперь нам пусть младшая чего-нибудь споет, уважит гостей!

— Да! Да! Пусть споет! — загомонили и мужчины, и женщины, а Диана очнулась от полудремы и посмотрела на них расширенными от испуга глазами — Дайна, спой нам! Спой! Уважь гостей, а то обидимся!

— Я Диана, а не Дайна! — рявкнула девочка, испуганно оглянувшись на мать. А Уна только лишь вздохнула и попросила:

— Спой, милая. Как умеешь, так и спой. Это хорошие люди, они нам помогают. Уважь их. Не бойся, никто тебя не заругает, если плохо споешь.

— Не заругаем! — захохотали гости, а сын Кормака подмигнул — Мы еще хуже поем. Честно говоря — так отвратно поем, что кошки пугаются! Так что давай, не стесняйся!

— Неправда! — серьезно ответила девочка — вы поете хорошо! Особенно, все вместе! Когда вместе — и не слышно, как вы фальшивите!

Гости грохнули смехом так, что задребезжала посуда. Кормак хохотал басом вместе со всеми, а отсмеявшись, сказал, вытирая слезы:

— Обожаю ее! Она всегда говорит то, что думает? Правдолюбка какая!

— Всегда — улыбнулась Уна — Никак не научу ее врать! В нашем мире без вранья не выживешь.

— Это точно — посерьезнел Глава, и подняв руку остановил веселье — Тише! Дайте девочка споет! Спой, птичка. Порадуй нас!

И тут же добавил, с какой-то расслабленной, задумчивой улыбкой:

— Давно так хорошо не сидели! А все ты, лекарка! Спасибо тебе за мою девочку… век буду за тебя богов молить!

— Спой, Дианочка — попросила Уна — Как можешь, так и пой. Что хочешь.

И Диана запела. Только запела ТАК, что Уна закусила губу от страха — она как-то и не подумала, что ТАКОЕ может быть! Она ЗАБЫЛА, кто такая Диана, и откуда та взялась! Ей казалось, что сейчас девочка споет что-то из песен, которые только что слышала — благо, что память у девочки абсолютная, она запоминает все, что слышит и навсегда. Но нет! Диана запела на неизвестном языке, на том языке, на котором она говорила, когда появилась в доме Уны! И как теперь объяснить — что это за язык?! Как объяснить тот факт, что девочка говорит на неизвестном языке?! Ох, Тьма, Тьма… да что же это делается… только что все было так хорошо!

Пела Диана низким, очень низким голосом. Таким низким — что казалось, поет взрослая, видевшая жизнь женщина. Уна и не слышала у Дианы такого голоса! Он проявился только сейчас, впервые! И ощущение такое, что девочку кто-то учил петь — профессионально, днями и днями оттачивая ее мастерство. Уна пела хорошо, она это знала, но от пения Дианы мурашки пробегали по коже, холодело внутри, а на глаза накатывались слезы. Ее голос проникал до самых глубоких глубин мозга, который просто растворялся, терялся в этой музыке, в этом голосе!

И еще — пение было НЕ ЧИСТЫМ, Тьма ее задери! Диана, сама того не осознавая, подпускала в пение чуть-чуть магии, которая усиливала эффект многократно, так усиливала, что терпеть это все было совершенно невозможно. Протяжная, странная песня, явно рассказ о чем-то грустном, о чем-то нелегком. И куда там песне про утонувшего лесоруба — после этой песни можно впасть в такую грусть, что захочется повеситься!

Когда Диана закончила петь, в комнате было тихо-тихо, только потрескивали дрова в огромной печи, да сопел у нее на коленях свернувшийся калачиком Нафаня. Ему было плевать на все песни в мире.

— Это что сейчас было? — нетвердо прогудел Кормак, протирая глаза — На каком языке? И о чем пелось? Я ничего не понял, но чуть не разрыдался, Тьма задери!

— Дианочка, о чем эта песня? — спокойно спросила Уна, внутри которой все дрожало и заледенело одновременно. Как выпутываться?! Как?!

— Это песня про дяденьку, который едет на санях с другом холодной зимой — безмятежно пояснила Диана — Он заболел и умирает, и просит своего друга лошадей отвести папе, и поклониться маме. А кольцо свое обручальное отдать любимой жене, и чтобы друг ей сказал — пусть не плачет, а выходит снова замуж. И пусть скажет, что он замерз, и унес с собой ее любовь. А вокруг ветер воет! Буря снежная! Хо-о-олодно!

Диана изобразила все в лицах, как холодно — но никто не улыбнулся. Женщины даже слезу пустили. А Кормак кивнул и грустно сказал:

— Слышал я о таких случаях, на дальнем севере. Туда за рыбой дорогой ездят, да за мехами к северным племенам. Привезут лошади седока, а он уже и помер. Замерз! Север, он не прощает… сам не заметишь, как ноги протянешь.

Он помолчал и добавил:

— Хорошая песня. Жизненная! Жалко, что не на нашем языке. А на каком? Где ты песню выучила?

— Она не учит — поторопилась сказать за Диану Уна и незаметно сжала ей руку. Диана взглянула на мать и промолчала. Поняла.

— Она запоминает все сходу. Иногда такое выдает — сама дивуюсь. Видно кто-то ей напел, или рядом пели, а она запомнила. На юг приезжают барды, целые труппы бывают. Много чего поют и рассказывают. А у нее — абсолютный слух и абсолютная память.

— Ах, вот как! У нее такая память! — внимательно посмотрел на Диану Кормак, и вдруг выдал целую фразу на языке черного народа крайнего юга — Можешь повторить, деточка?

— Могу! — кивнула Диана и повторила все слово в слово — Могу и перевести.

— Да-а?! — Кормак был просто потрясен — Как?! Откуда?

— Я ее учила — улыбнулась Уна — Я знаю этот язык, и могу на нем говорить. Не очень уж так знаю, но поговорить могу, и книги на этом языке читаю. Лекарские книги бывают написаны на этом языке. Так что пришлось изучить.

Кормак снова внимательно посмотрел на Диану, потом на Уну, и у женщины екнуло сердце. Взгляд был таким острым, таким проницательным, что… Уна готова была поклясться, что она ее видит насквозь и уже разоблачил. Но Кормак ничего не сказал на этот счет, а только лишь предложил:

— Диана… я правильно сказал? Ага — Диана, спой еще что-нибудь. Что захочешь. Но только веселое. А то и так все уже плачут, уж больно твоя песня грустная…

***

Диана потянулась, протянула руку и погладила вытянувшегося рядом Нафаню. Когда он вытягивался, то становился таким огромным… ну почти с нее ростом! Когда ходит, хвост трубой — это незаметно, а когда лежит, да вытягивается — просто огромный. Нафаня уже подкормился, пополнел, стал не таким худым и несчастным. Шерсть заблестела, а там, где его голову и бок пересекали шрамы — выросла новая шерстка, гладкая и красивая. Теперь почти не видно, что он был ранен. Если не присматриваться, конечно.

Нафаня тут же отреагировал на ласку, поднялся, и протопав по Диане как слон по лужайке, направился к входной двери. Диана вздохнула — все, теперь спать не даст, пока она его не выпустит во двор. Будет драть дверь, коврик, а то еще возьмет и выпущенными когтями стукнет по свесившейся руке. Он уже не раз, и не два такое проделывал. Ощущение было не из приятных — Диана подскакивала, как на пружинке. А негодник про себя хихикал. Она чувствовала — веселится, негодник!

Но Диана на него не сердилась. Она его просто обожала. Никогда, никогда у нее не было домашнего животного! Она просила Злую Маму завести котенка, но та ее только побила. Сказала потом, что ей одной погани дома хватает, чтобы вторую заводить. Понятное дело, первая погань — это Диана.

Диана не понимала, почему она погань. За собой прибирает, моется, когда ей это позволяют, не кричит, не хулиганит — почему она погань? За что мама ее так ненавидит?

Диана как-то спросила Настоящую Маму, почему Злая Мама ее так ненавидела, почему она ее обижала, за что? Мама долго молчала, обняв Диану крепкими, очень сильными руками (мама такая сильная, что просто… ну очень, очень сильная!), а когда заговорила, голос ее был глухим, и каким-то холодным, от него веяло опасностью и… ненавистью. Нет, не к Диане. К кому-то очень плохому. Диана знала, что мама ее никогда не обидит. Ведь она Настоящая Мама, а не какая-то ведьма! Мама — фея! Лесная фея! А Диана — ее дочка, и значит маленькая лесная фея. А вырастет — станет настоящей феей! И будет творить добро.

Ну, так вот, мама сказала:

— Понимаешь, милая… есть такие люди… неудачники. У них в жизни ничего не получается. Ну — вообще ничего. Но не потому, что их наказывает судьба — вот если на лесоруба случайно упало бревно — он виноват? Ну… бывает что и виноват — если не соблюдал правил рубки, если был невнимателен, если перед работой напился вина и не держался на ногах. Но в основном — беда непредсказуема. Дерево направляли в одно место, а боги направили его в другое — и лесоруба придавило. Не успел отскочить, поскользнулся. Он разве виноват? Просто так получилось. Или рыбак — шел по льду, а лед подмыло. Под снегом-то и не видно! Он провалился в полынью, выбрался, а тут ветер, мороз, а до дома мокрому идти далеко. Простудился и заболел. И стал совсем немощным. Он в этом виноват? Нет, конечно. Но есть другие люди. Они сами портят свою жизнь. Например — есть некая женщина, которая с юности полюбила пить вино, развлекаться в компании мужчин и все такое. И вдруг оказалось, что ее не хотят брать замуж, что она никому не нужна. Что ее считают нехорошей, неправильной женщиной, и она ничего не может с этим поделать. Но самое главное — и не хочет. Она продолжает пить вино, развлекаться с мужчинами, а в своих неприятностях винит всех вокруг себя. И самое главное — маленькую дочку, которая родилась нежданной и нежеланной. И вот из-за дочки вся ее никудышная, никому не нужная жизнь, как она считает — еще больше осложнилась. Теперь понятно кто виноват в том, что женщина не может выйти замуж, что ее никто не берет в жены. Дочка! Она висит у нее на ногах как гиря, и тянет ее назад!

Мама помолчала, улыбнулась, и продолжила:

— Сейчас ты, наверное, не поймешь моих слов. Но ты их запомнишь. И когда-нибудь все равно тебе все станет ясно. А пока — слушай. Ну, так вот: женщина возненавидела дочку — красавицу, умницу, талантливую и просто лучшую в мире дочищу! (она поцеловала Диану в макушку, и Диана хихикнула). За что? За то, что эта женщина несчастна. За то, что с дочкой ее не возьмет замуж ни один мужчина — она так думает. За то, что ее не берут замуж и не любят. Только используют, и больше ничего. И ей кажется, если девочки не будет, все у нее сразу же наладится. И начинает эта нехорошая женщина вымещать свое разочарование жизнью на девочке, которая к бедам женщины не имеет ровно никакого отношения. Вот так, моя милая. Поняла? Нет? Ну и ладно. Потом поймешь. Когда подрастешь.

Но Диана поняла. Она вообще уже много знала и понимала — и об отношениях между мужчинами и женщинами — тоже. И кино смотрела, и слышала, как кричала мама и рычали ее мужчины. И случайно видела, как это все происходило. Совсем случайно… ну… почти случайно.

А кроме того — мама ей уже рассказала, откуда берутся дети и как все это происходит. Ведь они с ней лекари, а лекари должны знать человеческое тело. Мама рассказала и даже показала — на рисунках. И на себе. Но предупредила Диану, чтобы та знаниями не делилась со своими друзьями — не надо тем знать лишнее. Сами все узнают, когда придет время. В этом краю темы рождения детей и всего, что с ним связано — не для общих разговоров, особенно не для детей. И вообще — надо помалкивать, изображая из себя маленькую девочку, которая мало что понимает из разговоров взрослых. А когда Диана спросила, почему ей надо придуриваться, если она знает больше других и умеет больше других, мама улыбнулась, а потом, сделавшись серьезной и даже хмурой, сказала:

— Девочка моя… никто не любит выскочек. То есть тех, кто постоянно доказывает свое превосходство над остальными. Если каким-нибудь родовитым людям это и спустят с рук, хотя бы потому, что они важные и родовитые, то маленькая девочка, которая докажет свой ум, свои знания, которые выше ума и знаний окружающих как горы выше самой низкой низины — эта девочка вызовет зависть и неприязнь. Просто потому, что ей дано больше, чем другим. Вот когда ты достигнешь такого могущества, что тебе будет плевать на мнение других людей, когда все признают твое превосходство… впрочем — и тогда лучше быть скромной, умной и коварной. Такой коварной, как твой кот, когда он просится гулять!

И мама начала щекотать Диана, Диана завизжала, захихикала, тут же прибежал Нафаня и стал завывать, прибежал Кахир, отлеживавшийся после трехдневной отлучки — и получилась великолепная свалка! Просто замечательная свалка!

Они жили здесь уже больше месяца. Здесь — это в новом доме, красивом, огромном, теплом! У Дианы была своя комната, как мама и обещала. Уютная комната и очень теплая. И кровать мягкая. На ней спать лучше, чем на печке, хотя Диане очень нравилась печка. Диана так намерзлась, когда Злая мама оставила ее на остановке в снегу, что ей все время хотелось погреться. А вот теперь расхотелось! Теперь ей было хорошо!

Печки в доме две, но топили только одну — и ее хватает. Вторую половину дома заперли и туда не ходили. И зачем люди строят такие огромные дома?! Вот жили они с мамой в одной комнате, в маленьком домике — и что? Плохо им жилось? Очень даже неплохо! И совсем хорошо! А тут… Нет, тут замечательно, спора нет! И комнаты есть свои, и комната для занятий, и большая кухня, и столовая! И туалет теплый! Да, да, теплый туалет! На втором этаже. На первом, позади дома — хлев, где никогда не было коров, и есть стойла для лошадей. Из туалета все падает в бадейку — можно сказать как в старом доме, только там туалет не теплый.

Комната для занятий ужасно нравилась Диане! В ней ничего не было — кроме скамеек у стен, а размер комнаты был таким, что ей приходилось долго шагать, прежде чем она подойдет к окну. Ну… ее ногами — долго. Мама с ее длинными ножками подходит быстро. Если захочет.

Мама вообще очень быстрая и ловкая. Она показывала Диане такие смешные приемы — просто как цирковая акробатка — Диана видела таких акробаток по телевизору. Мама и через себя кувыркалась, прыгала, и на руках ходила! И ноги раздвигала на шпагат — и продольный, и поперечный. Она гибкая, как прутик! И какие у нее красивые рисунки на спине, на попе и на бедрах! Цветные, переливающиеся — красота!

Когда Диана сказала, что хочет такие же рисунки, как у мамы — та засмеялась и сказала, что когда Диана вырастет и у нее пойдут первые крови — вот тогда они вернутся к этому разговору. В общем — когда станет взрослой и сможет рожать детей. А пока что пусть и не заикается о таких рисунках. Нельзя! Их можно только взрослым, которые понимают — что и для чего они делают. А рисунки эти не простые, а магические. И Диана без всяких рисунков сильнее всех в магии. Всех, кого знает мама. И если ей дать еще и эти рисунки — она сама не знает, что тогда получится и кем станет Диана. Это во-первых.

А во-вторых… если бы Диана знала, как это больно, когда тебе колют такие рисунки! Потом месяц отлеживаться — тело все горит, кожа болит, то в жар бросает, то в холод — это магия входит в организм, впитывается в него, становится с ним одним целым. И если бы она, мама, знала, что будет так больно и плохо — наверное, не решилась бы такое сделать. Так что пускай Диана поверит ей на слово и забудет об этих рисунках.

Но Диана не забыла и все равно завидовала маме. И решила — когда у нее пойдут первые крови — попросит маму отвести ее к татуировщикам и сделает такие рисунки. Раз у мамы есть — значит, и у Дианы такие будут. Она ведь мамина дочка! И будет такой, как мама.

В комнате для занятий каждое утро они занимались медитацией, растяжками, выполняли разные упражнения — иногда смешные, а иногда болезненные. Самым трудным делом была именно что эта самая растяжка — суставы болели, мышцы ныли, сухожилия отдавали болью. Так что маме приходилось Диану лечить — она давала ей специальное снадобье, которое убирает боль и заживляет раны. Но старалась делать это осторожно — сама так сказала. Эти снадобья вызывают привыкание, а привыкать к ним очень даже опасно — в один несчастливый момент вдруг окажется, что снадобье на нее не подействовало, и нужно искать гораздо более сильное лекарство. А его не вдруг и не будет под рукой.

Диане ужасно нравились занятия. Они просыпались на рассвете, посещали «заведение», умывались, а потом шли в комнату для занятий, где снимали с себя всю одежду и начинали тренироваться.

Р-раз! Два! — Диана шагает вперед и бьет рукой невидимого противника.

Три! Четыре! — противник падает от удара ногой!

Пять, шесть! — падает еще один противник!

Мама говорила, что надо отрабатывать такие связки движений, чтобы мозг навсегда запоминал, как нужно действовать, даже если твоя мысль не успевает за сменой обстановки. Ты еще и не осознала, что на тебя напал враг, а он уже повержен! Мозг это сделал сам!

Кстати, Диана как-то спросила, откуда люди узнали, что человек думает мозгом? Мама задумалась, потом улыбнулась и сказала, что Диана умеет задавать сложные вопросы. Она-то воспринимала этот факт как давно известный, и не ставила его под сомнение. А вот и правда — как узнали, что это мозг отвечает за все процессы в организме? И стала вспоминать все известные ей книги. И как могла, рассказала Диане об опытах с людьми, на которых ученые выяснили, что может делать мозг.

Диана тут же спросила — а что сталось с теми людьми, над которыми делали опыты? И мама сразу поскучнела, а после паузы объяснила, что опыты, наверное, делали над плохими людьми, которые этого заслуживали. И вообще — надо заниматься упражнениями, а то скоро начнут идти люди за снадобьями, и занятия придется прервать.

Да, в лавку нередко заходили клиенты — как мама сказала, здесь их гораздо больше, чем в лесу. В лес ездили только те, кому обязательно нужна помощь лекарки, потому что без нее они просто умрут или станут инвалидами. А здесь — шли, кому было не лень. Надо лекарство от простуды — идут. Надо снадобье от прыщей — идут.

Кстати сказать — очень много девушек и еще больше юношей! Мама даже стала беспокоиться — заканчиваются ингредиенты для лекарства против прыщей. Сама не ожидала, что это снадобье будет таким популярным. Скоро придется ехать закупать их в ближайший город.

Еще покупали лекарство от поноса, от лихорадки, от болей в суставах и много, много еще всяких лекарств! И в их с мамой дом тек вначале маленький ручеек, а потом полилась целая речка звонких монеток, позволяющих жить безбедно и очень даже славно.

Мама сказала, что в город они поедут скоро — сразу после праздника Перелома, когда зима пойдет на весну и дни станут прибавляться. Нужно будет как следует оформить дом — записать права владения не только у Главы этого поселения, но и в городской управе — для надежности. А еще им надо зайти к стряпчему, и мама выправит документы, по которым сразу будет видно, что Диана ее родная дочь. Она и так родная, без всякого сомнения — стоит только встать рядом с мамой перед зеркалом и посмотреть на них обоих, но нужна еще и бумага, чтобы случись что-то с мамой, Диана могла унаследовать ее имущество.

Диана догадывалась, что это такое «случись что-то», но верить в такое не хотела. С мамой никогда и ничего не случится! Она будет жить всегда! Иначе нет в мире никакой справедливости.

Вот так они и жили — утром упражнения тела, днем — встреча клиентов лавки, а когда их нет — работа со снадобьями и лекарская учеба. Мама рассказывала Диане, как правильно делать снадобья, на что каждое влияет, и какие органы оно вылечивает. Пришлось Диане запомнить и трудные названия всех костей в организме человека, всех его органов, и что каждый орган делает в человеческом теле.

Опять же — спрашивать о том, как узнали про органы — что именно они делают — Диана не стала. Почувствовала, что это ей не понравится. Она не любила, когда мучают людей — даже если это плохие люди. Ты их просто убей, но не надо проводить над ними опыты. Так фашисты делали — Диана это видела по телевизору, мучили людей. А хуже фашистов не может быть ничего не свете. Они детей убивали, делали над ними опыты, выкачивали кровь.

Когда Диана рассказала об этом маме, та недоверчиво мотала головой, потом сделалась грустной и печальной на последующие несколько часов. А перед сном ей сказала:

— Нет нигде правды. Ни в каком из миров. Вот твой мир — вроде бы красивый, большой, у вас там летающие железные птицы носят людей, бегают повозки без лошадей. А люди все те же — жадные, подлые, злые. И все время норовят друг друга убить.

— А почему так, мама? — не выдержала Диана — Почему они все время хотят убивать?!

— Не знаю, дочка — вздохнула мама — Наверное, такими людей создали боги. С какой целью создали? Это не наше дело. Разве богов поймешь? Они играют людьми, как фишками на игровой доске, и цели их неисповедимы. Но не все люди так плохи! Ты же видела семью Кормаков. Разве они плохие? Нет! Они замечательные! И вокруг много таких людей. Но есть и другие. И вот их надо опасаться. Потому будь осторожна, когда выходишь гулять или в лавку бакалейщика.

Вообще-то Диана почти никуда и не ходила. Во-первых, не любила холод. А на улице трескучий мороз, щеки леденеют, глаза плачут так, что ресницы смерзаются.

Во-вторых, у нее тут не было друзей. Так, кое-какие знакомые дети, с которыми она встречалась в лавке. Дети пытались с ней задружиться, звали поиграть вместе, но Диана то ли стеснялась, то ли боялась их — ведь она никогда раньше не играла с детьми. Вообще никогда. Злая Мама ей этого не позволяла.

Настоящая Мама не настаивала на том, чтобы Диана с кем-то дружила. Сказала — время придет, и дочка сама захочет повеселиться, побегать по улице. Мама вообще все понимает, она умная, как тысяча Диан вместе взятых! И это просто замечательно.

***

Праздник Перелома, или как его называют на юге — праздник Поворота — подкрался как-то незаметно, и к празднику в село начали стягиваться купцы. Они знали, что северяне целую неделю будут пить, гулять, есть и веселиться. А значит, им нужно много вина, много вкусной еды, а еще — нужна новая одежда, обувь и все необходимое для жизни лесоруба. Тысяча с лишним сезонных рабочих стянется в село как раз к началу праздника, трактир будет переполнен, на улицах толпы народа, все веселые, пьяные — раздолье для купцов! Деньги польются рекой.

Однажды в обеденное время, когда Диана с мамой сидели за столом, закрыв лавку на засов, в ворота кто-то крепко постучал. А когда мама стала со вздохом подниматься со стула, чтобы пойти открыть неизвестному гостю, Диана быстренько вскочила (честно сказать, ей не очень хотелось есть, и она воспользовалась поводом чтобы убежать из-за стола), и сказала, что откроет сама, а мама пускай сидит и обедает. (Мысленно добавила — эту дурацкую липкую кашу может есть только мама, да мыши! Но вслух не сказала — маму обижать нельзя!). Накинула полушубок и побежала открывать, оставляя следы на выпавшем за ночь тонком слое пушистого снега.

Повозилась с засовом на калитке, выглянула. Перед воротами стоял высокий мужчина с румяными щеками и голубыми глазами. От него пахло вином и дымом, и глаза весело сверкали из-под мохнатой дорогой шапки.

— Это еще что за чудо? — спросил мужчина, скаля белые зубы — ты кто, мелкая?

— А ты кто? — серьезно спросила Диана, сразу ощетинившись, как ежик иглами. Она опасалась больших мужчин, особенно если от них пахло спиртным — как от этого невоспитанного гостя. Да, невоспитанного — он не поздоровался с Дианой, не представился, не назвал цели визита, а сразу начал вести себя неучтиво.

— Кто-кто… твое какое дело? — снова ухмыльнулся мужчина — Служанка, что ли? Или рабыня? Давай, веди меня к хозяйке! Да быстренько! А то я уже заждался!

И пробормотал себе под нос:

— Так хочется завалить ее на кровать — аж ноги трясутся…

Он быстрым движением развернул Диану к себе задом и поддал ей пинка — не сильно, но обидно, так, что девочка полетела вперед и упала в снег ничком, едва не расцарапав себе лицо.

Хлопнула дверь ведущая в дом, и во двор выскочила мама — в одном домашнем платье с разрезами по бокам, бледная, с широко раскрытыми глазами. Диана вскочила — сердитая, готовая дать отпор агрессору, она даже не заплакала от обиды, но ничего сказать не успела. Мама широкими шагами подошла к мужчине, и не говоря ни слова, без замаха, сильно, по-мужски врезала гостю в нос.

Мужчина устоял на ногах, только зажал лицо ладонями, из-под которых потекли тонкие красные струйки, но ничего еще не закончилось. Следующий удар пришелся ему в пах, и был таким болезненным, таким жестоким, что мужчина упал, скрючился, и застыл, постанывая и держась руками за свою мужскую драгоценность.

Это наверное очень больно — подумалось Диане, которая смотрела на маму, не узнавая ее и гордясь ей.

Лицо мамы было очень красивым, и одновременно страшным — белое как мел, и на нем темные, даже черные — как угли — глаза. Голос мамы стал шипящим, будто разговаривала не она, а питон Каа из хорошего мультика про Маугли. Руки сжаты в кулаки, и на кулаке у нее остались потеки крови.

— Никогда, слышишь — никогда ты не смеешь трогать мою дочку! Говоришь, заездила я тебя? Так вот — больше никто и никогда на тебе ездить не будет! Все, отъездился!

Мама выдохнула, и добавила:

— А если я еще увижу тебя в селе или в городе — лучше беги и прячься! Уезжай прямо сейчас, иначе я скажу здешним парням, и они из тебя за обиду моей дочке и мне вытрясут всю душу! И в полынью сплавят — будто сам утонул. Вон отсюда! Вон из деревни! Пшел!

Мама пнула мужчину в бок, он застонал, не поднимаясь, и тогда мама схватила его за шиворот и волоком вытащила за ворота. Она сильная, мама! Ого, какая сильная!

За воротами стоял большой возок, запряженный тройкой лошадей, а мимо шли люди — по одиночке и компаниями. Праздник скоро! Уже начинают гулять!

Все остановились и с любопытством стали смотреть, что происходит у дома лекарки — будет им что потом обсудить.

Мама бросила мужчину возле возка и пошла к Диане, разглядывающей возок и его хозяина. Пока шла — откуда ни возьмись, появился Нафаня, важно подошел к поверженному противнику, вдруг повернулся к нему задом, и…

— Фу, Нафаня! — хихикнула Диана — Нехорошо! Мам, Нафаня его описал!

— Так ему и надо, козлу! — буркнула мама и легонько подтолкнув Диану во двор закрыла за ней калитку.

— Мам, а кто это был? Кто такой этот дядька?

Мама подумала, подумала, вздохнула, присела перед Дианой и стала отряхивать ее полушубок.

— Не сильно он тебя ушиб?

— Нет, не сильно! Ерунда! — хихикнула Диана — Здорово ты ему врезала! Будет знать, как пинаться! Так мам, кто это такой? Ты его знаешь?

— Знаю… — после паузы ответила мама и хмуро сдвинула брови — Когда-то это был мой мужчина. Мы с ним встречались. Два раза в году. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю, мам — закивала Диана — Вы спали в одной постели.

— Да… в одной постели — слегка смутилась мама — Мне казалось, он хороший. Мне с ним было хорошо. А потом он начал про меня болтать, языком трепать. А сегодня еще и осмелился тебя ударить! Пусть скажет спасибо, что голову ему не оторвала! Гаду такому…

— А ты что-то ведь наколдовала, да? Я почувствовала!

— Ну так… немного наколдовала — передернула плечами мама — Забудь, дочка. Пойдем обедать. Хотя честно сказать аппетит у меня что-то пропал.

С такой кашей точно пропадет! — хихикнула про себя Диана, и они пошли в дом.

Надо уговорить маму пирожков напечь — подумала Диана — С рисом и яйцами. А еще — с капустой. И сладких! Обязательно сладких! А кашу не буду. Тьфу на эту кашу!

Но кашу она все-таки поела. Чтобы не расстраивать маму.

Глава 10

— Это еще кто такие?

Высокий, плечистый парень, с мозолистыми от топорища руками проводил взглядом странную парочку — худощавую невысокую девушку неопределенного возраста (ей можно было дать и шестнадцать лет, и тридцать — с десяти шагов особенно не различишь, особенно если перед тем влил в себя добрых пять кружек крепкого пива), рядом с девушкой — совсем мелкая девчонка в новой шубейке, очень похожая на старшую девицу. То ли сестра, то ли дочка — это было непонятно, но они как-то похоже смотрели по сторонам, похоже двигались (мягко, как кошки), похоже улыбались полными губами. Да и лица у них едва ли не один в один похожи друг на друга — носы с горбинкой, огромные темные глаза.

Но даже не это было в них интересно. Эка невидаль — красотка с маленькой девчонкой! Видали и поинтереснее! Нет, тут совсем другое. У маленькой девчонки на плече сидел огромный черный котяра, и внимательно смотрел по сторонам, щурясь, и время от времени высовывая из пасти розовый язычок, будто пробуя на вкус уличный воздух. А рядом со старшей девушкой шел пес. Нет, не так — Пес!

Это был самый большой пес, которого парень видел в своей жизни, и наверное — самый опасный. Желтые глаза пса будто светились, и разглядеть это не мешало даже полуденное зимнее солнце. Само собой, это обман зрения — то же самое солнце попадая своими лучами на морду зверя заставляло его глаза светиться, но выглядело все именно так, как выглядело: идет огромный пес и глаза его сияют.

Широкая грудь пса приличествовала больше медведю, чем какому-то там северному кобелю. Шкура почти белая, пушистая, и видно, что если псина уляжется в сугроб и свернется клубком — не страшны ему никакая метель и никакой мороз. Заметет его с головой, и только дырочка в насте будет указывать на то, что в сугробе прячется какая-то зверюга. Настоящий северный зверь.

И он был огромен. Ростом в холке выше чем младшая, вполовину роста ее — то ли сестры, то ли матери. И шел так же мягко, так и его хозяйки — не шел, а плыл над землей, внимательно присматриваясь и принюхиваясь к происходящему вокруг него.

— Ты чего?! — сосед с бутылкой вина в руке с пьяной расслабленной улыбкой посмотрел на товарища — Это же лекарка, Уна! И ее дочка! Никогда не слышал о них, что ли?

— Лекарка?! — лесоруб недоверчиво помотал головой — Я слышал, что живет такая в лесу. Меня-то боги миловали, уберегли от беды, так что к лекарке не было нужды обращаться. Но я думал лекарки все старые, страшные, два зубы на все про все! А эта… она как… как принцесса! Ты посмотри, как выступает! Как идет!

— Принцесса?! Ха-ха-ха… ну ты Нулан и дурак! Какие принцессы тут, в глухом углу?! Лекарка это, самая настоящая лекарка! Притом колдунья! Знаешь последнюю новость про нее?

— Я и старых-то новостей про нее не знаю — хохотнул лесоруб, продолжая рассматривать прошедшую мимо странную парочку — А ты мне про новую толкуешь.

— Да ты слушай, дурак! Все умнее будешь, деревенщина! — пьяно осклабился соратник, и тут же отодвинулся подальше от кулачища, в который сжались могучие пальцы лесоруба — Но-но! Я чисто как другу! Интересно же!

— Ну, расскажи… как другу — остыл лесоруб, который вообще-то был незлобивым парнем и долго сердиться не умел.

— Вот эта самая лекарка, она раньше в лесу жила, а на днях переселилась в село. Она с местными мужиками-то не встречается, но был у нее один купчишко… приезжал он сюда два раза в год, а иногда и почаще. И вот с ним она отрывалась так, что по неделе купца не видали, а потом появлялся весь измочаленный, как медведица его пожевала!

— Вот эта, худенькая, миленькая принцесса его мочалила?! Да ты врешь все, Хага! — хохотнул Нулан — На нее дунешь, она и переломится! С такой даже непонятно как дело иметь — за задницу-то ухватить страшно, пополам порвешь!

— Ох, и темнота… знаешь, какая она сильная?! Ах да… ты же не встречался с ней. Так вот — она спокойно ворочает здоровенного мужика, к примеру, такого как ты. Может просто положить на плечо и пойти, как ни в чем не бывало! А если врежет в морду — куда только зубы да брызги полетят! Проверено! Три года назад один к ней полез, за титьку схватил, а другой рукой полез под юбку. Вроде как пошутил он так. Только теперь ему шутить не хочется. Передних зубов нет, нос набок смотрит, а еще — стоял на коленях и просил прощения у лекарки, кланялся. Над ним вся площадь смеялась. Она на него еще и мужское бессилие наслала!

— О как! — поразился лесоруб — Мужское бессилие! Ничего себе! И что, ее не тронули?! Не сожгли за черное колдовство?!

— Дурак! — презрительно фыркнул Хаген, которого все звали Хага — Да на нее тут молятся, как на статую богини! Она столько людей вылечила — и не сосчитать! Без нее несколько семей вообще бы по миру пошли, с голоду поумирали — если бы их кормилец помер. А она спасла! А последний случай — парню руку прирастила! Оторванную руку!

— Вот это да! Врешь, поди?!

— Вот тебе круг святой! Пусть меня Создатель Сущего в преисподнюю сбросит, если вру! — побожился Хага — Как есть, прирастила! Поговаривают и дочка у нее такая же колдунья, если только не сильнее. Песни поет — заслушаешься. И песни странные, на незнамом языке!

— Да откуда ты все знаешь?! — недоверчиво-подозрительно спросил Нулан, со вздохом провожая взглядом стройную фигурку лекарки. Так-то ему больше нравились крупные бабы, задастые, чтобы сиськи с два его кулака… но эта девушка! Она как из сказки. Как настоящая принцесса! Воздушная, летящая как облачко! Ну почему, почему у него никогда не будет такой девушки?! Почему ему только грязные задастые шлюхи из таверны?!

Надо пойти и напиться, так, чтобы забыть об этих стройных ножках, так по-королевски вышагивающих по утоптанному в лед снегу. Иэх-х-х… никогда у него не будет такой жены! И даже полюбовницы такой не будет. И купить такую девушку нельзя — такие не продаются, он чувствовал это всей своей истосковавшейся по любви душой. А он бы за нее отдал все на свете! Саму свою жизнь бросил бы к ее ногам! И дочку бы ее полюбил как свою, родную…

Нулану вдруг захотелось плакать, а он не плакал с самого детства, тогда, когда прыгнул с крыши сарая прямо на скрытые соломой грабли. Больно было — ужас как, слезы текли просто ручьями. Вот и сейчас стало так же больно — только душе. Мимо прошло его счастье, которое достанется кому-то другому.

И почему вот так? Ну почему счастье всегда достается другому?! Ну чем он хуже?! Честно работает, зарплату не пропивает. Иногда выпьет, но только по праздникам, и никак иначе! Матери помогает. Ну как ей не помочь — отца нет, матери трудно одной, она уже совсем не молода — Нулан появился, когда ей было уже под сорок лет и родители устали ждать и надеяться. И вдруг — бах! Ребенок! Поговаривали, что это мужчина виноват, что его семя чахлое и жена от него не может понести, а на самом деле отец Нулана один из заезжих купцов-перекупщиков. Но… Нулан копия отца — такой же большой, широкоплечий, крепкий. Жаль, отец рано ушел — застудился и сгорел буквально за месяц. Рядом не оказалось такой вот лекарки, способной даже прирастить руку.

— Ты слушаешь, нет?! — прорвался сквозь мысли голос Хаги — Так вот этот купчишка полез в здешний дом лекарки, ее, кстати, Уной звать. Хотел в постели с ней покувыркаться, привык на дармовщинку-то. Полез, а навстречу ему девчонка, ее зовут Дианой — не знаю, почему. Дайна, вот как было бы правильно. Ну вот — полез, и тут — девчонка! Он девчонку-то так пнул, что она полетела в сугроб! Хорошо что пса их знаменитого тогда не было на месте, и кот где-то гулял. Иначе бы ему совсем каюк пришел! Но и так досталось — Уна ему ка-а-к… сунула в нос! Нос набок свернула одним ударом! А потом по яйцам! И еще пару раз пнула потом, когда он свалился. А когда вытащила на улицу — как мешок с зерном тащила, а нем веса — ого-го! Ну так вот — когда тащила пожелала, чтобы на нем больше никто и никогда не скакал. Понял?

— Это как так — не скакал? Он что, лошадь, на нем скакать?

Хага разразился таким хохотом, что несколько прохожих недовольно на него оглянулись, а возчик с саней, проезжавших рядом, с ругательствами придержал прянувшую лошадь и сплюнул в сторону баловника:

— Штоб тебе бесы глотку говном забили, болван ты дубовый! Тьфу на тебя!

Хага не обратил внимания ни на возчика, ни на прохожих, и радостно шлепая ладонью свободной руки по бедру, гогоча, продолжил:

— Ты что, не знаешь, как бабы на мужиках скачут?! Тебе сколько лет, парень? Ты же дитя дитем!

Нулану было уже девятнадцать лет. Хоть в армию нанимайся, хоть лес руби — полноправный подданный короля. А что касается баб… были у него бабы. Три. Шлюхи из борделя. Толстозадые, пахнущие потом, дешевым вином и сладкими притираниями — видимо чтобы забить запах нечистого тела и чужих мужчин. И вспоминать об этом было… и приятно, и неприятно. Разве могут эти толстозадые сравниться вот с такой… принцессой?!

Боги, боги! Зачем вы ее показали?! Зачем он ее узнал?! Он готов ползти за ней на коленях, целовать ее след, лишь она позволила быть рядом! Лишь бы ощущать ее присутствие, пить ее дыхание… жить ее жизнью, шагать, как тот пес — возле ноги, каждую секунду готовый броситься на того, кто может быть опасным для Нее! Богиня! Она — богиня!

— Богиня! Она — богиня! — сам не поняв, что произнес это вслух, Нулан беспомощно оглянулся по сторонам, потом посмотрел на Хагу, ожидая взрыва глумливого хохота. Но тот не смеялся. Хага посмотрел на него серьезно-настороженно, вздохнул, и потом кивнул, отпивая из почти уже опорожненной бутылки:

— Втюрился. Не ты первый, не ты последний. Знаешь, сколько парней по ней сохнут? И не перечесть. Но она ни на кого не смотрит. Вот только купчишку к себе приблизила, и то, он оказался ее не достоин. Дурак, самый настоящий дурак! Да нет, не ты — у каждого мужика в жизни встречается та, за которую он душу отдаст, продаст все, что у него есть и умрет, лишь бы быть рядом с ней. Если это, конечно, настоящий мужик. Я про купчишку, который не оценил драгоценность, которая досталась ему в руки, можно сказать — упала с неба. Разве можно обижать дочку или сына твоей подруги? Да любая мать за свое дитя глаза выцарапает! Пусть скажет спасибо — не убила! Я сам-то как гляну на нее, и сердце вздрагивает. Вот казалось бы — чо такого?! Пигалица! Она ростика-то какого? Из-за собаки не видать! Хотя та собака чуть не с лошадь, да… Ну, неважно. Худенькая — дунешь, развалится! Летом не видел ее? В сарафанчике? На солнце просветит… ох-х… Ты знаешь, что она летом по лужайке голая скачет?

— Как так?! Зачем голая?! — Нулан даже глаза вытаращил.

— Упражнения всякие делает. Странные такие… скачет, руками и ногами машет, вроде как с бесами дерется! А на спине, заду и ляжках у нее татуировка — яркая такая, цветная! Линии всякие переплетенные, и вроде как светятся!

— Да ты-то откуда знаешь?! — нахмурился Нулан. Ему почему-то стало неудобно за лекарку, и захотелось треснуть собеседника в нос — Сам видал, что ли?

— Парни видали. Подглядывали! Потом их все руганью покрыли — они аж взвыли. Если бы ее пес тогда был на месте — порвал бы их, как тряпку! С ним шутки плохи. Говорят, он почти как человек — все понимает. Как глянет — аж холод по спине. Серьезная зверюга! Но людей не трогает — если только по делу. Никогда не лает, не рычит — просто смотрит. И собаки его слушаются — как дети взрослых. А которые так и боятся, как огня. Вот такой это пес!

— Но зачем голая-то?! Врут небось твои парни! — досадовал Нулан.

— Точно, голая! Говорят — выбрита вся начисто, волос на теле вообще нет! А вот на этом месте — пятнышко (он показал в паху), пятно родимое, как бабочка на ляжке, прямо почти у срама. Она так ногу-то задрала выше головы, так и видно стало! Парни чуть не попадали за кустом сидючи! А про пятно еще и купчик говорил — мол, пятно родимое у нее забавное, любит он его целовать!

— Фу, мразь! — выругался Нулан, красный, как рак — Я бы ему едало набил! Разве можно такое про свою девушку?!

— Точно, втюрился! Ах Нулан, Нулан… бедолага! Доведет тебя эта любовь до беды! Не по тебе краля! — вздохнул Хага — Для чего голая скачет? Да сказал кто-то из купцов, что на юге у них такие вот обычаи — занимаются они упражнениями для тела и для души вот так, с голым телом. Говорят — это способствует единению с природой! И лучче упражнения получаются! Вот как!

— Значит, она с юга?

— Ну, вроде как — неохотно подтвердил Хага — Она ведь тут пришлая, да и сам посмотри, отличается она от наших девок? Наши-то задастые, высокие, сисястые. Волосы светлые опять же. А она? Черненькая, маненькая, худенькая, и сиськи с кулачок. Хотя славные сиськи, крепкие такие! Соски — одежду рвут! Огонь девка!

— Что ты заладил — сиськи, сиськи! — вдруг рассердился Нулан и так толкнул приятеля плечом, что тот упал на дорогу и едва не выронил бутылку.

— Ты что, совсем спятил?! — заплетающимся языком буркнул Хага — Я-то причем, если ты влюбился в Уну?! Любись, если позволит! Только не маялся бы ты дурью, и обходил ее стороной! Все равно не обломится, только всю душу истреплешь! Лучше купи себе девку на ночь, да и дери ее пока сил хватает! И не замахивайся на то, чего не откусишь. Звезд с неба не снимешь, парень. Не по тебе она… принцесса! Все, все, айда в трактир! Праздник, а ты трезвый! Неприлично встречать Перелом трезвым! Боги этого не любят!

И они пошли в трактир — в ту сторону, куда удалилась парочка с котом и собакой. Нулан по дороге все время вертел головой в надежде увидеть объект своего вожделения, но так и не понял — куда она делась. То ли ушла в трактир, то ли в один из шатров, где наливали горячее вино с пряностями, горячий компот, и продавали всякую вкусную сдобу — плюшки в виде бога-Солнца, печенья в виде елок и зверюшек, и много, много всяких пирогов и пирожков. Праздник! Ешь, пей, гуляй! Скоро снова в лямку — тяжелая работа на холоде, тесная землянка с воняющими мокрыми портянками и грязным, немытым телом лесорубами, и постоянная опасность попасть под падающий ствол дерева. Устал, зазевался, не успел вовремя среагировать на окрик старшего — и вот ты уже инвалид, гожий лишь на то, чтобы просить подаяние на городской площади. И жить тебе от силы два-три года. Такие инвалиды долго не живут — либо спиваются, либо искуриваются до состояния животного.

Хотелось напиться до беспамятства, чего Нулан себе никогда не позволял. У пьяного легко вытащить все деньги, пьяный может попасть под ствол падающего дерева, пьяный может совершить такое, что совершенно сломает его жизнь. Так зачем напиваться? Только если чтобы залить горе…

Какое именно горе он хотел залить сейчас — Нулан не знал. Но чувствовал — это горе. Он что-то потерял, то, чего никогда не имел и никогда не обретет. Нет, Нулан не был глупым парнем — необразованным, и в связи с этим недалеким — да, но ему хватало воспитания и природного разума, чтобы если не понять, то осознать, почувствовать свою мнимую потерю.

В трактире людно, все места заняты. Трактирщик вытащил в зал дополнительные столы и к ним скамьи, но места все равно не хватает. Подавальщицы в захватанных сальными руками юбках сбиваются с ног, протискиваясь между столами, и каждый второй норовит их или облапить, или хлопнуть по заду, радуясь гулкому звуку, или ругаясь черной бранью за то, что ему все не несут давно уже сделанный заказ.

Наконец Нулан высмотрел свободное местечко — вышибала как раз выволок из-за стола уснувшего на нем посетителя и потащил его в «отсыпное» — помещение в глубине трактира, где в комнате за дверями под надзором молодого парнишки лежали рядами посетители, совершенно потерявшие способность двигаться и делать заказы.

Трактиру не нужные спящие за столом клиенты, из которых нельзя выжать дополнительные монеты, потому пьяниц складировали в «отсыпной» — не на холод же выбрасывать этих бедолаг, которые не раз еще придут и оставят в трактире свои звонкие монеты. На улице мороз и верная гибель. А под надзором они потому, что некоторым из отоспавшихся может вдруг показаться, что лучший способ поправить свое материальное благополучие — это пошарить в карманах и поясах «коллег», лежащих в засохших и не совсем засохших лужах блевотины.

Трактир гарантирует сохранность карманов посетителя — такая табличка висела на стене возле входа, и если ты умеешь читать — об этом тут же здесь и узнаешь. Впрочем, большинство лесорубов и не подозревали, что написано на этой доске. Грамотные люди не стремятся идти рубить лес. Некому читать объявления на стене трактира.

Нулан уселся за стол, поискал взглядом Хагу, который шел за ним следом, но тот вдруг куда-то пропал. То ли отстал по пути, то ли пристроился за другим столом и по причине малого роста его теперь не видно — это не имело значения. Нулан не хотел видеть своего уже давно надоевшего товарища и соратника по бригаде. За время работы на лесоповале, твои товарищи по рабочей бригаде так надоедают, что к концу сезона ты их рожи уже и видеть не можешь. И если у тебя нервы не очень в порядке — так недалеко и до смертоубийства. Что регулярно и случается в тесных группах затерянных в лесах лесорубов. Для Нулана это был уже третий сезон работы в бригаде, и он не был в этом деле совершеннейшим новичком.

Нулан поймал толстенькую подавальщицу за подол и сделал заказ — кувшин крепкого пива, рагу из оленины, и сладкий пирог. Он все-таки решил не напиваться до поросячьего визга — дал себе слово, значит, нужно держать. И только теперь обратил внимание на тех, с кем рядом уселся на длинную скамью. И первый, кто бросился в глаза — красивый, с мужественным лицом голубоглазый молодой мужчина, которого немало портил распухший, и немного смотрящий на сторону нос. Мужчина гнусавил так, что Нулан едва разбирал слова. Но первое, что он услышал и разобрал — бросило его в жар.

— Сучка! Вы вообще знаете, что это самая настоящая шлюха! Знаете, что она со мной вытворяла?! Эта самая ваша лекарка! Да я ее драл во все дырки, она визжала и только просила еще! Поглубже! Посильнее! И чтобы я ее хлестал по заду! Чтобы крутил ей сиськи! Да она самая настоящая грязная шлюха! И после этого я ей стал нехорош?! И за что?! За то, что пнул эту ее сучку, малолетнюю дочку, которую она непонятно откуда притащила?! Меня, которого знает и уважает весь Юг! Весь Север! А эта лекарка только и годна на то, чтобы сунуть в зад! И еще колдунья! Знаете, что она сделала?! Она заколдовала меня черным колдовством! Она напустила на меня порчу! Сказала, чтобы у меня больше не стоял! И он не стоит! Он не стоит!

Мужчина зарыдал как ребенок, лишенный игрушки, а потом схватил кружку и опрокинул ее содержимое себе в глотку. А потом добавил:

— Заявлю на нее в стражу, как только в город попаду! Черное колдовство! Сжечь ведьму! Сжечь!

— Мразь! — негромко, но веско и яростно сказал Нулан — Какая мразь!

— Да, да, паренек! — подхватил его слова незнакомец с распухшим носом — Она мразь! Самая настоящая мразь! Ползала голая передо мной, на коленях чмокала, а теперь я ей не хорош стал, этой мрази?! Тварь! Настоящая тварь!

— Ты — мразь! — холодно и ясно повторил Нулан — Ты поганая, грязная, мерзкая гнида!

И он с волнующей душу радостью врезал купцу туда, куда раньше хорошенько попал кулачок лекарки. Кулак лесоруба не чета кулачку лекарки, он раза в четыре больше, потому купец свалился со скамьи на пол, и нос его совсем уже завалился набок, заливая новый праздничный костюм и белый полушубок ярко-вишневой горячей кровью.

— Как ты посмел?! Такую женщину! Такую красавицу! Которая доверилась тебе! Как ты посмел ее поганить?! Распускать о ней грязные слухи! — кулак лесоруба молотил купца как топор в зимнее дерево, и окружающие, притихшие при виде этой расправы отчетливо слышали стук и хруст костей, ломающихся под напором тренированных тяжелым мужским трудом мускулов. Нулан не осознавал, что делает — ярость его была настолько велика, он так ненавидел этого человека, глумящегося над его, Нулана Великой Мечтой, что он не думал о последствиях и вообще ни о чем таком не думал. Вышибала, который подскочил к нему и замахнулся дубинкой — получил от Нулана такой удар, что отлетел к стене и затих, сползая по гладкой, обитой полированными досками поверхности.

Но он сделал свое дело — отвлек Нулана от его тяжелой монотонной работы и дал возможность купцу сделать то, что он тут же и сделал.

Надо отдать должное голубоглазому торгашу — он был не робкого десятка и не раз бывал в передрягах. Разбойники, которые нет-нет, да и пытались выпустить кишки «жирным» купцам, конкуренты, подстерегающие за углом, просто пьяные разборки в придорожным трактирах — все это он видел, и не раз. И вот теперь, раздолбанный всмятку кулачищами озверевшего лесоруба не только не потерял ясность мысли, а даже наоборот — протрезвел и стал соображать четко и чисто, как если бы от мыслительной способности зависела сама его жизнь. Впрочем — так оно и было. Если не придумает, как одолеть этого лесоруба — тут ему и придет конец.

Засапожный нож выскользнул из-за голенища — длинный, узкий, чуть изогнутый. Тускло блестевшее лезвие обладало бритвенной заточкой, а кончик клинка мог соревноваться в остроте с жалом шершня, который ударом в затылок сбивает человека с ног. Нож легко пробил толстый вязаный свитер, видневшийся в распахе тулупа (в трактире было жарко, даже душно), а потом с легким треском распорол и свитер, и могучие, твердые как доска мышцы брюшного пресса, остановившись только тогда, когда клинок уперся в тазовую кость.

Нулан даже не почувствовал боли — только ожог и холодок внутри живота. А еще — в штанах стало мокро и он вдруг удивленно подумал: «Я что, обмочился? Не надо было пить столько пива!». И только потом увидел сизые кольца кишок, выпавшие из страшного, обильно кровоточащего разреза. И теперь ему стало совсем не до купца.

Нулан выпрямился, придерживая выпадающие внутренности руками, не шатаясь, прямо дошел до скамьи и уселся, чувствуя, как его капля за каплей, струйка за струйкой покидает жизнь. Как-то рядом оказался Хага, что-то говоривший, всплескивавший руками, и тогда Нулан хрипло, превозмогая слабость сказал:

— Все мои деньги за вычетом расходов на похороны отправишь моей маме. Не отправишь, пропьешь — я тебя и с того света найду! И буду мучить и тебя, и всю твою родню до самого седьмого колена!

После чего его глаза закатились и он упал на скамью — неловко, голова парня вначале с громким стуком ударила по столешнице, зацепив и перевернув кувшин с принесенным ему холодным пивом, а потом уже свесилась со скамьи, да так, что было ясно — хозяину головы на этом свете уже совсем ничего не надо. Кроме достойного упокоения.

***

— Еще! Еще! — зрители хлопали по столешницам, кричали, свистели, а Уна с Дианой улыбались, обнявшись, и были так похожи, что один из зрителей не выдержал и радостно прокричал своему соседу:

— Сестры-то как хороши! Прям одно лицо! Вот это дают! Я никогда таких песен не слышал, да так красиво! Давай, Уна! Диана, давай еще!

— Это мать с дочерью! — хохотнул сосед и подмигнул — Хороша наша лекарка, да?

— А она еще и лекарка?! — вытаращил глаза тот.

— Ха-ха-ха! — громогласно захохотал кряжистый лесоруб справа, слышавший разговор — Еще, понимаешь ли! Да она недавно руку парню прирастила! А ты говоришь — еще! Она магистр, не меньше! А то и выше! Еще! Ха ха ха!

За криками сразу и не заметили, как в огромный длинный шатер вбежал мужчина и попытался что-то сказать, но его никто не слышал. Тогда он пробрался вперед, к лекарке, и начал что-то горячо говорить, размахивая руками и показывая назад, туда, откуда прибежал. Улыбка сползла с губ лекарки и она подняла руку, призывая людей к тишине. Гомон и крики как по волшебству сразу стихли.

— Люди! Этот человек говорит, что в трактире тяжело порезали молодого парня. Простите, но я лекарка и не могу оставить человека в беде. Я должна уходить. Жаль, что мы вам так мало спели, но ведь не последний день живем, правда же? Да и праздник будет длиться еще завтрашний день. Завтра я приду к вам и спою! Договорились?

Кто-то засвистел, кто-то разочарованно застонал — все веселье перебили! Как обычно людям было наплевать на беду других людей. Порезали? Его проблемы! Наказания без вины не бывает! Значит, сам навыеживался, раз получил ножик в брюхо. Или по морде. Обычно — в брюхо, потому что оно большое и мягкое. И спьяну легко попасть.

Девушка и девочка легко спрыгнули с помоста, который в общине специально для этого случая и сколотили, и уже быстрым шагом, почти бегом понеслись по улице туда, где на взгорке пыхтел и рассыпал искры своей закопченной трубой местный трактир.

Шатры ставились для праздников, на время, а трактир — он вечен. Как лесоруб не может без выпивки, так село не может жить без трактира, который является не только местом, где можно выпить кружку пива или стаканчик хлебного вина, но и клубом, в котором узнают все последние новости и встречаются с друзьями, которых в иное время может бы и не встретил. Все заняты домашними делами, хозяйством, работой, и бродить по гостям нет лишнего времени и желания.

— Хага меня звать! — задыхаясь бежал следом кряжистый низкорослый лесоруб — Это твой купчишка его порезал! Кишки выпустил!

— Какой купчишка?! — Уна едва не упала, споткнувшись о замерзшее конское дерьмо — ты о чем?

— Ну твой, которого ты прогнала! — хрипло просипел лесоруб, едва удерживаясь на ногах то ли от усталости, то ли от выпитого вина — Он в трактир пришел, стал про тебя рассказывать, какая ты плохая! И как ты с ним в постели кувыркалась! А Нулан услышал, и стал его бить! Он в тебя влюблен!

— Кто, купец?! — не поняла, скривилась Уна, переходя на бег и хватая Диану за руку.

— Да нет же, Нулан! — прокаркал вслед понемногу отстающий Хага — Нулан в тебя влюблен! А он парень горячий, и кулачищи как два моих, и он врезал! А тот не будь дураком — достал нож и выпотрошил парня! И тот теперь доходит! А может и уже дошел!

Прохожие оглядывались на странную группу — впереди бежала лекарка, держа за руку свою дочку, рядом с ними задрав хвост несся огромный черный кот — он обычно сидел на плече девчонки, когда она (редко) выходила из дома, а за ними бежал задыхающийся, держащийся за грудь низенький широкоплечий лесоруб, который отхаркивался и плевал, но упорно бежал следом, явно куда-то их сопровождая.

Когда они добежали и вошли в трактир (кот тут же запрыгнул на плечо девочки), там уже были сам Глава и трое мужиков из «праздничной стражи» — так называли тех селян, которым на время массовых мероприятий поручали надзор за соблюдением порядка. Та же стража, с теми же полномочиями, только из числа общинников, можно сказать — на добровольных началах. Это обычно были самые крепкие и ловкие мужики, вооруженные дубинками и ножами, с повязками на плече — чтобы отличаться от остальной массы народа. И горе тому, кто осмеливался им противоречить или хуже того — дать стражникам отпор. Если они не справлялись сами — били в колокол, и со всех сторон сбегалась подмога из здешних селян, вооруженных дубинами, топорами, всем, чем им вздумалось. И для нарушителей начинались большие, очень большие проблемы.

Община имела право карать — вплоть до смертной казни. Хотя вообще-то это бывало очень редко. Впрочем — и случаев смертоубийства в общине не было уже очень давно — даже и не припомнить — когда именно было. Мордобой — да! Поножовщина — сколько угодно. Изнасилования были. А вот чтобы кто-то умер после мордобоя или поножовщины — этот случай из ряда вон выходящий. Пить — пей, драться — дерись, но меру свою знай!

— Уна, скорее! — хмуро прогудел Глава — иди на хозяйскую половину, туда его унесли. Пока что живой. Парень очень крепкий, может и есть надежда?

Уна не стала спрашивать — как случилось, что случилось — время шло буквально на секунды. При полостном ранении, когда обширное кровотечение и болевой шок высасывают из раненого остатки жизни буквально за минуты — какая разница, как его ранили? Главное — остановить кровь. Потом — убрать болевой шок. И уже после думать о том, как зашить живот и можно ли с таким ранением выжить. Кто знает, может у него печень рассечена, желудок либо почки… а хуже всего, когда содержимое кишок вываливается в брюшную полость, и все перечисленные органы буквально плавают в «супе» из крови, дерьма, полупереваренных остатков пищи и кусочков рассеченной плоти.

Парня уже раздели по пояс, уложив на широкую лавку возле печи, и Уна, бросив на несчастного первый взгляд, поняла — не жилец. Она чувствовала такие вещи, практически безошибочно определяя границы своего мастерства. Всегда знала: «Этого спасу, этого — не смогу».

Одно только «но» — с ней рядом стоял Магистр, и с любопытством в блестящих живых глазенках рассматривал больного с таким интересом, будто это был не истекающий кровью и пахнущий дерьмом человек, а какая-то живая картинка из чужого мира. Мира, где картинки разговаривают, ходят, играют спектакли.

Диана на удивление не боялась никаких ран, крови, грязи — она была абсолютно не брезглива и чрезвычайно, просто-таки патологически любопытна. И сейчас рассматривала выпавшие из живота кишки даже с некоторым удовольствием — ведь раньше она кишок в натуральном виде не видала. Если только не считать тех кишок, что были когда-то в трупах покойных разбойников.

***

Диане очень нравилось петь. Она наслаждалась вниманием зрителей, и от того у нее выходило еще красивее. Особенно тогда, когда подпускала в голос немного Голоса. Мама ее за это журила, однако все меньше и меньше — ей самой нравилось, как Диана умеет вплетать в обычную песню крохотные капельки магии. Песня тогда начинала сверкать, как звезды на ночном зимнем небе. Так мама сказала — Диана не умеет говорить так красиво. Однако все запоминает.

Они спели несколько песен, а начали с любимой — «Степь да степь кругом». Диана сама ее переделала, перевела на местный язык, чем была очень горда. Мама немножко помогала, но все равно — основное Диана сделала сама.

А еще — она перевела песню «Ах, ты, степь широкая!» Пришлось только убирать название реки, стало так: «Ах, ты, реченька, матушка!». Обидно, конечно, но что поделаешь? Волги-то тут нет! Трудно пришлось с бурлаками — мама все не могла понять, кто такие бурлаки. Но оказалось — в этом мире тоже есть дядьки, которые тянут лодки вдоль реки. Название только у них другое.

Потом перевела солдатскую песню: «Темная ночь». И тут трудно пришлось — в этом мире нет пуль. Пришлось заменить их на стрелы. А еще — там было «ветер гудит в проводах» — тут никаких проводов нет, значит — в ветвях деревьев. Получилось не очень в рифму, но как сказала мама, здешние люди не избалованы четкими рифмами, так что получилось хорошо.

Очень сложно было с «Городом золотым». И тут — если бы не мама, ничего бы не получилось. Диана и мама целый вечер посвятили тому, чтобы из нерифмованных слов сделать стихи, которые можно петь под гитару. Которая совсем не гитара, и называется по-другому. Здесь называется. Вот как можно перевести «исполненный очей»? Когда Диана и сама не до конца понимала слово «исполненный». Пришли к выводу, что «исполненный очей» — это большеглазый. То есть — глазастый. Ну… как получилось, так получилось. Но когда пели — люди плакали. Ведь эта песня про Рай! Про место, в которое люди попадут после смерти — если будут хорошо себя вести. И люди УВИДЕЛИ это место, когда Диана и мама ее пели на два голоса. Плакали, обнимались.

Очень понравилась песня «Счастье». Когда Диана и мама ее пели, люди плакали при словах: «Счастье мое, где ты?!». Диане было даже удивительно — неужели в мире так мало счастливых людей? Или их мало только здесь, в палатке-шатре, установленной в глухом селе на далеком севере?

С песней пришлось повозиться — другой ритм, другая музыка. Надо было сделать ее помелодичнее, чтобы могли исполнять Диана и мама — когда Диана услышала эту песню, ее пели волосатые дяденьки. Но песня ей понравилась — Диана уже знала, что такое счастье, и очень его хотела. Вот такого счастья — стоять рядом с любимой мамочкой и петь, петь, петь… Ну разве ЭТО не счастье?

Когда все вволю наплакались — попросили спеть что-нибудь веселое. Ну на этот случай Диана с мамой разучили несколько веселых шутливых песен, часть слов которых Диана не понимала. Нет, не так — слова она понимала, и даже понимала ситуацию, в которой оказался герой песни, но почему это так смешно — не могла понять. Ну что смешного в том, что какой-то дядька залез к чужой жене в постель, а потом убегал от мужа по улице голый и его кусали за попу собаки? Больно, неприятно. И не надо лазить в чужие окна! Зачем это?

Когда Диана спросила маму — что здесь смешного? — мама почему-то тоже засмеялась, а потом сказала, что дочка поймет, когда подрастет. Да в принципе это и не важно — народу ЭТО кажется смешным, и надо просто хорошо исполнить, тогда все будут просто счастливы.

Или вот еще песня — абсолютно не смешная, и даже глупая: в ней говорилось, как в голодный год один молодой парень решил жениться. Пришел к отцу, и попросил разрешения на женитьбу. Отец пожал плечами и сказал, что разрешает, но только если тот свою порцию будет отдавать молодой жене — другой еды у них нет. Ну глупо же, в самом деле! Что они, не могли отщипнуть по кусочку и собрать на еще одну порцию? А дальше было вообще непонятно — песня рассказывала о том, что парень женился, и стал сутками напролет исполнять супружеские обязанности, а порцию еды отдавать молодой жене. И ничего не говорилось о том, какие обязанности он исполнял. Пришлось Диане снова спрашивать маму. Мама начала хохотать, а когда успокоилась, то и растолковала Диане — какие обязанности должен был исполнять этот парень. И это Диане очень не понравилось. Нет, так-то она знала анатомию, знала, каким образом получаются дети, и была умненькой девочкой, хотя Злая Мама считала иначе — и знала, зачем Злая Мама ложится в постель с новыми папами. Но то, что это обязанность каждого мужа — Диана не знала. Да еще и каждый день по нескольку раз. А если не хочется? Если жена против? Все как-то сложно у этих взрослых…

Дальше было еще глупее, и после чего слушатели просто падали со смеху: в песне-балладе говорилось, как после трех дней исполнения супружеских обязанностей молодой муж вышел из дома и сел на завалинок без сил. А когда ему на голову взлетел петух и покакал на макушку — парень настолько был слаб, что даже не смог его согнать. И только сказал: «Кыш! Женить бы тебя, скотина!» Вот после этих слов слушатели просто упали под столы. Они орали, свистели, стучали по столешницам и ржали, как сумасшедшие. Нет, Диане наверное никогда их не понять — если только став старше и умнее?

Они подготовили к концерту еще несколько песен — и местных, и тех, что из мира Дианы, но… прибежал запыхавшийся дядька и позвал их к больному. Они и побежали. Весело бежали, как на крыльях! Диана даже не устала. Она вообще уже мало устает — мама ее лечила, а еще — каждый день они с мамой тренируются и делают дыхательную гимнастику. Мама сказала, что такая гимнастика развивает легкие, а хорошие легкие — это хороший бег, хорошее дыхание. А без хорошего дыхания жить очень трудно.

Дядьку было жалко. Симпатичный дядька. Только очень бледный. Больно ему! Кишки интересные — как червяки. Мама сразу расстроилась — видно у дядьки плохи дела. Сразу прогнала всех лишних, оставив только Диану, да дядьку Кормака. Он хороший дядька, правильный. И ее, Диану, уважает. Всегда говорит с ней как с взрослой. Но в глазах у него смешинки! Он уважает, но как-то не всерьез. Но это понятно — Диана еще маленькая, вот когда вырастет — будет уважает как маму. Маму он не просто уважает, он к ней относится так, как ни к кому больше. Диана чувствует это. Он даже любит ее как свою родную дочку.

Дядька Кормак правильный, свой человек. Мама так сказала, а мама никогда Диану не обманывает. И всегда отвечает на любые Дианины вопросы — даже если они только для взрослых. Только посмотрит внимательно и скажет: «Ты у меня умненькая девочка, я тебе отвечу, но ты обещай, что больше никому не скажешь, хорошо? Иначе у твоей мамочки будут большие проблемы. Ты ведь не хочешь создать мне проблемы?» Диана точно не хотела создавать никаких проблем, потому если обещала — то молчала как рыба. Даже Нафане не говорила. А больше ей говорить было и некому. Если только больным? Но с ними Диана общалась редко — мама приглашала ее помогать только в самых сложных случаях. А так, в основном — Диана помогала маме растирать порошки, готовить мази и все такое. Ну или по хозяйству — крупу вымыть и поставить для каши, супчик помешать. На улицу Диана не ходила и с местными ребятишками не общалась. Ей почему-то было неинтересно с ними общаться. Вот с Кормаком — интересно. Или с мамой. А детишки — они глупые, они даже не знают, что делает печень и чем человек думает. Диана встречалась с детьми по дороге в лавку, разговаривала с ними. Но потом перестала обращать внимание — особенно после того случая, когда какой-то мальчишка кинул в нее камень и назвал шлюхиной дочкой. Пришлось Диане выбить из него дурь. Потом мамочка мальчишки прибежала к маме жаловаться, мама ее послала нехорошими словами (и просила Диану их никогда не употреблять — но слова с нее не взяла), мамаша мальчика побежала с жалобой к Кормаку, и… на этом все затихло. Что ей сказал Кормак не известно, но мама предположила, что он знает еще более гадкие слова, чем она, потому Диане знать их не обязательно. Они с Дианой похихикали и забыли об этом случае. Только теперь Диана не общалась со сверстниками, а в магазин ходила только в сопровождении Кахира. При виде пса разбегались все собаки и все детишки. А пока Диана покупала по списку заказанные мамой товары (все больше сладости, да заправки для горячего напитка) — Кахир ждал на улице и следил, чтобы никто больше в лавку не вошел. Лавочник ворчал и отпускал Диану как можно быстрее — иначе вся торговля так и остановится. Собака-то в лавку не пускает!

***

Когда Диана начала Петь, она сразу почувствовала, что с молодым дядькой, что лежал с разрезанным животом — все совсем плохо. Даже тогда, когда они с мамой пришивали руку — не было так сложно. Сейчас Диана чувствовала, как ей трудно, и как из нее уходят силы. Она не смогла бы объяснить — как именно это происходит. Но это был похоже на то, как если бы ты целый день бегала, бегала, бегала… а потом так устала, что просто ноги трясутся! И хочется спать. Вот так было у Дианы с этим дядькой. Она чувствовала, как много уходит сил, но ничего не могла с собой поделать — если Диана остановит Пение — дядька не проживет и десяти минут. Так что пришлось накачать в него как можно больше Песни. И при этом Диана чувствовала, что и сама мама не верит в успех их лечения. Она сразу сказала, что если не сможет Диана — не сможет совсем никто.

Диана смогла. И все получилось. Правда, не сразу. Вначале Диана заговорила кровь — чтобы она не лилась. Как только остановила — надо было убрать боль. Убрала. Но зашить-то рану нечем! Все инструменты, все нитки, в том числе и кожаные, хирургические — остались дома! Пришлось срочно искать сани и везти раненого к ним домой. Там мама перебрала кишки раненого, специальным приспособлением, похожим на шприц промыла ему живот дезинфицирующим раствором и потом аккуратно сшила его кишки специальными нитями. И снова Диана Пела. Теперь — на сращивание кишок и на восстановление порезанной печени.

И только после этого дошла очередь до живота несчастного дядьки. Мама аккуратно сшила живот специальными нитями, и тогда Диана спела Песню для сращивания мышц и кожи. А когда закончила — ей так захотелось спать, что она просто опустилась на пол и уснула. И уже не слышала, как мама ее отнесла в постель. Только когда ей под бок устроилось одно теплое пушистое тело и замурчало, Диана улыбнулась сквозь сон, обняла это самое тело и уснула окончательно. И проспала после этого ровно сутки, проснувшись на следующий день к вечеру.

Как мама ей и говорила — лечение Пением это все не простое дело, и не зря все певицы и Певцы применяют специальные снадобья, а еще — амулеты, усиливающие и накапливающие магическую энергию. Ни у одного мага, даже Магистра, не хватит сил на несколько таких больных, которого Диана лечила вчерашним днем. А у большинства не хватит сил на лечение и одного такого безнадежного пациента. Потому лучше помалкивать о таких своих способностях чтобы не раздражать завистников и конкурентов. Простой деревенский травник даром никому не нужен — кроме его односельчан, а вот травник уровня Магистра — это уже совсем другое дело.

Это все мамины слова, вроде бы и понятные, но в целом — совсем даже непонятные. Честно сказать — Диана и не хотела задумываться о таких делах. Мама лучше знает, что нужно Диане. И если говорит, что оно вот так, а не эдак — значит, так оно все и есть. Если не верить своей маме — так кому тогда верить в этом мире?

Жалко, что не попраздновали как следует, не попели песен, но зато спасли человека. Он теперь лежит в маленькой комнатке при лавке снадобий, еще очень слабый, даже встать с постели не может, но уже в сознании и соображает. Правда, не очень хорошо соображает. Когда увидел маму, сделался красным, как рак, и сказал, что мама богиня, и что он попал в рай. И что он отдаст за лечение все, что у него имеется. На что мама сказала, что все отдавать не нужно, пусть лучше матери отошлет. А ей долг вернет когда-нибудь потом, когда разбогатеет. Не в ее привычках разорять бедняков. На что дядька покраснел еще больше, хотя казалось что больше и некуда, и сказал, что он не нищий, хорошо зарабатывает, и с мамой рассчитается до последнего медяка, даже если для этого придется работать всю оставшуюся жизнь только на нее. На что мама хихикнула и предложила дядьке остаться и работать здесь, в доме — делать то, что она ему прикажет. Пока не отпустит его на волю. Тут как раз пришел проведать больного дядька Кормак, и при нем больной дядька вдруг сказал, что он принимает на себя обязанности должника, и будет работать на Лекарку Уну до тех пор, пока она не сочтет его долго исполненным. Так как он человек честный и благодарный. И пусть Глава Кормак будет свидетелем его сделки.

В общем — взрослые играют в свои игры, и думать об этом — только голова разболится. Потом она спросит у мамы — что это за обязанности должника. Подозрительное какое-то слово… в связи с этим словом она помнит «супружеские обязанности», и не должен ли будет этот дядька спать в маминой постели. Конечно, это не ее дело, Дианы, но ей очень бы не хотелось, чтобы какой-то там чужой дядька спит с мамой в одной постели. Диана любит иногда по утрам пронестись по коридору к маминой комнате и прыгнуть к ней под одеяло, прижимаясь к горячему маминому боку. С одной стороны мама, с другой — Нафаня, а на полу у кровати сопит развалившись Кахир — разве же это не счастье?

Глава 11

— Девочки, мне даже неудобно вас просить… — начал Кормак, поглядывая на Уну и на прижавшуюся к ней Диану — Сегодня закрытие праздника, вся община соберется…

— И ты хочешь, чтобы мы там пели — утвердительно кивнула Уна, и поморщилась — Ты видел, в каком состоянии была Диана? Как думаешь, почему?

— Знаю — повинно наклонил седую голову Кормак — Все знаю. Но…

— Ну так о чем тогда говорить?! — резко бросила Уна, и тут же устыдилась — Прости, Кормак… за дочку переживаю.

— Понимаю — усмехнулся мужчина, исподлобья посмотрев на Уну — Нет страшнее матери, защищающей свое дитя. Порвет!

Он начал привставать, и тут вдруг подала голос Диана:

— Мамочка, дядя Кормак хочет, чтобы мы попели? Так я не против! Я отдохнула, выспалась! Могу петь!

— Дочка, ты уверена? Сутки всего прошли. У тебя организм слабый…

— Сильный у меня организм! Сильный!

Диана хихикнула, вырвалась из материнских объятий, и выскочив на середину гостиной как есть, в домашних холщовых штанах и домашней рубахе с кружевами (если бы не они, ее можно было бы принять за очень красивого мальчика), и без подготовки, не предупреждая, сделала акробатический прыжок, перевернувшись через голову. Уна даже и крикнуть не успела. Потом еще, еще один!

— Перестань! Без страховки! Без подушек! У-у-у… щас закусаю тебя, бесстыжая! Маму пугаешь!

Уна бросила к девочке, поймала ее, и начала щекотать. Диана зашлась хохотом, извивалась, махала руками и ногами, а когда Уна прижала ее к себе, поцеловала в щеку, раскрасневшаяся, как вареный рак:

— Прости, мамочка! Я хотела тебя порадовать! Я потихоньку сама тренировалась! А еще — Нафаня мне подсказал, как правильно прыгать!

— Тс-с! — тихо шепнула ей Уна, покосившись на Кормака. Тот сидел на скамье положив тяжелые, могучие руки на колени и улыбался какой-то странной, задумчивой полуулыбкой. А потом вдруг сказал:

— Счастлив будет тот, за кого ты согласишься выйти замуж. Если не считать моей дорогой супружницы, ты лучшая из женщин, которых я знал в своей жизни. А я знал многих, милая… ох, как многих! А еще мне подумалось — где мои тридцать лет?! Ушел бы за тобой хоть на край света!

— Уж и лучшая! — широко улыбнулась Уна — А за мной тебя твоя жена не пустит. Треснет меня по башке, и вся недолга!

— Она может — тоже улыбнулся Кормак — За то ее и люблю! Настоящая женщина! Впрочем — ты тоже не отстаешь. Вон как нос своротила купчишке. Кстати, судить его будем завтра. Тебя тоже пригласим — свидетелем.

— Свидетелем чего? — насторожилась Уна — С какой стати? Что я видела? Разрезанный живот? Видела. Так его видели еще толпа народа. А то, как брюхо резали — не видела. И на кой бес я там нужна? Зачем мне нервы трепать? Нет, не пойду.

Кормак вздохнул, поджал губы, состроив гримасу, потом хмыкнул, усмехнулся:

— Так я и думал — что ты так скажешь. Но для судей важно не только то, что ты видела или не видела момент нападения, но также важна сама личность преступника. Заслуживает ли он снисхождения, или нет. Ты должна рассказать — откуда его знаешь, как характеризуешь, и как так получилось, что у него нос на боку. Все знают, что ты ему морду набила, а еще… я так-то не верю, но… прокляла его чресла. И теперь он не может с женщинами. Кстати — у некоторых судей это может вызвать некое к нему сочувствие. Для мужчины — тяжкое проклятие.

— Да ничего я его не проклинала! — про себя выругала Уна свой длинный язык — Просто я ему еще и в пах заехала, вот и сказала, что теперь он… слабосильный. Тут знаешь, как бывает — если человек сам в чем-то уверился, его ничего уже не разубедит. Поверил, что лишился мужской силы — значит, бессильный. И кроме того — а ты никогда не пробовал заняться постельными игрищами после хорошенького удара по яйцам?

— Боги миловали! — хохотнул Кормак, и тут же посерьезнел — Значит, никакого черного колдовства не было?

— Не было! — отрезала Уна — Если не считать черным колдовство хорошенький пинок в пах!

— Мам, ну так мы пойдем петь? — вмешалась Диана, которой до смерти надоели взрослые разговоры. Она уже и так вертелась, и эдак вертелась, и глаза закатывала, а взрослые все не унимаются, все бубнят — «бу-бу-бу-бу!»

— Дочка, нельзя вмешиваться в разговор взрослых! Видишь, мы с дядей Кормаком обсуждаем важные дела! — Уна сдвинула брови — Я тобой недовольна, дочка!

— Прости, мамочка… — вздохнула Диана — Только чего там важного? Ну, приходил плохой дядька, с которым ты раньше лежала в постели. Он меня пнул, а ты ему нос разбила. И еще по письке стукнула — делов-то! Я бы если б достала до носа — тоже бы ему врезала! И пусть скажет спасибо — Кахира не было, он ему точно письку откусил. А колдовства не было никакого!

— Так! — грозно рявкнула Уна — А кому я сейчас ее длинный носик откушу?! Чтобы не совала, куда не надо! И не лезла в разговор?! Ну-ка, давай его сюда, давай! Отгрызу, бесстыдница!

Диана завизжала и хохоча кинулась в противоположный угол комнаты, где и засела а засаде, спрятавшись за вешалкой с полотенцами.

— Вот шалунья! — улыбнулась Уна — Ну ты все понял. Не пойду я, Глава Кормак. Хоть режь меня. И свидетельствовать не буду. Без меня давайте. А тебе и так все ясно.

— Все ясно — тоже улыбнулся Кормак, и посерьезнел: — Осторожнее будь. Не траться на такие мелочи. Опасно и глупо.

Уна не стала делать вид, что ничего не поняла. Кормака обмануть очень трудно, и наверное — невозможно. А еще подумала о том, что девочка взрослеет. Раньше она не умела врать. Впрочем — она ведь врала не маме, а чужим… чужих же Диана практически не видела. Так что не все так просто и очевидно. Но молодец — ни словом, ни полсловом не обмолвилась, что знает о мамином колдовстве в адрес купца.

Уна нахмурилась, вспомнив его окровавленную физиономию, и вдруг подумала: а почему он вообще ей нравился? Почему она с ним кувыркалась в постели по целой неделе безвылазно? Ну да — красивый, статный. И мужской ствол у него очень даже приличный, и всегда готов к работе. И парень всегда был готов отвесить шутку, прибаутку, рассказать что-то интересное из своей дорожной жизни. Но разве это все повод к такой патологической страсти?

Наверное все-таки голод по мужскому вниманию. По этой вот горячечной страсти, когда ты забываешь обо всем, кроме сильного мужского тела, когда ты таешь в руках своего мужчины и не остается ничего — кроме наслаждения и приятной истомы. И ты сразу забываешь, что Кахир его не любит и рычит, когда твой любовник проходит мимо. И что твой верный пес уходит, как только он оказывается в доме и приходит только тогда, когда этого мужчины уже и след простыл. А ведь собаки чуют хороших людей, чуют и плохих. Собаку не обманешь! Тем более — такого пса, как Кахир.

Кстати, надо поговорить с Дианой — что у нее там за разговоры с Нафаней?! Чего же она, Уна, все-таки не знает? Никогда не слышала о таком колдовстве, о таких способностях — говорить с животными. Интересно, а КАК она с ним говорит? Неужели как люди, она спрашивает — он отвечает? Да нет, не может быть.

***

Вначале спели веселые песни — те самые дурацкие, от которых люди хохотали до упаду. Потом кто-то из женщин крикнул:

— Жалостливую давай! Жалостливую! Про возчика давай! И про воина!

Спели. «Степь да степь кругом» и «Темную ночь». А потом мама шепнула:

— А давай их заставим рыдать? Помнишь ту песню, которая тебе не нравится? Ну, ты мне ее напела и перевела. А я запомнила и переделала. Ее и переделывать не пришлось. Давай споем?

Диана кивнула, хотя и была не очень довольна. Она сама плакала от этой песни. Там мальчик спрашивает, почему маму одевают в белые одежды, и почему она все спит и не встает. И папа плачет. А ему отвечают, что маму зароют в землю сырую. Диана как представила, что это ее Мама, так плакала, так плакала — успокоиться не могла. И зачем она эту песню вспомнила?

Но маме нельзя отказывать, раз она хочет… Да и было бы интересно посмотреть, как люди отреагируют на такую песню. Честно сказать, Диане ужасно нравилось смотреть, что происходит с людьми, когда они с мамой поют. Они все такие… как дети! Плачут, смеются, радуются! Мама объяснила ей, что эти люди тяжело работают, и для них песни — как глоток свежего воздуха. А любят они жалостливые песни потому, что некоторым эти песни поднимают воспоминания об их нелегкой судьбе, другие переживают чужое несчастье, и тогда свое кажется не таким уж и страшным. И вообще — жалостливые песни пробуждают в душе добрые чувства, и когда люди плачут, они становятся чуть-чуть, хотя бы немного лучше.

Они с мамой договорились, что будут петь эту песню на два голоса — Диана за маленького мальчика, а мама за тетю. А потом, когда уже без ролей — поют вместе. И мама за играла на гитаре, которая не гитара, а называется «лейна». Но это все равно гитара — шесть струн и все такое. Только круглая, и только выемка такая под коленки, ну чтобы на ногу опирать. И звук у лейны в точности, как у гитары, только на слух Дианы — чуть басовитее.

Народ рыдал. Диана почти и не пускала в музыку магии, но народ рыдал. Плакали даже мужчины — крепкие, видавшие виды лесорубы. История маленького мальчика, оставшегося без мамы, всех потрясла настолько, что люди долго не могли опомниться — вытирали слезы и хлопали, хлопали по столам! А мама и Диана кланялись. Диана готова была поклясться, что даже у железного дядьки Кормака в глазах блестели слезы. Вот она, волшебная сила песни! — думала Диана, и внутри у нее все пело, все играло!

Отрыдав, попросили что-то душевное, но не такое переживательное. И тогда они запели песню про любовь «… поцелуй меня глазами, поцелуй меня душой…». Диане нравилась эта песня. Пел ее дяденька, но… если правильно петь — получится хорошо. Мама переделала, получилось так, как если бы это ей кто-то говорил и пел: «Мне скажи: «Ты мой хороший, и еще чего-нибудь»». Диана не особенно разбиралась в стихах, но то, как мама переделывала песни, как она ставила рифмы… Диана понимала это душой. Чувствовала! И восхищалась мамой. Она и стихи умеет сочинять, и на лейне играть, да так здорово играть! Мелодию понимает с нескольких нот!

Диана как-то не выдержала, и спросила маму о том, где та научилась так играть. Мама долго молчала, потом вздохнула и грустно сказала: «Когда-нибудь я все тебе расскажу. А может и не расскажу — так будет спокойнее. Ведь мы сейчас живем замечательно, не правда ли? Тихо, уютно… и пусть так будет всегда». Мама говорила так, будто убеждала себя в правильности слов, но совсем, ни капельки в них не верила. И больше Диана ничего такого не спрашивала. Нельзя — значит, нельзя.

Они спели много песен. Больше, чем вчера. Спели все новые песни, спели старые, песни этого мира. И когда руки мамы устали и она стала немного фальшивить, пощипывая струны — в последний раз ударила по всем струнам сразу и сказала:

— Надеюсь, вам понравилось наше выступление. Простите, больше не могу — и так пальцы до крови стерла. Как-нибудь еще спою вам… скоро весна, праздник весны будет! А потом праздник лета! И праздник урожая! И мы будем жить, и петь! Здоровья всем, счастья, и… с праздником Перелома!

И все закричали, зашумели, подхватили маму и Диану на руки и стали подбрасывать к потолку. Диана летала, едва не доставая до брезентового потолка, улыбалась, чувствуя, как ухает сердце, когда она проваливается на сильные руки лесорубов, и ей было хорошо. И подумалось о том, что лечить людей хорошее занятие, интересное, но петь песни — гораздо, гораздо приятнее!

Потом они сидели за столом, ели угощение — все самое лучшее, самое вкусное, что было в селе, начиная с пирогов, и заканчивая острой сушеной рыбешкой, которую нужно было есть прямо целиком, похрустывая, как свежей горбушкой хлеба. Диане даже налили пива — легкого пива, на самое донышко. И она смело его выпила — ведь уже большая девочка! Ей сама мама разрешила!

Пиво Диане не понравилось — горькое какое-то, противное… и она попросила яблочного сока, сказав, что не понимает, почему такое противное пиво пьют взрослые. Ну не дураки же они? Чем вызвала такой хохот, что чуть даже не оглохла. Смеялся даже Кормак — в голос, оглушая Диану раскатами громового хохота. И это было странно — что смешного она сказала? Ну противное же, горькое! Сок гораздо вкуснее!

Откуда-то появился Нафаня — уходя они с мамой заперли этого негодника в доме вместе с Кахиром. Кахир стережет дом и не дает встать больному, оставленному в комнатке при лавке, Нафаня не болтается под ногами и нет опасности, что его кто-нибудь обидит. Все-таки черный кот, а черных котов и здесь народ опасается. Как и в мире Дианы.

Кстати сказать, она задумала спеть маме песенку про черного кота, которому не везет. Забавная, смешная песенка. Людям понравится. Кроме того, петь с Нафаней на плече было не очень-то удобно, а он отказывался сидеть у ног, и постоянно норовил забраться на плечи. А между прочим весит Нафаня уже ого-го сколько! И что хорошего — вот так сидеть на плечах? Ведь того и гляди свалишься! Впрочем — он и «на ручках» не отказывался посидеть.

Так вот — как Нафаня выбрался из дома и как нашел Диану — загадка. Но только нашел, умудрился незамеченным пробраться в шатер, и Диана обнаружила его только тогда, когда ее кто-то мягко, но довольно-таки ощутимо ткнул в коленку. Мол — ты чего меня не замечаешь?! А ну-ка, готовь мне теплое местечко! И тут же запрыгнул к Диане на колени, где и заснул, свернувшись клубочком.

Просидели они недолго. Наелись, напились сока (а кое-кто и пива!), и уже когда собрались уходить, дядя Кормак сунул маме небольшой мешочек, который увесисто так брякнул о столешницу.

— Что это? — спросила мама и нахмурилась.

— Это собрало общество — дядя Кормак был серьезным и даже строгим — не отказывайся! Знаю, какая ты гордая, но это тебе и за лечение, и за то, что вы два дня пели нам. Честно скажу — пения лучше я не слышал. Даже в хоре императора поют хуже, чем вы с дочкой! Так что бери — на еду, на обустройство. Кстати, насчет парня, что у тебя лежит. Я навел справки, оказалось — парень хороший, слово держит, ни в чем предосудительном не замечен. Сам он не отсюда, где-то у него есть мать — вот он ей деньги и отсылает. Молодой, девятнадцать лет всего, но выглядит старше. Говорят, опять же — очень сильный, выносливый. Пусть поработает на тебя. Опять же — охрана. По дому вам надо помогать? Надо! Дров наколоть, баню натопить, воды в баню наносить — все надо! Не вам же вдвоем это делать!

— А мы не вдвоем! Мы вчетвером! — хихикнула Диана, и Нафаня открыл желтые глаза и внимательно вгляделся в Кормака.

— Вчетвером! — хохотнул Кормак — Обожаю твою дочку! Умница, каких мало! Вот если бы еще язык умела придерживать, совсем было бы хорошо.

Кормак подмигнул Диане, и та вдруг застеснялась, украдкой посмотрела на маму. Мама погрозила ей пальцем. Ну да — не должна была вмешиваться в разговор! Но они ведь не чужие! Да и не сказала Диана ничего такого…

Мешочек мама взяла. Долго думала, потом вздохнула, пожимая плечами, и сказала, что купит Диане сладостей. Или вернее Диана сама сходит и купит себе сладостей — каких захочет! Плюшек, пирожных и всего такого. И тут же добавила с хитрой усмешкой, что чем больше Диана купит сладостей, тем больше упражнений ей придется сделать — чтобы выгнать эти сладости из организма! А то ведь растолстеет, как свинюшка! После чего Диана развеселилась, стала скакать и хрюкать, сказав, что ей очень нравится быть свинюшкой и лежать в луже!

Взрослые опять развеселились, и Кормак вспомнил историю из детства, о том, как они с другом сбежали от слуг и валялись в луже, покрытые грязью с головы до ног. А Диане ужасно хотелось спросить — кто такие слуги, от которых сбежал Кормак. Но мама не спросила, а Диана постеснялась лезть к такому грозному дядьке с расспросами. Но на заметку себе взяла — потом у мамы спросит.

Когда выходили из шатра — навстречу им попалась группа мужчин — пятеро, незнакомые. Неприятные такие — грязные, вонючие. Так-то лесорубы не отличались особой тягой к чистоте, но от этих несло, как из помойки. Диана даже поморщилась и фыркнула. А потом вдруг остановилась и замерла — Нафаня, ее Нафаня — спрыгнул с плеча, бросился к одному из мужчин и взлетев ему на голову стал рвать, кусать, драть, визжа, завывая, шипя, как тысяча змей и волков вместе взятых! И не понарошке — он старался добраться до глаз дядьки, драл так, что кровь брызгала и летели кусочки кожи!

Диана ужасно напугалась — не за дядьку, его ничуть не жалко, такую вонючку — Нафанька зря драть не будет: Нафаню могут обидеть! Скажут, что он сошел с ума и убьют! Прямо тут, на ее глазах!

И Диана завизжала! Страшно завизжала, вкладывая в Голос весь свой страх, всю свою магическую силу! Людей, которые попытались прийти на помощь дядьке просто отбросило в стороны. Они так перепугались, что бежали прочь, забыв обо всем, ведомые только ужасным, самым ужасным в мире страхом! И если бы мама не остановила Диану — неизвестно, чем бы это все закончилось. Мама схватила Диану, прижала к себе лицом, уткнув ее в полушубок, и когда подошел встревоженный Кормак со своими стражниками, громко и четко сказала:

— Тихо все! Глава Кормак — наш кот напал на этого человек неспроста, я уверена! Прошу правосудия общины!

И все затихли. Диана не знала, что такое «правосудие общины», но поняла, что у мамы не было другого выхода. И еще поняла, что Нафане угрожает опасность. И тогда она схватила Нафаню и прижала его к себе, сняв с валявшегося на земле мужчины. И тут же спросила своего кота:

— Зачем? Что он сделал?

И Нафаня передал ей то, что он видел перед глазами: маленькая девочка за спиной Нафани, кот в снегу шипит, бьет хвостом, и на него наступает вот этот дядька, который теперь лежит в снегу у входа в шатер. Дядька радостно скалит гнилые, желтые и черные зубы, в руке у него нож — большой, длинный, сверкающий на солнце. Нафане слышно — девочка плачет, рыдает, а дядька облизывает языком с желтым налетом свои потрескавшиеся на морозе губы и что-то говорит. Что-то нехорошее, от чего девочка рыдает еще сильнее. А потом Нафаня бросается вперед, на плохого дядьку, тот бьет ножом… Нафане больно, но он бьется, дерет негодяя, пока негодяй не отбрасывает его далеко-далеко, прямо в ствол дерева, и теперь Нафаня может только ползти и смотреть, смотреть, смотреть. И он видит все, что там происходит. И чего Диана не хочет видеть! Совсем не хочет!

— Мамочка! Это он! Это он убил ту девочку! Это он! — кричит Диана и показывает пальцем на очнувшегося, залитого кровью и озирающегося по сторонам мужчину — Он ударил Нафаню ножиком! Он… мучил девочку! А потом они ее убили! Убили! Мамочка, они ее убили!

— Глава Кормак! — холодным, звонким голосом говорит мама, и ее слышно далеко-далеко — Я обвиняю этого человека в убийстве! Он один из той банды, что убила семью Гершенов! Так, дочка?

— Да, мамочка! — всхлипывая сказала Диана — Нафаня его узнал!

— Взять! — приказал Кормак, и мужчину, который уже собирался нырнуть в темноту тут же заломали, быстро и ловко связали руки за спиной, а Кормак оглянулся по сторонам, и резко спросил — А где его приятели? Их тут пятеро было! Где они?!

Но приятели разбойника растворились в темноте. Если бы это был день, они бы никуда не делись, а так… никто даже лиц их не успел разглядеть. На праздник Перелома приезжают не только купцы да лесорубы, еще и охотники, рыбаки — разве всех в лицо упомнишь? Да и в купеческом обозе постоянно меняются и возчики, и охрана — новые лица, как понять, что это разбойники, а не добропорядочные люди?

— Плохо! — в сердцах сплюнул Кормак — Сейчас я этого негодяя допрошу, но… тебе сегодня ночью лучше сидеть дома и не выходить. И чтобы собака была у ног. А еще — скажи этому Нулану, чтобы был настороже. Он еще, конечно, слабоват, но и он сгодится, если приспичит. Охрану бы тебе приставить… давай-ка я тебе двух стражников дам, поспят ночь у тебя в горнице, ничего с ними не случится.

— И так ничего не случится! — уверенно отмахнулась Уна — ты же меня знаешь, кто ко мне полезет? Да и Кахир дома, он порвет любого! Нет, не надо охраны. Пусть занимаются своим делом. Вот до дома пусть проводят — я Кахира заперла, а в темноте мало ли что может случиться.

— Хорошо — коротко бросил Кормак, и тут же приказал — Амнул, Зига, Гракх, Дрегн — сопровождаете Уну до дома, и пока она не подаст знак — ждете, не уходите. И смотрите внимательнее — могут напасть. Их тоже четверо, так что… хм-м… давайте-ка я вам еще парней дам! Пожалуй, так будет надежнее. Проводите, и сразу возвращаетесь сюда.

Уна и Диана вышли из шатра, а вокруг них кольцом встали стражники Кормака. Мела метель, Луна скрылась за тучами, и на улице было ужасно неприятно. Диана даже передернула плечами — бр-р! Холодно! В шатре-то не дует, и печки стоят, топятся — специально к празднику сложили, для отопления шатра. Конечно, полотняный дом не отопишь, но в нем точно не будет мороза. А там и крепкое вино поможет сохранить тепло. Трактира-то на всех не хватит!

Диане еще и потому было особо неприятно, что напоминало о том, как в такую же холодную морозную ночь Злая Мама избила ее и оставила умирать на улице, за остановкой транспорта. Так же мела метель, так же было страшно и холодно. Жалко, что рядом нет Кахира — с ним вообще ничего не страшно!

***

Уна была не просто ошеломлена — она впала в ступор, когда Нафаня бросился и начал драть незнакомого мужчину. Она стояла, смотрела, завороженная этой дикой картиной, и если бы не Диана, которая завизжала, вложив в свой визг могучую порцию магии — так бы и стояла, смотрела и ничего не делала. И потом она вспоминала этот момент и удивлялась сама себе — почему она не сразу отреагировала? Почему не бросилась вперед, не стащила Нафаню с его жертвы? И каждый раз приходила к одному, единственному выводу: она настолько доверяла Диане, что подсознательно была уверена — то, что происходит — ПРАВИЛЬНО. И так должно быть. Ведь Нафаня связан с Дианой ментальной связью, и без нее он бы ничего такого делать не стал.

А когда Диана завизжала, разбрасывая в стороны всех, кто попытался дотронуться до ее Нафани, Уна все поняла. У нее будто сняли с глаз закрывающий их платок. И она закричала, требуя правосудия общины.

Каждый, кто проживает в общине, каждый кому община позволила в ней состоять — платит налоги и оказывает общине разные услуги. Иногда бесплатные, иногда — по сниженной цене. Но и община имеет обязательство перед ее жителями. И одно из обязательств — это правосудие. Что оно из себя представляет, это правосудие: пять человек — самые уважаемые мужчины и женщины Общины собираются, и рассматривают дело того, кто потребовал правосудия. И до вынесения решения никто под страхом изгнания или другой кары — вплоть до казни — не имеет права отомстить требующему правосудия, нанести ему какой-либо вред, потребовать компенсации. И что интересно — как следует из старого, очень старого закона — в этом случае право Общины на суд выше государственного права.

Этот закон уже давно требовали отменить как устаревший, пришедший из глубины тысячелетий, но Империя упорно держалась за свои «особости», каких не было ни в каких других соседних государствах, и сколько бы не пытались закон признать недействительным — ни один император на это не пошел. Империя сильна традициями — так говорил каждый следующий император, вне зависимости от того, каким образом он пришел к власти — наследовал ее, или нормально отравил всех своих конкурентов.

Казалось бы — а что такого в этом законе? Почему он не дает покоя новой аристократии? Так все дело именно в том, что при вынесении решения суд Общины руководствовался не уложениями Империи, а здравым разумом и логикой — насколько она могла присутствовать в умах пятерых избранных судей. А еще — если решение принято, никто не мог его оспорить ни в каких апелляционных инстанциях. Даже сам Император не мог это решение отменить. Суд Общины мог отпустить убийцу, если считал, что убил он за дело, и мог повесить простого воришку, если судьи приходили к такому решению. Только логика, только разум, только опыт поживших и видевших мир людей.

Вообще-то, и все это знали — если Империя захочет, она наплюет на решение Общины и сделает все по-своему. Но… внешне обстояло так, как было прописано в древнем законе — Община превыше всего. Община — основа Империи. Отголоски того времени, когда Империя состояла из разрозненных аристократических владений. И по большому счету общинное право сохранилось только в таком медвежьем углу как этот, куда годами и десятилетиями не заглядывали имперские чиновники.

Итак, теперь никто до суда не посмеет тронуть Нафаню, а значит — нанести вред Диане, и соответственно, Уне. А суд обязательно примет их сторону — даже если бы Диана и ее кот были бы на самом деле виноваты.

Больше всего в тот момент Уна боялась, что кто-нибудь сумеет дотянуться до Нафани и ударить ножом или топором, или даже палкой. И напавший был бы в ту же секунду мертв. И тогда Уне и Диане придется отсюда бежать. А они так хорошо здесь зажили! Так не хочется менять теплый, светлый дом на полную опасностей и лишений дорогу беглеца. Уна хлебнула этого всего сполна, и не желала подобное испытать своей дочке.

По дороге домой ничего не случилось. Да и что могло случиться, когда вокруг Уны и Дианы плечом к плечу шли здоровенные мужичины из стражников, которых выделил для охраны Кормак! На них только посмотреть, и сразу отпадет желание нападать!

Народа на улице уже поубавилось, хотя несмотря на холод, метель и ночь — все-таки гуляющих хватало. По двое, по трое, шатаясь и нестройно выводя какие-то мелодии песен, гуляки двигались к им только известной цели, и были им нипочем ни ледяной ветер, обжигающий задубевшие щеки, ни колючие снежинки, пытающиеся выколоть слезящиеся на морозном ветру глаза. Пьяному все нипочем, и только наутро приходит расплата — иногда очень даже весомая.

При виде приближающихся прохожих охрана Уны тут же смыкалась, едва не сдавливая лекарку и ее дочь своими крутыми плечами, а когда гуляки проходили мимо — чуть расступались в стороны, будто стараясь как можно меньше нарушать личное пространство охраняемых персон. И это было на удивление профессионально — уж Уна-то знала толк в охране благородных особ высшего уровня. Кому, как не ей знать методы охраны особ королевской крови.

Забавно сегодня оговорился Кормак — в детстве, оказывается, он с приятелем сбегал от слуг! Ах ты ж деревенский увалень, всю жизнь проживший в глухом углу и не видевший мира! Откуда у селянина вдруг взялись слуги? Из аристократов Кормак, точно. Повидал мужик, без всякого сомнения.

Вот и дом. Ну слава богам, добрались! Теперь запереться и сидеть до завтра, пока не придет Кормак. Разбойники этой ночью точно уберутся из села — им здесь оставаться опасно. Вдруг кто-то их запомнил? Вдруг снова столкнутся с Дианой, которая везде ходит со своим котом? А кот, оказывается, прекрасно их помнит! Опасно! Тут на кол не сажают как на юге, и в котлах не варят. Но оказаться болтающимся на веревке, или подставлять шею под топор палача — это тоже не очень-то приятно. Хотя и получше, чем вариться живьем.

Кстати сказать, Уна всегда была против таких зверских казней. Есть в таком зверстве что-то нечеловеческое, неправильное. Народ беснуется, кидает в приговоренного всякой дрянью, радуется, когда он в муках умирает на колу, или утробно кричит, цепляясь за решетку, которой накрыт котел для казни. Зачем на потребу толпе устраивать эдакие мерзкие представления? Зачем будить в толпе самые низменные чувства? Обычай такой, говорите? Так измените этот обычай! Мы же цивилизованные люди, не такие, как наши дикие предки! Мы же не дикари!

Когда она сказала такое отцу, тот рассердился и Уну на неделю заперли в ее покоях, думая, что тем наносят ей душевную травму. Глупцы! Она ту неделю провела с огромным удовольствием — к ней никто не ходил кроме ближних слуг да ее Мастера, так что Уна читала книги и тренировалась. И никаких тебе фальшивых улыбок придворных и тупых личиков сестер и братьев.

— Может мы останемся, переночуем у тебя, Уна? — недовольно помотал головой огромный кряжистый мужик, которого звали Зига — Мало ли что может случиться!

Уна помотала головой, и мужики только пожали плечами — как хочешь. Тут не принято навязывать свои услуги. Это Север. Человек волен распоряжаться своей жизнью и смертью. Принял решение — так принимай и последствия. И не хнычь потом, что такого не ожидал.

Дом стоял тихий, темный, и только внизу, там, где в комнатке лежал раненый лесоруб, теплился огонек лампы. Парень не спал. У Дианы не хватило сил, чтобы вылечить его полностью, нужен будет еще один сеанс, или несколько сеансов Уны, подкрепленных одним из ее снадобий. Уж слишком сильным было ранение. И сейчас из рубца, если парень напряжется, покажутся капельки крови. Да и крови он потерял слишком много, и чтобы ее восстановить, понадобится несколько дней — это как минимум. Кровь производит печень, а ей нужно самой восстановиться, чтобы заработать как следует. В общем — сейчас парню только лежать, да потихоньку ходить до горшка, и никак иначе. Ну и само собой — как можно больше есть.

Когда Уна и Диана вошли в калитку и прошли половину расстояния до дверей дома, Нафаня вдруг вздрогнул, подскочил на плече Дианы, даже пошатнувшейся от такой его бурной реакции, и завопил самым громким из кошачьих голосов, какие есть в этом мире. И была в этом голосе такая ярость, такая злоба, что… Уна все поняла. Но сделать ничего не успела. Вылетевшая из темноты стрела ударила Уну в грудь, вернее — чуть левее груди, прочертила глубокую борозду ниже подмышки и вышла из спины полушубка почти полностью, загнав под кожу грязное оперение из гусиных перьев.

Одновременно со стрелой из темноты вылетел небольшой метательный топорик — очень хорошее средство, чтобы снимать часовых или обделывать темные дела в переулке. Человек, который хорошо владеет таким топором, с пятнадцати шагов легко попадает в затылок жертве, после чего у той не остается никаких шансов выжить. Ведь неважно, острием попал этот топорик, или обухом — результат практически будет одним и тем же.

Но он ошибся. Его наработанный годами тренировок бросок был рассчитан на взрослого человека, бить которого нужно только в голову. Голова Дианы находилась примерно вполовину ниже, чем у взрослого, а значит нужно было учесть это обстоятельство и взять на него поправку. Кроме того — ночь, а ночью расстояние определить с большой точностью не представляется возможным. Вероятно, последний фактор и стал решающим, он и спас лекарку и ее новообретенную дочь (стрела тоже не так просто ушла правее груди). Топорик чиркнул по голове Дианы, в мгновение ока лишив ее сознания, и улетел во тьму в сторону забора.

Время замерло. Не было боли, не было волнения. С того момента, с того мига как Диана повалилась наземь, время остановилось.

Первое, что сделала Уна — завела руку назад и выдернула точащую из спины стрелу. Стрела будет мешать двигаться, вызовет еще большее кровотечение, а значит — от нее надо избавиться.

Затем ее руки скользнули в рукава, где в специальных ножнах кармашках были пристроены узкие длинные ножи, практически стилеты. Кончики их заточены до игольной остроты, а лезвие на три сантиметра от кончика плоское и острое, как бритва. Такие узкие клинки хороши тем, что они легко пробивают даже толстую зимнюю одежду — овчину, свитера, и все, что под них пододето. Даже кольчуга, если она не очень высокого качество, рассчитана только на режущий и рубящий удар — не выдержит укола таким клинком, особенно если он нанесен сильной и твердой рукой. Главное, чтобы клинок, больше похожий на иглу, чем на нож, не сломался при таком с ним жестоком обращении.

Но клинки Уны не могли сломаться — что бы с ними не делали. Эти клинки стоили веса золота и были выкованы на далеком Юге мастерами, знающими толк в настоящей боевой стали. Они почти не гнулись и никогда не ломались. То ли магия, то ли настоящее умение кузнецов, но эти клинки стоили очень дорого. И Уна пронесла их через две страны, надеясь только на них, да на свое умение и чутье.

Выдернув ножи из ножен, она не стала тратить время на расстегивание полушубка — рванула так, что отлетели пуговицы и выскользнула из тяжелой овчины, оставшись в платье с разрезами по бокам, которое не помешает двигаться и танцевать с клинками.

Она не слышала, как визжал Нафаня, кусая за ляжки выбежавших из темноты разбойников, не слышала, как ревел, бросаясь на запертую дубовую дверь Кахир, пытаясь выбраться и помочь хозяйке. Не чувствовала боли и текущей по боку струйки крови. В мире не осталось ничего, кроме спокойствия, отрешенности, и шести черных фигур, которые шли, чтобы добить ее дочь и убить саму Уну. Ей было все равно — убьют ее, или нет, но дочку, о которой мечтала всю свою сознательную жизнь — Уна не отдаст никому.

Она сама бросилась на врагов, один из которых уже поднял над головой блестящую полосу кривого меча, и прежде чем меч успел опуститься — вонзила в грудь меченосцу правый клинок. Быстро, как наносит удар шершень, безжалостно, как это делает лесная гадюка. Ударила, и отпрянула, пропуская мимо уха шипастую гирьку, цепочкой прикрепленную к надежной рукояти, которую держал второй нападавший.

Этого она встретила ударом левой руки — снизу вверх, в печень, и следующим ударом — сбоку в шею правой рукой. Быстро, практически слитным движением — бах-бах! И труп. Он еще стоит на ногах, он даже не почувствовал ударов — только будто ужалила пчела, но через секунду — в глазах помутится и он упадет на колени, а затем — лицом в пахнущий кошатиной утоптанный снег.

Четверо оставшихся в живых были опытными, крепкими бойцами, и если бы не Нафаня, который время от времени вцеплялся им в ноги и потом умудрялся отскочить назад невредимым — Уне пришлось бы совсем уже туго. Хотя и сейчас — она с трудом уворачивалась от почти невидимых в сумраке клинковых ударов (хорошо хоть тучи разошлись и вышла луна), а ее выпады не находили своей желанной цели — враги старались не приближаться, используя преимущество в длине своих сабельных клинков. И Уна с каждой секундой все яснее понимала — она проиграла. Их слишком много и они слишком опытные бойцы. Первых двух она свалила из-за эффекта неожиданности, когда разбойники, не ожидавшие такой прыти от простой лекарки сблизились с ней на опасное для них расстояние. Но теперь, когда они оценили ее в полную меру, шансов Уны не осталось совсем. И самое отвратительное, что она не могла использовать Голос — для этого нужно подготовиться, иметь хотя бы секунды три времени, а еще — не задыхаться, хрипя, натужно всасывая глоткой ставший обжигающим зимний ночной воздух.

Ей повезло еще раз, когда один из нападавших поскользнулся на лужице крови, щедро разлитой под ногами и потерял равновесие — тогда Уна прыгнула и чиркнула ему ножом по бедру, рассекая его едва ли не до самой кости. Разбойник выругался, но на способности вертеть то ли саблей, то ли кривым мечом это обстоятельство никак и ничем не сказалось.

Но Уна делала свое дело. Пусть она и не могла их победить, имея в руках всего лишь два ножа, плевое оружие против мечников, но Уна уводила разбойников от Дианы, лежащей на снегу, рассчитывая, что та все-таки очнется и убежит. Или пустит в ход свой Голос и разнесет гадов в клочья — и наплевать, что о способностях Дианы сегодня узнают все, кому не лень. Кстати сказать — возможно, что и так уже многие догадались после того, как Диана завизжала у шатра, спасая своего драгоценного Нафаньку.

— Девчонку добей! И этого проклятого кота! — приказал один из разбойников, видимо старший в этой группе, похоже что догадавшись, что именно сейчас происходит. Время работало против них. Услышав вопли кота, сюда могли вернуться охранники, и тогда никакие сабли и мечи этих негодяев не спасут. Дубинки против мечей — совсем даже не слабое оружие, если они находятся в руках, которые ломают подкову и свивают в узел здоровенные гвозди.

И тогда Уна бросилась вперед — больше ей ничего делать не оставалось. В голове лишь мелькнуло: «Дочка, дочка! Как мало мы…»

Мало ей было отпущено счастья с дочкой, очень мало! Вот что она имела в виду, вот что не успела додумать. Одна только мысль теперь осталась, одно желание — добежать и вонзить клинки в первого, кто попадется ей на дороге. И будь что будет!

Когда фигуры вдруг исчезли, будто растворились во тьме — Уна вначале ничего не поняла. Стояла, оглядываясь вокруг, и не видела ни одной цели. Потом услышала рев из двух звериных глоток — один утробный, захлебывающийся — был ей знаком. Кахир рвал зубами уже недвижный труп разбойника, мотая его как тряпичную куклу. А еще — ревел то ли зверь, то ли человек, и что-то противно хрустело и чмокало, разбрасывая вокруг неприятные теплые брызги.

А скоро двор наполнился людьми. Кто-то осторожно взял Уну под руки — она не понимала — кто это, попыталась вырваться, но голос человека был знакомым, она успокоилась и дала забрать у себя окровавленные клинки. Потом вспомнила — рванулась с нечеловеческой силой, сбив с ног двух своих провожатых, и подбежав к темной кучке на снегу у крыльца, упала на колени, стала лихорадочно ощупывать девочку, нащупывая у нее биение пульса. И волна облегчения, радости озарило ее залитое кровью лицо — жива! Дочка жива! А значит — все хорошо! Все совсем хорошо и даже замечательно!

И Уна начала хохотать — весело, радостно, заливисто, прижимая дочку к себе и благодаря богов за то, что они не посмели отнять у нее все самое ценное, что было в ее забытой богами судьбе. Дочка жива! Она жива! Жива!

Кто-то за спиной тихо сказал:

— Тронулась! Она умом тронулась!

— Заткнись! Ты бы вообще обосрался, и лег бы в первую секунду! А она двух свалила, а потом с четверыми дралась на равных! Это отходняк после битвы. Видал я такое. Вот послужил бы в армии — тогда бы знал, как это — выйти из сражения.

— Ну ее к черту… эту армию! Я лучше в лесу посижу — буркнул собеседник, но Уна гаснущим сознанием его уже не слышала. Не чувствовала она и того, как ее и Диану подняли и понесли в дом. Ей было хорошо и спокойно.

***

Очнулась Уна днем, когда свет заливал комнату яркими, будто весенними лучами. В доме тепло, пахнет пирогами, и Уна нахмурила брови — кто это печет пироги в ее доме?! Она-то спит! И никому не позволяла входить в дом пока она спит!

Попыталась встать, и тут же зашипела от острой, простреливающей боли в подмышке, на левом боку. Задрала короткую рубашонку — грудь перевязана чистыми бинтами, и вполне даже профессионально. Тот, кто перевязывал — знает толк в перевязках. Или лекарь, или солдат.

Нахмурила брови — откуда у нее рана?! Боги… память как будто стерли! Состирали, как пятна с белого полотна! Итак… были на празднике, пели, потом… Нафаня! Разбойник! Бой у дома! ДИАНА!

Одним прыжком соскочила с кровати, распахнула дверь, пробежала по коридору до комнаты дочери, ворвалась в нее… нет! Дианы нет!

Кровь стучит в висках, бьет, как молотом, сердце стучит, норовя вырваться из грудной клетки — где она?! Где?! Что с ней?! Неужели… нет! Не может быть!

Внизу — голоса. Голоса! Там кто-то есть! Туда! Скорее! Скорее!

По лестнице вниз, в гостиную…

Диана! Дочка! Доченька!

Схватилась за перила лестницы, едва не упала — такая слабость накатила. Дочка — жива! Только на голове повязка, а больше ранений не видать — сидит, чай пьет рядом с Кормаком, у плиты возится одни из кормаковских невесток — Грета вроде как ее звать. Еще — парень сидит возле окна — огромный, плечистый, смотрит на Уну и как-то беспомощно улыбается, вроде как застеснялся, ее увидев.

— О! Вот и мамка встала! — Кормак довольно хохотнул, потом нахмурился и приказал невестке:

— Дай-ка ей что-нибудь прикрыться, а то вишь ты как…

Уна не поняла, о чем он говорит, и только когда женщина заслонила ее спиной и подала домашний рабочий халат, в котором Уна обычно убиралась по дому, заметила свои босые ноги, которые торчали из-под коротенькой рубашки, едва прикрывающей срам, и развязанные завязки на груди — рубашка перекосилась, и наружу выскочила левая грудка, нахально уставившись на мир сжавшимся острым бугорком темным соском. М-да… вид совсем не для того, чтобы встречать посторонних мужчин.

Запахнувшись в халат, Уна проковыляла к скамье у стола, отказавшись от помощи Греты, и с облегчением уселась, пытаясь пройтись по уголкам своего тела и определить степень его здоровья. Получалось не очень, так как голова у нее до сих пор была как ватная.

— Ты как, милая?! — протянула Уна руки к дочке, и та с готовностью бросилась к ней в объятия — Что с головой?

— Ушиб у нее — вместо Дианы ответил Кормак — Ссадина, шишка, а так — все в общем-то и в порядке. Говорил я тебе — надо было ребят у тебя в доме посадить. А ты все упрямилась! Скажи спасибо Нулану — он тебя спас. И сам выскочил, и собаку выпустил. Если бы не они… Мои ребята прибежали к самому что ни на есть окончанию. Если бы не Кахир с Нуланом — вас бы уже прирезали и смылись.

— Нафаня как? — спросила Уна, собираясь с мыслями. Она никак не могла понять, какое отношение Нулан имеет к ее проблемам. И как он смог выйти и выпустить собаку, если сидел в доме под запором на вот такенном замке, который весил наверное как половина веса Дианы. А может и больше.

— А что ему сделается? — хохотнул Кормак — Спит у печки. Только на нас зыркает — не нравится ему, когда шумят. Спи, спи, мерзавец! Вот ты заварил кашу! Хлебать — не перехлебать!

— Он не мерзавец, дядя Кормак! — строго укорила Диана — Не зови его так, это нехорошо! Он молодец! Он нас защищал! И он мстит за свою маленькую хозяйку! Он настоящий мужчина!

— Ты права — серьезно кивнул Кормак — Прости. Он настоящий мужик. Он вчера бился за вас как лев! Как тигр! Таких друзей — еще поискать! Грета, дай ему сырой печенки — заслужил!

— Он уже обожрался — аж пузо раздулось! — хихикнула женщина — Никогда не видала, чтобы коты столько жрали!э

— Кто хорошо ест — тот хорошо и работает! — глубокомысленно заключил Кормак, и широко улыбнулся, глядя на обнявшуюся парочку — ну и шуму же от вас в селении, моя дорогая лекарка! Но… это правильный шум. Грета, налей ей узвару — пусть мозги прочистит. Я ей вчера дал успокоительного, так что в голове у нее сейчас небось как вата. Чего смотришь? Ты все время порывалась бежать, спасать дочку — боялся, что глаза мне выдерешь, или еще чего… поинтереснее! Так что пришлось успокоительное дать! Чего смотришь, Гретка? Думаешь, что свекру то что поинтереснее уже не нужно?

— Вам, папа, о душе надо думать, а не о девках! — хихикнула Грета и ойкнула, когда тяжелая рука Кормака врезала ей по крепкому заду — Тьфу на вас! Охальник! Старый, а туда же!

И они вместе засмеялись. А Уна не смеялась. Мысли ее плавали в приятном розовом тумане, ей было хорошо. Дочка рядом, все живы, тепло, пахнет пирогами — чего еще желать? А то, что бок дергает, болит — так это пройдет. Это не беда!

Глава 12

Уна отошла часа через два — наконец-то сообразила, заставила себя сходить в лавку и выпить бодрящее снадобье. Оно подействовало быстро, и через десять минут Уна осознала, что бегает по дому в одних войлочных тапках на босу ногу, и старом халате на коротенькую рубашонку, не скрывающую почти ничего от любопытных глаз. Пояс от халата куда-то подевался, он все время распахивался, так что приходилось придерживать его полы руками. Ну а когда забывалась, уйдя в свои теплые грезы — то и ходила как королева в развивающейся мантии, ничуть не заботясь о благодарных зрителях.

Правда, молодого лесоруба уже увели в его комнату, но надо было видеть его глаза, когда он следил за перемещениями Уны. А у нее плюс к туманно-возвышенному состоянию вдруг возникло стремление куда-то бежать, что-то хватать — помогать Грете, тискать Нафаню, хвататься то за посуду, то за чайник и всякое такое. Вроде бы и не сопоставимые состояния — одновременно и возбуждение и торможение мозга, но Уна знала — так все-таки бывает. Часть сознания, отвечающая за осмысленные действия — заторможена, работает и ускорена та область мозга, которая контролирует собственно выживание тела. Есть, пить, ходить и всякое такое.

Когда осознала, что бегает по дому в не очень-то приличном виде — побежала к себе в комнату и переоделась в нормальную домашнюю одежду — широкие свободные полотняные штаны с кружавчиками, такую же рубаху, натянула теплые шерстяные носки (по полу зимой всегда дует), а еще — причесалась и смыла кое-где оставшиеся кусочки присохшей к коже корки крови. Кто-то ее ночью вымыл, но по причине позднего времени и соответственно темноты — пропустили эти остаточные следы ночного побоища.

Когда закончила переодевание — пошла вниз, забрала Диану, попросив Кормака подождать, и занялась осмотром дочкиной раны.

Ну что сказать… рана ей не понравилась — как и все раны, которые могли бы возникнуть на любимой дочке. Ну что может быть хорошего в ране? Рана — она и есть рана. Стесана кожа, на ее месте — кровавая корочка и припухлость. Но если подумать — все-таки получилось очень удачно. Боги ли отвели руку негодяя, или просто так получилось, но… в общем — кость не задета, топор стесал немного кожи и полетел дальше.

Пение не заняло много времени — десять минут, и от ранки остались лишь воспоминания. Никаких следов, что тут что-то было.

Ну а потом занялась уже собой. Сняла рубашку, размотала бинты… и поморщилась. Нехорошо! Вокруг раны — покраснение, похоже, что она воспалилась. Зашивать не нужно — кожа уже прилипла к месту, но если внутри остались кусочки хвостового оперения стрелы — это будет очень печально. Нужно разрезать рану, а потом заново ее сшить. Ну и залечить, конечно. И кто будет вскрывать?

Уна и сама не заметила, как сказала это вслух. Поняла это только тогда, когда ей ответила Диана:

— Я могу посмотреть! Если там что-то осталось, я разрежу и зашью! Мам, я же смотрела, как ты делаешь, да и книг много прочитала. Я смогу! Точно, смогу!

— Пойдем в лавку — кивнула Уна, и невольно скривилась. Рана болела все больше, ее дергало, как раскаленными щипцами и на лице выступил пот. Непонятно как она высидела все это время мирно беседуя с Кормаком. Хотя… это-то как раз и понятно: то снадобье, которым он ее опоил. Оно было не только и не столько успокаивающим, но еще и болеутоляющим. Его применяют солдаты, раненые на поле боя. Выпил, и тихонько дошлепал до палатки лекаря. Или дождался помощи, не в силах выбраться из побоища.

Они спустились в гостиную, (Уна помахала Кормаку и показала на бок, состроив страдальческую рожицу) оттуда перешли по коридору к двери лавки, и скоро Уна стояла перед любимым шкафом со снадобьями, который все-таки удалось утащить из лесной избушки и здесь заново собрать. Уна быстро собрала нужные порошки и бутылочки с жидкостью, поставила на столик возле лекарской кушетки, и сняв с себя верхнюю половину одежды улеглась на эту самую кушетку. На ней осматривали больных, и сейчас кушетка была чисто, до блеска вымыта и протерта крепким вином тройной перегонки, убивающим любую заразу.

— Ну что же… смотри, дочка! — дрогнувшим голосом сказала Уна, и отпила из одного пузырька, плотно затем прикрыв его крышку. Это снадобье сразу било по мозгу, отключая и боль, и запах, и вкус, но действовало очень недолго — минут десять, не больше. Только потом болела голова. Редкое средство, редко применяемое. Уна держала его на всякий случай — именно что для себя.

Диана осторожно ощупала покрасневшее, опухшее место, посмотрела на спокойно лежавшую Уну, видимо боясь, что сделает ей больно, и та подбодрила:

— Быстрее, дочка, быстрее! Снадобье скоро перестанет действовать! Мне совсем не больно!

И тогда Диана решительно поддела пальцами разрез сбоку и отодвинула кожу. Сразу потекла кровь и сукровица — кожа успела прилипнуть. Диана взяла в руки бутылочку со специальной жидкостью для промывки ран, и неловко, но быстро стала мыть разрез. Затем взяла в руки нож, который уже торчал в кружке с такой же жидкостью, и дрожащими руками полоснула по коже по линии примерного направления раневого канала. Брызнула кровь, залив Диане руки, лицо, но девочка не обращала на это никакого внимания — закончила свое дело, распахав кожу до мяса, и углубившись в спинную мышцу — стрела прошла через нее. И да! Она нашла в ране почти не видное маленькое перышко из оперения стрелы. Если бы рану не разрезали — наверняка началось бы воспаление, за ним — заражение и все было бы очень плохо.

Уна не могла достать до спины и сама себе сделать разрез. Доверить операцию пяти-шестилетней девочке? А кому еще? Диана абсолютно не боится крови, и вообще практически ничего не боится — это даже ненормально. Единственное, что ее может напугать — это опасность, которая угрожает близким. Кахиру, Нафане, маме. Маме — в первую очередь. И главная задача — успокоить девочку, и тогда все будет хорошо.

— Молодец! Мне не больно. Продолжай, моя хорошая! У тебя все получается! — сказала Уна, когда Диана торжествующе показала ей вымазанное в крови перо.

Диана быстро промыла разрез, потянулась за нитками, и… вдруг предложила:

— Мамочка, ляг на бочок! Не бойся! Я все хорошо сделаю!

Уна секунду думала, а потом решилась — тем более что времени у нее оставалось совсем немного. Скоро начнет болеть. Диана никак не успеет зашить кожу до окончания действия снадобья. Повернулась на правый бок и замерла, чувствуя, как кожу уже начинает щипать. Скоро вернется боль, и тогда… тогда будет тяжко. Лекарка может лечить раны. Но кто вылечит ее рану? Увы, сама себя она вылечить не может. Нет, не так — она может воспользоваться приготовленными ей же снадобьями, но применить к себе Песню — не может. Не получается. Для этого надо быть уровнем не меньше Магистра — по крайней мере так говорят книги. И то… не каждый Магистр может лечить себя.

Диана действовала быстро и уверенно, будто делала это каждый день. Впрочем — она нередко присутствовала на приемах больных, а память у нее уникальная — запоминает все и сразу, навечно. Потому — совсем не удивительно, что она копирует движения наставницы. Тонкие пальчики легли на разрез, соединили вместе кожу, и тут же в пространство полился сочный, густой напев, очень похожий на песню про степь. Только теперь музыка была до предела насыщена магией. Так насыщена, что Уне показалось, будто в комнате запахло, как после грозы, и вроде как увидела парочку маленьких шаровых молний, уютно устроившихся на ручке метлы в углу комнаты и на вершине шкафа со снадобьями. Но скорее всего Уне это померещилось.

Пальцы двигались от спины к грудине, слепляя вместе края раны, а песня все тянулась и тянулась — широкая, просторная… Уна на миг даже почувствовала запах пожухлой травы, которую колыхал горячий ветер. Но скорее всего это все от действия снадобья, имеющего и некоторые галлюциногенные свойства. Наркотик, чего уж там… редкий, безопасный, с малым сроком действия — и со своими особенностями.

Когда песня закончилась, Уна с тревогой посмотрела на Диану — что с ней?! Как она перенесла?! Но девочка довольно улыбалась:

— Все, мамочка! Получилось! Я у тебя молодец!

— Ты у меня всегда молодец… — совершенно не думая ответила Уна, и вдруг ощутила такой прилив силы и бодрости, что даже вздрогнула. Одним плавным быстрым движением она села на кушетке, схватилась за рану… и не обнаружила ее. Чистое, гладкое место, будто никогда не было никакой стрелы, едва не пробившей сердце Уны.

— Ты… ты… девочка моя! Ты не просто молодец, ты… самый большой из всех больших молодцов которые есть в самом большом мире! — Уна хохоча подхватила Диану на руки, и закружилась по смотровой комнате. Диана визжала, Уна хохотала, и они кружились, кружились… пока не обнаружили у порога троицу, состоявшую из двух мужчин, державших в руках топор и длинный нож, и женщину со сковородой в руке. Тогда Уна опустила Диану на пол и застыла, задыхаясь — крови все-таки прилично потеряла, слабость!

— Деточка, мы перепугались! — отводя в сторону глаза и подняв брови пробормотал Кормак, убирая нож куда-то под рубаху — Извини, что помешали.

— Извини — пробормотал красный, как рак лесоруб, державший в руках здоровенный топор, на котором виднелись темные засохшие потеки чего-то неприятного.

— Ох-х! — только и сказала Грета, опуская сковороду, занесенную над головой.

И только когда вся троица исчезла за дверь, Уна сообразила, что все это время стояла по пояс голой, в одних только домашних штанах. Впрочем — ее это ничуть не смутило. Кто их просил врываться в смотровую? Пусть им будет стыдно. А врачу стыдиться нечего.

Уна с помощью Дианы отмыла испачканные кровью бок и спину, оделась, вдвоем они вымыли кушетку, пол, и оставив в углу ведро с грязной водой (потом выплеснут, когда гости уйдут), отправились в гостиную, где их уже ждал Кормак и большая чашка с пирогами. А еще — горячий сладкий узвар из осенних сушеных фруктов. Хорошо!

Грета заторопилась домой — пора было кормить семью, распрощалась и ушла. Лесоруб был у себя в комнате и не подавал признаков жизни — скорее всего спал. Диана тоже прикорнула, прижавшись к боку Уны. Устала! Лечение так просто не дается, особенно маленькой девочке. Так что за столом остались двое бодрствующих — Уна и Кормак. Мужчина сидел молча, глядя на то, как девушка медленно допивает свою чашку узвара (Уже вторую! Много крови потеряла, хочется пить), а Уна молчала потому, что ей было хорошо и так. Ну а когда допила, спросила:

— Расскажешь?

— Я уж думал и не спросишь — усмехнулся Кормак — А что тебя интересует — как осталась в живых?

— Ну… да — кивнула Уна — Шансов у меня не было. Их четверо. Кстати, а почему вообще-то их было шестеро? Вместе с пойманным ведь пятеро?!

— Ну-ну… девочка, зачем задаешь такие глупые вопросы? Ясно же, что их было больше. Настолько больше, что мы даже и не знаем — всех поймали, или нет. Вот допросим живого разбойника, тогда и узнаем. С ним уже занимаются.

Кормак сдвинул брови, а Уна не решилась спросить — как именно с разбойником «занимаются». Ни к чему ей это — чувствовала она.

— Красиво ты танцевала с клинками — задумчиво кивнул Кормак — Южный стиль. Жалко не догадалась схватить меч. Думаю, ты бы их всех положила.

— Не до того было — призналась Уна — Когда Дианка упала, у меня как разум вышибло. Единственное, чего я хотела перед тем как умереть — убить их как можно большее количество. Так кто их?

— Одного — Кахир. Остальных Нулан — усмехнулся Кормак — Он выбил дверь, просто снес ее с петель, схватил топор, что стоял у выхода, и одним ударом снес башки сразу двум. Говорит — сам не знает, как это получилось — уж больно за тебя испугался. И третьего развалил ударом от плеча до паха. Парень невероятно силен, я сам опешил, когда увидел выломанную дверь. Кстати, не переживай — дверь уже отремонтировали, стала прочнее, чем раньше. Теперь и Нулан попотеет, прежде чем выбьет. Но скорее всего уже не осилит. Ну и вот… ребята мои и я подскочили уже когда все закончилось. Я как раз шел к тебе, чтобы проверить — все ли в порядке. Встретил их. Услышали вой кота, крики, звон клинков — побежали. Но и… все, в общем-то. Оно ведь как — все быстро случилось, в считанные минуты. Вот и не успели.

— А мне казалось — я целую вечность там прыгаю и верчусь — поежилась Уна — Целую вечность! Неужели минуты?!

— Так всегда бывает в бою — усмехнулся Кормак — Минуты растягиваются, минуты сжимаются…

Они снова помолчали, и Кормак продолжил, глядя за окно на уходящее к горизонту предвечернее солнце:

— Странный праздник вышел в этом году. Но хороший. Правильный. Кстати, тебе причитается награда!

— За что?! — удивилась Уна.

— За поимку опасных преступников, которые разбойничали на тракте. У меня давно лежит имперская грамота, которую мне вручили в магистрате. По ней — каждый, кто доставит разбойника живым или мертвым получает награду — пять секундов за голову. Итого тебе причитается двадцать секундов, или один золотой. Ну и нашему пареньку за троих разбойников — пятнадцать секундов. Я напишу бумагу, когда поедем в город оформлять твою покупку — получишь в магистрате. Придется немного подмазать, чтобы не тормозили, но это уже моя забота.

Кормак усмехнулся, и медленно поднялся со скамьи:

— И мне пора. Берегись сама и береги девочку. Она великая драгоценность! От твоей раны и следа не осталось. Это ведь она сделала, так? Сила в ней могучая, только старайтесь ее особо не показывать. Хотя… (он вздохнул) — шила в мешке не утаишь. Что будет, то и будет. Поживем, увидим, во что это выльется. Во двор не выходи, пока мы не закончим допросы и пока не закончится суд — я тебе сообщу. Найми себе помощницу по дому — я к тебе пришлю одну женщину, вдову. Она уже не в том возрасте, чтобы найти себе мужчину, а детей у нее нет. Боги не дали. Живет на содержании Общины, еще — вяжет, шьет и все такое. Так-то не особо бедствует, но и жизнью это назвать трудно. Женщина чистоплотная, добрая, очень любит детей. Готовит хорошо — я ее мужа знал, в гостях бывал, знаю. Он пять лет назад утонул в половодье — по крайней мере, так все считают. А может и убили — вот такая же шайка, как та, что ты поймала. В общем — осталась одна и тоскует. А у тебя ей будет хорошо. И тебе удобно. Платить сколько ей — сама решишь. Она не жадная. Ну а ты не бедная. Скоро к тебе народ потянется, да так, что ты успевать не будешь отпускать снадобья! Впрочем, и сейчас как я слышал, твоя дверь не закрывается. Давно надо было в селе осесть, уже бы озолотилась. Ладно, ладно — не делай такое лицо, знаю, ты не жаждешь богатства. Будто уже знаешь, что это такое…

Кормак пристально взглянул в глаза Уне, но та промолчала. Мало ли что она знает…

— Кстати — клинки твои лежат у тебя в комнате, на полке, завернуты в тряпицу. Знатные клинки! Парные. Для левой и для правой руки. Мастера Джогала. Каждый стоит столько, сколько по весу — дадут за него золота. Как-то странновато для простой лекарки, нет? Ладно, ладно! Не хмурься. У всех свои тайны. И я не исключение. Только чую — скоро у нас в Общине все будет совсем не просто… Ах да, вот еще что — я уже тебе говорил, что этот паренек втрескался в тебя по самые уши. Он верный, как собака — держи его при себе столько, сколько сможешь удержать. Только… не обманывай его, хорошо? У вас с ним нет будущего. Ты птица не его полета. Он простой крестьянин, а ты…

— А я простая лекарка! — фыркнула, как кошка сердитая Уна — С чего ты решил, что он и я — это МЫ? Ему почти на десять лет меньше лет, чем мне! Да и не в моем он вкусе! Да и вообще — если бы я связывала свою судьбу с каждым пациентом, который ко мне попал — это было бы смешно. Я что тебе, какая-то шлюха?!

— Ты женщина… — с улыбкой сказал Кормак, влезая руками в рукава полушубка — Я все сказал. Завтра будет суд, настаиваю, чтобы ты на нем присутствовала. Но если тебя не будет — община как-то переживет. Все, милая, до встречи. Хех! Жизнь налаживается, а, Уночка?!

Утробно похохатывая, Кормак пошел по коридору, и толстые доски пола под его ногами казалось — сейчас прогнутся под немалым весом мужчины. Уна улыбнулась и покрепче прижала к себе дочку. А что… он прав. Жизнь точно стала повеселее! Те годы… те пропавшие, потерянные годы, что она провела в лесной избушке были похожи один на другой как две капли воды. Она будто впала в сон, вечный, вечный сон. И вот только сейчас проснулась. И все благодаря кому? Благодаря дочке!

Уна улыбнулась, осторожно взяла Диану на руки и понесла наверх, в ее комнату. Пусть поспит! Она сегодня тяжело трудилась. Впрочем — как и вчера.

Эпилог

Суд прошел спокойно, никаких особых проблем не было. На него вызвали Нулана, и тот сознался, что напал первым, так как купец оскорбил хорошую девушку, распуская о ней грязные слухи.

Купец, уже протрезвевший, и потрясенный происшедшим — ничего не скрывал и сознался, что на самом деле говорил гадости о лекарке, о чем очень сожалеет и просит прощения у нее и у всей Общины. И что бы Община не решила — он примет наказание без возражений. Потому что на самом деле он самому бы себе набил морду за то, что сделал. И что он сам не помнит, как схватился за нож — был сильно пьян и расстроен тем, что его бросила девушка, которую он и сейчас любит.

Купца изгнали, запретив ему посещать Общину пять лет, начиная с этого дня. С него взяли два золотых в оплату работы лекарки, спасшей порезанного им лесоруба, и золотой в уплату пошлины за работу судей Общины. Было предложение высечь любителя поножовщины, но оно не прошло — видимо потому, что купец был искренен в своем раскаянии. Обе женщины-судьи были против порки.

Нулану было выказано общественное порицание за то, что он едва не убил купца, распустив свои здоровенные кулаки. Зачем было бить его смертным боем, когда достаточно дать пару тычков и выбросить из трактира? Да еще и ударил трактирного вышибалу! Тому, конечно, не привыкать, но трактирщик настаивает на возмещении.

В возмещении трактирщику отказали — получать зуботычины есть работа вышибалы, и если каждый посетитель может его так легко отлупить — цена ему медяк в базарный день.

Нулана обязали отработать год у лекарки в возмещение полученного им лечения — без жалованья, на одних ее харчах. В другой раз будет знать, как устраивать мордобой.

На этом суд над купцом и лесорубом закончился.

Что касается шайки разбойников — как оказалось, их на самом деле в селении было десять человек. Трое ушли невредимыми, и самое главное — их главарь. Увидев, что все соратники погибли, он «сделал ноги» прямо в ночь.

Пойманного убийцу и насильника казнили. По мнению северян — довольно-таки легко казнили. Привязали к столбу раздетым догола и облили водой. За ночь он превратился в покрытую инеем скульптуру. Поговаривали, что Глава стал слишком мягким — в прежние времена он бы такого гада четвертовал — сам, лично, и только тогда бросил бы обрубок умирать на морозе. Но говорили только за спиной — Кормак, несмотря на свою доброту, отличался крутым нравом и запросто мог сломать челюсть хорошей затрещиной. Да и сыновей с зятьями у него набиралось на целый отряд — с такими не поспоришь, себе дороже.

Трупы разбойников отправили в город, в Магистрат — с пояснительным письмом, в котором говорилось о обстоятельствах их поимки.

Прошел праздник Перелома, и село зажило своей обычной жизнью. Лесорубы отправились на дальние делянки, мастерские заработали как прежде, тихо днем, никого на улицах, и только дымы, струящиеся из домовых труб говорят о том, что село живет так же, как и раньше. Будто и не было никаких разбойников, казней, и всяческих таких событий, обсуждения которых хватит народу еще лет на пять вперед. В селе никогда ничего не происходит, а тут такое! Хоть есть теперь о чем поговорить.

К лавке лекарки не зарастала тропа. Девушки, парни, мужчины и женщины — много людей в селе, много у них болезней. И никто не уходил обиженным. Пришлось Уне завести тетрадку должников, которые клялись-божились, что расплатятся в ближайшем будущем. Она знала, что многие не смогут оплатить ее труд и затраченные снадобья. Но все равно лечила всех, без исключения. Деньги у нее есть, а может ей когда-нибудь и зачтется ее доброта — в ином мире. Если есть эти самые иные миры.

Впрочем — Диана-то откуда-то взялась? Из другого мира! Значит, не врут эти самые храмовники!

Диану в храме записали на имя Уны — на настоящее имя. Уна отдала отцу Игне за это целый золотой — чтобы он внес Диану в старые записи пятилетней давности. Как он это сделал — неизвестно. Но сделал. А еще Уна ему сказала, что если уважаемый отец разболтает тайну, которая ему доверена — она его так заколдует, что он не то что не сможет исповедовать молодых женщин в своей келье, но даже найти не сможет свой мужской аппарат. Тот просто отвалится. И храмовник ей легко поверил, потому что слава о великой лекарке давно уже вышла за пределы села, и к ней приезжали люди даже из города. ЭТА — точно заколдует! Да и не должен он выдавать тайны прихожан — эдак можно не только лишиться места в общинном храме, но и потерять голову. Лесорубы люди простые, вначале рубят — потом спрашивают.

И потекла жизнь в селе размеренная, и можно сказать — скучная. И слава богам! Лучшие новости — это отсутствие новостей. Это Уна знала наверняка.

Конец первой книги.

Content

Евгений Щепетнов
Диана. Найденыш

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12