Огонь — это так по-американски. Так по-нашему.

Его опустошения. И неизбежный короткий триумф.

Ларри Левис[1].

Моя история в стиле позднего огня

Дым туманит взор

Дым туманит взор

Дым туманит взор

Дым туманит взор.

Дым туманит взор[2]

Оно приземляется с бумом, из ниоткуда, вне времени, вне порядка, залетело из будущего или, возможно, из прошлого, но приземлилось здесь, в этом месте, в этот миг, а это мог быть любой миг, а значит, как нетрудно догадаться, это никакой миг.

Похоже, оно — это фильм.

ГЕРБЕРТ И ДАНЭМ КАТАЮТСЯ НА ВЕЛИКАХ (1896)

Мы с Гербертом катим на великах до острова Анастейша. У них там теперь новый мост. Нынче 30 ноября 1896 года, и почти темно, но еще нет. Насчет погоды точно не знаю, потому что из тех времен записей не осталось, но это Флорида, так что, скорее всего, было тепло, и неважно, какой месяц. Вощем, мы гоняем, куролесим и че тока не творим, как все пацаны в такие годы, жизнь в нас бьет ключом. И я такой хочу рассказать Герберту страшилку о призраке, потому что знаю, как легко его шугануть, и мне всегда смешно, как он визжит от страха. Мы с Гербертом встретились, потому что Сестры взяли нас обоих, еще когда мы совсем малые были, пушта были мы сироты, нас нашли на кладбище Толомато, правда-правда, а это уже само по себе жуть, коли подумать. Ну и вот Сестры, взяли они нас к себе, так мы и встретились, и теперь нас обоих усыновила вдова Перкинс, которая старая и одинокая, и она хотела себе мальчишек, чтобы, говорит, не чувствовать себя такой старой и одинокой. Но сейчас речь не о ней, а о том, как мы на великах катили на Лунный пляж, там горбыли ловятся будь здоров. Еще не стемнело, берем мы удочки, бросаем велики и к воде.

— Эт че? — говорит Герберт.

Я толком не знаю, но раз уж в любом случае хотел его шугануть, говорю:

— Может, это призрак, Герберт.

Заслышав, Герберт тут же хочет дать деру обратно в город, и я ему говорю, что просто дурака валяю и не бывает по правде никаких призраков, и, кажись, убеждаю, что стоит подойти да проверить.

С некоторым беспокойством Герберт соглашается подойти к пузырю, потому как выглядит оно в точности пузырем.

И, прямо скажу, штуковина здоровая! Я в измерениях не эксперт, но на глаз метров шесть в длину и три в обхвате. У него четыре руки. Оно белое и на ощупь как будто резиновое, точно подошвы колчестерских спортивных туфель, которые вдова Перкинс купила мне на прошлый день рождения, когда мне стукнуло десять. Герберт эту штуку не трогает, а я никак не могу перестать.

— Что же это может быть? — говорит Герберт.

— Знать не знаю, Герберт, — говорю я. — Что могло бросить к нашим ногам всемогущее море? Кто знает, что кроется в чернильной тьме, в непроглядном сумраке моря? Море — это как бы, ну, знаешь, метафора человеческого разума во всей его непознаваемости.

Герберт кивает, ему скучно. Все это он уже слышал. Хоть мы и близки, как настоящие братья, мы очень разные. Вопросы духа и ума Герберту неинтересны. Другой бы назвал его прагматистом, сказать по правде. Но он терпит мои размышления, и я люблю его за то, что он мне потакает. Поэтому продолжаю:

— Библия, которую нам читали Сестры в приюте, под завязку набита рыбьим символизмом, и я слыхал, что рыбы есть почти во всех мифологических традициях, возьми хоть восточные, хоть какие. Что там, мне рассказывали, будто где-то в Швицарии есть малый по имени Карл Янг и он верит, мол, рыба символизирует бессознание — бессознательное или бессознание? Вечно путаю.

Герберт пожимает плечами.

— Не суть, — продолжаю я, — мне вспоминается другой малый, Иона из еврейской Библии. Его проглатывает огромная рыбина за то, что он не делает, как от него хочет Бог. Немного погодя Бог велит рыбине сблевать Иону на берег. И вот мы нашли эту рыбу, сблеванную на берег. Это противоположность Ионы? У Бога есть огромный человек, который проглотил рыбу, чтоб сблевать ее сюда? Знаю, Библию не следует читать буквально, а скорее, как говорится, аллегорически. Но вот мы стоим тут с огромной таинственной недорыбиной. И у нее четыре руки! Как рыба-собака. Или пол-осьминога. Или две трети муравья. Таинственно!

Я смотрю на Герберта. Он рассеянно тыкает в чудище палочкой.

— Давай, — говорю я, — привяжем его к великам водорослями и отвезем в город.

Теперь-то глаза Герберта загораются, ему это нравится, и мы беремся за работу. Когда дело сделано, садимся на велики и пытаемся ехать. Водоросли вмиг рвутся, мы с Гербертом летим с великов в кювет, а это мне говорит, что морское чудовище тяжелее, чем мы предполагали попервоначалу. Как я уже сказал, я не эксперт в области мер и весов.

Герберту приходит в голову съездить в город за доком Уэббом. Он самый образованнейший человек в Сент-Огастине и эксперт в устройстве природы. Еще он работает доктором в школе для слепых и глухих, где мы его и находим, пока он измеряет телепературу двум пацанам без глаз.

— Как дела, ребятишки? — Это он к нам обращается, а не к слепым пацанам, чей ответ, думаю, и так уже знает.

— Мы подумали, вам будет интересно, что мы нашли на Лунном пляже морское чудище, — говорю я, весь надутый от гордости.

— Правда, Герберт? — спрашивает док Уэбб у Герберта.

Герберт кивает, затем добавляет:

— Мы решили, оно из еврейской Библии или все такое прочее.

Не совсем так, но я удивлен, что он хоть это запомнил.

— Ну, до завтра я съездить не смогу. У меня тут еще целое общежитие незрячих детей, чьи жизненные показатели требуют измерения и учета. И это не считая безухих детей на другой стороне кампуса.

И когда док Уэбб возвращается к своим обязанностям, меня как громом поражает одна мысль, да так сильно поражает, что я чуть с ног не падаю.

— Герберт, — говорю я. — А что, если эта непонятная куча — это мы?

— Это как? — спрашивает Герберт.

— Ну вот представь, что нас таких много…

— Меня и тебя?

— Да. Меня и тебя, но только как бы наших детей из будущего, которые слиплись вместе, когда летели назад во времени, — все слиплись в одно, в единый чудовищный кусок мяса. Так, можбыть, это на пляже совсем никакое не морское чудище, а просто мы?

— Я и ты?

— Просто мысль. Но заставляет задуматься.

Глава 1

Моя борода — это нечто. Это борода Уитмена, Распутина, Дарвина — и в то же время исключительно моя. Она с проседью, с фактурой стальной мочалки, как сладкая вата, слишком длинная, клочковатая и непослушная, чтобы считаться модной. И именно в этом — в этой самой немодности — и заключается главный посыл. Она как бы говорит: мне не по пути (Распутин!) с этой вашей модой. Мне плевать на привлекательность. Борода слишком велика для моего узкого лица. Борода слишком широка. Борода тяжеловесна для моей лысой головы. Она сбивает с толку. Поэтому если вы решите ко мне подойти, то подойдете на моих условиях. Я уже тридцать лет как бородат, и мне нравится думать, что моя борода внесла вклад в возвращение моды на бороды, но, если честно, сегодняшние бороды — совсем другие: многие настолько прихотливы, что проще ее сбрить, чем за такой ухаживать. А если бороды и большие, то они на типичных красивых лицах, лицах фальшивых лесорубов, лицах домашних пивоваров. Девушкам такое нравится: городские красавцы, мужчины в маскулинных прикидах. Не такова моя борода. Моя — вызывающе гетеросексуальная, неопрятная, раввинская, интеллектуальная, радикальная. Дает понять, что я не гонюсь за модой, что я эксцентрик, что я настроен серьезно. Позволяет судить вас по тому, как вы судите меня. Сторонитесь меня? Значит, вы поверхностны. Высмеиваете? Значит, вы мещанин. Испытываете неприязнь? Значит, вы… обыкновенны.

То, что борода скрывает родимое пятно цвета вина, которое тянется от верхней губы до грудины, — это уже дело десятое, максимум пятое. Борода — моя визитная карточка. Она помогает выделиться в море одинаковости. Вместе с совиными очками в тонкой оправе, орлиным носом, запавшими глазами дрозда и лысиной орлана я хорошо подхожу для карикатур, и как человек, и как птица. На стенах моего домашнего кабинета висят в рамках несколько примеров из маленьких, но престижных кинокритических изданий (я отказываюсь фотографироваться по философским, этическим, личным и временным причинам). Моя любимая карикатура — в стиле так называемой иллюзии-перевертыша. Если взять ее вверх ногами, я стану похож на белого Дона Кинга[3]. Мне как заядлому боксеру-любителю этот визуальный каламбур кажется весьма забавным, и я даже использовал перевернутую версию этой карикатуры в качестве фото автора на задней обложке своей книги «Утраченная религия маскулинности: Джойс Кэрол Оутс, Джордж Плимптон, Норман Мейлер, Э. Дж. Либлинг[4] и временами агрессивная история литературы о боксе, боксерской науке и „почему“». Самое поразительное, что и на самом деле я в перевернутом виде похож на Дона Кинга. Не раз, когда я вставал в ширшасану на занятиях йогой, окружающие курицы собирались в кучу и кудахтали, что я прямо как тот «ужасный мужик из мира бокса». Так уж, полагаю, они флиртуют, эти легкомысленные существа среднего возраста, которые слоняются между залом, обедом, шопингом и холодным брачным ложем, со свернутым под мышкой или в наплечной кобуре ковриком для йоги, заявляющим равнодушному миру об их духовной дисциплине. Но я хожу на йогу только ради физических нагрузок. Не ношу специальные трико и не слушаю эту церемониальную восточную белиберду, которой инструктор предваряет каждое занятие. Даже шорты и футболку не ношу. Серые брюки и белая рубашка с воротником на пуговицах — это по мне. Ремень. На ногах черные оксфорды. Из заднего правого кармана плотно выпирает бумажник. Я считаю, это многое обо мне говорит. Я не такой, как все. Я не модник. Точно так же я одеваюсь, когда по оказии, чтобы расслабиться, тянет прокатиться на велосипеде в парке. Никаких костюмов из спандекса с логотипами. Мне не нужно, чтобы кто-то думал, будто я серьезный велосипедист. Мне не нужно, чтобы обо мне думали хоть что-нибудь. Я еду на велосипеде. Вот и все. Если вам так хочется что-то думать, ради бога, но мне все равно. Признаюсь: на велосипед и на занятия йогой меня подсадила моя девушка. Она известная телеактриса, знакомая по роли благонравной, но сексуальной мамы в ситкоме девяностых и по многим другим ролям в телефильмах. Вы точно ее знаете. Вы бы сказали, что я — писатель-интеллектуал постарше — «ей не чета», но вы ошибаетесь. Несомненно, когда мы встретились на автограф-сессии после презентации моей вышедшей в престижном инди-издательстве критической биографии…

Что-то (олень?) выпрыгивает прямо под машину. Погодите! Здесь водятся олени? Кажется, я читал, что здесь водятся олени. Надо проверить. Те, что с клыками, не? Олени с клыками вообще существуют? По-моему, существуют, но не уверен, что я их не выдумал, и если не выдумал, то не знаю, почему они у меня ассоциируются с Флоридой. Надо будет проверить, когда приеду. Что бы это ни было, оно уже убежало.

Я еду сквозь тьму в Сент-Огастин. Мой разум ударился в монолог о бороде, как часто случается во время долгих поездок на машине. Любых поездок. Этот монолог я читал на автограф-сессиях и на лекции о Жан-Люке Годаре в дополнительном помещении столовой студенческой резиденции культурного центра «92-я улица Y». Людям, кажется, нравится. Мне все равно, нравится или нет, но им нравится. Просто делюсь этой информацией, потому что это правда. Правда — мой господин во всем, если бы, конечно, у меня вообще был господин, но его нет. За окном тридцать два градуса, если верить датчику температуры в машине. Влажность — восемьдесят девять процентов, если верить блестящей испарине у меня на лбу (в Гарварде меня нежно называли Ходячий Гигрометр). В свете фар — ураган насекомых, они врезаются в лобовое стекло, их размазывают дворники. Моя полупрофессиональная догадка — это рой комаров-толстоножек, Plecia nearctica, они же «мухи медового месяца», «двухголовые жуки», прозванные так потому, что даже после спаривания летают сцепившись. Точно так же я обожаю обниматься с моей афроамериканской девушкой после соития. Вы ее точно знаете. Если бы мы вдвоем могли сим образом лететь сквозь флоридскую ночь, я бы не раздумывая согласился, даже несмотря на риск разбиться о лобовое стекло какого-нибудь великана. На миг я забываюсь в этой чувственной и фатальной фантазии. Из дорожного забытья меня пробуждает звучный шлепок, и я вижу, что в стекло влетело невероятно большое и странное насекомое и оставило кляксу, по моим расчетам, в северо-западном квадранте.

Шоссе пустое, пустота по обе стороны иногда прерывается редким флуоресцентным светом придорожных забегаловок, открытых, но пустых. На парковках — ни одной машины. Названия незнакомы: «Слэмми», «Складной нож», «Мик Бургер». Есть что-то зловещее в этих местах, удаленных от всего на свете. Кого они обслуживают? Где пополняют запасы? Сюда действительно ездят грузовики с замороженными котлетами откуда-то со складов «Слэмми»? Трудно представить. Похоже, ехать сюда из Нью-Йорка было ошибкой. Я думал, это будет такая медитативная поездка, когда можно подумать о книге, о Марле, о Дейзи, о Грейс, о том, как я далек от своих представлений о жизни. Как же это произошло? Смогу ли я хотя бы понять, кем был до того, как мир взялся за меня и против воли превратил в… это?

В любом случае это дела давно минувших дней, как любят говорить всякие хмыри. Наверняка не узнать. Случайные спекуляции после скудных археологических раскопок. Откуда во мне столько гнева? Почему я плачу? Почему я влюблен в ту женщину из супермаркета «Хол фудс»? Их поглотил «Амазон», а я все еще люблю ее, хотя и знаю, что «Амазон» воплощает в себе всё, что не так с этим миром. Ну, не всё. Но Безос[5] над этим работает. Что я пытаюсь доказать? Что, блядь, я пытаюсь доказать? И я двигаюсь дальше в будущее, все дальше от того мгновения, когда эта треснутая глиняная посудина была еще новой, когда цель ее была ясна, когда она была создана удерживать эту конкретную давно позабытую суть. Сколько боли она может удержать? Сколько стыда? Сколько потерь? Сколько, позвольте предположить, удовольствия? Сколько неутоленных потребностей, отложенных навечно? Вот я на дальнем конце пятидесяти лет, без волос и с неопрятной серой бородой, еду сквозь ночь ради материала для книги о гендере и кинематографе, книги, которая не принесет мне денег и которую никто не прочитает. Этим ли я хочу заниматься? Тот ли я, кем хочу быть? Мне действительно нужно это нелепое лицо, какого я, если верить всяким острякам, заслуживаю? Нет. И тем не менее вот он я. Всё, чего я хочу, — быть цельным. Я хочу перестать ненавидеть себя. Я хочу быть красивым. Я хочу, чтобы родители миллионы лет назад любили меня так, как, возможно, никогда не любили. А может, и любили. Думаю, любили, но не могу найти иного объяснения этой постоянной нужде, бездонной дыре, этой убежденности в том, что я отвратительный, жалкий, омерзительный. Я ищу в каждом лице доказательство обратного. С умоляющим взглядом. Я хочу, чтобы люди смотрели на меня так же, как я смотрю на женщин, которые проходят мимо меня и не замечают. Надменные и самодостаточные. Может быть, поэтому у меня борода. Она всё время протестует. Она говорит: мне не нужна ваша любовь, ваше влечение, и вот как я это вам покажу. Буду выглядеть как нелепый интеллектуал. Буду выглядеть грязным, так, словно от меня воняет. В молодости у меня оставалась надежда, что из меня еще получится что-то привлекательное. Несчастным непривлекательным детям скармливают ложь о гадком утенке так же, как гусям скармливают кукурузу, прежде чем пустить на паштет. Я ходил в спортзал. Я бегал. Я покупал модную одежду. В моде были широкие ремни. Я покупал самые широкие, какие мог найти. За ними приходилось идти до самого Линденхерста. Я специально заказывал петли для широких ремней портному в Уихокене, который делал похожую работу для Дэвида Соула[6]. Но волосы исчезли, а лицо состарилось, и отрицать это не было никакого смысла, поэтому я пошел другим путем. Возможно, я мог бы выглядеть мудро. Возможно, за толстыми увеличительными линзами мои слезящиеся глаза могли бы казаться задумчивыми и даже добрыми. Это самое большее, на что я мог рассчитывать. И меня определенно стали замечать. Нет сомнений, за спиной у меня хихикали, но моя настойчивость отражала мой вызов стандартной модели, мою независимость.

И это действовало, по мелочи. Моя девушка сейчас — та, из-за которой распался мой брак, — актриса, красивая, звезда ситкома из девяностых, вы ее точно знаете. Думаю, ее привлек мой внешний вид бунтаря и интеллектуала. И моя последняя книга. Она афроамериканка, не то чтобы это важно, но я такого точно не ожидал. И представить себе не мог, что афроамериканка проявит ко мне хоть какой-то интерес. Меня ни по внешнему виду, никак вообще нельзя назвать супермаскулинным разнорабочим, а она довольно красива и на пятнадцать лет младше меня. Она читала мою книгу об Уильяме Гривзе и его фильме «Симбиопсихотаксиплазм». Написала мне фанатское письмо. Она очень красивая. Я не скажу, как ее зовут. Мы встретились, и внезапно мой сложный брак превратился в невыносимый. Эта афроамериканская женщина оказалась всем, чего я когда-либо желал и даже не думал, что это возможно. Она также снялась в нескольких фильмах. В фильмах, которые я исследовал в своих текстах. В фильмах, на которые я писал отзывы и упомянул ее в комплиментарном ключе. Она, очевидно, начитана. Она остроумна, и наши беседы — как молнии: острые, напряженные и эмоционально обнаженные. Частенько мы болтаем всю ночь, подкрепляясь кофе, сигаретами (с которыми я завязал много лет назад, но необъяснимым образом развязываю, когда она рядом) и сексом. Я и не знал, что у меня еще могут быть такие сильные эрекции. В первую нашу ночь у меня не встал, потому что я представлял себе, как она сравнивает меня с анатомией стереотипных афроамериканских мужчин, и очень стыдился и сомневался в себе. Но мы это проговорили. Она объяснила, что была с разными черными — скромно и знатно оснащенными — и что в моем предположении есть что-то неотъемлемо расистское, о чем мне стоит немедленно задуматься. Еще она сказала, что размер в любом случае не имеет значения. Важно, как мужчина пользуется пенисом, ртом, руками. Любовь, которой он весь отдается, — вот лучший афродизиак, сказала она. И закончила тем, чтобы я чекнул свои привилегии, что не казалось мне тогда насущной проблемой, но она все же была права. Она мудрая и чрезвычайно страстная афроамериканка. Все, что бы она ни делала, от дегустации до принятия ванн, взглядов, секса, она делает с такой непосредственностью, какой я не встречал ни у одного человека. Мне многому у нее нужно научиться.

Десятилетиями я возводил стены, и теперь они должны быть разрушены. Это она мне сказала, и я стараюсь. Занимаюсь с ней йогой и всегда стараюсь занять место у нее за спиной, чтобы видеть ее потрясную афроамериканскую задницу. Сложно поверить, что мне разрешено ее трогать. И она записала нас на какой-то тантрический ретрит в выходные, который назначен на июль и из-за которого я нервничаю. Управление эякуляцией — это важно, но я не уверен насчет того, насколько комфортно мне будет тантрически взаимодействовать с незнакомцами. Моя девушка уже участвовала в таком мастер-классе и говорит, что они переворачивают жизнь, но мне некомфортно от мысли, что придется раздеваться при незнакомцах. Проблема не только в размерах пениса, над чем я уже работаю (то есть работаю над своими комплексами), проблема в волосатости тела. В наши дни волосы на мужском (и женском; даже не будем о сексистских двойных стандартах, об этом общественном кошмаре, когда взрослая женщина вынуждена притворяться неполовозрелым подростком) теле не считаются привлекательными, не говоря уже о повышенной волосатости. Я отказываюсь иметь что-либо общее с культурой воска или депиляции. Мне это представляется тщеславным и немужественным, так что в результате я остаюсь наедине со своей неуверенностью. Моя девушка говорит, что воркшоп сотворит чудо с нашей сексуальной жизнью и что это полезное дело, но я не могу не думать о том, что она не удовлетворена. Она говорит, что дело не в этом, а в духовном единении и свободе от страха, и вот это я, наверное, принимаю. Наши отношения значат для меня очень много ввиду их новизны и, признаюсь, экзотической природы. Тут есть о чем подумать, а мухи медового месяца так и шлепаются в лобовое стекло. Дворники, похоже, больше не справляются. Просто размазывают насекомых. Я глазами ищу впереди заправку или хотя бы «Слэмми» — место, где можно разжиться водой и салфетками. Но ничего не видно. Только темнота.

Рассказывай, как все начинается.

В машине. Я за рулем. Я, но не я. Понимаешь? Ночь. Темнота. На самом деле чернота. Пустое черное шоссе с черными деревьями по краям. В свете фар шлепаются в лобовое стекло созвездия мотыльков и жесткокрылых насекомых, оставляя на нем внутренности. Я переключаю станции на радио. Нервный, дерганый. Перепил кофе? Сначала «Старбакс», потом «Данкин Донатс». Разумеется, в «Данкин Донатс» кофе лучше. «Старбакс» — это умный кофе для глупых людей. Это Кристофер Нолан от мира кофе. «Данкин Донатс» — это непритязательный кофе, аутентичный. Это простое, настоящее удовольствие фильмов Джадда Апатоу. Без выкрутасов. Настоящий. Человеческий. Даже не пытайся, Кристофер Нолан. Ты все равно проиграешь. Я знаю, кто ты, и знаю, что из нас двоих я умнее. Долго не могу найти ни одной радиостанции. Затем сквозь помехи прорывается кубинский поп. Я барабаню пальцами по рулю. Это выходит само собой. Все вокруг живое, в движении. Сердце бьется, по жилам течет кровь. Пот собирается на бровях и стекает вниз. Затем проповедник: «Слухом услышите — и не уразумеете, и очами смотреть будете — и не увидите». Затем ничего. Затем проповедник. Затем ничего. В этом прерываемом помехами ничего насекомые продолжают разбиваться о стекло. Затем пропов… выключаю проповедника. Шорох шин. Так темно. Начинает накрапывать. Как такое происходит? Как он заставляет дождь идти? Чудо ремесла. Еще одна иллюзия. Красота мира, достигнутая тренировками на протяжении десятилетий, методом проб и ошибок. Впереди — флуоресцентный взрыв света. Забегаловка. «Слэмми». «Слэмми» в темноте. В пустоте. В измороси, дворниках и насекомых на лобовухе, в черноте. «Слэмми». Парковка пустует, как и забегаловка. Открытая, но пустая. В реальном мире я никогда не слышал о бренде «Слэмми». В незнакомых забегаловках есть что-то тревожное. Они как консервы неизвестной марки на полках в супермаркете. «Настоящий тунец Нилона» пугает всякий раз, когда вижу этикетку. Никак не привыкну. Никак не могу заставить себя купить «Настоящий тунец Нилона», хотя на этикетке и написано, что он пойман на удочку, без угрозы для дельфинов, консервируется в минеральной воде, свежий и с улучшенной текстурой. На этой дороге уже было несколько таких вот таинственных забегаловок: «Складной нож», «Моркус Флэтс», «Иппс». Все пустые. Все светятся. Кто там ест? Возможно, при свете дня эти рестораны не такие зловещие.

Так или иначе, сбавляю газ и сворачиваю на парковку. Насекомые на лобовом стекле почти полностью закрыли обзор. Смотрю очами, но не вижу ничего… кроме жуков. Слухом слушаю, но не уразумею… жуков. Мне нужны салфетки и вода. На звук моих шин по здешнему гравию из кухни подозрительно выглядывает афроамериканка подросткового возраста в униформе карнавальной расцветки. Я паркуюсь и шагаю к ней. Она смотрит из-под отяжелевших век.

— Добро пожаловать в «Слэмми», — говорит она, явно ничего такого не имея в виду. — Чем могу помочь?

— Здравствуйте. Просто хотел воспользоваться санузлом, — говорю я, двигаясь к стойке.

Посмеиваюсь при мысли об этом каламбуре. «Двигаться к стойке». Запоминаю на будущее где-нибудь его использовать, возможно, в следующей лекции для Международного общества любителей антикварных кинопроекторов (МОЛАК). Они люди с юмором.

Мужской туалет — это кошмар. Можно только догадываться, чем люди занимаются в общественных туалетах, если в результате по стенам размазаны фекалии. И это не редкое явление. И все же — как? Вонь невыносима, а бумажных полотенец нет, только сушилка для рук, которые я презираю, потому что из-за них нет ни единого шанса повернуть дверную ручку, не коснувшись дверной ручки, а я не хочу к ней прикасаться.

Поворачиваю мизинцем и большим пальцем левой руки.

— Левый большой и мизинец, — говорю я, чтобы закрепить в уме, какими именно пальцами нельзя тереть глаза или ковыряться во рту и в носу до тех пор, пока не найду нормальное мыло и воду. — Я надеялся разжиться у вас водой и бумажными полотенцами. Для лобового стекла, — говорю я юной афроамериканке.

— Вам нужно что-нибудь купить.

— Хорошо. Что порекомендуете?

— Я порекомендую что-нибудь купить, сэр.

— Ладно. Я буду «Кока-колу».

— Размер?

— Большую.

— Маленькая, средняя, бигги.

— Бигги «Кока-кола»? Такая бывает?

— Да. Кола бигги.

— Значит, «Кока-колу» бигги.

— У нас нет «Кока-колы».

— Хорошо. Что у вас есть?

— «Оригинальная прогулочная кола „Слэмми“». «Оригинальный прогулочный рутбир…»

— Хорошо. Я буду колу.

— Какой размер?

— Большую.

— Бигги?

— Да, бигги. Простите.

— Что еще?

Я хочу ей понравиться. Я хочу, чтобы она знала, что я не какой-нибудь привилегированный поганый расистский еврей с севера. Прежде всего, я встречаюсь с афроамериканкой. Я хочу, чтобы она об этом знала. Я не знаю, как упомянуть эту деталь в контексте данного разговора на столь раннем этапе наших отношений. Но чувствую ее презрение и хочу дать знать, что я не враг. Также хочу дать ей знать, что я не еврей. Между афроамериканским и еврейским сообществами исторически существует напряжение. Моя еврейская внешность — мое проклятие. Поэтому я стараюсь почаще платить кредиткой. Я куплю с нее «Слэмми-колу». Может быть, тогда бумажник случайно откроется на фотографии моей афроамериканской девушки. И она увидит, что моя фамилия Розенберг. Не еврейская. Ну, не только еврейская. Она вообще поймет, что не только? С моей стороны неправильно предполагать, что она необразованна. Это расизм. Как любит говорить моя афроамериканская девушка, мне нужно почаще чекать свои привилегии. И тем не менее я встречал многих людей самых разных рас и этнических групп, которые не знали, что Розенберг — это не еврейская фамилия, ну, не только еврейская. Я предполагал, что они знали. Но позже в разговоре они начинали говорить о Холокосте, дрейдлах или гефилте-фиш, пытаясь таким образом проявить вежливость, найти общую тему. И тогда я пользуюсь возможностью, чтобы сказать, что Розенберг на самом деле немецкая…

— Что еще? — повторяет она.

— Надо купить что-то еще, чтобы мне дали бумажных полотенец?

— Пять долларов минум, — говорит она и показывает на какую-то воображаемую табличку.

Хочется сказать ей, что правильно говорить «минимум», но я держу язык за зубами. У нас еще будет время поговорить об этом, когда мы станем друзьями. Я смотрю на меню у нее над головой.

— Как насчет «Слэмми-бургера»?

Она разглядывает ногти в ожидании.

— Я буду «Слэмми-бургер».

— Что-нибудь еще?

— Нет. Это все.

— Пять долларов тридцать семь центов.

Достаю бумажник, фото моей девушки отлично видно. Вы бы ее узнали. Она играла роль благонравной, но сексуальной мамы в ситкоме из девяностых. Не скажу, как ее зовут, но она красивая, умная, веселая, мудрая и афроамериканка. Предпочитает, чтобы ее называли «черной», но я не могу сломать выработанную годами привычку. Я работаю над этим. Девушка за стойкой не смотрит на бумажник. Я даю кредитку. Она берет, изучает, затем протягивает обратно.

— Кредитки не принимаем, — говорит она.

Но зачем тогда она ее взяла? Я протягиваю шесть долларов. Она считает мелочь, пересчитывает еще раз, затем кладет на стойку. Почему она не желает касаться моей руки?

— Можно мне еще бумажных полотенец и стакан воды?

Она вздыхает так, словно я попросил помочь мне с переездом в эти выходные, и исчезает за дверью, где, полагаю, у них хранятся бумажные полотенца и вода. Из-за двери выглядывает молодой афроамериканец в точно таком же костюме карнавальной расцветки и смотрит на меня. Я улыбаюсь и киваю. Он исчезает. Девушка возвращается с пакетом, двумя стаканчиками с водой и тремя бумажными полотенцами.

— А можно побольше полотенец? У меня все лобовое стекло в насекомых.

Она очень долго — минут пять? — смотрит на меня, словно не веря своим ушам, и снова исчезает за дверью. Я правда хочу ей понравиться. Что мне сделать, чтобы ей понравиться? Знает ли она, что я написал целую книгу об афроамериканском кинорежиссере-новаторе Уильяме Гривзе, чей документальный фильм «Симбиопсихотаксиплазм» настолько опередил свое время, что я провозгласил Гривза Винсентом Ван Гогом американского кинематографа? Хотя сейчас я понимаю, что есть что-то в корне расистское в том, чтобы отмечать заслуги афроамериканского режиссера, сравнивая его с белым европейским художником-мужчиной. Еще и мертвым. Я забыл, что он мертвый и еще гетеросексуальный. Еще и… цис. Она вообще знает, что я написал книгу? Об этом можно хоть как-нибудь сейчас упомянуть? Я не расист. Совсем не расист. Она возвращается еще с тремя бумажными полотенцами. Должно быть, выпадают из диспенсера по три штуки за раз.

— Вы знаете, кто такой Уильям Гривз? — спрашиваю я, прощупывая почву.

Парень снова выглядывает, угрожающе, словно я только что сделал девушке предложение.

— Ладно, неважно, — говорю я. — Спасибо за полотенца и воду.

Оборачиваюсь, чтобы уйти. Кто-то сзади с присвистом выдыхает. То ли парень, то ли девушка. Возможно, за дверью сидит третий афроамериканец, который у них тут отвечает за выдохи. Я не оглядываюсь. Мне обидно. Я одинок. Я хочу, чтобы меня любили. Как только выхожу из «Слэмми», за мной запирают дверь. Свет внутри гаснет, теперь парковка подсвечена тускло-красным. Я оборачиваюсь. В витрине — неоновый знак «закрыто». Куда они делись? Им разве не нужен свет, чтобы собраться? У них вообще есть машины?

Глава 2

Тут жутковато. Жужжат жуки. Лягушки. Я кладу еду и напиток в машину и мокрыми бумажными полотенцами начинаю оттирать лобовое стекло. Жуки по нему размазаны, как вазелин. От полотенец никакого толку. Теперь лобовое стекло выглядит даже хуже, чем до этого. Я принимаю немного необдуманное решение оттирать рубашкой. Большое жесткокрылое насекомое в северо-западном квадранте прилипло накрепко. Отдираю его ногтем левого мизинца, которым касался ручки в туалете, — этот ноготь я покрасил в красный в знак солидарности с австралийским движением «Лакированный мужчина»[7], а также чтобы скрыть небольшую, но чудовищно неприглядную ногтевую аномалию под названием «матросский ноготь». Не советую гуглить. Насекомое отделяется от стекла кусками, его внутренности черные и блестящие. Даже с отодранным панцирем оно каким-то образом все еще живое, будто не до конца освежеванный человек, и я испытываю проникновенное единение с миром природы. Мы как будто понимаем друг друга, я и насекомое, вопреки разнице между видами, вопреки времени. У меня такое ощущение, словно оно хочет мне что-то сказать. Что это у него в глазах — слезы? Что это за вид? Как энтомолог-любитель, я довольно сведущ в том, что касается видов насекомых, но, разумеется, Флорида во многом отличается от остального мира. Даже насекомые здесь эксцентричны и, подозреваю, расисты. Я давлю жука рубашкой. Он страдал, как и все мы. Я поступил правильно.

Затем до меня доходит: возможно, это был дрон. Совсем не насекомое. Миниатюрный плачущий дрон. Слышал, такие бывают.

Летают вокруг, как камеры наблюдения, и снимают всё подряд. Следят за всеми. За мной следили специально или это просто совпадение? Зачем правительству за мной следить? Или, возможно, это какая-то неправительственная организация? Или один человек? Может ли какой-нибудь коллега-критик заполучить или даже позволить себе подобную технологию? Возможно, Армонд Уайт[8]? Манола Даргис[9]? Кто-то из моих недругов? Кто-то, кто желает мне зла, кто хочет что-то на меня «накопать», если угодно. Я всегда чувствовал, что против меня действуют какие-то силы, сдерживают меня. Возможно, я помеха для системы. Индустрия развлечений — это предприятие с оборотом в триллион долларов в год. Это большой бизнес, ребята. А вдобавок к получению прибыли этот бизнес имеет огромное влияние на общественное мнение, культурные сдвиги, плохое образование, не говоря уже о хлебо-зрелищном аспекте. Индустрия не хочет, чтобы ее разоблачили. Я часто размышлял о том, почему моя карьера постоянно буксует. Возможно, это не случайность. Я снимаю дрона с рубашки, рассматриваю, отдираю черную «плоть». Внутри нахожу крошечный костлявый скелетик. «Это что еще за чертовщина?» — спрашиваю я себя, перефразируя великую (и при этом постыдно переоцененную некоторыми девочками-подростками) Дороти Паркер[10], пока размышляю о том, во что превратилось наше общество из-за порочного синтеза электроники и зоотехнологии. Армонд Уайт — чудовище. Очевидно, это его рук дело.

Я давлю ужасного дрона ногой, чтобы точно убедиться, что он даже в поврежденном состоянии не сможет записывать мои действия, затем прячу в бардачок, чтобы позже изучить повнимательнее. Я не эксперт по электронике, хотя и проходил шестинедельный курс по осаждению атомных слоев — методике применения тонкой пленки, — потому что неправильно понял описание в каталоге «Лернинг Аннекс» и думал, что это семинар по производству социального кино в поддержку анорексии как образа жизни.

В конце концов мне удается оттереть с водительской стороны небольшой круг размером со среднюю пиццу. Сойдет. Не хочу здесь больше оставаться. Без рубашки сажусь в арендованную машину и выезжаю на шоссе. Удивительно, но эта кола не такая уж плохая. Не такая сладкая, как кока-кола, и с более отчетливым цитрусовым привкусом. Хочется сказать «грейпфрутовым», но не уверен. Помело? Я причмокиваю губами и прощупываю языком нёбо для определения вкуса. Это необходимые процедуры, если хочешь определить вкус напитка, но моя жена так не делала и после двадцати лет совместной жизни, наблюдая, как это делаю я, разучилась относиться к этому с юмором. Что тут скажешь, таков уж я. Все в моей семье определяют вкус точно так же. Трижды семейный День благодарения завершался тем, что по пути домой жена требовала развода. Все три раза она передумывала, и в итоге мы развелись по моей просьбе. Главной причиной послужило то, что я встретил афроамериканку на автограф-сессии после презентации моей книги «Уильям Гривз и афроамериканский кинематограф об афроамериканской идентичности». Книга произвела на нее огромное впечатление, и она удивилась, когда обнаружила, что я не афроамериканец, настолько проницательными (ее слово!) были мои размышления о ее расе и культуре. Я намеренно не использую свои фотографии и полное имя для текстов о кино. Нейтральное Б. Розенберг (иногда Б. Руби Розенберг, в дань уважения великой Б. Руби Рич) позволяет читателю воспринимать мою работу без предубеждений по отношению к источнику. Безусловно, она была знакома с революционной работой прославленного афроамериканского чемпиона по алтимат-фрисби Джейлена Розенбергера, поэтому и прочитала книгу, держа в голове предположение насчет моей расы. Но надо отдать ей должное (ей, а не ее расе!), даже узнав мою настоящую расу, она не изменила отношения к книге. Даже после того, как предположила, что я еврей. Она образованная женщина. Меня удивило, что она не знает, что Розенберг (учитывая, что она знала, что Розенбергер — не обязательно еврейская фамилия!) не обязательно еврейская фамилия. О чем я ей и сказал. И она ответила: «Конечно, я это знаю, но евреями становятся по материнской линии, поэтому мне показалось возможным, что твой отец был Розенбергом, а мать, скажем, Уайнберг». Во-первых, я влюбился. Во-вторых, сказал ей, что нет, девичья фамилия моей матери не Уайнберг, а Розенбергер, как и у Джейлена, хотя, к сожалению, если верить сайту Генеалогия.ком и еще пятнадцати источникам, которые я проверил, никакой родственной связи с ним у меня нет. Я хотел, чтобы она это знала. Да, фамилия может быть и еврейской, но не в данном случае. Я сказал, что известный нацист Альфред Розенберг был на самом деле оголтелым антисемитом и, мне кажется, он мой дальний родственник. И это тоже аргумент в пользу того, что я не еврей.

— Ты выглядишь как еврей, — сказала она.

— Мне говорили. Но я хочу, чтобы ты знала: я не еврей.

— Хорошо. Твоя книга о Гривзе потрясающая.

Она была потрясающая. Она была как все положительные афроамериканские персонажи с телевидения в одном — персонажи, созданные для борьбы с негативными стереотипами о черных, которые мы каждый день видим в новостях. Она была красноречива, образованна, атлетична, красива, очаровательна и невероятно многогранна. И я заподозрил, что у меня есть шанс. Это будет невероятно полезно как для моей самооценки, так и для моего статуса в академическом сообществе. Я пригласил ее на чашку кофе. Не то чтобы я считал ее аксессуаром или вещью, которой надо завладеть и указать ее в резюме. Ну то есть считал, но не хотел так считать. Я собирался поработать над собой, чтобы не думать о таких неприглядных вещах, выгнать их из головы. Я знал, что так думать нехорошо. И знал, что это не все мои мысли. Потому держал их в тайне и вместо этого старался сфокусироваться на чувстве искренней привязанности. В конце концов, новизна афроамериканскости сойдет на нет, и я знал, что тогда у меня останется к ней только незамутненная любовь — как к женщине любой расы, без расы: чистой женщине. Хотя я понимал, что даже в целом мои чувства к женщинам никогда не были незамутненными. Определяющим фактором была привлекательность, а это неправильно. И, конечно, привлекали экзотические расовые, культурные или национальные характеристики. Я бы хвастался своей девушкой, будь она камбоджийкой, маорийкой, француженкой, исландкой, мексиканкой или инуиткой, с таким же восторгом, как и афроамериканкой. Ну, почти. В этом отношении мне еще нужно было научиться понимать себя. Нужно было на каждом шагу сражаться со своими инстинктами.

Левый большой и мизинец.

Левый большой и мизинец.

У меня часто бывает ощущение, что за мной следят. Что за моей жизнью наблюдают невидимые силы, что они вносят изменения, чтобы подавить и унизить меня. Я переживаю, что у обезвреженного дрона все еще функционирует маячок, прилипший теперь к подошве моего ботинка.

Я еду на пляж и через соломинку от газировки «Слэмми» выстреливаю дроном в океан. Затем оттираю подошву ботинка в соленой воде. Внезапно я чувствую себя невероятно одиноким. Может, из-за моря. Огромного океана. Может, это море вызывает такие чувства. Я часто замечал, что при взгляде на море меня охватывает особенная меланхолическая ностальгия. Может, я вспоминаю, как однажды жил там, сорок триллионов лет назад, рядом с гидротермальным источником, когда еще был морским слизнем или типа того?

Я приезжаю в центр Сент-Огастина. Еще рано, все закрыто. Город, как и все в наше время, похож на «Диснейленд». Волшебные замки. Замысловатая архитектура. Здания выглядят аутентично, но все равно не покидает ощущение фальши, фетишизации. Я скорблю по нам — миру туристов, — по городам за ширмой, по нашей неспособности быть настоящими. Еще пять утра. На пассажирском сиденье лежит недоеденный «Слэмми-бургер». В салоне пахнет луком и потом. Звоню своей девушке на мобильный. В Тунисе сейчас должно быть десять утра. Вроде бы подходящее время для звонка. Она снимается в кино у режиссера, о котором вы слышали. Не скажу, как его зовут. Достаточно сказать, что он серьезный режиссер и для нее это важный карьерный этап. Поэтому, хотя я и скучаю по ней с доселе неведомой мне силой, я уважаю ее решение сыграть эту роль и даже восхищаюсь им. Хотя признаю, мне было обидно. Состоялся неприятный разговор. Я не горжусь тем, что сказал. Но наши отношения еще совсем молоды и, следовательно, хрупки. И столь долгая разлука очень меня тревожит. А тот факт, что ее разлука не тревожит совсем, мной не остался незамеченным. Несомненно, среди набранных со всего света актеров фильма есть и очень красивые афроамериканцы. Она молода, красива и сексуально раскованна, так что, хотя я и готов поддерживать ее в плане карьеры, даже горжусь ей, у меня все же есть комплексы. Ненавижу себя за них, правда. Но они есть. Я часто ей звоню. Она часто не может ответить. Они снимают круглые сутки. Я не скажу вам, о чем фильм, но он о хорошо известном историческом событии, которое длилось круглые сутки. Ради кинематографического правдоподобия — а я, кстати, несомненно, один из главных его адептов, и если нужны доказательства моих сильных чувств по этому вопросу, просто гляньте мою монографию «Днем значит днем: утраченное искусство правдоподобия в кинематографе», — им приходится снимать круглые сутки. Поэтому, когда она берет трубку, это приятный сюрприз.

— Привет, Б.

(Я не пользуюсь данным мне при рождении именем, чтобы сохранить гендерно-нейтральную идентичность в своих текстах.)

— Привет, Л. — (Это не настоящий инициал, чтобы сохранить ее приватность.) — Рад, что застал.

— Ага.

— Как дела? Я только добрался до Сент-Огастина. Долгая поездка.

— Нормально, — говорит она.

Она никогда не говорит «нормально». По какой-то причине это звучит формально. Отстраненно.

— Хорошо, — говорю я. — Как съемки?

— Нормально.

Два «нормально».

— Хорошо, хорошо.

Я говорю «хорошо» дважды. Не знаю почему. Осознаю, что второе «хорошо» видоизменяет первое «хорошо» так, что все вместе звучит уже не так и хорошо. Я это вполне понимаю. Я не нарочно. Разве бывает иначе?

— Так что? — говорит она. — Какие планы на сегодня?

— Въеду в квартиру. Может, посплю пару часов. Потом — в историческое общество. У меня в три встреча с куратором.

— Круто, — говорит она. Она никогда не говорит «круто». «Круто» означает «мне это не интересно, и я не знаю, что еще сказать».

— Я соскучился, — пробую я.

— Тоже соскучилась.

Слишком быстро. И без местоимения.

— Ладно, — говорю я.

— Ладно? — переспрашивает она.

Она знает, что я расстроен, и пытается вызвать на разговор.

— Угу, — говорю я. — Просто хотел переброситься парой слов. Пожалуй, надо на боковую.

Никаких местоимений в ответ и слово «на боковую». Я никогда не говорю «на боковую». Что я этим пытаюсь сказать? Понятия не имею. Звучит буднично, может, даже сурово, будто я частный детектив? Не знаю. Надо будет как-нибудь проверить этимологию. Одно я знаю точно: ненавижу всех этих красивых молодых афроамериканских актеров с их дерзкой удалью, холодной уверенностью в себе, мясистыми причиндалами, накачанными телами. Насколько надо быть нарциссом, чтобы тратить столько сил и времени на свое тело? Разве она не понимает, что они нарциссы? Может, и не понимает. Как-никак, она и сама озабочена своим телом: сплошные йога, триатлон, пилатес, уроки бокса и современного танца. Но ведь у женщин всё по-другому, верно? В рамках нашего черепашьего социального движения по направлению к бесполости мы не любим это признавать. Но это правда. Мы воспеваем и вознаграждаем женщин за то, что они ухаживают за собой. А теперь и мужчин, все больше и больше. Несомненно, традиционный американский идеал маскулинности — это сила и мышцы, но не напоказ, не мышцы ради мышц. Прежде мы восхищались мужчинами, чьи мышцы были результатом работы или спорта, а не сознательной погони за мышцами. Разве это совпадение, что бодибилдинг исторически и в подавляющем большинстве случаев был вотчиной гомосексуальных мужчин? Мышцы как украшение. Мышцы как дрэг. Как бы то ни было, теперь в кино вы с той же вероятностью можете увидеть в главной роли гетеросексуального мужчину без рубашки, с маникюром и депиляцией. Здесь я сделаю паузу и скажу: я полностью осознаю, что мое отношение к гей-сообществу не лишено стереотипов, и работаю над этим. Это сложно — быть мужчиной, особенно белым мужчиной, когда никто не испытывает к тебе симпатии и все ежесекундно говорят о привилегиях, с постоянными наставлениями типа: «Сядь. Твое время прошло. Пора отойти в сторону и начать ненавидеть себя», — а я, кстати, ненавидел себя еще задолго до того, как все это началось. Только теперь, когда ненависть к себе насаждают сверху, я встаю на дыбы. Если уж ненавидеть себя, то пусть это будет мой выбор или хотя бы результат моих психопатологических проблем.

— Ладно, — говорит она. — Добрых снов, Б. Позже поговорим.

Расплывчато. Неопределенно. Формально. Пассивно-агрессивно.

— Позвоню завтра, — говорю я. Агрессивно. — Расскажу, как продвигается.

— Ладно, — говорит она.

Со скоростью этого «ладно» что-то не так. Должна быть золотая середина. Скажешь рано — и прозвучит неестественно, преждевременно, словно пытаешься что-то скрыть. Затянешь — будешь звучать раздраженно, сердито, словно тихо вздыхаешь.

— Круто, — говорю я.

Я никогда не говорю «круто».

— Круто, — говорит она.

Она никогда не говорит «круто».

— Тебе надо поспать, — добавляет она.

— Посплю. Люблю тебя.

— Люблю тебя.

В ярости выключаю экран телефона. Варево из душевной боли, ревности, презрения, одиночества и бессильного цугцванга. Я знаю, что, будь я красивым, успешным, молодым афроамериканским джентльменом, все было бы просто. Даже будь я просто ею. Я был бы красив, и все бы меня любили, и сочувствовали, и восхищались тем, что мне как афроамериканке пришлось преодолеть в этом расистском обществе. Эх, если бы, думаю я. Думаю о том, что было бы, имей я возможность любоваться собой в зеркале в любой момент, насколько уверенным в себе стал бы во время социальных взаимодействий. Как бы мне улыбалась девушка из «Слэмми», дала бы сотни бумажных полотенец бесплатно, потому что я ее сестра. Возможно, мы бы даже переспали. Я чувствую набухание в штанах. Меня возбудила мысль о превращении в черную женщину и интрижке с сердитой девушкой из «Слэмми». Я замечаю настоящего себя в зеркале заднего вида: старый, лысый, тощий, длинная несуразная серая борода, очки, крючковатый нос, еврейская внешность. Похоть испаряется, оставляя меня подавленным и одиноким.

У меня болит бок. Колотье? Почечная болезнь? Аппендикс? Рак? Боль не сейчас началась. То начнет, то перестанет. Когда перестает, я забываю, фокусируюсь на какой-нибудь другой боли. Затем боль в боку возвращается, и я думаю: почему? Мне бы сходить к врачу, но, если со мной что-то не так, я не хочу об этом знать. Это только приблизит мою кончину. Почувствую себя обреченным, сдамся. Я это знаю. Работать не смогу. А я должен работать. Работа позволяет мне жить — надежда, что после следующей книги меня заметят. Всегда — после следующей.

Нахожу многоквартирник. Это жилой комплекс за городом. Не знаю точно, как называется этот стиль, но, в общем, он выглядит как огромное здание, три этажа и восемь подъездов. И таких зданий в этом подобии кампуса много, и все они бледно-желтого цвета. Стоит пустой ухабистый теннисный корт. Без сетки. Тут дешево. Аванс за новую книгу был не особо большой. На «Трипэдвайзере» об этом месте есть только один отзыв: «Близко к работе и близко (sic!) к автобусной остановке, ведь машины у меня нет, и близко к ресторанам». Я прочел отзыв, и мне стало жалко автора (или авторку? Транс-авторку? Транс-автора?), но еще я забеспокоился, что в итоге окажусь его (ее, тона) соседом и буду вынужден возить его (ее, тона) на работу и в рестораны. Thon[11] — это, конечно, мое самое любимое из всех доступных гендерно-нейтральных местоимений, возможно, потому что оно отличается определенной родословной, историей и впечатляющей прозорливостью, благодаря которой возникло посреди той гендерной пустоши, что зовется серединой девятнадцатого века. Я взял «тон» на вооружение в качестве собственного личного местоимения, но кроме тех случаев, когда я говорю о себе в третьем лице, что бывает нечасто, я его почти не использую. Конечно же, я пользуюсь им в своей краткой биографической сводке на внутреннем клапане книг: «Б. Розенбергер Розенберг пишет о кино. Тон награжден сертификатом качества в области кинокритики имени Милтона Брэдли[12] в 1998, 2003 и 2011 годах. Тон ведет факультативный курс о кинематографе в школе смотрителей зоопарков имени Хоуи Шермана в Верхнем Манхэттене. Тон любит готовить и считает себя приличным поваром. Многие великие шеф-повара в мире — женщины». Последнюю фразу я добавил, потому что, к сожалению, в наше время все еще необходимо это разъяснять.

Глава 3

Восемь часов. Я стучу в дверь управдома. Открывает старик, тонкий как тростинка и прямой как шомпол. Вместо приветствия протягивает заляпанную ксерокопированную бумажку. На ней написано: «Я читаю по губам. Пожалуйста, говорите отчетливо, не отворачивайтесь и не прикрывайте рот. Говорить громко или медленно не нужно. Если у вас иностранный акцент, укажите его в поле внизу, поскольку акцент влияет на движение губ, когда вы произносите некоторые слова. Я хорошо понимаю испанские акценты (только кубинский и мексиканский), мандаринский, еврейский, французский, вьетнамский и голландский. Из-за всех прочих акцентов чтение по губам почти невозможно, и тогда потребуются бумага и карандаш, которые я с радостью предоставлю за небольшую плату».

Я пишу, что у меня американский акцент, и возвращаю листок.

Он как-то до странного долго его разглядывает. Так долго, что я в уме успеваю досчитать до тридцати, вставляя между цифрами слово «Миссисипи»[13]. Он поднимает взгляд, кивает. Я говорю, что я Б. и я забронировал квартиру. Он кивает. И тут мне в голову приходит идея — провести эксперимент. Сам точно не знаю зачем. Возможно, всему виной остатки враждебности после телефонного разговора, но я хочу посмотреть, что будет, если беззвучно произносить слова одними губами. Я шевелю губами: «Квартира готова?» Он кивает, уходит, возвращается с ключом и показывает на лестницу. Сработало. Я шевелю губами: «Спасибо». Он кивает, улыбается, затем пишет на бумаге: «Почему вы произносите слова одними губами?» Застигнутый врасплох, я теряюсь, затем произношу одними губами:

— Это эксперимент. Как вы узнали?

«Вы не дышите, когда говорите».

— Интересно! — я улыбаюсь. Действительно интересно. Я уже так много узнал об обществе глухих.

Позже попрактикуюсь, чтобы не забывать дышать, пока беззвучно говорю. Это потребует времени, но, думаю, у меня получится. Повторение — мать учения. Квартира именно такая, как можно было ожидать. Ни то ни се. Постельное белье и шторы бледно-желтого цвета. Выглядят чистыми. Запах лизола. В холодильнике — одно коричневое яйцо. Я раздвигаю шторы. Солнечный свет наполняет комнату золотом.

Левый большой и мизинец!

В ванной чисто. Я извлекаю из упаковки брусок отельного мыла «Айвори», мою руки. Облегчение. Найти приличный туалет в дороге — та еще мука.

Лежа на спине на неразобранной кровати, я смотрю в потолок и тренируюсь беззвучно произносить слова и одновременно дышать. Обнаруживаю, что если дышать через рот и в то же время шевелить губами, то все равно получается звук, похожий на шепот: шепот глухого человека. Пытаюсь дышать через нос и беззвучно произносить слова. Теперь никаких звуков. Нужно попрактиковаться. Чувствую себя как в детстве, когда пытался одновременно гладить живот и хлопать себя по голове. Я этим чертовски гордился. Мне кажется, я был идиотом. Как и прочие дети-идиоты. Не исключение. Хороший ученик, но никогда не лучший. Второй номер. Третий номер. Не одаренный шахматист. К моей маме в супермаркете никогда не подходил агент по кастингу и не говорил, что я должен сниматься в кино. Ни один взрослый не пытался меня растлить. Лишь одна девочка однажды прислала мне любовную записку, и это тоже была девочка из вторых рядов, не самая красивая, не самая умная — даже не эксцентричная, артистичная, задумчивая Меллифлуа Ванистроски. Нет, влюбленная в меня девочка была ни то ни се. Явно нецелованная. Выглядела неуверенной в себе. Без ярко выраженной индивидуальности. Коричневые волосы. Карие глаза. Белая кожа. Нос не выглядел милым.

Так, я вспоминаю, что надо продолжать тренировку по дыханию носом и беззвучному произнесению слов. В этот раз на выдохе я замечаю, что из ноздрей у меня идет дым. Странно. Смотрю на правую руку и вижу сигарету. Странно. Я не закуривал. У меня не было сигареты. Я бросил курить пять месяцев назад. Странно. Как она оказалась у меня в руке? Должен признать, вкус отличный. Но бросить было так сложно, что я, должно быть, как-то подсознательно снова начал курить. Не помню, чтобы покупал сигареты, закуривал и вдыхал дым. Зависимость — сильная штука. Я сломаю все сигареты и выброшу. Как только докурю эту. Ночь выдалась тяжелая, и мне нужно расслабиться. Теперь полностью осознавая, что держу в руке белого бумажного цилиндрического друга, затягиваю дым в легкие, выдыхаю, смотрю, как он кружевами поднимается к потолку.

Сознательно последнюю сигарету я выкурил 9 августа 1995 года. В день, когда умер Джерри Гарсия. Курильщик. Инфаркт.

Другая последняя сигарета — в Рождество 1995-го (декабрь). Смерть Дина Мартина. Рак легких. Дин Мартин, чье невероятное, разрывающее шаблоны перевоплощение в шедевре Билли Уайлдера «Поцелуй меня, глупенький» всего на каких-то тридцать лет предвосхитило «новаторскую» идею Чарли Кауфмана попросить актера пародировать себя.

Чувствую, как задремываю под нейронные аккорды песни «That’s Amore»[14].

Я в своей квартире, но это больница, но я здесь живу, но здесь все завалено одеждой. Темно. Я что-то пишу. Книгу? Я пишу в предложении слово «беспревратностно». Смотрю на него. Не помню, что оно значит. Пытаюсь разбить на компоненты, чтобы разобраться. Бесп. Реврат. Ност. Но. Это не слова. Ну, «но» — это слово. Однако остальные слова — не слова. Я почти уверен. Входит врач с фотографиями, пришпиленными к пенокартонной доске. На фото — я в профиль с разными носами.

— Вот ваши варианты, — говорит он.

Я изучаю подписанные фото. Курносый. Пуговкой. Римский. Греческий. Афроамериканский. Японский.

— Не знаю, — говорю я. — Мне разве нужен новый нос? Разве афроамериканский нос чем-то отличается от афроафриканского?

Внезапно осознаю — во сне, — что называл актеров из фильма, где снимается моя девушка, афроамериканцами, хотя они все из других стран. Стыд и позор. Она слышала, как я это говорю? Я ужасный расист!

— Зачем мне новый нос? — говорю я. — Разве тогда я не стану фальшивкой?

— Операция уже назначена, — объясняет он. — Если откажетесь, то многих затрудните. Сотрудники уже запланировали время. Носы заказаны. Хоть раз подумайте о других.

Он прав. Нужно подумать о других. Хоть раз.

— А вам самому какой больше нравится? — спрашиваю я.

— Для вас? Фабрей.

Он перебирает фотографии и достает фото меня с носом Нанетт Фабрей.

Мне нравится. Маленький. Милый. Хотя не думаю, что подходит моему лицу.

Врач говорит, что эта процедура может стать первой из множества и со временем всё будет смотреться хорошо, когда я весь преображусь.

— Эм-м…

— Ваше лицо — это лицо, которое вы показываете миру, — говорит он. — Убедитесь, что это правильное лицо.

Я киваю, хотя и не уверен. Он отмечает фотографию с носом Фабрей и отдает ее мужчине в хирургическом костюме и маске.

Я гуляю в лесу. Мое лицо замотано бинтами. Полностью, есть только прорези для глаз. Я размышляю, как теперь буду есть. Или дышать. Поигрываю ключами в кармане. Осознаю, что брелок для ключей — это мой старый нос. Узнаю его на ощупь. Эта маленькая родинка возле ноздри. Думаю, что это очень мило с их стороны — оставить мне сувенир. По тропе мне навстречу бежит собака. Я паникую и напрягаюсь. Это немецкая овчарка. За ней следует женщина на пробежке. Она видит мою панику, но ничего не говорит, даже не улыбается виновато, даже не замечает меня. На самом деле она выглядит взбешенной.

— Б., — говорит она. — Ко мне.

Собаку зовут так же, как и меня. У нас с ней очень редкое имя. Женщина пробегает мимо так, словно меня нет. Ее собака не на поводке, и я уверен, что это незаконно. Она неправа, и я мог бы вызвать полицию, если бы захотел. Правда на моей стороне. А она неправа.

— Спасибо большое, — хлестко говорю я, когда она пробегает мимо. Настолько саркастично, насколько могу. Она даже не оборачивается. Может, она в наушниках? Пытаюсь вспомнить, как она выглядела спереди. Нет. Нет у нее наушников. Она меня слышала и решила проигнорировать.

— Как насчет извинений? Тупая ты пизда, — говорю я, но, вероятно, недостаточно громко, чтобы она услышала. Но очень зло. Чувствую себя невидимым. Надеюсь, она меня не слышала. Ей плевать на меня. Думает, что я непривлекательный, не стою ее флирта или даже обыкновенной вежливости. Я ее ненавижу. И себя — за то, что ненавижу ее. За то, что мне не все равно. За то, что злюсь. Но почему она не может вести себя прилично? Почему люди такие ужасные? Ненавижу людей. Надеюсь, она меня не слышала. Почему я ее не привлекаю? Она должна была проявить сочувствие уже хотя бы из-за забинтованного лица. Все сочувствуют людям с забинтованными лицами; это общественный закон. Она красива, в том особенном смысле, в котором красивы бегуньи — крутые женщины, держат всё под контролем. Этот лифчик для бега, этот топ. Возможно, ее оттолкнула торчащая из-под бинтов длинная седая борода. Быть может, мне стоило самому для начала проявить дружелюбие? Чтобы растопить лед, я мог сказать, что мы с ее собакой — тезки с редким именем. Почему к своей собаке она добра, а ко мне — нет? Я бы легко мог быть ее собакой. Тогда бы она меня любила. Тогда я мог бы ткнуться носом ей в промежность, а она бы просто похихикала и оттолкнула меня. Или позволила бы мне немножко понюхать. Когда ты собака, никто не ругается. Мой новый нос. Нос Нанетт Фабрей. Я думаю о ее вспотевшей от бега промежности и представляю себе ее собаку с носом Нанетт Фабрей. Женщины потеют в промежности гораздо сильнее мужчин; я об этом читал. Обернувшись, вижу, как она бежит по дорожке, смотрю на ее задницу. Мне одиноко. Она меня никогда не полюбит. Я иду дальше. На дерево рядом садится дятел. Останавливаюсь, мы смотрим друг на друга. Я заговариваю с ним детским голосом, которым обычно говорят с детьми и животными:

— Здравствуй, дятел. Кто это тут у нас? Кто это тут у нас такой? Как дела? Привет. Привет.

Он перепрыгивает на противоположную сторону ствола. Молчит. Мудак.

Эвелин, которую я когда-то любил, которой больше нет, с которой у нас был шанс на что-то человеческое, если это вообще возможно в моей жизни, — Эвелин, которой давно нет и которая — я надеюсь даже сейчас, — возможно, позвонит сегодня, но нет, не позвонит, не сможет, не захочет, ей это больше не нужно, она мертва, она прямо сейчас смеется с кем-то другим, она старая и непривлекательная, она до сих пор невероятно моложавая, она вообще обо мне не думает, она получила второе образование и теперь психолог, юрист, глава отдела закупок в музее искусств. Никак не узнать. Ее нет в Сети. Может, умерла или живет с новой фамилией, потому что вышла замуж. Я мог бы нанять частного детектива, но зачем? Разве я уже недостаточно вреда принес? Ведь однажды настанет время, когда я сморщусь достаточно для того, чтобы мое безобразное «я» занимало в мире меньше места? Возможно, стоит подумать о том, чтобы заняться медитацией. Всегда чувствовал духовное родство с восточными религиозными философами. И как только человек перестает думать о своем «я», возможно, он становится привлекательнее. Морщины не разгладятся, но превратятся в привлекательные морщины. Миллиардерские морщинки Джорджа Клуни.

Глава 4

Я подъезжаю к зданию Сент-Огастинского общества сохранения сент-огастинского кинематографа (СООССОК), которое выглядит довольно монструозно — и буквально, и образно: оно спроектировано так, чтобы напоминать смесь местной испанской архитектуры с головой Твари из Черной лагуны — возможно, самого известного фильма из всех, с какими ассоциируется Сент-Огастин; в действительности его почти целиком сняли рядом с городом Пáлатка. У здания нет окон, кроме двух, которые символизируют глаза Твари; они расположены на уровне третьего этажа, поэтому в фойе темно, и именно здесь я встречаю куратора Общества, Эвридику Снаптем, этакую неваляшку с непропорционально маленькими пальцами и головой.

— Так значит, вы мужчина, — первое, что она говорит. — Я, конечно, читала ваши книги, но ваш гендер оставался для меня загадкой. По правде говоря, думала, вы женщина.

— Что ж, приму это за комплимент, — говорю я, чтобы сказать хоть что-нибудь и еще потому, что никто не уважает женщин больше меня.

— Не уверена, что именно это имела в виду, но… — Она изображает какой-то смутный и нетерпеливый жест в духе «не важно». — Словом, к делу.

И она ведет меня по коридору и по лестницам.

— Хранилище в подбородке, — говорит она. — Мы говорим «подбородок», потому что это как бы подбородок Твари. Вы, возможно, заметили, что здание построено в форме головы Твари из Черной лагуны; фильм сняли в Палатке, неподалеку отсюда. В общем, ваши материалы уже на месте. Из подбородка ничего нельзя выносить. Когда будете готовы посмотреть материал, выходите из подбородка на первый этаж, в левую жабру. Следуйте указателям. Не забудьте закрыть подбородок. В левой жабре — Первый кинозал. Это слева, если смотреть из глаз Твари, то есть как если бы вы и были Тварью. Но у нас тут четкие указатели. Если заблудитесь, звоните мне на мобильный, я за вами приду. Хотя вы вряд ли заблудитесь. Тут четкие указатели. Левую жабру мы всегда оставляем открытой. Не закрывайте, когда уйдете. Это из соображений пожарной безопасности.

Она отпирает подбородок, я захожу, и она закрывает дверь у меня за спиной, оставляя наедине с запрошенными материалами. Вижу на стенах под потолком три камеры наблюдения. Тут все серьезно.

Моя монография под названием «Наконец-то я соответствую: гендер и трансформация в американском кинематографе» будет — возможно, самоочевидно — критическим экскурсом в историю трансгендерности в американском кинематографе. Первый зарегистрированный фильм на эту тему — как ни странно, «Очарование Флориды», снятый в 1914 году здесь, в Сент-Огастине. Логлайн фильма: «Молодая женщина проглатывает волшебное семя и превращается в цисгендерного гетеронормативного мужчину — или, по крайней мере, становится похожа на цисгендерного гетеронормативного мужчину со всеми вытекающими цисгендерными гетеронормативными манерами (тап-ерами!) и желаниями. Ее жених в конце концов тоже пробует волшебное семя и начинает жеманничать в чепце и платье, пока за ним гонятся разгневанные горожане». Этот фильм — потрясающая капсула времени, и он задаст тон всей моей книге.

Я сразу перехожу к делу и погружаюсь в записные книжки режиссера Сидни Дрю. «Что это значит — быть женщиной и почему? — прозорливо написал он ровно сто лет назад в этот день. — Именно эту тему мы должны раскрыть в нашем фильме. Быть женщиной — это простая случайность судьбы или же призвание, возможно, высшее? Вот доказательство гибкости человеческой природы: простое волшебное семя способно изменить биологическое чудо, которое мы называем женщиной. Вполне вообразимо, что в отдаленном будущем ученые изобретут подобное семя, хотя, скорее всего, они назовут его „таблеткой“, или, возможно, оно появится в виде мази. Скольким повезет оказаться в это время на Земле, дабы испробовать эту таблетку, или мазь, или, быть может, припарку? Уверен, многие будут сгорать от нетерпения в надежде на своей шкуре почувствовать, как воспринимает мир другая половина населения. Тиресий, известный нам из древнегреческой мифологии, по желанию богини Геры пережил превращение и много лет жил в женском теле, после чего заключил, что сексуальное удовольствие женщины в девять раз сильнее мужского. Я бы без сомнений принял таблетку, или выдавил мазь себе в анус, или наложил припарку себе на фаллос, или что там еще сказал бы мой лечащий врач. Меня подстегнуло бы любопытство».

Я массирую переносицу большим и указательным пальцами. Записная книжка Дрю разочаровывает, она сумбурная, бессвязная, фетишизирующая. Я нахожу показательным тот факт, что Сидни Дрю выступал на сцене в составе дуэта «мистер и миссис Сидни Дрю», таким образом полностью скрыв личность своей жены Глэдис Рэнкин. После смерти Рэнкин ее заменила вторая жена Дрю, Люсиль Маквей, которая стала (барабанную дробь, пожалуйста!) миссис Дрю, утратив свое имя, как и предшественница. Надеялся ли Дрю, что, приняв таблетку, он скроет и себя от публики, станет не более чем приложением к мужчине? Подозреваю, настолько свою фантазию о женской инкарнации он не продумывал. Я перебираю документы на столе, пока не нахожу записную книжку Эдит Стори. Эта актриса (я предпочитаю гендерно-нейтральное слово «актист_ка», но мой редактор считает, что его время еще не пришло) сыграла в фильме мисс (миз) Лилиан Трэверс, Ж→М. Открываю на случайной странице и нахожу там: «Я втайне изучила движения мужчин. Во время ходьбы они склонны расправлять плечи. Мы, леди, так не делаем, мы дефилируем. Я попытаюсь изобразить эту маскулинную поступь, она кажется мне уверенной и сильной, иными словами — маскулинной».

Боюсь, мисс Стори столь же невежественна, как и ее режиссер. Я вздыхаю и в качестве награды за проделанную работу даю себе небольшую передышку, чтобы проверить почту. Проверить фейсбук. Проверить твиттер. Проверить сайты, на которые частенько захожу: «Клипборд», «Чепстик», «Нимрод», «Аномалии Уильяма», «Мальчик для битья», «Отчет Клерков», «Пептиды», «Голливудский блуд», «Пимблтон», «Ворк-а-дудл», «Чим-чим-шери», «Поли-тех», «Архивы Бетти Буп» и «Только для девушек».

Пишу в дневнике:

Дорогой Дневник, сегодня мне исполнилось 58 лет, и никто мне даже письма не написал. Моя девушка сейчас, наверное, занята на съемках, у нас с ней значительная разница во времени, поэтому пока я не теряю надежды. Только 43 поздравления в фейсбуке. Среднее количество поздравлений в фейсбуке — 79. У меня на 36 меньше — возраст Христа, когда он умер, плюс три. Совпадение? Чувствую себя одиноким.

Такой упрощенный подход Дрю и Стори к пониманию гендера для меня огромное разочарование. Можем ли мы действительно свести наши размышления о гендере лишь к отличиям в скелетной структуре? Что насчет мужчин с широким тазом? Разве мы, носители тазов пошире, уже не мужчины? А широкоплечие женщины? Можно ли свести определение гендера к гениталиям? Что насчет интерсекс-людей? Можем ли мы свести всё к противопоставлению XY и XX? Что насчет живущих среди нас XXY? XYY? YYY? XYXYX? Или редких, но оттого не менее человечных Z? Современные научные доказательства говорят нам, что четких границ не существует и что любая попытка систематизировать гендер — это не более чем биологический фашизм. Гитлер бы гордился.

Перерыв на почту.

Перерыв на фейсбук.

Ничего.

Я знаю, что если бы у меня сегодня родился ребенок, то я бы растил его как theyby[15] — без указания на пол; я бы не сообщал пол ребенка никому, включая их самих. Когда мы воспитывали наших детей, этот прекрасный вариант еще не был доступен, и я думаю, что мои дети очень пострадали.

Мой пышноволосый брат Лавуазье снова пренебрег возможностью написать мне простое «С днем рождения». Он хоть когда-нибудь был с афроамериканкой? Сильно сомневаюсь. Поэтому, несмотря на его очевидный успех и тягу к сексуальным достижениям — что само по себе довольно проблематичное поведение в отношении женщин, — он не бунтарь. Он остался внутри безопасных границ расовых предписаний. Да вот хоть с мужчиной он когда-нибудь был? Только не он! Несмотря на свою шевелюру и невероятно успешный бизнес по продаже вина. Я — бунтарь. Не то чтобы я был с мужчиной, но я мог бы. Я влюбляюсь в людей, а не в части их тел. Я мог бы быть с мужчиной! Или даже — я бы даже не спрашивал. Пусть это будет сюрпризом.

Чтобы справиться с гневом, я поглубже закапываюсь в гору документов. Подавляю гнев работой. Мое время настанет лишь в случае, если я не собьюсь с пути. Я обнаруживаю, что в хранилище содержатся схемы Дрю, выписанные от руки цитаты из стихотворений Уитмена, пропорции бедер к плечам мужчин и женщин. Тут следует обдумать возможную мотивацию Дрю. Быть может, у него самого(ой)(тона) были проблемы с гендерной дисморфией, дисфорией, дистрансией, дистендией? Этот список дис-ов, с каким мы, к сожалению, вынуждены жить, можно продолжать. Таково уж человеческое животное. Какое жалкое существование. Никто из нас не совпадает до конца со своим физическим «я», со своей предписанной идентичностью. Наше лицо — это лицо, которое мы показываем миру, как сказал мой врач во сне. Наше тело — это тоже лицо, которое мы показываем миру. Как и наши гениталии. Если в глубине души я считаю себя или хотя бы верю в то, что я субтильная двадцатилетняя вайфу с шокирующе большими и проникновенно-печальными глазами, надутыми губками, возможно, с очаровательной «мальчишеской» стрижкой, маленькой упругой грудью — тут мой размер груди очень зависит от настроения, — значит, я не вот это все? Возможно, иногда я чувствую себя фигуристым и мягким, даже с широким тазом (шире, чем сейчас), с пышной задницей, за которую не грех и ухватить (но только с моего согласия!). Возможно, иногда я — бегунья, гибкая, с маленькой грудью. Возможно, иногда я пацанка. Зову мужчин «приятель», и это кажется им очаровательным. Возможно, я секретарша, которая заботится о том, чтобы всем было хорошо. Варю кофе. Пеку печеньки, чтобы принести в офис. Если таким себя вижу я, значит, я настаиваю, чтобы таким меня видели и другие. Разве нас не должны видеть такими, какими мы хотим, чтобы нас видели? Что за культура не дает людям свободу восприниматься так, как они того хотят? Такова трансгендерная борьба. И западная культура на протяжении всей своей истории загоняла ее в подполье, в канализацию и подворотни. Почему горожане в «Очаровании Флориды» гоняются за мужем? Почему чувствуют угрозу от человека только из-за жеманности и одежды тона? Конечно, фильм недостаточно просвещен в этом вопросе. Вдобавок к непросвещенным гендерным изысканиям в фильме есть и проблематичный расовый компонент. Каждого афроамериканского персонажа играет белый актер с афроамериканским гримом. Вдобавок ко всему здесь еще и проблематичная непоследовательность во всем, что касается нанесения грима. Хотя большинство персонажей просто ходят в темном гриме и париках, некоторые из них раскрашены в персонажей менестрель-шоу с яркими, светлыми губами. Но даже это не самый любопытный и тревожный аспект изображения расы в фильме. Когда Лилиан (теперь Лоуренс) решает, что она (он) хочет слугу вместо служанки, и заставляет (!) ее выпить таблетку, то превращение служанки Джейн (пускай и сдобренное алкоголем) выглядит жестоко. Она становится не мужчиной, говорит нам фильм, она становится черным мужчиной — дикарем. Если Лоуренс флиртует с женщинами и забалтывает их, то омужествленная Джейн, чтобы завоевать женщину, которая ему нравится, до полусмерти избивает конкурента-мужчину.

Я втягиваю глубоко в легкие бархатный дым. Погодите. Не помню, чтобы закуривал. И тут же повсюду таблички «Не курить». Конечно же, в киноархиве не может быть и речи о курении. Я это знаю. Это очевидно даже маленьким детям, даже тем, кто не обучался киноведению и ничего не знает об окислительно-восстановительных реакциях. Я тушу сигарету, но только когда докуриваю ее и еще одну.

Делаю перерыв, чтобы пополнить свой список слов (и/или концепций), которые использую в этой или следующих монографиях:

когорта

игривый

безмятежность

хаусфрау

эндемия

нервный лук

эмоциональный турникет

Ги Дебор

культурный приапизм

общественный цугцванг

Magister Ludi

ехидное пренебрежение

Ну почему я не могу сфокусироваться на основной работе? Надо к ней вернуться.

дендроархеология

плешивый

Шути Бэбитт

theyby

Лейоми Мальдонадо

дефицит маргарина на Песах 2008 года

Глава 5

Вернувшись в свою сент-огастинскую квартиру, я всерьез взялся написать о дизайне костюмов в «Очаровании». Я остроумно назвал эту главу «Письмо в пол, а дресс-код неизвестен», обыгрывая песню «Письмо в стол» — написанную великими афроамериканскими авторами Скоттом и Блэкуэллом, — где есть такие строчки: «Письмо в стол, адрес неизвестен». В своей работе я не брезгую игривостью.

Из соседского номера дальше по коридору доносится грубый вопль:

— Ебаный ебанат. Ты ебаный мелкий ублюдок. Пархатая жидовская скотина. А ну, делай, что я тебе говорю!

Я аж опешил. На чью невинную еврейскую душу обрушились эти слова? Несмотря на то что сам я не еврей, я не потерплю антисемитизма ни в каком из множества его проявлений. Может, вызвать полицию? Или не лезть не в свое дело? Несомненно, домашняя ругань — это не повод для полицейского вмешательства. И, несомненно, каждый из нас иногда выходит из себя. Я в городе новенький. Хочу ли я, чтобы моим первым делом здесь был звонок в службу спасения? Более того, поскольку люди обычно принимают меня за еврея, возможно, мое вмешательство расценят так, будто «еврей защищает еврея», что многие воспринимают как еврейскую круговую поруку и потому не одобряют. В этом смысле мое вмешательство может причинить местному еврейскому сообществу больше вреда, чем пользы. Нужно тщательно продумать все возможные последствия.

Затем — звук удара. Затем — звон стекла. Затем — снова удар.

Совесть не позволяет закрыть на это глаза. Вспомните Китти Дженовезе[16]. Или более уместно будет вспомнить Харлана Эллисона, который назвал бездействовавших свидетелей «тридцатью шестью ебланами». Не хочу, чтобы Эллисон называл меня ебланом, даже несмотря на то что он оказался неправ, а свидетелей убийства Дженовезе выставили в неверном свете, и, кроме того, Эллисон во всех отношениях был совершенно невыносим. Суть в том, что все до сих пор думают, будто свидетелей не представили в ложном свете, а Эллисон прав. А как мы знаем, все решает восприятие. Спросите любого, кого ложно обвиняли в растлении малолетних. Смог ли хоть кто-нибудь из них снова вернуться к нормальной жизни? Ответ — нет, и я говорю это со всей симпатией. Чтобы внести ясность: говорю это с симпатией к ложно обвиненным, а не к растлителям малолетних и уж точно не с симпатией к нацистам, если вы с чего-то это взяли. Хотя я думаю, что в нашем обществе ведется охота на ведьм в отношении любых и всех возможных зримых отклонений. Мы превратились в страну политкорректных овец. Я понимаю, из-за своего мнения я подставляюсь под критику других и — что важнее — даже самого себя. С другой стороны, возможно, определение храбрости — это выстоять перед лицом самокритики. Но позвольте все же воспользоваться возможностью и повторно заявить, что я не поддерживаю издевательства над детьми в любой форме: физической, эмоциональной или сексуальной. Однако просто добавлю в качестве констатации факта, что в обществе неправильно понимают термин «педофилия». Он означает сексуальное влечение исключительно к детям допубертатного возраста. Интерес к подросткам — это гебефилия, а к лицам старше пятнадцати — эфебофилия. Проверьте сами.

Я решаю дождаться еще одного доказательства жестокого поведения моего соседа и только в этом случае действовать.

— ПОШЕЛ НА ХУЙ, ЕВРЕЙ! — кричит он.

Я беру ключи, выхожу из квартиры и стучу в дверь.

Открывает очень старый человек.

— А, это ты, — тихо говорит он.

— Простите, но я случайно услышал шум за стеной с вашей стороны. У вас там все в порядке? — говорю я, стараясь заглянуть мимо него в темноту квартиры. Я боюсь, что, возможно, кто-то издевается над этим престарелым евреем.

— Я тут один, — говорит он. — Я живу один. Я всегда жил один. Я старый человек, — добавляет он, как будто это относится к делу, как будто это не очевидно.

— Я слышал крики, кого-то называли жидом. Если вы один, то с кем вы говорили? Или кто говорил с вами, если это не вы кричали?

— Я говорил с тобой, — таинственно отвечает он.

— Во-первых, я не еврей, — говорю я машинально, защищаясь. — И, кроме того, когда вы или кто-то другой называли кого-то или вас жидом, меня у вас не было.

— Знаю, — говорит он. — Рад, что мы наконец смогли поговорить как цивилизованные люди.

— Совершенно не понимаю, о чем вы, — отвечаю я. — Мы никогда раньше не встречались. Более того, это мой первый визит в Сент-Огастин.

— Я стар и одинок, — снова констатирует он без всякой видимой причины.

И вдруг до меня доходит: ну, все ясно. Старику нужен друг. Как часто сам я оказывался в подобной ситуации? Для стариков должен быть какой-то психиатрический термин.

— Я стар и одинок, и у меня мало времени, — продолжает он. — Возможно, я впустую потратил свою жизнь в изоляции. В молодости у меня не хватало духу заговорить с девушками. Годы проходили, как и всегда проходят, как и всегда будут проходить. И вот я здесь, так и не познал женской любви, так и не завел друга. И вот ты здесь, во плоти, наконец-то. Тот, с кем я могу поговорить, с кем могу разделить свою жизнь и свои труды.

— Слушайте, — говорю я. — Я во Флориде совсем ненадолго, и у меня куча работы. Я понимаю и ценю ваше одиночество. Несомненно, я и сам на пути к старости, как и все мы, но, следовательно, у меня нет времени, мне надо писать.

— Ой, и о чем ты пишешь? — спрашивает он со странной и наглой улыбочкой на странном и однородно бледном лице.

— Я изучаю малоизвестный немой фильм, снятый в Сент-Огастине в 1914 году.

— «Очарование Флориды», — говорит он. И это не вопрос.

— Откуда вы знаете? — спрашиваю я.

— Я играл в нем мальчика. Инго Катберт. Я указан в титрах.

— Там нет мальчика, — говорю я, копаясь в памяти, чтобы убедиться. Конечно, я эксперт по этому фильму, пересматривал его несколько тысяч раз, даже в обратном порядке, — я иногда смотрю так фильмы, которые мне интересны. Это, конечно, позволяет увидеть фильм как формальную конструкцию, а не как историю, что очень похоже на разглядывание лица вверх ногами, когда представление о «носе», «глазах» et chetera не мешает воспринимать очертания. И, кроме того, я, как нас учат современные физики, верю, что направление времени иллюзорно, а причины и следствия — сказка, которую мы сами себе рассказываем. Правда в том, что у каждой истории есть бесконечное количество версий, первая — это простой, традиционный нарратив: происходит одно, а из-за этого происходит другое. Вторая версия — что события квантованные, обособленные, происходят независимо друг от друга, а значит, чтобы понять их в полной мере, можно и даже необходимо рассмотреть все возможные порядки этих событий. Конечно, великий киноинтеллектуал Рене Шовен исследовал это самое утверждение в самой простой форме в своем фильме Moutarde[17], который можно смотреть в обоих направлениях, а поворотный момент расположен в самой середине, в сцене с мужем Жераром и женой Клэр. В версии «от начала к концу» Клэр подает Жерару тарелку с сосисками. Он спрашивает, есть ли у них горчица, и Клэр отвечает: «Ой, прости, Жерар. Я ходила в магазин, но про горчицу забыла. Завтра куплю». «Ничего страшного, дорогая», — говорит он, и они целуются. В следующей сцене Клэр в магазине, с приятной улыбкой на лице, с любовью выбирает для мужа банку горчицы. В версии «от конца к началу» мы видим, как Клэр с любовью выбирает горчицу, а затем говорит мужу, что забыла ее купить. Нечестивая Клэр. Почему она не дает мужу горчицу? Конечно, все происходящее после (или до) этих двух сцен окрашено ореолом коварства или наоборот — доброты. Из-за того что фильм кончается (или начинается) смертью Клэр, при обратном просмотре она становится призраком, и это еще сильнее усложняет историю. Эксперимент Шовена, потрясший самые устои мира кино, в теории должен работать, если расположить сцены и в случайном порядке, рождая даже больше сложных и разнообразных интерпретаций этого квантованного мира. В любом случае (я сейчас перестану трепаться) все стоящие фильмы я смотрю именно так, а еще один раз — перевернув экран, чтобы не принимать за данность гравитацию в фильме. Ибо когда мы говорим о фигуральном человеческом притяжении, то часто забываем, что для истинного понимания человеческого состояния критически необходимо буквальное земное притяжение. Никто не защищен от его бремени, и в то же время мы должны быть благодарны за то, что оно не дает нам улететь в космос, чтобы взорваться в космическом вакууме, или что там происходит в космосе (я не ученый, хотя в Гарварде посещал дополнительные занятия по horror vacui[18]). По-настоящему великие и рефлексирующие персонажи в кино всегда помнят об этой дуальности, а обнаружить ее можно, только если смотреть, как они ходят вверх ногами — каждый шаг становится одновременно и молитвой, и божьей карой.

Старик смотрит на меня.

— Я незрим, — говорит он. — В «Очаровании». Потому что фильм снят с моей точки зрения. Режиссер экспериментировал с формой. В каждой сцене я стоял под камерой. Я был маленьким мальчиком с плоской головой, так что я подходил. Я есть в титрах. «Незримый мальчик — Инго Катберт».

— Конечно! — говорю я.

Внезапно фильм обретает смысл. Мальчик! Ну разумеется! Незримый мальчик! Рассказчик! Тот, кто видит сон. Это же все меняет! Как много новых вопросов сразу. Почему мальчик? Почему режиссер выбрал…

— Погодите. Сколько лет вам было в 1914-м?

— Шесть, — говорит он.

Почему режиссер выбрал шестилетку — мальчика, очевидно, еще не развитого сексуально, — чтобы тот видел сон, фантазию о взрослой женщине? Это кажется…

— Погодите. Вы родились в 1908-м?

— Тысяча девятьсот четырнадцатый был годом перемен, — говорит старик, не обращая внимания на мой вопрос. — Мы знали, что нам осталось всего три года до вступления в Первую мировую и что почти сразу же запланирована Вторая мировая. Уж что-что, а пунктуальность у немцев в крови. Поэтому…

— Как вы могли знать, что принесет будущее? — спрашиваю я.

— У нас были предсказатели, — говорит он. — Понимавшие квантованную природу времени. Физика только набирала силу, и каждый пытался запрыгнуть на подножку этого поезда. Художники, писатели, даже гадалки. Всё не то, чем кажется.

— Это я знаю, — сказал я. — Я сам это только что сказал! Вы читали мою книгу о «Горчице»?

— Я не то чтобы фуди.

— Я про фильм «Горчица».

— А, — говорит он. — Еще нет, но она лежит у меня на прикроватном столике.

— Правда?

— Конечно.

— Почему «конечно»? — спрашиваю я.

Он медлит, затем говорит немного поспешно:

— Просто давно интересуюсь кино. Как бы то ни было, речь о том, что мир менялся. Женщины ставили под сомнение свои социальные роли. Мужчинам предстояло умереть на далеких полях сражений. Искусство кино, хоть и вышло из младенческого возраста, несомненно, находилось в подростковом, в гебе-периоде — по-моему, это так называется.

— «Гебе»? Имеется в виду оскорбительное обозначение евреев?

— Нет, имеется в виду «гебефилия», — говорит он.

— А. Да. «Любовь к евреям»? Нет, не то. Но звучит знакомо. Не могу вспомнить.

— Это было время всевозможных исследований, время боли роста, время проверки пределов, установленных театром и литературой — отцом и матерью кинематографа соответственно.

— Вы синефил? — спрашиваю я, внезапно впечатленный этим усохшим и белым, как бумага, евреем (?).

— Если под синефилом ты подразумеваешь человека, который сексуально возбуждается при виде кино или кинопленки, то да.

— Я не это имел в виду. Я имел в виду человека, влюбленного в искусство кино.

— И это то…

— В платоническом смысле.

— А. И это тоже. Некоторые фильмы я люблю как друзей, некоторые — в более глубоком смысле.

Хотя сам я никогда не думал в таких выражениях, я понимаю, о чем он. И чувствую внезапное родство. Здесь должен добавить, что всегда испытывал к старикам резкое отвращение. Знаю, что это не социально приемлемое чувство, поэтому никому и не признавался. Так что теперь, сам уже приближаясь к старческому маразму, я обнаруживаю, что все больше отвращения испытываю к самому себе. Вместо того чтобы открыть в себе сочувствие к старикам, я ненавижу их и себя все сильнее и с тоской и завистью смотрю на молодежь — упругую кожей, острую умом, идеальную формами, дерзкую духом, татуированную руками, пирсингованную разными частями тела. Конечно, они мне кажутся тупыми и поверхностными — в своих бейсболках с плоскими козырьками и не сорванными ценниками, в своем невежестве в международных отношениях, в своей неспособности заметить меня или почувствовать ко мне сексуальное влечение, восхищаться мной. «Вы все тоже состаритесь и умрете», — бывало, орал я на компании подростков, которые обзывали меня «лысым», «бородатым», «лысачом», «бородачом», «лысой башкой» и «волосатой харей» с безопасного расстояния на парковке супермаркета. Иногда я кричал нечто подобное и подросткам, которые совершенно ничего мне не говорили. Не отвратительны мне лишь пожилые гениальные режиссеры среди нас. Годары, Мельвили, Ренеи. Хотя у меня и нет гомосексуальных наклонностей, к ним я все же ощущаю особый романтический интерес. Возможно, потому что для меня они воплощают собой «отцовскую фигуру», они божества, pater familias’ы[19], если угодно. Возможно, потому что хотел бы привлечь их внимание, чтобы они любили меня, восхищались мной так же, как я люблю их и восхищаюсь ими. Как этого достичь? Неплохо было бы написать монографию и растолковать их фильмы в таких контекстах, в каких раньше за всю историю кино никто их не растолковал. Возможно, я смог бы рассказать им об их же фильмах что-то такое, о чем они и сами не догадывались. Но этого не произошло, и, поскольку они умирают один за другим, вероятность, что произойдет, исчезающе мала. Я часто думаю, как несправедливо, что миловидные молодые женщины могут сблизиться со старыми, успешными, гениальными творцами лишь по той причине, что те не прочь их трахнуть. В то время как я потел и надрывался, пытаясь понять их творчество, пролить на них свет. Я в самом высоком, проникновенном смысле боготворил их — и ничего. Это верх сексизма. Почему они не могут меня полюбить? Почему отец не мог полюбить меня только за то, что я — это я? Всегда приходилось доказывать, что я чего-то стою. Того, что я милый и сексуальный, было недостаточно. А я, мне кажется, был как раз таким ребенком. Представьте себе священный синтез Брэндона Круза из «Ухаживания отца Эдди»[20] и Маим Бялик из «Блоссом»[21] — вот так я выглядел в детстве. Воплощение миловидности. Я знаю, это бестактно — воспевать любовь мальчика и мужчины, но у греков — величайшего поколения (прошу прощения у тех, кто сражался с нацистами) с самой большой концентрацией гениев на квадратный метр за всю историю — это было в порядке вещей. Чтобы внести ясность: я не оправдываю настолько неравную расстановку сил в отношениях и абсолютно уверен, что детей нужно защищать от хищников. Просто хочу сказать, что, если бы я в детстве заинтересовал Алена Рене, я был бы польщен. Очевидно, мой поезд уже давно ушел.

Тут безо всякой связи мне в голову приходит, что иногда я воображаю, будто весь целиком твердый. Ни костей, ни крови. Ни органов. Возможно, из резины, с металлическим скелетом. Это было бы идеальное строение для человека. Никаких тебе больше беспокойств о болезни почек, потому что почки резиновые, а резина не подвержена почечным заболеваниям. Я гуглил. А когда у меня проблемы с зубами, я думаю о том, насколько легче была бы жизнь, будь у людей клювы — в смысле вместо зубов, а не вдобавок к зубам, как у Гегеля и Шлегеля. Клювы вдобавок к зубам, очевидно, никаких проблем не решат.

Я возвращаюсь к предыдущей цепочке мыслей: как бы то ни было, старик передо мной — это все еще старик, и давайте признаем, он не Алан Рене. Если я и западу на старика, он должен быть подлинным гением, поэтом, художником. В молодости таким стариком мечтал стать в будущем я сам, да и теперь мечтаю, только до будущего осталось не так много времени. Но сейчас я просто воспеватель гениев, апологет тех великих мужчин, что являются антисемитами и расистами, гениальных художников, издевавшихся над женщинами. По моему непопулярному мнению, мы должны прощать гениям их причуды. У художников должна быть свобода выражать и исследовать темнейшие закоулки своего подсознания. Как Персефона провела полгода в подземном мире, так и они погружаются вглубь себя (а иногда и вглубь молодых женщин!), чтобы вернуться к нам с плодами, в которых мы так нуждаемся. Гранат — символ жизни, смерти, королевской крови, плодородия, Христовых страданий, мужской силы и много чего еще — этот фрукт, конечно же, ассоциируется с Персефоной. Он навсегда, хотя и с перерывами, приковывает ее к подземному миру. Разве мы презираем ее за это? Нет, мы воспеваем ее, ведь, выходя из-под земли, с собой она приносит весну. Если мы ждем обновления, то поле порою следует держать под паром. А если мы надеемся на озарения, то гений порою должен быть и расистом. История щедро усеяна гениями, которые презирали евреев, угнетали черных и объективировали женщин. И что теперь — закопать их труды? Ответ — категорическое «нет», мы так не поступим. Все мы люди. Все мы несовершенны. Предубеждения вживлены в наши гены эволюцией. Нам необходимо знать, что этот Тигр — опасное животное. Нам ни к чему знать, что не все тигры опасны. Распознавание личностей отдельных тигров не помогает нам выжить. Безусловно, такая способность сделает нас просвещеннее и позволит дружить с некоторыми тиграми, и я обеими руками за. Я восхищаюсь этой идей, но мы должны помнить, что нами управляет родовой инстинкт и в основе своей это инстинкт выживания. Примите это как данность; можете скорбеть, осуждать, бороться, но просто признайте, что это человеческая черта, и имейте терпение. Имейте сострадание. Спасибо вам и спокойной ночи. Эту импровизированную речь я дал в копировальной комнате Бейтс-колледжа и получил в ответ кучу едких замечаний, когда был приглашенным критиком на кафедре кинематографа, где моей работой было сидеть во время просмотра студенческих работ на заднем ряду, нетерпеливо постукивать ручкой по странице блокнота и вздыхать.

Старик смотрит на меня. Не помню точно, сколько мы уже стоим в дверях. Пытаюсь сообразить: когда мы начали, было еще светло? Потому что сейчас уже темно. Не помню. Возможно, было светло. Одно очевидно: сегодня точно был момент, когда за окнами было светло. В этом я почти уверен.

— Ну так вот, — говорю я.

Он спрашивает, не хочу ли я войти. Снова говорит, что всю жизнь провел в изоляции, мучаясь из-за своей социофобии, и теперь, в столь позднюю пору своей жизни, решил изменить подход. Теперь он осознаёт, что его фобии помешали ему получать joie de vivre[22]. Он так и не познал объятий женщины, так и не выпил пива с приятелем, так и не посмотрел футбол с приятелем, так и не завел приятеля, так и не поиграл с приятелем в бильярд. Честно говоря, признаётся он с некоторым смущением, сегодня он вообще впервые произнес вслух слово «приятель». И оно ему понравилось, говорит он. Дружелюбное, объясняет он. У него приятный нос, как говорят о вине с приятным носом.

Я отвечаю, что занят.

Он грустно кивает.

Затем я думаю: будь добрее; он же старик. Затем я думаю: но не слишком добрым; не хочу, чтобы он решил, будто теперь каждый раз, когда мы где-нибудь столкнемся, я тут же заведу с ним долгий разговор. Затем я думаю: когда-нибудь и я буду стар — что, если никто не захочет со мной поговорить? Затем я думаю: о нет, карма: что, если я сейчас не буду добрым и со мной случится что-то плохое? Затем я думаю о том фильме, где Мег Райан превращается в старика. Не то чтобы я верил в такую магическую ерунду, но в фильме есть пара интересных идей. И не то чтобы сейчас Мег Райан даже с натяжкой можно назвать старой, но хочешь не хочешь, а вспомнишь, что когда-то она была простой девчонкой и что мы, общество, продолжаем обменивать старые ролевые модели на новые. Затем я думаю: когда-то этот старик был молодым — как и Мег Райан. Но теперь никто этого не видит. Мы застряли в настоящем. Старик стар. Молодежь молода. Подросток подрастает. Мы не способны увидеть в жизни путешествие. Там, где мы сейчас, — не там, где мы начинали. И совсем не туда мы направляемся. Предельно важно увидеть в этом старике не просто напоминание о моей смертности, но личность, человека, который мог прожить — а возможно, и все еще проживает — потрясающую жизнь с потрясающим опытом.

— У меня дела, — говорю я.

— Хорошо. Я всё ждал, когда же ты заговоришь. Ты так долго молча на меня пялишься, это странно.

— Я впал в состояние фуги, — защищаюсь я. Затем я думаю: фильм назывался «Поцелуй на память». Затем я думаю: нет, какой-то другой.

— Я завидую вам, молодым, вашим состояниям фуги и резиновым браслетам. Вашим глазелям.

— Чему?

— Глазелям. У вас еще нет глазелей?

— Я не понимаю смысл фразы.

— Иногда я бегу впереди поезда. Видишь ли, мне иногда снится всякое.

О господи, думаю я.

— Зачем ты это сказал? — спрашивает он.

— Что?

— «О господи».

— Я это вслух сказал? Я думал, я это подумал.

— Если быть точным: ты одновременно и подумал, и сказал вслух.

Ах ты ж коварный ублюдок, думаю (говорю?) я. Мне лучше свалить.

Собираюсь развернуться, вообще-то уже в процессе. Я буквально разворачиваюсь, но почему-то очень медленно, как будто в слоу-мо, почему-то очень-очень медленно, и вдруг кое-что замечаю. Он массирует виски, и до меня доходит, что на лице у него грим. На стертых висках под гримом проглядывает темная кожа. Я вдруг начинаю подозревать, что, возможно, он афроамериканец в гриме европеоидного американца, более известном как «белое лицо», или «бледное лицо», или «лицо беляшом», или «трэш-визаж», или «клоунский грим».

— Вы афроамериканец? — спрашиваю я.

— Нет! — кричит он и хлопает дверью.

Но я думаю, афроамериканец. И теперь хочу узнать его получше. Хочу узнать его получше больше всего на свете. Я ломлюсь в дверь.

— Я хочу в гости, — говорю я. — Я передумал. Ау-у-у?

— Пошел вон, жид, — орет он.

— Я не еврей, — объясняю я двери между нами.

Нет ответа. Он мне не верит. Говорят, люди видят себя, только когда смотрят на других. Возможно, он предполагает, будто я отрицаю свою этническую принадлежность, потому что сам отрицает свою. Но я не еврей. Правда. Я готов составить и показать ему слайд-шоу о людях, которые выглядят как евреи, но евреями не являются. Там будет Ринго Старр. Ринго Старр не еврей, хотя у него выдающийся нос. До меня вдруг доходит, что его имя очень похоже на имя Инго. Разница в одну букву «Р», а это ведь еще и первая буква моей фамилии. Р + Инго = Ринго. Я представляю себе эту надпись внутри сердечка на дереве. Все это я объясняю ему через дверь.

— Р плюс Инго равно Ринго, — повторяю я. Меня почему-то не покидает ощущение почти космической важности происходящего. Возможно, в результате нашей дружбы на небосводе загорится новая звезда. Я продолжаю объяснять, что фамилия Ринго — Старр, и именно поэтому предполагаю, что наше общение может зажечь новую звезду.

Черт. Нужно было соглашаться сразу, как только он предложил зайти в гости. Когда у меня был шанс. О чем я только думал? Даже будь он белым, я мог бы просто потрафить — это малая цена за его расположение, за то, чтобы расспросить о съемках в «Очаровании». Иногда я и сам не знаю, о чем думаю, и почему, или даже когда. Мои мысли летят со скоростью тысяча миль в час, бешено перескакивая с темы на тему. Нужно работать над собой, научиться укрощать мой обезьяний разум, как его называют буддисты, хотя обезьянность — это побочный продукт моего интеллекта. Но именно этот самый интеллект превращает меня в обезьяну на привязи, в посмешище внутри этой вечной космической шутки богов.

— Уходи, — говорит он.

Глава 6

Пока что я сдаюсь. Вернувшись в свою квартиру, понимаю, что не могу сосредоточиться на работе. Пишу стихотворение в свой блог «Стихи и курьезы»:

Дома.

Наконец-то дома.

Внезапно дома.

Никогда дома.

Всегда дома.

Без дома.

Иду домой.

Прощай, дом.

Разбитый дом.

Покидая дом.

Ох, Дом, куда же ты ушел?

О, Хомо.

О.

Заключение: Дом — слово большой внутренней силы.

Исследовать: так ли это на других языках? Существует ли язык, в котором нет слова «дом»? Как мыслят люди, живущие внутри такой культуры? И что они отвечают на вопрос «Где ты живешь»? Перечитать Уорфа! Это может быть важно!

В течение нескольких часов я смотрю на экран, постоянно обновляя страницу, жду, когда появятся комментарии. Не появляются.

Снова стучусь в его дверь с готовым планом разговора в голове. Дверь открывается. В этот раз он без грима, и я вижу древнего афроамериканца. О, сколькому я могу у него научиться, и это только начало[23]. Но он выглядит странно и отстраненно, а без грима — еще страннее и отстраненнее, чем в прошлый раз. Я пытаюсь дать ему понять, что пришел с миром. О, сколько всего удивительного видели его афроамериканские глаза. Где он только не бывал за свою долгую и безжалостно афроамериканскую жизнь. Он родился в 1908 году. Возможно, его родители даже были рабами. Бабушка с дедушкой уж точно. Он — хрупкий сгорбленный гигант. На ногах у него новые бежевые ортопедические найки — они сегодня в моде. «Эйр» Гарри Маршалла. Ради таких кроссовок здесь, во Флориде, некоторые старики убивали других стариков.

— Я пришел с миром, — объясняю я.

Он молчит. Возможно, не расслышал.

— Я пришел с миром, — повторяю я, в этот раз погромче.

Он показывает свои десны в улыбке.

— Нельзя ли пригласить вас на чашку чая? — говорю я.

Нет ответа.

— Я написал монографию об Уильяме Гривзе. Великом авангардном афроамериканском режиссере.

Я хватаюсь за соломинки. То, что он с подозрением относится ко всем белым людям, нечестно по отношению ко мне. Я понимаю причину его недоверия — и тем не менее. Я не такой, как говорят дети, и я очень стараюсь.

— Моя девушка — афроамериканка, — говорю я в закрывающуюся дверь.

Я провожу часы у своего дверного глазка. Это ненормально. Он никогда не выходит из квартиры. Я задумываю и отметаю один план за другим. Можно ли попросить у вас ингредиент для пирога? Я собираюсь в продуктовый, вам что-нибудь нужно? Вы знаете хорошего парикмахера? В какой там день у нас мусор выносят? Вы не чувствуете запах?

Затем дверь открывается. Он выглядывает в коридор, смотрит прямо на мою дверь. Он меня избегает? Это уже почти жестоко. Но я не выдаю себя, наблюдаю. Не хочу выглядывать, пока он не отойдет подальше, пока не закроет дверь и тогда уже не сможет вернуться в квартиру, если вдруг появлюсь я. Он выходит, закрывает дверь. И я делаю то же самое.

— Ой, здрасьте, — говорю я. — Я Б. Мы встречались. Когда вы были в костюме. Даже поболтали.

Он не отвечает.

— Я еще встречаюсь с афроамериканкой. Возможно, вы меня помните.

Он медленно плетется к лестнице в своих похожих на лодки бежевых ортопедических кроссовках.

— Короче говоря, я тут подумал, раз мы соседи, можно обменяться ключами. На всякий случай.

Тут я пугаюсь, что для такого предложения еще слишком рано. Пытаюсь сдать назад.

— Или просто чай. Не в смысле «обменяться чаем», а в смысле «вместе выпить чаю».

Ничего.

Затем происходит нечто невероятное. Он падает с лестницы. Падение жесткое, словно его толкнули, и я беспокоюсь, что кто-то подумает, будто его действительно толкнули, и затем подумает, что это был я. Чего я не делал и никогда бы не сделал. Никогда. Я даю деру обратно в квартиру и захлопываю дверь, жду другого жильца, встревоженного звуком падения и стонами, который придет оказать старику первую помощь. Я появлюсь вторым. Это будет мое алиби. Затем понимаю, что все остальные жильцы в этом здании или глухие, или слепые, или все сразу. По удачному стечению обстоятельств в этот самый момент в здание заходит грустный мужчина без машины (глухой).

— Я отвезу его в больницу! — кричу я от самой двери. — У меня есть машина!

Он, конечно же, меня не слышит и продолжает тащить Инго в сторону, видимо, автобусной остановки. Я сбегаю вниз по лестнице и грубо тормошу соседа за руку, чтобы привлечь его внимание. Он смотрит на меня.

— Я отвезу его в больницу. У меня есть машина, — произношу я одними губами (с помощью своей усовершенствованной техники дыхания через нос). Он кивает. Я беспокоюсь, что этот безмашинный печальный человек в будущем попросит куда-нибудь его подвезти, поскольку теперь в курсе насчет моего машинного статуса, но это мой момент — и я должен его поймать, как учит нас Сол Беллоу (еврейский и великолепный!) в книге «Слови момент».

По дороге в больницу я снова пробую поговорить.

— Я Б., — говорю я. — Возможно, вы помните, как мы разговаривали.

Я объясняю, что Б. — это инициал моего имени, который я использую как на работе, так и в личной жизни, чтобы мой гендер не мешал воспринимать мои киноисследования многочисленным читателям, равно как и людям в моей личной жизни.

Он молчит.

— Я вас не толкал. — Я чуть ли не перехожу на визг. На случай, если у него есть сомнения на это счет.

Я хочу, чтобы он знал.

— Я встречаюсь с афроамериканкой, — визжу я во весь голос. Это он тоже должен знать.

Он бросает на меня взгляд, затем смотрит перед собой и говорит:

— И пошел он оттуда в Вефиль. Когда он шел дорогою, малые дети вышли из города и насмехались над ним и говорили ему: иди, плешивый! иди, плешивый! Он оглянулся и увидел их и проклял их именем ГОСПОДНИМ. И вышли две медведицы из леса и растерзали из них сорок два ребенка. 2 Цар. 2: 23-24.

— Господи. Это Библия? — говорю я. — Господи. Что за черт?

Пытаюсь понять, не насмехается ли он над моей лысой головой. Или угрожает натравить медведиц.

За стойкой я смотрю, как он заполняет анкету. Ему сто девятнадцать лет! Он же говорил сто шестнадцать, не? Неважно, в обоих возрастах падение с лестницы — обычное дело, и нет тут ничьей вины, моей-то уж точно. Я его не толкал. Воистину чудо, что он в своем возрасте еще может ходить. Это невероятно, и он должен быть благодарен, что я его спас, а не искать виноватых.

Пока он отвлекся в поисках своей карточки медицинского страхования, я вписал себя как контакт на экстренный случай. Дежурный спросил, не сын ли я ему. Мне это польстило. Я реабилитирован. Вы подождите, когда я расскажу об этом своей девушке.

— Нет, — говорю я. — Просто друг.

Не то чтобы межрасовая дружба мало значила.

По дороге домой в машине Инго стал подозрительно разговорчив. Возможно, из-за болеутоляющих. Возможно, из-за того, что я спас ему жизнь, но в любом случае я счастлив наконец стать его другом. Я, будущий Франц Боас среди любителей, всегда считал культурную антропологию своей страстью, и здесь целый кладезь истории сам идет мне в руки. Я включаю (с разрешения Инго) свой катушечный магнитофон «Награ II» 1953 года производства, сам по себе исторический объект.

— 4 ноября 2019 года. Я в Сент-Огастине, штат Флорида, вместе с Инго Катбертом, афроамериканским джентльменом. Когда вы родились, мистер Катберт?

— Я родился в 1900 году.

— Значит, вам 119 лет, — говорю я.

— Да, сэр.

— Мне казалось, вы говорили 1908-й?

— Тысяча девятисотый.

— Хорошо. Какие ваши самые ранние воспоминания?

— Из прошлого или из будущего? — спрашивает он.

— В каком смысле «из будущего»?

— Ну, память работает в обе стороны.

— В обе стороны?

— Да. Перепоминать будущее — это примерно то же самое, что перепоминать прошлое; чем сильнее ты удаляешься от него, тем оно туманнее. В любом направлении.

Вот тут я на перепутье. Готов ли я потакать его безумию или лучше направить его в сторону более разумной дискуссии? Надо сказать, что как исследователь фабулизма я, по крайней мере сейчас, заинтригован воспоминаниями Инго о будущем. И, конечно, мимо меня не прошло, что его манера речи снова изменилась. Помимо прочего, я изучал еще и манеры речи с Роджером К. Муром в Шеффилдском университете, пока писал монографию «Манеры речи, от ворчания до бурчания, от запинок до заминок, от нуканья до сюсюканья, от монотонности до возбужденности».

А, и еще «от шамканья до чавканья».

— Вы не могли бы привести пример того, что вы помните, но оно еще не произошло?

— В будущем все только и говорят о брейнио. Это для примера, если тебе так уж хочется знать.

— Брейнио?

— Ага.

— А можно поподробнее?

— Попо-что?

— Что такое брейнио?

— Брейнио повсюду, куда ни глянь. Брейнио. Брейнио.

— Да, но что это?

— Брейнио. Это как радио или телевизор, только у человека в мозгу.

— А, типа передачи транслируются прямо в голову?

— Все только и говорят о брейнио.

— В будущем.

— Ага.

— У вас в будущем тоже будет брейнио в голове? — спрашиваю я.

— Нет. Когда брейнио изобретут, я уже умру.

— А.

— Мне ж сто двадцать девять лет. Ты совсем уже ку-ку, на хрен?

— Да. Точно. Значит, вы помните то, что произойдет после вашей смерти?

— Не очень много и не очень хорошо. Это называется брейнио. Все ток и говорят, что о брейнио.

— Понятно. Что еще вы помните из будущего? — спрашиваю я.

— Машины будущего.

— Как они выглядят?

— Серебряные. Все ток и говорят об энтих самых серебряных машинах. Серебряные машины то, серебряные машины се.

— И что о них говорят?

— Я се купил машину будущего, такие дела. Слушь, она серебряная. Остальное малец расплывчато. Потому что это будущее.

— У этих машин будущего есть какие-то необычные характеристики?

— Они летают. Еще могут плавать, если захочешь.

Внезапно мне начинает казаться, что эта серия вопросов ни к чему не приведет, поэтому я сдаю назад.

— А почему бы нам теперь не поговорить немного о прошлом?

— А почему бы, собсно, и да.

— Хорошо, отлично. Вы до сих пор работаете, Инго?

— На пенсии.

— И где вы работали?

— Был уборщиком в школе для слепых, глухих и немых здесь, в Сент-Огастине.

— Когда вы начали там работать?

— Шесть утра. Кажный день. И в дождь, и в зной.

— Нет, я имел в виду год.

— Ох. Господи. Кажись, тысяча девятьсот двадцатый. Или навроде того.

— И вы работали там всю жизнь?

— До 1995-го.

— Это семьдесят пять лет.

— Я не считал.

— Я посчитал, — говорю я.

— Как скажешь.

— Серьезно.

— Поверю тебе на слово.

— Точно семьдесят пять.

— Ладно.

— Хотите, посчитаю на калькуляторе?

— Я забыл глазели на лестнице, когда упал.

— Вам нравилась работа?

— А то. Добрые люди. Хорошо ко мне относились.

— Хорошо. Это хорошо.

— Мне по душе быть со слепыми и глухими.

— Почему?

— Сложно объяснить.

— Может, попытаетесь?

— Мне по душе глухие и слепые, потому что они не пользуются глазами и ушами, чтоб судить других.

— Понимаю.

— Хотя, должен сказать, слепые судят тебя по голосу, а глухие — по виду. Слепоглухие в этом плане лучше всех, но половинчатые все равно лучше тех, кто может видеть и слышать. Лучше полноценных. С этими мне совсем неловко.

— Значит, вы застенчивый?

— Что это значит? За какими стенами?

— Вы боитесь, что люди будут вас судить?

— Не люблю, когда судят. Только Бог судья.

— А кто любит?

— Кто любит что?

— Я просто соглашаюсь с вами насчет того, что неприятно, когда тебя судят.

— Вижу.

— Вы когда-нибудь были женаты? У вас есть дети?

— Нет. Я занятой был. И в любом случае девки никогда на меня особо не зарились. Я их не виню. Не понять, почему одни люди нравятся другим. Одни говорят, это химикаты, что люди ведутся на запахи из-за химикатов. Но я не знаю. Сам никаких химикатов никогда не чуял, но, бывало, девки мне нравились. Так что не знаю.

— Вы пробовали пригласить кого-нибудь на свидание?

— Нет. Я знал, что они не хотели. Их взгляд говорил: пожалуйста, не приглашай. Это те, которые не слепые. Слепые говорят ушами. И когда я видел такой взгляд или уши, просто проходил мимо. Но это не значит, что они мне не нравились. Это было тайной. И про себя я о них думаю. Придумываю о них истории.

— Вы пишете рассказы?

— Не совсем.

— В каком смысле «не совсем»?

— Ну, истории я придумываю, но только для себя. Они составляют мне компанию. Мне бывает одиноко. Часто. У меня есть телевизор и ТВ-программа, но иногда я придумываю истории для себя одного. Жаль, что брейнио еще не изобрели. Когда изобретут, я уж помру. Знаешь, как работает брейнио?

— Эм-м, нет. Я впервые о нем услышал несколько минут назад, — говорю я.

— Брейнио попадает в мозг человека с помощью невидимых лучей или навроде того.

— Как радиоволны?

— Вроде так, хоть я и не учет-ный. И эти невидимые лучи — они рассказывают тебе историю, которую можно смотреть прямо в мозге. Но это не как телевизор, где всего одна история и ее смотрят все. Брейнио смешивается с твоими собственными идеями, и история, которую ты смотришь, ее как бы вы вместе с брейнио создаете.

— Индивидуальная история.

— Это что такое?

— Ну, сделанная вами вместе.

— Я так и сказал. И ты в ней тоже есть. Я уже говорил? Можно быть внутри истории. Если хочешь.

— Похоже, это потрясающее изобретение. И ни капельки не жуткое, — говорю я.

— Ага. Хотел бы я дожить до изобретения брейнио.

— Вы бы хотели быть героем собственных историй в брейнио?

— Нет. Я не очень люблю смотреть на себя.

— Даже в брейнио?

— Думаю, даже там.

— Но в брейнио можно стать кем угодно.

— Ага. Но тогда это буду не я.

— Логично.

— Но хотел бы я быть еще жив, когда изобретут брейнио. Тогда было бы гораздо быстрее и легче.

— Быстрее и легче, чем что?

— Чем история, которую я придумываю сейчас. Брейнио создает истории быстро. Все в будущем говорят, что брейнио быстрый, — отвечает Инго.

— А вы можете рассказать, что за историю придумываете?

Он замолкает и таращится на меня так же, как вчера. Я жду.

Он хочет ответить? Кажется, да. Он облизывает губы, словно собирается заговорить, но продолжает смотреть.

— Я не могу рассказать.

Я безутешен.

— Может быть, я смогу показать, — говорит он.

— Значит, вы художник? Покажете мне свои картины?

— Иногда я рисую. И строю. И еще занимаюсь всякими ремеслами. Шью. И еще всякими ремеслами, если необходимо.

— Потрясающе! Я бы с радостью посмотрел ваши работы! Они выставляются в галерее или…

— В квартире. Я покажу на проекторе.

— Это фильм?

— Да, я снимаю анимационный фильм.

Даже не верится: дряхлый, эксцентричный, скорее всего сумасшедший афроамериканский кинорежиссер-затворник. Искусство аутсайдеров, несомненно. Я наткнулся на что-то грандиозное. В голове пляшут мысли о Дарджере[24]. Время для вопроса на шестьдесят четыре тысячи долларов:

— Сколько людей видели ваш фильм?

— В смысле?

— Вы уже показывали кому-нибудь свой фильм?

Пожалуйста, скажи «нет».

— Он не для других. Он только для меня. Больше никто его не видел, — говорит он.

Как я мог наткнуться на такое? Неважно, насколько неказист и неумел его фильм, неважно, как больно его смотреть, я обращу эту историю в антропологическое золото. Она будет кормить меня до конца жизни. Наконец-то я раздвину стыдливые ножки «Кайе дю синема».

Глава 7

Дома я помогаю Инго дойти до квартиры (слава богу, просто растяжение!). Его жилье — зеркальное отражение моего: темное, захламленное и до потолка загроможденное ящиками. Он барахольщик! Лучше и быть не может! На каждом ящике дата, и все они уходят на несколько десятилетий назад, с надписями вроде «Здания», «Старики», «Грозовые тучи» и «Незримые». Потрясающе! Кто такой Инго Катберт? На что же я наткнулся?

— Много ящиков, — говорю я в надежде, что он объяснит.

Не объясняет. Я пытаюсь зайти с другой стороны.

— Так а что в ящиках-то?

Он не поддается. Я пробую еще раз.

— Можно я загляну в ящики?

— И возьмите ковчег ГОСПОДЕНЬ, и поставьте его на колесницу, а золотые вещи, которые принесете Ему в жертву повинности, положите в ящик сбоку его; и отпустите его, и пусть пойдет; и смотрите, если он пойдет к пределам своим, к Вефсамису, то он великое сие зло сделал нам; если же нет, то мы будем знать, что не его рука поразила нас, а сделалось это с нами случайно. И сделали они так: и взяли двух первородивших коров и впрягли их в колесницу, а телят их удержали дома; и поставили ковчег ГОСПОДА на колесницу и ящик с золотыми мышами и изваяниями наростов. И пошли коровы прямо на дорогу к Вефсамису; одною дорогою шли, шли и мычали, но не уклонялись ни направо, ни налево; владетели же Филистимские следовали за ними до пределов Вефсамиса. Жители Вефсамиса жали тогда пшеницу в долине, и, взглянув, увидели ковчег ГОСПОДЕНЬ, и обрадовались, что увидели его. Колесница же пришла на поле Иисуса Вефсамитянина и остановилась там; и был тут большой камень, и раскололи колесницу на дрова, а коров принесли во всесожжение ГОСПОДУ. Левиты сняли ковчег ГОСПОДА и ящик, бывший при нем, в котором были золотые вещи, и поставили на большом том камне; жители же Вефсамиса принесли в тот день всесожжения и закололи жертвы ГОСПОДУ. 1 Цар., 6: 8-15, — говорит он.

— Это значит «да»?

Он смотрит на меня своими воспаленными, древними глазами.

— Хорошо. Может, в другой раз. Мне просто любопытно, вот и всё. Вы — загадка, Инго Кадберт. Вы — загадка.

— Катберт.

— А я что сказал?

— Кадберт.

— А как надо?

— Катберт.

— Понял, «кат» плюс «берт». Понял.

Я иду к выходу и краем глаза кое-что замечаю в смежной комнате. Изысканно сделанная миниатюра: городская улица, забитая маленькими куклами. Что важнее, я узнаю в ней свой район. Пересечение Западной 44-й и 10-й. Вот «Данкин Донатс». Вот бухгалтерская фирма «Эйч энд Ар Блок». Невероятно. У меня перехватывает дыхание. Инго хромает к двери спальни и захлопывает ее.

— Можно заглянуть? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня своими древними, слезящимися, старыми, воспаленными глазами.

— Тогда, может, в другой раз, — говорю я и ухожу.

У себя в квартире я проверяю «Стихи и курьезы». Без комментариев. Затем, чтобы убедить старика, пытаюсь нагуглить цитаты из Библии, в которых черный человек позволяет белому посмотреть на миниатюрный город. Улов небогат. В Евангелии от Луки нахожу цитату о том, что нужно давать тому, кто просит, но это слишком размыто (не говоря уже о том, что у Луки самое слащавое Евангелие из всех). Предпочтительно, чтобы стих звучал как-то так: «Покажи труды свои тем, кто хочет узреть их, так велит Господь». Но в Библии нет ничего даже близко похожего. А еще говорят, в Библии есть ответы на все вопросы. Я звоню своему другу Окки Маррокко, библеисту из Стэнфорда, но он не берет трубку. Я оставляю сообщение, хотя без особой надежды, ведь мы с Окки уже много лет не общаемся, с тех пор как я ему сказал, что Библия — это барахло, магическое мышление от примитивных пустынных кочевников. Как атеист, я обязан говорить такое людям.

Я громко стучусь в дверь Инго. Когда он открывает, предлагаю сходить за него в магазин за покупками, раз ему теперь сложно передвигаться. Он вздыхает, кивает, и я вхожу. Дверь в спальню до сих пор закрыта.

— Вы обдумали мою просьбу? — спрашиваю я.

Инго не отвечает, но хромает к блокноту, лежащему на захламленном кухонном столе, и начинает писать. Я оглядываю комнату, надеясь на новое открытие. Ящики. Возможно, сотни ящиков, может быть, тысячи, вероятно, миллионы — все с надписями: «Автомобили», «Пожарные», «Погода», «Аборигены», «Кондитерские», «Деревья (пальма, ель)»…

Инго возвращается со списком: «Цельное молоко, целый цыпленок, цельнозерновой хлеб, градусник со шкалой Цельсия, персиковые половинки (в сиропе), половник, Пол Уокер в фильме „Подстава“, черная нить, черный перец, кетчуп, растительный клей, морковь, халва, арахисовое масло (без комочков), 150 пачек рамена (в ассортименте), 50 банок „Тунца Нилона“ (с улучшенной текстурой), 80 банок куриной лапши „Нимби“, 10 фунтов яичного порошка „Болтон“, 5 фунтов сухого молока „Фриппс“, 1 фунт порошка „Прохнов“ (тальк), тысяча коробок (пустых)».

Я киваю.

— А что бы вы сказали о той уменьшенной копии нью-йоркской улицы у вас в спальне? Ну, если бы у вас спросили? — спрашиваю я.

Он молчит.

— Я бы потому спросил, — говорю я, — если бы стал спрашивать, что выглядит она очень знакомой, и вам бы это могло показаться забавным. Ха-ха. На самом деле, прежде чем вы столь грубо захлопнули дверь, беглым взглядом я успел заметить, что ваша миниатюра выглядела точь-в-точь как улица, где я живу прямо сейчас. Ну, в смысле не прямо сейчас, потому что прямо сейчас я живу по соседству, но на той улице находится квартира, где я живу, когда не живу тут, то есть где обычно живу. Потому и спрашиваю. Отсюда и мое любопытство, так сказать, если хотите знать. Совпадение или нет, но я могу быть полезен вам в плане уточнения деталей. Кроме того, мне немного любопытно, почему вы построили именно эту миниатюру. Поэтому… я спрашиваю… вас… об… этом… сейчас.

После затянувшейся паузы с тем, что я могу охарактеризовать только как шумное дыхание через ноздри с присвистом, Инго заговорил:

— Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы. Посему что вы сказали в темноте, то услышится во свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях. Лука, 12: 2, 3.

Вообще-то именно что-то такое я и искал в Библии совсем недавно. И все это время цитата была прямо там, в слащавом Евангелии от Луки. Но Инго добрался до нее раньше и использовал против меня. Черт бы его побрал.

По пути в супермаркет я развлекаюсь тем, что перебираю в голове все возможные варианты конфликтов, доступные в киноискусстве:

Мужчина против мужчины (женщины, небинарной личности, ребенка)

Мужчина против себя самого

Мужчина против природы

Мужчина против общества

Мужчина против машины

Мужчина против сверхъестественного

Мужчина против Бог(а/ини)

Мужчина против двух мужчин (и et chetera)

Мужчина против Всего

Мужчина против Ничего

Мужчина против Кое-Чего

Мужчина против Болезни

Мужчина (больной) против здорового человека любого гендера

Мужчина против идиотизма

Мужчина против памяти (Память — своего рода карта, только нарисованная от руки, незавершенная и полная ошибок. Она дает понять, что место существует, но нельзя верить, что она покажет туда дорогу. Чтобы найти дорогу, нужен компьютер. Компьютер точен. Компьютер не считает, что твоя мать важнее кресла, или что пространство, которое не твоя мать, важнее, чем пространство, которое твоя мать, или стакан воды, или стол, или солнечный свет, льющийся сквозь окно, или бархатные занавески, или любовь твоей матери к ее отцу, или крыльцо, или трещины на крыльце. Вот поэтому мужчина должен бороться с памятью.)

Мужчина против компьютера

Мужчина против времени

Мужчина против судьбы

Мужчина против маркетинга

Мужчина против клона

Эм-м…

Мужчина против запаха

Эм-м…

Мужчина против отсутствия запаха

Эм-м…

Мужчина против какого-нибудь запаха

Эм-м…

Уверен, что есть и другие, но я слишком занят. Супермаркет «Винн-Дикси» большой, как футбольное поле, и я имею в виду футбольное поле кингсайз, не квинсайз. Шагая по овощному отделу, разглядывая морковь, я снова мыслями возвращаюсь к миниатюрной реконструкции моего района. Я не из тех, кто верит в судьбу. Но как мой мир оказался в квартире у пожилого афроамериканского джентльмена? Я выбираю пакет моркови. Кажется, я наткнулся на что-то опасное, возможно, потустороннее. Я, открытый атеист, стоящий за разум и главенство закона, не из тех, кто принимает на веру истории о незримых духовных сферах, но здесь явно что-то неладно. Кто такой Инго Катберт? Я нахожу полки с растительным клеем. Так много вариантов! Мне стоит беспокоиться из-за того, что «Нилон» также производит растительный клей? Его фамилия Катберт или Кадберт? В любом случае он почти наверняка высокий пожилой афроамериканский джентльмен. Если только это тоже не грим. Растительный клей «Шэнди-Эко» выглядит неплохо. Ох, как же много он, должно быть, повидал. Сотрудничество с ним пойдет мне на пользу. Мои привилегии — мой приют, а Инго — это топор, который поможет прорубить выход из этого приюта привилегий. Халву так сложно найти. Мне нужно потренироваться, чтобы смотреть на него с благоговением, с каким я смотрел бы на кого-нибудь из своих старых белых героев. Халва в алфавитном указателе проходит как «калва» (пришлось обратиться к сотруднику). Воображу, что он Годар, великий французский режиссер и талантливый антисемит, постараюсь увидеть в нем ту частичку Годара, которая гениальная, а не которая талантливый антисемит. Думаю, это сработает. Именно так я бы поступил и с самим Годаром. Оказывается, без комочков — это не то же самое, что однородная.

— Это южане придумали, — объясняет второй сотрудник магазина.

Возвращаясь обратно, я чувствую, что одержим следующим кинематографическим затруднением: эффективно передавать зрителям запахи — задача для кино почти невыполнимая. И тем не менее фильм для слепых и глухих людей должен почти целиком состоять из запахов. Как этого добиться? Надо будет спросить у моего друга Ромео Киноа, он носовой художник. Или вот еще: можно ли унюхать будущее. «Второй запах» — вот как бы я это назвал, если бы правительство наняло меня придумывать названия. Мои мысли сверкают, как молнии. Это знак, что меня наконец-то хоть что-то пробрало. Пока Инго разбирает продукты, я пытаюсь попасться ему на глаза. Его старые слезящиеся воспаленные глаза стекленеют. Он что, сейчас заплачет? Возможно, дело в том, что раньше на него за всю жизнь не смотрели так, словно он анти-антисемитствующий Годар. Думаю, не смотрели, особенно раз он афроамериканец. Таков удел афроамериканцев в Америке. Кем он был — носильщиком в компании Пульмана? Издольщиком? Ой, погодите, он же говорил, кем работал, но не могу вспомнить. Думаю, это есть на записи. В любом случае я столько всего могу узнать от Инго, если только получится убедить его открыться. Но он немногословный малый. Никто не сможет понять, сколько горя он повидал, уж точно не я с моей молочно-белой кожей и дипломом Гарварда, где я учился. Конечно, я бродяжничал, катался зайцем на поездах, жил в ночлежках, но только в рамках летней программы в Новой Школе, организованной «Юнион Пасифик». Ночлежки были ненастоящими, а бездомных играли актеры-импровизаторы из театра «Апрайт Ситизенс Бригейд»[25]. Безусловно, мы прочувствовали всю сложность неустроенной жизни, но там был хотя бы намек на страховочную сетку. Когда один раз во время бродяжьего завтрака (фасоль привезли с фабрики, которая занимается обработкой продуктов из орехов) у Дерека Уилкинсона началась аллергическая реакция, рядом имелась медсестра (одетая в форму охранника железной дороги) с эпинефриновым шприцом наготове. Можно предположить, что настоящий бродяга с аллергией на орехи в таких тяжелых условиях был бы сам по себе. Или была бы. Привычка думать о бездомных исключительно в мужском ключе помешала мечтам бездомных женщин сильнее, чем я, белый мужчина, могу вообразить. Пожалуй, о бездомных тоже лучше говорить «тон».

— Что ж, — я выговариваю каждый слог, — я вынужден сказать адьё, ибо есть у меня дело, не терпящее отлагательств.

Я киваю по-панибратски, поворачиваюсь к двери, мое правое плечо чуть отклоняется назад в ожидании, что Инго мягко прикоснется, упрашивая остаться ненадолго. «Не уходи!» — скажет он. Тому не бывать, и мне приходится идти дальше, через коридор, вставлять ключ, заходить и закрывать дверь. Я мастерски изображаю затухающий звук шагов, а сам остаюсь на месте и наблюдаю за Инго сквозь глазок. Не знаю, что хочу выведать, но, изучая недооцененные и новаторские работы режиссера Аллена Альберта Фанта, я вынес для себя, что человек, который думает, что за тоном никто не наблюдает, ведет себя отлично от человека, который думает, что за тоном наблюдают.

Инго стоит на месте.

Глава 8

Поверженный, я возвращаюсь к работе над «Очарованием», хотя и без особого энтузиазма. Безусловно, это важная, необходимая работа. Фильм Инго, скорее всего, мусор — не потому, что он афроамериканец, а потому, что люди в основном создают мусор. Мой отец всегда говорил: мусор — это правило, гений — исключение. И тем не менее фильм Инго поможет понять, через что он прошел как афроамериканец. Легко могу представить, как его киношка исследует вопросы расизма в том же ключе, что и «В нашем дворе» Оскара Мишо, только гораздо менее умело. Скорее всего, фильм будет в своем роде курьезом (может, его можно будет запостить в «Стихи и курьезы»!). Никто вот так с бухты-барахты не открывает неизвестных гениев. Если Инго неизвестен, этому определенно есть очень весомые причины. Бывают случаи и вроде моего, когда причины неочевидны и сводятся к простому невезению и возможному заговору против меня, потому что я упрямо говорю правду властям предержащим и потому что еврейский сгово…

У меня звонит телефон. Номер и местный, и незнакомый. Я никого тут не знаю, кроме кураторши с маленькой головой из киносообщества, управдома здания и…

— Это Инго Катберт.

— Инго!

— Из квартиры напротив.

— Да!

— Я твой сосед.

— Угу, — говорю я.

— Я видел твой фильм, — говорит он.

Он застает меня врасплох. Никто не видел мой фильм.

— «Гравитация в сущности»? — спрашиваю я, чтобы удостовериться.

— Я думаю, критики неправы, — говорит он. — Фильм совсем не, как они пишут, неумелый, претенциозный, не вызывающий отклик, неопытный, невыносимый, манерный, совершенно невыносимый…

— Вы уже сказали «невыносимый».

— Я сначала сказал «невыносимый», а не «совершенно невыносимый». Это из двух разных рецензий. И твой фильм ни тот, ни другой. Меня глубоко тронула беда твоего протагониста, Б. Розенстока Розенцвейга, когда он, как и его личная героиня, Бисадора Рункан, старается изобразить что-то неподдельное, пусть и не в мире танца, но в сфере идей.

— Критики были жестоки, — говорю я. — Спасибо.

— Я тоже режиссер, — говорит он.

— Да. Я знаю!

— И я надеялся, — продолжает он, — что, возможно, у тебя будет желание ознакомиться с моей первой пробой. Ее еще никто не видел.

— Спасибо! Да!

— Я не скажу тебе, почему хочу показать фильм, но у меня есть причины.

— Я понимаю.

— Возможно, эти причины станут тебе ясны в будущем.

— Хорошо.

— Но я не могу сказать тебе сейчас и не скажу, — говорит он.

— Время все расставит по местам, — соглашаюсь я.

— Скажу тебе так: человек — это не что-то одно. В это верят только дураки. И дураки тоже не что-то одно.

— Звучит логич…

— Ибо иногда дурак может быть мудрейшим из людей. «Если человек не понимает другого человека, то он склонен считать его дураком». Это сказал Карл Юнг. И в этом утверждении очень много правды. И, конечно, Юнг оказал огромное влияние на мое творчество и в целом на двадцатый век, когда ввел термин «коллективное бессознание».

— Бессознательное, — поправляю я.

— Это еще что? — говорит он.

— Коллективное бессознательное, — отвечаю я.

— Я так и сказал.

Нет, не так.

Но неважно. Инго Катберт полон сюрпризов. Теперь он говорит почти как я. Сколько раз я цитировал Юнга в точно такой же ситуации по поводу себя самого? Мой друг Окки ужасно грубо (но игриво!) пародировал то, как я произношу эту самую цитату (только без ошибки!), и, должен сказать, Инго сейчас говорит почти как Окки. Инго подражает мне? Или подражает Окки? Или он разносторонний человек с интересами, похожими на мои? Я ужасный расист! Неважно! Я посмотрю его фильм!

Я сижу на деревянном стуле со спинкой в затемненной комнате лицом к портативному экрану на штативе, пока Инго у меня за спиной заправляет пленку в проектор. Начинается знакомый, успокаивающий треск киноаппарата, а вместе с ним, без титров и прочих фанфар, начинается фильм Инго. Это черно-белая (значимость этой конкретной детали мне еще не открылась!), древняя и очаровательно наивная покадровая анимация. Задержимся здесь, чтобы прояснить историю жанра. Покадровая анимация — которую иногда называют анимацией движения, или пошаговой анимацией с реквизитом, или анимацией объекта, или трехмерной анимацией, или кукольной анимацией, или (в разговорной речи и неточно!) пластилиновой анимацией — почти так же стара, как сам кинематограф. Самый ранний пример: короткометражка Хайнриха Телемухера «Ich Habe Keine Augapfel» 1891 года, где у героя из орбит выпадают глазные яблоки и некоторое время катаются по полу. Кроме того, что этот фильм — важная веха в истории анимации, он важен еще по двум причинам. Номер один: это первый в истории фильм, в котором у кого-то выпадают глазные яблоки. И второе: этот прием стал неотъемлемой частью румынского немого и раннего японского звукового кинематографов. У румын выпавшие глазные яблоки служили метафорой объединения Румынии с Трансильванией, Буковиной и Бессарабией в 1918 году, у японцев же — для исключительно комических целей: часто только что лишившийся глазных яблок персонаж восклицал: «Теперь я вижу то, что видят мои лежащие на земле глаза!» или «Отсюда я кажусь гораздо выше ростом!» В конце концов этот прием стал настолько общим местом в японском кино, что один японский кинокритик емко пошутил: «Глаза выпадают так часто, что уже хочется, чтобы выпали твои собственные глаза, лишь бы не смотреть очередной фильм, где у кого-то выпадают глаза». Безусловно, по-японски это звучит более емко, там вся мысль передается с помощью всего лишь одного иероглифа кандзи.

Длинная кривая царапина справа на черном ракорде — так выгладит мое знакомство с творчеством Инго. Царапина весело скачет, пропадает, снова возникает. Превращается в некое подобие азбуки Морзе — точки и тире, и затем пропадает навсегда, ее заменяет «китаянка».

О, знаменитая, прекрасная «китаянка» кинематографа, чей красочный облик служит основой для калибровки всего, что последует дальше, — она одновременно и наблюдательница, и наблюдаемая, зримая и незримая. Из этой замкнутой, спокойной красавицы с улыбкой Моны Лизы выпрыгивает Мом, насмешник, злорадный бог комедии, ныне лишенный клыков проводник унижений, чудовищный смех из-за пятой стены, невидимый, но всегда присутствующий, она же — сестра Оизы, богини несчастий, которая только и ждет, чтобы увлечь нас в свое вязкое варево, и только после этого фильм начинается по-настоящему: рождение — разумеется, немое, — предсмертно хрипит тянущий барабан, вращается обтюратор, как тот безумец в парке Вашингтон-сквер, слышится неизбежный, непрерывный фоновый шум заводной вселенной, куда мы оказались изгнаны, наблюдая теперь «Происхождение мира», но, в отличие от версии Курбе, наше «происхождение» разверзается в новый мир, пока возникает головка младенца, выталкивая, кажется, новое сознание, защищенное сим покрытым кожей футляром, но в то же время уязвимое к воздействиям, к скверне, его родничок обнажен для нас — что может служить лучшим символом открытости и, следовательно, полной уязвимости самых маленьких? Можно ли считать метафорическим совпадением тот факт, что в течение месяцев череп срастется в единую кость, тем иллюстрируя последующую ограниченность, неизбежное, трагичное отделение «я» от Мира?

Конечно же, эго побеждает всегда. Всегда. И какой ценой?

И теперь человек — или, точнее, кукла, изображающая человека, — во фраке и с цилиндром на голове с огромным усилием шагает по экрану справа налево. Из-за бури? Вероятно, да, потому что человек склонился вперед и придерживает цилиндр. Позади него на грубом, но восхитительно раскрашенном фоне изображена улица.

Монтажная склейка — внутрь человеческого черепа.

Безусловно, в 1916 году, когда начинался этот фильм (или когда родился Инго?), кукольная анимация была еще в младенческом состоянии, и техника во многих отношениях довольно примитивна, но для того времени фокус нетипичный. Выглядит революционно, сбивает с толку. Что, если — как бы предполагает фильм — в голове у каждого из нас живут олицетворенные эмоции — радость, страх, ярость — и, в сущности, борются за власть? Конечно, эта идея не нова даже для 1916 года, и изначальная ошибочность этого очаровательно наивного предположения очевидна любому, кто читал Дэнни Деннета или историю картезианского театра. Но, боже мой, Инго проделывает с ней такое! Применяя лишь доступные в то время ограниченные технологии, что могли бы затруднить менее талантливого художника, Инго пользуется возникшей дерганостью для того, чтобы исследовать квантованную внутреннюю вселенную, где опыт — не плавный, где мыслительный процесс фрагментируют дискретные разрывы, где пределы разума обнажены, точно нервные окончания. Помните, фильм снят спустя каких-то три года после того, как дюшановская «Обнаженная, спускающаяся по лестнице» произвела фурор на нью-йоркской Арсенальной выставке. Знал ли Инго об этой картине? Или это просто цайтгайст? Несомненно, к тому моменту футуристы уже опубликовали свой манифест. В любом случае мы видим, как внутри мозга, напоминающего фабрику, друг с другом воюют гомункулы. Там, конечно же, есть два окна, которые символизируют глаза, смотрящие на мир. Кто этот человек, чьими глазами мы видим? Это все еще загадка. Но в этом бою мы узнаём все действующие (или воюющие!) в фильме эмоции. И затем в окнах видим девушку. Маленькие существа прекращают драться. Глядят на красивую молодую девушку, что смотрится в зеркало. Она тоже кукла, но кукла в мире, который эти существа видят лишь сквозь окна своей тюрьмы, куда она сейчас всматривается. Они не могут отвести взгляда, пока она сама с застенчивой улыбкой не отворачивается от зеркала. Титр на экране нарекает ее «Возлюбленной», хотя в этом титре нет никакой необходимости.

И внутренний бой продолжается.

Склейка — снова мужчина идет против ветра.

Через каждые пять секунд медленного продвижения кукла скользит обратно — напоминает выступление мастера пантомимы или Майкла Джексона с его восхитительной «походкой лунатика», но этот малый, похоже, натурально борется с ветром, поскольку мимо пролетают вещи: детская коляска, мальчик с роликами на ногах, газета, которая кувыркается в упрощенной манере, словно твердая доска, все время обращенная первой полосой к зрителю. Можно ли прочитать текст? Я пытаюсь синхронизировать движение головы с движением кувыркающейся газеты. Можно! Как минимум отчасти! Заголовок: «Ожидается штормовой ветер». Забавно!

Возврат к сцене рождения: от внимания зрителя не ускользает, что всё здесь — чудо и трагедия появления на свет — исполнено неодушевленными объектами, видом напоминающими живых. Ребенок рожден, унижение матери с раздвинутыми ногами подошло к концу, по крайней мере на сейчас. Пуповина перерезана — еще одна метафора, — и эта вопящая мясная масса провозглашается человеком. Он белый; он мальчик: он привилегированный. Он рожден ночью — странный и очень специфичный выбор, поскольку чаще всего роды происходят утром. Неужели Инго хочет что-то этим сказать? Возможно, мать — Нюкта, богиня ночи? Тогда, значит, как и ожидалось, эти близнецы (да, сейчас появится еще один!) — Мом и Оиза, боги насмешки и страдания. Что они принесут в мир накануне Первой мировой войны? Этот мальчик высмеивает сестру из-за «отсутствующих» гениталий? Теперь мы, конечно же, знаем, что Фрейд ошибался, был женоненавистником и, несомненно, страдал от зависти к матке, а потом и от рака челюсти, однако возможно, что в те времена, когда теория Фрейда была еще такой новой и волнующей, она, вероятно, заинтриговала Инго, если не сказать больше? И Страдание — ведь такова ее планида, как и, возможно, планида многих женщин (трагическая!), — загоняет свой гнев поглубже, более того — принуждена к этому обществом. Гнев грызет ее изнутри, заставляет страдать, распространяясь по организму, сочится наружу сквозь поры и отравляет всех вокруг, а те отравляют всех вокруг себя, и на том стоит мир. Так рождены эти дети, и с их рождением начинаются все признанные ужасы двадцатого века, самого кровавого в истории человечества.

Глава 9

На заднем плане с неба падает странный объект, огромный и бесформенный. Кажется, он из глины (как, кстати, и люди, если верить многим мифам о сотворении), потому что сплющивается от столкновения с землей. Затем — еще один. Из них вытекает то, что можно описать не иначе как черной жижей. Если не брать в расчет то, как ужасающе выглядят эти упавшие и расколотые «кровоточащие шары», зрелище очаровательно наивное. Мужчина продолжает свой путь по экрану, и его усилия заставляют задуматься о моей собственной любви к погоде. К ее сложности, мощи, к ее капризному характеру. Погода, конечно же, очень похожа на лучшие произведения искусства: незаметно движется во всех направлениях одновременно. Если понаблюдать за деревом на ветру, то сразу ясно: ветер не просто дует в одну сторону — его микропотоки отдельно двигают каждый лист, каждую ветвь. Дерево, листья, ветки трясутся, качаются и описывают круги. Хотя, похоже, Инго в погоде интересует ее комический потенциал, а меня — ее метафорическое воплощение в виде орудия судьбы, я чувствую некоторое родство с… Это что еще такое? Ветер обдувает человека в цилиндре со всех сторон. Фалды его фрака взмывают вверх, и, пока он пытается поправить этот срам, цилиндр мчит за правый край экрана. На зрителя летит игрушечный воздушный шар, пока второй воздушный шар удаляется от экрана. Человек вращается на месте по часовой стрелке, как юла, и в кадр снова влетает мальчик на роликах и носится вокруг человека против часовой. И хотя анимация по-прежнему сделана наивно, исследуемые концепты вполне глубоки. И еще это очень комично! Ха! Ха! Особенно когда мужчина шлепается на свой зад и продолжает кружиться так, словно вращается на шесте, насаженный прямой кишкой. Ха!

Вскоре мальчик уже кружится так быстро, что его отрывает от земли и он исчезает в небесах. После идеально рассчитанной паузы человеку на голову падает один из роликовых коньков, а затем и второй. Ошеломленный, тот наблюдает, как ветер приносит обратно в кадр потерянный цилиндр, который затем поднимается к небу, подхваченный новым порывом. Мы наблюдаем, как кувыркается цилиндр — мимо зданий, в ватные облака, в небеса. Сперва камера на одном уровне с цилиндром, затем взмывает и смотрит вниз — мимо него, на джентльмена, наблюдающего за вознесением своего головного убора, — затем вверх, в неистовое небо. Теперь она средь облаков, что клубятся в примечательных, столь зыбких конфигурациях. В мгновение ока из простенькой комедии фильм превратился в трансцендентное и захватывающее дух полотно. Из черно-белых облаков сверкают молнии, и теперь отважный цилиндр летит сквозь душераздирающий туман. Буйная погода унимается до безмятежной, а цилиндр продолжает подъем, туман же рассеивается. И скоро наш цилиндрогонист взлетает над облаками, смотрит на них сверху вниз. Далеко внизу — туманная, одинокая Земля. Теперь мы сами видим мир с точки зрения (ТЗ) цилиндра! Мы лениво кувыркаемся в космосе, Земля теперь — далекое пасмурное воспоминание, небеса черные, пронизанные тут и там бриллиантовыми точками света. Очевидно, это приключение вдохновлено Жоржем Мельесом, но анимация здесь значительно опережает свое время. Откровенно говоря, она опережает любую анимацию, которую я видел по сей день, за исключением, вероятно, разве что «Бесподобного мистера Фокса» Уэса Андерсона — фантасмагорического пиршества для глаз во всех уголках экрана, вознаграждающего зрителя при повторном просмотре. Сравнивать работу Инго с фильмами мистера Андерсона, конечно же, невероятно несправедливо, поскольку мистер Андерсон — высокообразованный эстет, а Инго — сын издольщика (возможно), который работал носильщиком (вероятно), но — хотя мне следует попридержать свое мнение, пока не досмотрю фильм целиком, — я верю, что в пантеоне этого, к постоянному изумлению, своеобразного и, к немалому огорчению, устаревшего вида искусства они встанут почти на равных.

Цилиндр оседает на какое-то небесное тело. Очевидно, это не планета в нашей солнечной системе, поскольку цилиндр оказывается в поле, покрытом, точно пшеницей, кукольными руками, которые нежно шуршат под космическим ветром. Теперь цилиндр становится одушевленным, хоть объяснения и не предлагается. Он блуждает средь кукольных ручек — бесцельно, разочарованно, — пока мы наблюдаем за ним сверху. Цилиндр — это, конечно же, Гарри Галлер. Как Инго удается передать это зрителю — загадка. В конце концов, это же цилиндр, но у меня нет сомнений в том, что он стал Галлером. Пожалуй, вполне возможно, что сын издольщика Инго вовсе не читал «Степного волка» (хотя с работами Юнга он знаком, так что…), но даже в этом маловероятном сценарии некая божественная сила все равно наделила цилиндр чертами Галлера, прежде всего — всеобъемлющим отчаянием. Я смотрю на путешествие цилиндра и чувствую, что начинаю отождествлять себя с ним. Видите ли, в чем дело: я и сам — Гарри Галлер. Я тоже отчаиваюсь при взгляде на бездумный мир вокруг. И потому, взирая, как этот Шляпа Шляппер, если угодно, тщится найти смысл в буржуазном мире, я проливаю слезу за всех нас. Внезапно пейзаж меняется, мы (Шляппер и я) оказываемся у подножья невозможно огромной горы, напоминающей гору Аналог из книги Домаля, которая, конечно же, будет написана лишь несколько десятилетий спустя. Теперь у Шляппера есть цель — он начинает восхождение. Я смотрю сверху, как он карабкается ко мне. Я на вершине. Здесь мы и встретимся. Но кем я стал в этой истории? Он поднимается и поднимается, все ближе и ближе, пока не садится рядом, безглазо глядя на меня, и я чувствую прилив любви. Наклоняюсь, чтобы поднять его, — теперь мои руки сотканы из света, — и надеваю. Я больше не вижу Шляппера, потому что он у меня на голове (если поднять взгляд, видно краешек полей). Спустя мгновение я снимаю его, и ныне он светится своим собственным светом. Я запускаю его, будто метательный диск «Плуто Плэттер», и он вращается в черном пространстве в сторону далекой Земли. И вновь я оказываюсь рядом, когда он входит в земную атмосферу и его швыряет из стороны в сторону до сих пор бушующий шторм (прошло ли хоть сколько-то времени в этом измерении?). Мы наконец-таки прорываемся сквозь облачный покров и видим, как наш джентльмен таращится в небо. Сияющая шляпа опускается ему на темя, наполняя новообретенным покоем. Он продолжает путь против ветра, ныне жизнерадостным и бодрым. Тотчас же ветер отламывает от дерева ветвь и бьет человека по голове, раздавив ее, как виноградину, расплескав всюду кровь, подобную черной нефти. Человек умирает.

* * *

И рождаются дети — близнецы, в коих узнаём мы Мома и Озию, но Инго нарекает их (с помощью своеобразного алфавита языка жестов, которые появляются на экране справа) Бад и Дейзи[26] — ботанические имена, наводящие на мысль о бренном. Такое прочтение, разумеется, далее укрепляется выбором их фамилии — Мадд[27]. Бад и Дейзи Мадд неразлучны, не включают в свои игры других. Болтают на личном выдуманном языке (субтитры на экране слева). Одеты в одинаковые сарафаны. Этот обычай начала XX века одевать мальчиков и девочек в одежду для девочек проводит неудобную параллель между младенцами и женщинами (женщины так и не перерастают эти платья, тогда как мужчины постепенно взрослеют, по мере того как удлиняются их штанины), но еще говорит о том, что мальчики должны «заработать» свою мужественность. Как нам теперь известно, все эмбрионы начинают свою жизнь как девочки. «Мужские» характеристики развиваются позже. Мужчина «зарабатывает» пенис. По крайней мере, в это верили наши праотцы (не говоря уже о моем собственном отце, Джереми). Еще один и, возможно, более точный взгляд на эту причуду генетики: мужчина превосходит планку женского совершенства, перерастает идеал, подобно тому как ирландский олень отращивает настолько большие и громоздкие рога, что они в итоге приводят его к вымиранию; так и мужчина, подчиняясь потоку тестостерона, отращивает пенис, самый нежелательный и громоздкий вырост (не путать с женскими «выростами» — их грудью). Некоторые шутливо зовут пенис вторым мозгом, но в этой шутке, помимо леденящего ужаса, есть доля правды. И мы должны задаться вопросом, как задается им Инго: действительно ли эти пенисы-выросты приносят пользу или тоже приведут к исчезновению вида?

А затем, а затем, а затем: Бад случайно, но жестоко убивает Дейзи во время ужасно неудачной детской игры в бабки. Это — метафорическая ампутация его женской сущности.

Важная заметка:

Вольфганг Паули?

Unus mundi?

Теория спина?

Нужно понять!

Изучить вопрос!

Убивает, конечно, в результате несчастного случая с участием игры в бабки и штыка, привезенного отцом с войны. Эта резкая ампутация будет преследовать Бада и приведет к пожизненной сепарационной тревожности, постоянным разрывам и воссоединениям (воссо-един-ениям!) с будущим партнером (как сообщает нам пророческий титр) в попытках воссоединиться с утраченной частью души. Мы вспоминаем о вечных разрывах и воссоединениях связей между атомами водорода и кислорода, пока они образуют воду, и узнаём в этом процессе аналог вечных разрывов и воссоединений Мадда и Моллоя (это будущий партнер Мадда, сообщает нам второй титр), только на меньшем уровне (или на большем!).

Заметка:

Расщепление воды? Изучить вопрос! Взял ли я с собой книгу Лачинова? Проверить багажник при первой же возможности!

Продолжая аналогию, один Мадд — это на самом деле два человека, поскольку Дейзи теперь всегда будет частью его сознания. Каждое решение диктуют шрамы от ее отсутствия в его жизни, существующие в виде воспоминаний. Таким образом, Мадд — это водород (два атома) по отношению к единственному атому кислорода, Моллою. Мадд взрывоопасен, Моллой — едок. И тем не менее вместе они способны поддерживать жизнь. Наверняка именно об этом Инго пишет нам в титре, в котором так все и написано.

Экран чернеет — ужасный, темный черный цвет. Щелк, щелк, щелк, щелк…

Глава 10

— Это первая бобина, — говорит мне Инго, затем добавляет: — Это комедия.

— Невероятно, — говорю я. — Сколько там еще? Я бы хотел посмотреть все, если позволите.

— Три месяца, — говорит он.

— Три месяца — это в месяцах?

Он кивает, мудро глядя на меня усталыми, слезящимися, воспаленными, остекленелыми афроамериканскими глазами.

— Продолжительность фильма — три месяца? — переспрашиваю я. — Просто уточняю.

— Плюс-минус. Я снимал его на протяжении девяноста лет. Плюс-минус.

— Вы же понимаете, что это в три раза больше, чем современный рекорд хронометража? Я это знаю, потому что написал чрезвычайно длинную монографию — рекордно длинную, чтобы воздать дань, — о длинных фильмах под названием «Шоа за спешка? Недооценка длинных фильмов в современной кинокультуре фастфуда». Возможно, вы ее читали?

— Лежит у меня на прикроватной тумбочке, — говорит он.

— Ну, прочитайте, если найдете минутку. Ну, не минутку. Год. Я хочу сказать, что длина вашего фильма — это само по себе огромное достижение. Как вы его назвали?

Он думает.

— Ну, пожалуй, я бы тоже назвал его достижением, — говорит он.

— Нет, в смысле сам фильм. Как вы его назвали?

— Ты хочешь знать название фильма или как я его ласково называю?

— Название, — говорю я.

— У него нет названия. Но я называю его своей девушкой.

— Это даже блестяще. «У него нет названия, но я называю его своей девушкой».

— Нет. У него нет названия.

— То есть «У него нет названия» — это его название или у него нет названия?

— Кажется, ты нарочно притворяешься тупым.

— Ну, я…

— Название необходимо фильму, чтобы зрителю было как его обозначить, когда он покупает билеты или обсуждает его с друзьями. Чтобы маркетинговым отделам было чем зацепить зрителя. Чтобы свести фильм к чему-то, что зритель может проглотить, контролировать, понять.

— Ну, так вышло, что я люблю названия. Придумывать остроумные названия для меня большое удовольствие.

— Поскольку у меня нет намерения показывать фильм публике, нет и потребности в названии, — говорит он.

— Разумеется. Наверное. Немного по другому поводу вопрос: почему всякий раз, когда мы говорим, у вас меняется стиль речи?

— На что ты намечаешь?

— Намекаю.

— Да, намекаешь.

— Не знаю. Когда мы ехали в машине из больницы, вы говорили в простецкой манере. Потом был период, когда вы отвечали только цитатами из Библии.

— Я — чье-то творение, как и ты. И сотворил Бог человека по образу своему. Бытие, 1: 27.

— Вот видите, у меня ощущение, что вы просто вставили цитату, потому что я напомнил вам о Библии.

— Тебе довелось быть единственным свидетелем моего фильма. Когда ты посмотришь его целиком, я его уничтожу. Или, если я буду мертв, ты уничтожишь его вместо меня. Таковы правила.

Я киваю, хотя, конечно же, не буду этого делать. Для Инго я — как Макс Брод для Кафки. Этот фильм, даже если в течение следующих трех месяцев он скатится в невнятную белиберду, должен быть спасен для потомков. Мир должен его увидеть. Но самое важное — я должен посмотреть его семь раз.

— Я его уничтожу после того, как посмотрю семь раз. У моего безумия в этом отношении тоже есть свои правила — и в других отношениях тоже. Ха-ха! Видите ли, чтобы правильно понять значительный фильм, его нужно посмотреть минимум семь раз. Годы проб и ошибок — сначала в качестве критика-любителя в «Гарвард Кримсон», студенческой газете Гарвардского университета, где я учился, затем в разного рода импринтах, журналах, «зинах», плюс экспериментальный двухмесячный испытательный срок в качестве кинокритика для каталога «Хаммахер Шлеммер» — позволили мне довести технику просмотра до совершенства. Это была нелегкая борьба за овладение формой. Дайте я объясню: первый раз я смотрю фильм правым полушарием, так называемым интуитивным центром мозга. Годы практики позволили мне позволить фильму омывать меня. Я снимаю свою «шляпу» критика — кто-кто, а вы прекрасно разбираетесь в шляпах! — и смотрю фильм так, как смотрел бы дилетант, не обращаясь к огромной библиотеке по истории кино в самом центре центра моего мозга, не выискивая режиссерские отсылки и «переклички», как некоторые их называют. Этот тип просмотра будет позже. А пока я — простолюдин, или простолюдинка, или простотон. Подобный вид просмотра я называю «опыт безымянной обезьяны» — такое название он получил ввиду отсутствия у обезьяны интеллектуальности и эго, а также из-за ее (тона) безудержной дикой страсти. В конце концов, сперва фильм нужно «прочувствовать» — и это, возможно, самый важный просмотр. Отсюда Первый Шаг: да, я непроизвольно рыдаю, или непроизвольно смеюсь, или непроизвольно размышляю над тем, что вижу на экране. Второй Шаг: почему? При втором просмотре я снимаю «шляпу» безымянной обезьяны и надеваю «шляпу» психолога, но это не буквальная шляпа — отсюда кавычки пальцами, — а скорее отношение или подход к фильму, хотя, чтобы четко отделить один вид просмотра от другого, в процессе я действительно представляю себя в разных шляпах. Шляпу «психолога» я представляю себе чем-то вроде модифицированного трилби, так как роман Дюморье хотя бы отчасти — еще и о человеческой психологии. Я часто говорю, что я одновременно и Трилби, и Свенгали, и в то же время ни один из них, а скорее — сам Дюморье. А-ха-ха! «Почему»-просмотр требует глубокого погружения в собственное подсознание, чтобы нащупать личную связь с фильмом. «В чем именно этот фильм обо мне?» — должен спросить я. Это, вероятно, самый важный просмотр. Как вам может быть известно, Инго, мое ныне знаменитое эссе о «Семейке Тененбаум», озаглавленное «Отцы и АндерСыны» — а это не что иное, как попытка обыграть название романа Тургенева «Отцы и дети», где я заменил «дети» на «АндерСыны», что является отсылкой к фамилии режиссера Андерсона, а именно Андерсон, а также отсылкой к Андеру Элосеги, испанскому каноисту, — это эссе есть итог важной внутренней работы, проделанной во время Первого Шага. Ни для кого не секрет, что я чувствую родство со всеми сынами и всеми отцами из фильмов Андерсона — и даже с дочерью, Гвинет Пэлтроу — у-ля-ля. Но не всем читателям известно, что моя способность плыть в потоке сознания весьма похожа на способность Элосеги управляться с речными потоками. Третий Шаг — это «как». Здесь я пускаю в ход свои обширные познания в области кинематографа, чтобы узнать, как режиссер достиг его/ее/тона результатов. Что означает это «панорамирование»? Чем важен этот «наезд»? Зачем тут «24-мм объектив»? Я также изучаю «монтажные сочетания», «мизансцены», «расстановку актеров» и «танцевальные номера», чтобы определить, как эти и другие кинематографические приемы заставили меня непроизвольно плакать, смеяться и предаваться размышлениям в ходе вышеупомянутого просмотра «безымянной обезьяны» — который, как вы помните, был Первым Шагом. Кроме того, здесь я принимаю к сведению отсылки режиссера к другим фильмам. В случае со Скорсезе и Таррантиноо это огромная работа, столь энциклопедичны их познания в форме. Безусловно, я не большой поклонник творчества Таррантиноо — его увлечение ложной, стереотипной афроамериканской культурой и подростковая одержимость насилием оставляют меня равнодушным. Он тем не менее известный мастер необычных «ракурсов», в частности поразительного «вида из багажника», который во Франции известен как «вид из coiffre de voiture», а в Американском Самоа — как «вид из чемоданчика». Четвертый Шаг: просмотр от конца к началу. Предназначен для того, чтобы смотреть фильм как «несюжетный авангардный эксперимент на иностранном языке». Иными словами, это позволяет увидеть фильм как последовательность не обремененных смыслом изображений. Вот, дорогой Инго, мой шанс увидеть фильм как чисто эстетическую конструкцию. Потребность знать ответ на вопрос «Почему?» запрограммирована в ДНК каждого человеческого животного, будь это он, она или тон. Поиск причинно-следственных связей вшит в наш мозг. Но «Почему?» — это несомненно и исключительно человеческий концепт. Я считаю, что «Почему?» — это не какое-нибудь независимое свойство вселенной. Вселенная не задает вопросов. Вселенная не спрашивает, как работает микроволновка. Вселенная просто есть. Поэтому при извлечении из фильма сюжета и концепта причинно-следственной связи исчезает из него и «Почему?», исчезает предполагаемый порядок, и после этого фильм можно смотреть — во всяком случае, я на это надеюсь, — так, как если бы его смотрела сама вселенная. Пятый Шаг: вверх ногами. Я думаю, вы согласитесь, что мы, американцы, принимаем гравитацию за должное. Возможно, это утверждение верно и для других культур; не чувствую себя компетентным, чтобы говорить за другие культуры. Но у нас гравитация — это как бы «ну о’кей»: вещи падают, привыкай. Игнорируя же ее воздействие на нас и на физический мир, мы также не замечаем ее воздействия на наше сознание. Просмотр фильма вверх ногами позволяет мне сосредоточиться на этом аспекте. Некоторые режиссеры задумываются о гравитации не больше среднестатистических американцев, но в уникальных случаях — Апатоу! — мы можем видеть, как режиссер осмысляет гравитацию в каждом кадре. Не посмотри я «Это 40» вверх ногами, — кстати, неслучайно вверх ногами фильм называется «Это 04». Дети заводят детей! Верно? — никогда бы мне не уловить более глубокого значения сцены, где Пол Радд говорит с Лесли Манн, сидя на унитазе. Он буквально не дает дерьму расплескаться по всей комнате. Можно представить, режиссер Апатоу сказал ему притвориться, что он как бы между делом сидит на унитазе, — и это поверхностный юмор, подчеркивающий, что у этой давно женатой пары не осталось места для тайны; они безо всякого смущения говорят, пока срут. Но посмотри вверх ногами — и внезапно Пол Радд мужественно сражается с фекалиями, что вот-вот выплеснутся на его жизнь. Ваши Таррантини со всей их пиротехникой никогда не смогут исследовать гравитацию в манере Апатоу. После просмотра вверх ногами я перехожу к Шестому Шагу и еще раз смотрю фильм в традиционной манере, чтобы закрепить ощущения и найти для фильма место — если такое найдется — в одном из множества моих списков: лучшие фильмы года, лучшие фильмы десятилетия, лучшие фильмы столетия, лучшие фильмы всех времен. Затем все вышеперечисленное — в каждом жанре: ужасы, комедия, вестерн, триллер, боевик, драма, научная фантастика, военная драма, иностранный фильм. Затем — по актерской игре: актер, актриса, тон, актер второго плана, актриса второго плана, тон второго плана, актерский ансамбль, тонсамбль. Затем по режиссуре, операторской работе, монтажу, саундтреку, сценарию, кастингу, лучшие ЛГБТКИА-фильмы: лучший тон, лучший тон, лучший тон второго плана, лучший тон второго плана. Задача эта ужасно времяемкая, но необходимая. Без списков, составленных поистине образованными критиками, дилетанты оказались бы в заложниках у голливудских маркетологов и звездных прихлебателей. Седьмой шаг — это не смотреть фильм. Это и есть метод семи шагов к просмотру любого фильма незамутненным взглядом. Ах да, и еще, Инго, забавно, что вы сняли комедию — а, кстати, буквально забавно! Обязательно начну с этого свою лекцию «Апатауэр оф сонг»; даю ее через месяц в профсоюзе музыкальных супервайзеров на втором этаже «Макдональдса» на Западной 4-й улице. Но сейчас я хотел сказать, что комедия говорит не о мудрости и доброте. Она говорит о гравитации и тупости. Человек, контролирующий свое окружение, не смешон. Человек, понимающий свою жизнь, не смешон. Тогда почему смешно, что человек падает? Почему смешно, когда человек глупо себя ведет? И действительно ли это смешно? Когда в жизни кто-то получает травму — это смешно? Когда кто-то в тупике и сбит с толку — это смешно? В большинстве своем люди ответят, что нет. Тогда почему это вызывает смех при просмотре? Причина комплексна. Отчасти, возможно, зритель понимает: фильм — это выдумка, никто на самом деле не пострадал. Конечно же, бывали и такие поучительные ситуации, когда тот или иной комический актер умирал прямо на сцене, и зрители, полагая, что это часть представления, смеялись и аплодировали. Два ярких примера — Гарри Эйнштейн и Дик Шон. Давайте предположим, что приведенный в движение механизм — физика, тоска, бренность, тщетность — представляет собой нечто вроде хитроумной машины Руба Голдберга, разработанной без расчета на приносимую пользу и без какой-либо цели, кроме как для того, чтобы, скажем, за ней наблюдала некая лавкрафтовская сущность, потехи ради. Мы смеемся над жестокостью сцены из «Летающего цирка Монти Пайтона», где человеку отрубают все конечности, потому что знаем, что это притворство, но лавкрафтовская сущность может смеяться над тем, как человеку отрывают конечность в действительности, потому что сопутствующие страдания не имеют для нее значения. От вашего фильма — из того, что я успел посмотреть, — у меня ощущение, что вы ближе к Апатоу, чем к Лавкрафту, что вы искренне сочувствуете своим персонажам. Это так?

Я смотрю на Инго, но он, кажется, отвлекся. Он пересчитывает таблетки. (Его таблетница размером с настенный календарь, в то же время она и есть календарь. Висит на стене.) Он вообще меня слушал? Я вспоминаю своих неблагодарных студентов в школе смотрителей зоопарков. Не то чтобы во время моих лекций они пересчитывали таблетки (ведь они молоды и крепки), но они переписываются и читают всякие сплетни в своих компьютерах, часто выходят из аудитории и часто вообще не появляются. Я не приверженец строгой дисциплины. Отнюдь нет. Я верю в то, что, когда ученик не пишет СМС, приходит учитель — вернее, оказывается, что он все это время стоял у доски. Я не Сидни Пуатье из «Учителю, с любовью». Как и не Сэнди Деннис из «Вверх по лестнице, ведущей вниз». Я не в расцвете, как мисс Джин Броди из «Расцвета мисс Джин Броди». И я не мистер Чип или кто там еще из тех семи фильмов, где Робин Уильямс играл вдохновляющих учителей («Учитель, мне нужна помощь!», «Учитель года II», «Слишком заботливый учитель», «Профессор Сальвадор Сапперштейн и несчастные студенты школы Солсбери», «Учитель, мне опять нужна помощь!», «Я твой учитель, и я тебя люблю» и «Общество мертвых поэтов»). Я кладезь мудрости, если угодно. Я источник. Я здесь, если я нужен. А пока буду учить так, словно никто не слушает. Буду писать так, словно никто не читает. Буду любить так, словно весь мир вымер.

Инго закончил перебирать таблетки. Смотрит на меня.

— О, привет. Так что, хочешь посмотреть мой фильм целиком?

— Да, да, тысячу раз да! Ну, то есть семь. Только семь. Почему именно семь, я уже объяснил выше, ну и еще фильм очень длинный.

— Значит, вот как мы сделаем, — говорит он. — Фильм идет три месяца, включая заранее определенные перерывы на походы в туалет, еду и сон. Идея в том, чтобы благодаря напору фильм проник в твое сознание и населил твои сны. Это своего рода киноэксперимент, устанавливающий между художником и зрителем равные отношения, благодаря чему зритель, посмотрев фильм целиком, утратит понимание того, где кончается реальность фильма и начинаются его собственные сны. Или ее.

— Или тона.

— Безусловно, у меня есть намерение подтолкнуть твои сны в определенном направлении, но в итоге то, что ты сам привнесешь в фильм, во многом будет зависеть от твоего сознания.

— Типа как брейнио.

— Что?

— Типа как брейнио, — повторяю я.

— Первый перерыв на туалет будет через пять часов, — говорит он, не обращая на меня внимания. — Пользуйся своим. Мой закрыт для всех, кроме меня, и только я могу им пользоваться и обязательно воспользуюсь.

— Вы снова говорите очень похоже на меня.

— В свой туалет я тебя все равно не пущу, мистер.

— Справедливо. Но это правда. Или как Окки. Это жутковато звучит.

— Я не знаю, что такое «окки». Ты готов начать?

— Позвольте мне подготовиться, — говорю я.

— Ладно. Готовься.

— Ладно, я пытаюсь.

— Ладно.

Сделав быстрый вдох, активирую режим «безымянной обезьяны» — а после того, как я много лет изучал и практиковал некоторые околовосточные религии, это получается мгновенно.

— Поехали, — фырчу я по-обезьяньи.

Следующие семнадцать дней проходят в размытом, но гениальном лихорадочном сне, наполненном невообразимым кинематографическим величием, раменом, пропущенными звонками от афроамериканской девушки, «Настоящим тунцом Нилона», тревожными снами, перерывами на туалет, короткими и запутанными разговорами с Инго о растительном клее. Я плачу. Я смеюсь. Я ною. Я вздыхаю. Я потею. Я в радостном порыве бью кулаком по воздуху. Меня переносит в страну чуждых мне эмоций, в страну, которой я, возможно, избегал всю жизнь. Здесь есть всё.

На семнадцатый день, где-то между 15:05 и 15:08, Инго умирает. Когда фильм прерывается и никто не меняет бобину, я оборачиваюсь и вижу, как он повис на костылях, все еще стоя. Я оказываю первую помощь, хоть и не знаю, как ее обычно оказывают, но знаю, что надо давить и, кажется, давить надо на грудь. Не помогает. Я смотрю в его невидящие остекленевшие афроамериканские глаза и плачу.

Разбитый горем, я вспоминаю наш с Инго ночной разговор несколько дней назад, когда он подтыкал мне одеяло перед сном, — этот разговор возникает в голове, словно призрак.

— В мире есть множество незримых, — сказал он.

— Незримых?

— Тех, кого не узрели.

— И зря. Понимаю, — сказал я.

— В фильме.

— Они есть в фильме?

— В фильме они незримы.

— Значит, их нет в фильме?

— Они есть. Но их нет в кадре. Так и со многими из нас.

— Значит, это все же более-менее концептуальное замечание.

— Нет. Были еще куклы. Созданные с тем же тщанием, что и зримые. И их я тоже двигал, шаг за шагом, так же как и зримых. Они жили свои жизни. Но их не видела камера. Только я.

— Вы анимировали кукол, но не сняли их на пленку.

— Это вшестеро увеличило фронт работ. Иначе я закончил бы фильм за пятнадцать лет. Это необходимая жертва.

— Но почему?

— Потому что Незримые тоже живут. Потому что если я не увижу, как они живут, то кто тогда увидит?

— Но почему бы не заснять их и не сделать зримыми для мира?

— Потому что они незримы. А если бы кто-то узрел Незримых, они бы уже не были незримы.

— Может, вы делали хотя бы какие-то заметки на бумаге? Их имена? Имена их любимых? Их семьи?

— Только в мыслях. И с годами я забыл большинство деталей, большинство имен. Они слиплись в единую массу, в идею, в поеденный молью клок памяти. Когда я умру, со мной умрет и то, что от них осталось.

— Это звучит неправильно и ужасно печально, — сказал я.

— Таков наш мир.

— Вы покажете мне этих кукол?

— Нет.

— Расскажете о них?

— Только в виде переписи. Они известны только по статистике. Всего 1573 взрослых черных мужчины в возрасте за двадцать.

— Вы создали 1573 куклы черных мужчин в возрасте за двадцать.

— И анимировал.

— Это невероятный объем работы.

— Недостаточный. Даже близко недостаточный. Ее никогда не бывает достаточно. Но это все, что я сумел. Мое время ограничено. Еще 1612 черных женщин в возрасте за двадцать.

— Господи, — сказал я.

— 1309 черных мужчин в возрасте до двадцати; 1387 черных женщин в возрасте до двадцати. Среди них было восемь Юных Искательниц Приключений.

— Юных Искательниц Приключений?

— Они мне были особенно интересны, — сказал Инго.

— Кто?

— Юные Искательницы Приключений. Я был еще молод, когда они появились. Думал, они смогут выбиться. Предоставил все возможности. Сделал их воительницами. Сделал исключительными. Сделал так, что в мире Незримых они раскрывали преступления. Сделал сексуальными конокрадками. Я любил их. Благоволил им. Представлял, что я из их числа. Но я ошибался.

— Насчет чего ошибались?

— Даже при том что у меня был полный контроль над их судьбами, сам я также был Незрим. Незримый Бог Незримых девочек, и ничего тут не поделать. Они продолжали сражаться. И я их любил. Но в конце концов они, как и все, погрузились обратно в море невидимости, нашли неблагодарную работу, утратили внутреннюю искру, устроились в «Слэмми». Эмоциональный труд, так это теперь называют. Это неизбежно. Теперь я знаю.

— Могу я их увидеть?

— Нет. В живых остались лишь немногие. Они стары и несчастны. Даже если ты сам Незрим, смотреть на Незримых очень тяжело. Очень тяжело. Никто не хочет, чтобы ему напоминали. Гораздо лучше смотреть на Зримых. Незримые — это зрители Зримых. Они нужны, чтобы смотреть, а не чтобы смотрели на них.

Глава 11

У Инго Катберта нет родственников. Как выяснилось, он просил похоронить себя на кладбище Святого Глинглина, чуть южнее заповедника «Двенадцатимильное болото», за «Тэйсти Фриз» и перед «Фрости Фриз»[28]. Управдом вручает мне конверт с четырьмя сотнями долларов. Как ни странно, на конверте написано мое имя. Мне не совсем понятно, почему я организую похороны, но если по правде, то контроль над Инго, над его наследием и его имуществом — это именно то, что мне нужно. Так что, хотя четыреста долларов по одному мятому доллару даже приблизительно не покрывают расходы на гроб, надгробие, священника, похороны и поминки в «Тэйсти Фриз» (заметка: проверить, вдруг у «Фрости Фриз» условия получше), я с радостью оплачу разницу с помощью большого займа у сестры, которая замужем за богачом. Я знаю, в будущем к могиле Инго придут бесчисленные паломники. Я хочу убедиться, что место назначения удовлетворит этих еще не рожденных фанатов, которых наверняка будут тысячи, а то и миллионы, а то и больше. Нужна эпитафия. Что-то проникновенное. Что-то, что выразит культурную важность Катберта, но при этом неразрывно свяжет мое имя с его феноменом. Тут же на ум приходит эпитафия Поупа на могиле Ньютона: «Был этот мир глубокой мглой окутан. „Да будет свет!“ — И вот явился Ньютон[29]. С любовью, Поуп». Возможно, я смогу сочинить что-то подобное. «Пространство-время невидимо и необходимо; так и Катберт. С любовью, Б. Розенбергер Розенберг». Или: «Невоспетый воспел. С любовью, Б. Розенбергер Розенберг». Или: «Одинокий человек, растрогавший миллионы. С любовью, Б. Розенбергер Розенберг», Или «На 32 850-й день Катберт отдохнул. С любовью, Б. Розенбергер Розенберг». Или «Наш мир не создан для такого афроамериканца, как ты. С любовью, Б. Розенбергер Розенберг».

Я остановился на варианте с «невоспетым», но добавил «И потому сердце мира разбито. С любовью, Б. Розенбергер Розенберг». Нанял фотографа, чтобы задокументировать похороны. Знаю, что буду там один в компании с нанятым баптистским священником (Инго же наверняка был баптистом!), и в будущем это поможет — укрепит нашу с Инго связь в сознании общественности. Теперь я — Брод. Я Брод, вся моя дальнейшая жизнь просчитана наперед: душеприказчик, биограф, комментатор, доверенное лицо, контакт на экстренный случай. Друг. Я планирую похороны на день, когда ожидается проливной дождь: зонтики и грязь — это образы очень кинематографичные, похоронные, иллюстрируют глубокое горе, лишения и одиночество. Вдобавок мне не составит труда казаться убитым горем — и не только потому, что я действительно буду убит горем, хотя мне не всегда удается расплакаться даже несмотря на то, что я взял несколько уроков актерского мастерства для режиссеров, два урока актерского мастерства для критиков и один — для зрителей. Под дождем же мое лицо намокнет, и не придется беспокоиться о правдоподобии. На всякий случай я взял в аренду на местном складе кинооборудования дождевальную машину.

Вернувшись после похорон Инго и вкусного фраппе во «Фрости Фриз», я думаю о неизбежном путешествии Инго из Незримого в Зримое и обо всех Незримых, кого он пытался взять с собой. Я вынужден ослушаться Инго — совсем как Макс Брод ослушался Кафку — и перебрать его ящики, чтобы найти Незримых. Я считаю, что они — то негативное пространство, которое определяет позитивное пространство фильма Инго, и за все, что сделали, они заслуживают признания и славы. Возможно, нужно снять еще один фильм — с ними. Возможно, пришло их время. Ибо теперь мы живем в будущем. Возможно, этого желал бы сам Инго. Я могу снять этот фильм. Никто, даже кукла, не заслуживает жизни и смерти в безвестности, прожить жизнь в незримости. Я вспоминаю о небольшой ламинированной карточке, которую ношу в бумажнике для вдохновения: «Критика — это окна и люстры искусства: она развеивает обволакивающую тьму; в которой искусство могло бы оставаться лишь смутно различимым и, возможно, вообще незримым. Джордж Джин Нейтан». Как критик, я скрываюсь в темноте, незримый. Но я существую (я существую!), и мое время пришло. Я возьму всех несчастных с собой. Я буду изучать этот фильм ad infinitum, пока не пойму, кто такие эти Незримые, все до единого. В мире Инго я буду Говардом Зинном[30] — не то чтобы незримые афроамериканцы нуждались в еврейском историке, который сделает их зримыми. Но все равно я буду им. Хоть я и не еврей.

Возвращаясь с похорон, я думаю, что вид на могилу Инго должен быть более захватывающим. Чтобы паломники были довольны своим выбором паломничества, чтобы рейтинг на «Йелпе» привлек приличные толпы, у могилы должен быть и развлекательный аспект. В конце концов, это Америка. Не обманывай себя. Я представляю себе огромную горку — скажем, тридцать метров в высоту, если уж на то пошло. С одной ее стороны будет череда каменных плит с выгравированным лицом Инго на каждой, и на каждой выражение лица будет чуть-чуть отличаться. И пока фанат съезжает вниз, он (она, тон) смотрит на плиты, и благодаря магии гранитного кино лицо Инго меняет выражение. Возможно, Инго улыбается. Да, мне известно, что на месте упокоения Альфреда Хичкока уже есть подобная штука, но там он подмигивает. Теперь, когда стало известно, что Хичкок был склонен к сексуальному насилию, протестующие требуют убрать эту горку и заменить на горку, созданную женщинами в честь женщин. Дань уважения женщинам, чьи карьеры и жизни пострадали по вине этого чудовищного женоненавистника. (Возможно, подмигивающая Типпи Хедрен? Не мне, мужчине, решать.) И я говорю: самое время (хотя это тоже не мне решать). Разорвите Хичкока на части. Он был токсично-маскулинным. Не надо смягчать его жестокое наследие, снимая о нем фильмы, где его играет эльфийская прелесть Тоби Джонс. Отныне пусть Хичкока в бесконечных гастролях моноспектаклей играет Харви Вайнштейн, так же как Джеймс О’Нилл был осужден провести свои последние годы, играя графа Монте-Криско, чтобы искупить какой-то из своих грехов, связанный с кондитерским жиром[31]. Я делаю пару звонков — не насчет идеи с Вайнштейном (это, возможно, позже). Звоню резчику по камню, резчику по водяным горкам и в комиссию по районированию. Звоню сестре, чтобы попросить в долг кучу денег.

Блуждаю по квартире Инго, впервые чувствуя здесь странную свободу. Он за мной не смотрит. Никто не смотрит. Я копаюсь в ящиках. Это неправильно. Как если бы я заглядывал в закоулки разума очень замкнутого человека. И все же в нашем мире теперь я — голос Инго. Он умолк навсегда. Если мне предстоит выполнить необходимую работу по организации и освещению его сознания — необходимую, потому что сейчас, возможно, мир нуждается в Инго как никогда, — то я должен, по сути, стать Инго. Другого способа нет. Его ящики заполнены телами, сотнями, возможно, тысячами маленьких тел, возможно, миллионами тел, красиво изготовленных, с шарнирными скелетными системами, с податливыми лицами, одетыми в прекрасно скроенные крошечные костюмы — у Инго не бывает незначительных деталей: полицейские, банкиры, хирурги, матроны, солдаты, моряки, Мадд и Моллой в разных возрастах. Все здесь — все персонажи из фильма, все актеры второго плана, — и каждый отдельно, с любовью укутан в оберточную бумагу, как китайские белые груши в супермаркетах под Рождество (или Тоннуку). Здесь же я нахожу миниатюрные фонарные столбы, расфасованные по эрам автомобили, собак и кошек, крошечные газеты-обманки с леской внутри, чтобы изобразить, как они летят по улицам в ветреный день, деревья, у которых двигаются каждая ветка и листок, шарманщика, его мартышку, пожарные гидранты, их мартышек, телефонные столбы, пивные бутылки, столовые приборы, обувные коробки и сумки, городские автобусы и фуникулерные вагончики, железнодорожные рельсы, голубей, роботов, штыковую лопату, Ричарда Никсона, витражи, карусель из Центрального парка, атомные бомбы, газетные киоски, наперстки размером с песчинки, барменов, всех белых актеров из мюзикла «Гамильтон», парашютистов, платформу «Мэйсис» к параду на День благодарения. В ящиках есть практически всё в мире, что можно себе представить или увидеть своими глазами. В одном особенно большом лежит единственный персонаж: красивый молодой человек, лет, может быть, двадцати пяти, с точеными чертами, внешностью кинозвезды — Рока Хадсона или Троя Донахью. Это с отрывом самая большая кукла из всех, что я нашел. Раз в девять-десять больше всех остальных. Возможно, в фильме он играет роль великана? На данный момент я посмотрел где-то шестую часть фильма и этого персонажа пока не встретил. Осторожно заворачиваю его обратно и возвращаю в картонный гроб, сажусь, ошеломленный мастерством, заботой, любовью, с которыми Инго мастерил и защищал этих кукол, уважением, которое он им оказывал. Я рад, что организовал для Инго строительство мемориала. Я рад, что к нему наконец отнесутся с тем же уважением, какое он проявлял к своим «детям» (или, как он их иногда называл в зависимости от своей личности в этот день, к своим «детушкам»).

К моему удивлению, по щеке катится одинокая слеза. Я слизываю ее языком и ощущаю соль своей хрупкой человечности. Это напоминание, что все мы вышли из моря. Это напоминание, что в этом смысле все мы братья, все мы когда-то были рыбами-братьями (сестрами, тонами), а теперь мы — люди-братья. Или сестры. Или просто родственники, если говорить о небинарных и гендерно-нейтральных людях, о которых нужно помнить, что они тоже наши братья, или, точнее, как я уже сказал, родственники. Я обнаруживаю за софой еще один ящик, отдельно от остальных — кажется, спрятанный, посеревший от старости. Должно быть, важный. Мы всегда прячем самое ценное, страшась, что наши самые глубокие, самые личные мысли осквернит, отравит контакт с другими людьми, с миром. Я позабочусь о тайне Инго. Я буду беречь и защищать ее. Я, конечно же, поделюсь ею с миром, потому что это моя миссия, но я сделаю все, чтобы его тайна, что бы она собой ни представляла, не исказилась. Наконец-то Инго получит то, чего всегда, несомненно, жаждал, — понимание. Мы все жаждем понимания. Я могу лишь мечтать о том, чтобы у меня был такой же я, который после моей смерти защищал бы, лелеял меня и делился мною с миром, с радостью и состраданием — так же, как я буду делиться с миром Катбертом. Но, увы, в мире всего один я.

Я открываю спрятанный ящик. Он набит пожелтевшими от времени записными книжками. Джекпот. Собственные слова Инго. Я прочту их с величайшим вниманием и состраданием, затем переложу его слова в свои, чтобы их лучше поняли, и поделюсь с миром (с другими). Оригиналы, конечно же, попадут в архив, чтобы исследователи поколениями могли внимательно их изучать, но уверен, что, как и любой сложный текст, бессвязная ахинея непонятого гениального режиссера-саванта нуждается в интерпретации, чтобы дилетанты могли его оценить. Я беру записную книжку сверху, открываю на случайной странице и читаю вслух:

Мы скрыты. Не только негры, но и сумасшедшие, немощные, нищие, нечистые, преступные. Нас загоняют в трущобы, в тюрьмы, в лечебницы, в ночлежки. Мы скрыты от глаз, на виду остается лишь комедия белизны. Моя цель — заставить общество взглянуть в зеркало, но зеркало отражает лишь то, что можно увидеть. Моя камера — это зеркало, но это не значит, что Незримые перестают существовать. Они лишь скрыты от объективов. Поэтому я оживлю и Незримых, все жизни, что приходят и уходят незамеченными. Я изображу их, буду помнить, но не буду записывать на пленку. И так моя камера станет самым истинным из зеркал, мой фильм как ничто другое отразит мир. Всё как со слепыми детьми у меня на работе. Скрытые в лечебнице, они не видят, а мы, видящие, не можем видеть их неспособность видеть. Неприглядное зрелище. Они напоминают о нашей слабости. Если эти несчастные ходят среди нас, мы не можем свободно продолжать человеческую комедию, а продолжать играть совершенно необходимо. Следовательно, мы должны притворяться, чтобы развлекать.

Я закрываю записную книжку и долго сижу в молчании. Расшифровать эту бессвязную ахинею будет непросто. Но и не стоило ожидать, что такая задача будет легкой. В конце концов, Инго — художник-аутсайдер. Скорее всего, он страдает от тех же проблем с коммуникацией, что и все самоучки. Но теперь передо мной работа всей моей жизни. Инго! Я безумно благодарен, дорогой мой дурачок Инго, за то, что вы даровали мне эту непосильную задачу, и знаю, что, где бы вы ни были сейчас, вы так же благодарны мне.

А что с тем великаном? Время, несомненно, покажет.

Я обыскиваю квартиру, но не могу найти незримых кукол. Инго верен своей идее до конца. Возможно, он их выдумал? На самом деле вся эта затея кажется маловероятной. Но нет. Я горжусь тем, что изучаю человеческую природу, язык тела и даже в каком-то смысле современное искусство хореографии рук (я имел большое удовольствие брать интервью у обаятельной ирландки и артистки в области танцев/хореографии рук Сюзанны Клири для монографии «Руки как драматические инструменты: от кукольного театра теней до Брессона и обратно»), и для меня очевидно, что Инго говорил правду. Я продолжаю поиск, ищу скрытые панели, люки, фальшстены и фальшпотолки. Как и всегда, я подхожу к делу тщательно. Единственное, что из находок заслуживает внимания, — это пожелтевшая, нарисованная от руки карта территории, на которой возведено это здание. На ней есть место, отмеченное крестом. Быть может, вот оно? Карта необозначенного массового захоронения? Ну, что бы там ни было, нужно разведать.

Я добываю у торговца скобяными изделиями кирку и лопату и начинаю копать. День выдался жаркий и влажный. Я действующий фехтовальщик и заядлый мечник, и потому уровень моей физической подготовки почти беспрецедентен для людей моего возраста, но даже для меня это изнурительная работа. Тот факт, что я не получил и даже не пытался получить у управдома разрешение на раскопки, только нагнетает стресс, а это вредно для сердца. Но я продолжаю. Перекидка земли лопатой длится, по ощущениям, минут сорок пять — хотя на самом деле, наверное, где-то сорок четыре, — затем лопата бьется обо что-то твердое. Это черепной свод головы — крошечной головы. Золотая жила. Для деликатной работы достаю археологические инструменты — те, что всегда ношу с собой: лопатку, зубную щетку с мягкой щетиной и профессиональные инструменты стоматолога (серповидный зонд, пародонтологический зонд, ретрактор для губ) — и приступаю. За пять часов я выкопал, по приблизительным подсчетам, около тысячи кукол всех рас и этнических групп, всех возрастов, некоторые в одежде домашней прислуги, некоторые в одежде шахтеров, некоторые — в форме рабочих конвейера, солдат, разносчиков газет, проституток, фермеров и еще кого-то похожего на смотрителя зоопарков, но не уверен, потому что его форму частично поела плесень. И конца им пока не видно. Они больше не Незримые. Вскоре мы выйдем из тьмы, все вместе. Выйдем из темного театра. На свет. Нас узрят. Я поведу их, но не потому, что я белый спаситель, нет, не поэтому, а потому, что все они — неодушевлены, а я единственный одушевлен. Я звоню своей девушке, чтобы поделиться новостями. Меня снова перекидывает на голосовую почту. Я бью кулаком в стену и возвращаюсь к фильму, строго соблюдая предписанные Инго расписание и правила (хотя пользуюсь его туалетом, который совершенно отвратительный, зато рядом). К сожалению, теперь мне самому приходится менять бобины с пленкой. Я подумывал нанять для этого местного школьника (вроде шабес-гоя), но боюсь, как бы он не разболтал журналистам. Следующие два месяца и двадцать дней кумулятивно влияют на мою психику. Все границы между фильмом и мной растворяются. За время просмотра я стал бесконечно сильнее и в то же время бесконечно слабее. Как муравей кампонотус порабощается грибком О. unilateralis, так и я призван одержимо подчиниться фильму Инго. Я слабоволен, но неколебим и сделаю всё, чтобы фильм заслуженно распространяли, ценили и славили. Теперь это работа всей моей жизни; это абсолютно ясно. И хотя, как и в случае с муравьем, скорее всего, все закончится взрывом головы — метафорическим (будем надеяться!), — мне все равно. Мне все равно. Я сложил бобины с пленками в своей квартире. Забрал все, что осталось от миниатюр и кукол. Все это почти целиком занимает комнату, где я раньше занимался своими швейными проектами. Оглядывая помещение, не могу не думать о славе, которая меня наверняка ждет, о лекциях, о Нобелевке за критику, о Пулитцере за проницательность. Эти новые ощущения бодрят. Не буду врать; в этом есть что-то сексуальное. Я мастурбирую. Снова пробую дозвониться до своей девушки. Бью кулаком в стену.

Глава 12

Я решаю позвонить редактору с пляжа. Выбираю место, где много лет назад на берег выбросило Сент-Огастинское Чудовище; мне это кажется символичным, ведь фильм Инго — такой же чужеродный левиафан из глубин его сознания. Позвонить отсюда кажется просто необходимым. Я читаю мемориальную табличку в основании скульптуры Генри Мура, изготовленной по заказу Криптозоологического общества Северной Флориды.

На этом месте 30 ноября 1896 года было выброшено на берег неопознанное существо, названное Сент-Огастинским Чудовищем и позже Глобстером. С тех пор это создание без лица и глаз подстегивает воображение биологов, ихтиологов и криптозоологов. Что это за бесформенное создание, вонючая разлагающаяся масса, тучная, как будто бы состоящая из жира мерзость, породившая множество безумных теорий и нелепых предположений о ее происхождении и предназначении? Быть может, это не более чем сгусток сродни жирбергам, которыми, как утверждает современная наука, скоро будут забиты канализационные системы в наших больших городах? Отчего у существа такого размера нет ни мозга, ни мышц, ни скелета, ни рта, ни ануса? Наш интерес к этой массе желатина говорит больше о нас самих, чем о любых мифических морских чудовищах. Оказывается, мы странные, оторванные от реальности создания, увлеченные напрасными поисками смысла. Следует отметить, что, кроме человека, никто, даже сама вселенная, не задается вопросом «Почему?». — Доктор Эдвард Катчон-Тарр

Скульптуру, спроектированную Фернандо Ботеро (а не Генри Муром, как я указал выше) и отлитую мастерами детского литейного цеха Сент-Огастина, отличает наивная избыточность, а также явное неумение юных литейщиков-сирот. Несмотря на это, создать монумент длиною в 180 метров (в тридцать раз длиннее оригинала) — настоящий литейный подвиг. Дети-литейщики (а также литейщицы и тоны) заслуживают восхищения — если не за мастерство исполнения, то уж точно за дерзость и остроумие.

Древний глобстер напоминает мне о течении времени. Более ста лет назад на этом самом месте произошло историческое событие, а теперь, в мгновение ока по космическому времени, от него не осталось и следа, только 180-метровый памятник. Всех нас угнетает время. Опричнина причинности, размышляю я и записываю это выражение в блокнот на будущее. Нет никого и ничего настолько важного, что не было бы предано забвению в течение десятилетий. Хоть кто-нибудь сегодня помнит Бертрама Грэлтона, Дэвиса Шимма, Магнуса Пратта или Клавию Стамм — возможно, самых известных людей своего времени? Ответ — категорическое «нет». Тот факт, что двое из них еще живы, лишь укрепляет мой довод, а им остается прозябать в одиночестве в деревнях престарелых. Мы живем во времена постоянных бурных перемен. Дитя, рожденное в 2000 году, передумает 507 000 раз за жизнь — вдвое больше, чем сверстник, рожденный всего за шестьдесят лет до него. Почему так? «Мир — изменчивое место, — объясняет великий этноботаник Клавия Стамм. — Истина — это вечно цветущий куст. Стоит появиться одному цветку, как тут же расцветает другой, взаимоисключающий. Какой из них истинный? Если верить современной теории, истинный тот, что расцвел позже. Поэтому, хотя такая ситуация и создает бесконечно сложный мир, мы всегда должны идти в ногу со временем. Мы не можем почивать на лавровых деревьях, как поговаривает старинная поговорка. Мы должны вечно развиваться вместе с развитием правды. Пожалуйста, не забывайте меня».

Я немного размышляю о своем сценарии о криптидах — своем самом первом сценарии о криптидах, который я написал в седьмом классе на курсе «Криптиды в кино» в школе для мальчиков имени Святого Колмана Линдисфарнского (мой преподаватель, молодой Уильям Дир, как всем хорошо известно, снял ту очаровательную безделицу, известную всему миру под названием «Гарри и Хендерсоны»), Мой сценарий назывался «Транко» и рассказывал, конечно же, о так называемом Транко — глобстере, которого выбросило на берег в Южной Африке в 1924 году. На тот момент я представлял, что Транко вполне мог быть своего рода «крысиным королем» из сгустившихся душ героического экипажа с корабля Ее Величества «Биркенхед», затонувшего у берегов Кейптауна в 1852 году. Это была моя личная теория, но мне казалось, я смогу подкрепить ее научными доказательствами, и это вполне может стать новым увлекательным направлением в жанре морских ужасов — жанре, которым я был одержим еще с раннего детства, когда впервые посмотрел нанливского «Веселого Роджера» (1952) о хорошо задокументированном сражении 9 ноября 1822 года, только в версии Нанли тела убитых пиратов слиплись в единого глобстера, которого выбросило на берег Кубы, где он и преследовал коренных жителей. Интересно, где же сейчас тот мой сценарий.

Я стряхиваю задумчивость и набираю своего редактора Арвида Чима, имеющего честь быть единственным в мире редактором киножурнала, оправданным после обвинения в пятнадцати жестоких убийствах после пятнадцати отдельных судебных процессов. Он тихий парень.

— Ты куда, блин, пропал? — шепчет он.

— Я наткнулся на величайший киношедевр, возможно, всех времен. Включая будущее, в этом я уверен. И про будущее я сказал не ради красного словца. Тому есть причины.

— Снова-здорово.

— У моего безумия есть логика, так сказать. Причины станут ясны…

— Б., я уже слышал раньше эти самые слова…

— Но этот фильм другой. Он меня поглотил, Арвид. Он меня родил. Он на мне женился. Он меня убил. Он меня сожрал. Он меня высрал. Он снова на мне женился и снова высрал. И на этой удобренной почве расцвели восхитительные цветы.

— Класс. Как продвигается статья о проблеме гендера в «Очаровании»?

— Слушай, это все мусор. Вместо него я хочу написать что-то о шедевре.

— Я сейчас очень занят, Б. У нас сегодня к публикации готовится эссе Уилка «Подъем: Типпи Уокер и мир „Мира Генри Ориента“», и заголовок явно требует серьезной редакторской работы. Ты не можешь то и дело менять тему.

— Скажи, а нам правда нужен еще один текст о «Генри Ориенте»? Мне казалось, в своем эссе «Отбеливание: почему на роль Генри Ориента не взяли азиатского актера и почему его не называли Генри Азия?» я уже отправил этот фильм на свалку истории.

— Я помню то эссе. Ты ведь в курсе, что Генри Ориент не был азиатским персонажем?

— Я предлагаю тебе прикоснуться к величайшему шедевру кино, возможно, всех времен, включая будущее. Я кладу его к твоим ногам.

— Да, ты уже говорил.

— Нет, в прошлый раз я сказал «киношедевр».

— Мне надо бежать, Б.

— А я упоминал, что фильм никто не видел, кроме меня и уже почившего создателя, то есть это будет эксклюзив? Сенсация!

— Вот теперь упомянул. Я надеюсь, это не ты его убил? Ты ведь знаешь, что, учитывая мои отношения с законом, мне лучше держаться подальше от…

— По-моему, Арвид, мы сможем на этом заработать. Вспомни, насколько популярны работы Дарджера.

— Уилк уже поднимается.

— Этот мужик был гением, и не потому, что был мужиком — это, конечно, звучало бы как сексизм. Будь он женщиной, я бы сказал то же самое, только не называл бы его «мужиком». В придачу он был еще и афроамериканцем. Нынче «Оскары такие черные»[32], Дэвис. Задумайся. Мы могли бы купаться в славе…

— Почему ты назвал меня «Дэвис»?

— Это шедевр с хронометражем в три месяца. Он работал над ним девяносто лет. Ты вообще…

— Три месяца? Типа, надо три месяца, чтобы его посмотреть?

— Плюс-минус. Там есть перерывы на туалет. Но он пролетает — оглянуться не успеешь.

— О’кей, теперь мне любопытно. О чем фильм?

— Да господи. Обо всем. Это комедия о том, что юмор — это кошмар… это критика комедии, если хочешь. Он постулирует грядущий конец комедии, необходимость ее отмены, необходимость научиться сочувствию, никогда не смеяться над людьми. Никогда больше не смеяться. Это фильм о расизме, созданный афроамериканцем, — я об этом упоминал? — в котором нет ни одного афроамериканца. И ты подожди, когда узнаешь почему! Это фильм о времени, и о направлении времени, и в то же время о бумеранге времени. Он об искусственности, вымысле и недостатке правды в нашей культуре. Он о подлости, Арвид. Он о теории растущего блока вселенной. Он о будущем и о прошлом, об истории и о будущем кинематографа. Он о тебе, Дэвис. Он обо мне. И я имею в виду в самом буквальном смысле. Он обо мне и о тебе. Хотя больше обо мне.

— Слушай, Б., ну, привези тогда его сюда, и мы заценим. Если он действительно такой…

— Именно такой.

— Если он действительно такой…

— Именно такой!

— Дай мне, блядь, договорить! — шепчет он. — Если он действительно такой…

Арвид делает паузу, но я сдерживаюсь.

— …как ты рассказываешь, можешь о нем написать. Меж тем «Очарование» стоит в плане в октябрьский номер, так что его надо сдать. Отправь свои наработки Динсмору на почту. Я дам им задание. Это в любом случае их область. Они допишут текст.

— Тон допишет.

— Что, еще раз?

— Я передам статью тону. Это тонова область знаний. Тон допишет текст.

— Вообще не понимаю, что ты несешь. Я правда сейчас очень занят. Как я уже сказал, Уилк почти…

— Третье лицо во множественном числе неприемлемо грамматически и, что более важно, эстетически. «Тон» — превосходное решение проблемы с не-гендерным местоимением, с которой мы, люди с расширенным гендерным спектром, сталкиваемся сегодня.

— Динсмор требуют использовать «они/их». Динсмор сами выбирают гендерное обращение.

— Я поговорю об этом с тоном, когда вернусь. Я думаю, что смогу донести до тона свою точку зрения. Тон — разумный… человек неустановленного пола.

— Все равно отправь им свои заметки.

— Тону.

— Пока, Б.

Арвид кладет трубку.

Я отправляю заметки Динсмору с язвительной припиской — слишком тонкой, чтобы тон понял (тон — болван, вне зависимости от статуса тона). Несомненно, тонову эссе воздадут все почести вне зависимости от того, что тон напишет. В конце концов, тон — зарегистрированный член небинарного сообщества. Все, что пишет тон, уже заранее одобряют и восхваляют. В конце концов, тон — кладезь выстраданной мудрости. В своем эссе я собирался восстать против подобного типа мышления. Кем же я себя возомнил, привилегированный, белый, et chetera, et chetera, чтобы оценивать работу, которую имеют право оценивать лишь представители гендерквир-сообщества. И, честно говоря, я рад, что могу умыть руки. Хотя, выпустив фильм афроамериканца Инго, я столкнусь с таким же негодованием. Но, так как я спасу Инго от забвения, у меня будет иммунитет от праведного гнева.

Собирая вещи, я вспоминаю мудрые слова блестящего кинокритика «Нью-Йоркера» Ричарда Броди: «Полюбить фильм недостаточно — важно полюбить его по правильной причине». Этим он сказал всё. Я поэтому и пошел в критики: чтобы зрители могли понять, из-за чего фильм хороший. И, конечно же, мы с Броди разделяем любовь ко всем фильмам Андерсона и оба точно знаем, почему они так хороши. Сколько вечеров мы провели в местном гастропабе, всё обсуждая, обсуждая, обсуждая Андерсона — или, как мы игриво его называем, Уандерсона (от слова «чудо»), чтобы не путать с бездарностью Пандерсоном (от слова «угождать»).

Ах, юная любовь. «Королевство полной луны» идеально передает ощущение юной любви — возможно, единственный фильм в истории, которому это удалось. Конечно, там есть и вся восхитительная эксцентричность Уандерсона: разве маленькие мальчики курят трубки? Ха-ха. Но какой маленький мальчик хоть раз не представлял себя с трубкой в зубах? Никакой, вот какой! Одной этой деталью Уандерсон отправляет всех режиссеров-ровесников на свалку истории. Он понимает, что у фильма всегда есть возможность (обязанность!) выражать внутреннее через внешнее. И он выполняет эту задачу с точностью циркового стрелка Адольфа Топпервейна, выстрелом выбивающего сигарету из губ своей возлюбленной Плинки. В этой аналогии Плинки — это мы, зрители. Дело всё в том, что в фильмах Уандерсона нет ошибок. Я сам был таким курящим мальчиком (как, о, как же он узнал?). И вы тоже. Возможно, в своем нынешнем черством, циничном состоянии вы не признаетесь, но тем не менее это правда. Если только вы не женщина, и в этом случае вы одевались в костюм птицы. Не отрицайте. Уандерсон — летописец наших нежных сердец и заслуживает преклонения — и вашего, и моего. Помню, как на приеме в честь премьеры «Бесподобного мистера Фокса» (фантастический фильм!) встретил его девушку, и был покорен ею, и еще тогда убедился — и до сих пор убежден, — что Уандерсон знает о чистой любви больше, чем мы с вами сможем когда-либо узнать. Хотя, возможно, я к этому знанию ближе, чем вы, поскольку у его девушки ливанские корни, а это похоже на африканские корни моей девушки, не столько географически, сколько в смысле этнической разницы между ними обеими и нами обоими. В этом смысле я ближе.

Глава 13

Загружая вещи в огромный грузовик, я взволнованно воображаю презентацию в офисе издателя. Вот где я буду — точнехонько в самом сердце знаменитого нью-йоркского Района кинокритиков (7-я улица между 25-й и серединой квартала, лицом от центра, на восточной стороне). Нередко там можно встретить Дэвина Плама или Амоделла Кингсли, в глубокой задумчивости бродящих по улице с ручкой в руке. Скоро я тоже буду так же бродить, не подозревая, что на меня таращится какой-нибудь неизвестный амбициозный выскочка. Плам, Кингсли, Розенберг. Уважительно киваем друг другу, встречаясь на оживленной улице.

Поездка в Нью-Йорк отличается от поездки сюда. Я тащусь по дороге на огромном грузовике, груженном шедевром Инго, сохранившимся реквизитом, декорациями и найденными Незримыми, и в мыслях у меня только фильм. Я теперь в самом прямом смысле другой человек и продолжаю развиваться, пока фильм танцует в голове. Кассирша в «Слэмми» меня больше не беспокоит. Пусть себе думает, что я еврей, старый и прочие ужасы. Теперь у меня есть цель. Иммунитет. Фильм Инго — моя прививка. Моя манна небесная. Я наслаждаюсь им, мой ум — как пинбольный автомат: постой, а как насчет этой сцены? А этого момента? Кем был этот персонаж? Требуется второй просмотр. Третий. А еще задом наперед и вверх ногами. Это займет год, а то и больше (время не имеет значения, оно уже не существует в том виде, в каком его представлял себе прошлый Б.). Я буду знать об этом фильме всё. Я стану его заступником, его адептом, его главным жрецом. Все, кто захочет ему покориться — а их будет легион, — поддадутся моей интерпретации. Будут и претенденты на мой трон, но я лишь приветствую их попытки меня свергнуть. Налетайте, парни. Меня не победить. Я единственный, кто знал Инго. Я стал его лучшим другом, когда вас еще даже на горизонте не было. Я отвозил его в больницу. Я был его контактом на экстренный случай. Я присутствовал на его похоронах. Я в одиночку сочинил его эпитафию. Я написал книгу. Именно так. Буквально написал книгу об Инго. Налетайте.

Подъезжая к «Слэмми», вспоминаю насекомых, размазанных по лобовому стеклу. Как-то странно и даже тревожно, что сейчас никаких насекомых нет. Неужели мир так сильно изменился за те несколько месяцев, что я был во Флориде? То, что мир в самом разгаре экологического кризиса, массового вымирания — не секрет для здравомыслящего человека, но тут меня охватывает озарение: ведь мы сейчас еще и в самом разгаре культурного вымирания. Роль пестицидов играют эгоизм, амбиции и жадность. Каждый хочет добиться чего-то за счет окружающих, и это разрушает экосистему идей. Как бы ни хотелось беспрепятственно смотреть сквозь лобовое стекло, если пропадут насекомые, рухнет вся экосистема. И точно так же дела обстоят в мире идей, где я обитаю. Не уверен, что понимаю ход этой мысли, но она кажется глубокой. Возможно, дело вот в чем: возможно, на меня повлияло ревностное затворничество Инго, его равнодушие к мишуре славы. Я задумываюсь о своей двойственной природе. Конечно же, искусство для меня всегда имело первостепенное значение, но, возможно, подсознательно я жажду славы. Понятно, что это не главный фактор, но, подозреваю, жажда славы все же затаилась где-то в подсознании. Фильм обнажил эту жажду и вред, который она может нанести. Действительно ли я хочу донести фильм до зрителей вопреки воле автора? Не служу ли я в данном случае ложному богу (богине, бог-тону)? Лобовое стекло чистое, потому что насекомых убили ради нашего удобства, ради прибыли. Нет. Я покажу этот фильм миру лишь тогда, когда разберусь в собственных мотивах. Пока не буду с полной уверенностью знать, что мною не движет жажда самовосхваления, следует защищать мир от моей корысти.

Подумаем вот о чем:

Давайте признаем: животные шумят. Они требуют внимания. Они шумят громче, чем овощи, которые, в свою очередь, шумят громче, чем минералы. Значит, животные, особенно люди, от природы склонны к драматизации. Они ничем не важнее овощей, но верят, что важнее. Это знают все, кто читал Линнея. Об этом говорит уже сама классификация. Нет никакой иерархии. Все элементы равны, совершенно равны. Самая простая аналогия: попытайтесь определить, какая часть мяча наиболее важна. Ответа быть не может, потому что вопрос лишен смысла. Можно подумать, это несправедливо, что люди получают больше всего внимания, что крикуны вознаграждаются, что первым делом всегда смазывают скрипучее колесо, но затем спросите себя: несправедливо по отношению к кому? Люди — та самая часть мяча, которая получает внимание: люди — та часть мяча, которая бьется о землю, но деформируется при этом весь мяч целиком. — Дебекка Демаркус, «Найти X»

Вот так просто, сразу камень с души. Благослови господь Дебекку. Я спокоен. Я счастлив. Я звоню своей девушке, хочу поделиться мыслями. Она не берет трубку. Я стучу кулаком по сигналу грузовика.

Днем «Слэмми» — совсем другое дело: яркий приветливый маяк у дороги. Над флуоресцентной вывеской приветливо появляется талисман — улыбчивый и гордый двуногий молоток в красном плаще супергероя и синем комбинезоне с большим логотипом «Слэмми» на груди, с гамбургером и кулинарной лопаткой в руках, с таким видом, словно убегает от невидимого преследователя. Мне бы стоит остановиться, может, заказать их знаменитую «Оригинальную прогулочную колу» размера бигги, побаловать себя, подкрепиться, как бы коснуться шляпы на прощание перед тем, как покинуть штат.

(Может, она сегодня работает.)

(Хотя мне все равно.)

(Но, может, все-таки.)

В конце концов, к северу от Док-Джанкшена «Слэмми» днем с огнем не сыщешь. Может, с новообретенными богатством и славой я смогу открыть «Слэмми» в нью-йоркской агломерации. Хотя я не буду стремиться к вышеупомянутым славе и богатству до тех пор, пока не буду знать наверняка, что ни в коем случае их не жажду. Только тогда и начну к ним стремиться.

И если все получится, я смогу ее впечатлить. Возможно, я бы взял ее с собой на север и повысил бы до регионального менеджера. Познакомлю ее со своей афроамериканской девушкой, и мы втроем могли бы встречаться по выходным.

Я загоняю прокатный грузовик на стоянку и паркую в дальнем углу в сорняках: он не вписывается в разметку, а я не грубиян. Я хороший человек. Хороший.

Может быть, она смотрит из окна и видит, что я хороший.

Идти по парковке к ресторану долго и неприятно. Подошвы липнут к расплавленному асфальту. На улице жара под сорок, и, пока я иду, пот течет в три ручья. Не лучший способ произвести второе впечатление.

Она на месте, за кассой, в той же униформе, с тем же выражением лица. Но я теперь другой, и, думаю, это заметно. Иду к ней пружинистым шагом и с игривым блеском в глазах.

— Привет! — говорю я.

— Добро пожаловать в «Слэмми». Я могу вам помочь?

— Рад снова вас видеть! — говорю я.

В заведении все еще пусто — или опять пусто (возможно, с тех пор как я заезжал в последний раз, у них было много, много клиентов). Из-за двери выглядывает тот же самый парень, осматривает меня с той же подозрительностью и точно так же исчезает.

— Я могу вам помочь? — спрашивает она.

— Вы меня не помните? Я был тут три месяца назад, просил бумажных полотенец и воды.

— Могу я принять ваш заказ?

— Тот парень, который пытался оттереть жуков с лобового стекла?

— Я могу вам помочь?

— Да, — говорю я и оглядываю меню в поисках новинок, спецпредложений и супов дня. Сегодня никаких спецпредложений.

— Можно мне «Оригинальную прогулочную колу»…

— Какой ра…

— Бигги. И… что насчет двойного «Эль Мексикано тако-бургера „Слэмми“»?

Она стучит по клавишам кассового аппарата.

— Что-то еще?

— Прошу прощения. Я спросил ваше мнение о тако-бургере. Я еще не заказал…

— Так что, не надо «Эль Мекс»?

— Не знаю, я просто хотел… Слушайте, а вы любите кино?

— С вами я в кино не пойду, мистер.

— Нет, я просто… Там на парковке мой грузовик — в смысле я его арендовал, — и у него в кузове фильм, снятый афроамериканским джентльменом из Сент-Огастина. Возможно, вы его знали. Анимационный фильм.

Пустой взгляд.

— Это типа как мультфильм, — говорю я.

— Я знаю, что значит «анимационный».

— Конечно. Я вовсе не имел… в любом случае автор умер, и я везу фильм в Нью-Йорк, чтобы изучить. Все его куклы, реквизит и декорации тоже в грузовике. Там все упаковано, но, если хотите, могу показать вам пару вещиц. Невероятное мастерство. Он был афроамериканцем. Как и моя девушка. Как и вы.

— Этот фильм — он про огонь?

Ей интересно!

— Вообще-то да. Забавно, что вы спросили. Там в финале большой пожар. Вам нравятся фильмы про огонь?

— Не совсем.

— А. Но почему вы спросили?

Я вдруг немного раздражаюсь.

— Просто подумала, что, раз оттуда идет дым, может, вы перевозите огнь для кино или типа того.

— Простите, оттуда что?..

Я оборачиваюсь и вижу, как из кузова валит дым.

— Господи!

Бегу к двери.

— Я подумала, это как у Кокто, — говорит она. — Его однажды спросили, что он в первую очередь забрал бы из горящего дома…

— Я знаю эту цитату!

— Он ответил, что забрал бы огонь. Поэтому я и подумала, что вы тоже забрали огонь. Как Кокто.

Я ее люблю, но сейчас не до того.

Я пытаюсь бежать по парковке, с каждым шагом не без труда отдирая подошвы ботинок от асфальта, хватаюсь за ручку кузова, но она страшно горячая, и я отдергиваю руку. Мне удается открыть кузов, но движение воздуха создает обратную тягу (так же, кстати, называется унылый фильм режиссера Ронсона Ховарда, умудрившегося показать борьбу с огнем одновременно утомительной и — сложно поверить, но — без огонька) и меня бросает на лобовое стекло моего же автомобиля, прицепленного сзади к грузовику. Грохнувшись головой о стекло, я снова вспоминаю о расплющенных жуках. Оборачиваюсь и вижу пятно крови в том самом северо-западном квадранте, куда шлепнулся таинственный жук-дрон. Теперь я тоже оставил на стекле свой след. Но сейчас вообще не время для философских размышлений.

Я иду навстречу клубящемуся едкому дыму, чтобы спасти хоть что-то. Дым лезет в глаза, в рот, в легкие. Я ничего не вижу. И не соображаю. Пока на мне догорает одежда, я вспоминаю «Ад Данте» (1911) Бертолини, Падована и де Лигуоро, особенно из-за голых извивающихся фигур, очень похожих на меня в данный момент, но еще и из-за адского пламени. Для своего времени это выдающийся фильм, а также первый полнометражный фильм в Италии. Мне опалило бороду. Не вижу ничего, кроме дыма. Еще я вспоминаю о прорицателях в «Аду Данте», которым развернули лица в обратную сторону в наказание за то, что они пытались предсказывать будущее в мире живых. Поистине то, что я испытываю, иначе как адом не назовешь. Я боюсь, что умираю, и, пока теряю сознание от палящего жара и кислородного голодания, происходит нечто странное. Что-то проносится перед глазами, но нет, это не моя жизнь. Это фильм Инго. Я снова смотрю его и идеально помню каждую деталь, каждый ракурс, каждый лицевой тик, каждую реплику, каждую мелодию, каждый затянутый танцевальный номер. Мне словно бы сообщают, что его фильм — это моя истинная жизнь и теперь эта жизнь кончена. И тем не менее чудесным образом я продвигаюсь вперед, во мне просыпается храбрость, о которой я и не подозревал (я иногда подозревал в себе храбрость говорить правду в лицо властям предержащим или ездить на отдельных аттракционах). Ибо теперь фильм Инго — мое дитя, а я — его мать, и, чтобы спасти его, я должен совершить невозможное. Должен сверхчеловеческим усилием поднять метафорический грузовик, под которым зажато мое метафорическое дитя, хотя в данном случае грузовик горит, а дитя внутри, так что аналогия не лучшая. «Мое дитя, мое дитя, мое дитя» — вот что звенит в голове, когда я бросаюсь прямо в этот ад в поднебесье. Затем — ничего. Неописуемая пустота, которую, возможно, лучше всего опишет лишь слово «ничего». Подобно тому как идея нуля когда-то произвела революцию в математике, так и идею «ничего» люди будущего поймут лишь в будущем. Я испытываю ничего, и, возможно, на поверхности это звучит оксюмороном: переживание отсутствия переживания. Но я действительно его испытываю и возьму на себя смелость попытаться его описать. Представьте себе огромную пустую комнату. Теперь вычтите комнату. Теперь вычтите себя, воображающего комнату. Теперь вычтите себя, вычитающего комнату. Теперь вычтите то, как вычитаете себя, вычитающего комнату. Повторяйте этот алгоритм снова, и снова, и снова. Теперь уберите концепцию времени, которое позволяет вам делать что-либо «снова, и снова, и снова». Это и есть — ничего.

Глава 14

Глаза открыты и прищурены от блестящей размытой белизны. Издалека доносится какой-то подводный звон. Я под водой? Где я? В поле видимости вплывает размытое лицо и смотрит на меня. Я стою? Если стою, то почему лицо на боку?

— Здравствуй, соня, — говорит лицо.

Это женщина (простите за это предположение, но у меня туман в голове и совершенно нет сил на небинарность), и я понимаю, что лежу на спине. Все еще не знаю, где я.

— Где я? — пытаюсь выяснить я.

— Вы в ожоговом отделении в клинике имени Ожо Г. и Шрайбера в Ожогвилле, штат Северная Каролина.

Я надолго задумываюсь.

— Значит, у меня ожоги?

— Да.

— И сколько я здесь лежу?

— Три месяца. Вас, к счастью, ввели в медикаментозную кому, поэтому большая часть самых болезненных процедур уже позади.

— Меня зовут… Моллой?

— Нет, мой хороший. О господи. Вы не помните, кто вы?

— Я подумал, может, я комик по имени Моллой.

— Нет. Ваше имя Балаам Розенберг.

— А. Точно. Только я предпочитаю Б., чтобы не использовать свой гендер как оружие.

Я говорю это на автомате. Размытое заявление, не отягощенное смыслом.

— Понимаю, — говорит она.

Не думаю, что понимает. Хотя, сказать по правде, в данный момент я и сам не уверен, что понимаю. Она проверяет пульс.

— Я изуродован? — спрашиваю я, вдруг охваченный ужасом.

— Мы не знаем, как вы раньше выглядели, поэтому сложно сказать. В интернете нет ни одной вашей фотографии, только перевернутая карикатура на обложке малоизвестной книги, которую мы заказали на «Алибрисе» за шесть центов. Мы рассматривали фото на ваших водительских правах, но оно слишком маленькое. Почему-то еще меньше, чем стандартные фото на права. Мы не хотели, чтобы ваше восстановленное лицо было слишком маленьким. Поэтому сделали все что могли, отмасштабировали его с помощью миллиметровки. Вот, посмотрите.

Она подносит зеркало. Мне страшно, но я заставляю себя посмотреть. Я приятно удивлен. Бороды больше нет, но нет и родимого пятна. Неплохо. И не скажешь, что я пострадал при пожаре. Хотя нос кажется больше.

— Нос кажется больше, — говорю я.

— Правда? Ваш нос нам пришлось реконструировать. На фотографии с прав было непонятно, вы же там в фас, а не в профиль. Мы просто прикинули, что он должен быть таким, учитывая вашу религиозную принадлежность.

— В смысле?

— В смысле?

— В каком смысле? — спрашиваю я.

— А. Ну, Розенбергер Розенберг… мы просто предположили…

— Если вы просто предположили, что я еврей, то вы ошибаетесь.

Потом я осекаюсь. Кажется, я не еврей. Уверен, что нет. У меня туман в голове, но на этот счет я уверен.

— Мне жаль, сэр. Мы ошиблись. Мы взяли на себя смелость сделать вам обрезание, потому что полагали, что это упущение ваших родителей и семейного моэля, а еще нам нужна была кожа для вашего нового носа.

— Постойте, что?

— Мне жаль, сэр. Я позову врача. Он лучше объяснит.

— Значит, мой нос сделан из крайней плоти?

— Не весь. У вас довольно большой нос, и одной крайней плоти не хватило бы, поскольку ваш пенис, ну, технически не микропенис, но все же довольно маленький. Я позову врача. Он лучше объяснит суть процедуры.

Она выбегает из палаты. Я разглядываю новое лицо в ручном зеркале. Могло быть и хуже. Они отлично поработали с пересадкой. По мне и не скажешь, что я горел. И родимого пятна больше нет. Я и выгляжу чуть моложе. Доктор бодро заходит в палату, как раз когда я хочу поднести зеркало к члену.

— Мистер Розенберг. Добрый день. Меня зовут доктор Эдисон-Хэдисон. — Он пожимает мне руку, выдавливает себе на ладони антибактериальный гель из настенного диспенсера и растирает, тоже очень бодро.

— Как ваше самочувствие?

— Хорошо. Я мало что помню.

— Ну, вы три месяца провели в медикаментозной коме. Позже наступит или не наступит момент, когда память вернется или не вернется.

Он светит мне в глаза ярким фонариком.

— Мм-хм, — говорит он.

— Вы сказали, что память может не вернуться?

— Бывает и такое. Исследования выявили, что медикаментозная кома может оказывать на мозг долгосрочный разрушительный эффект. Ну, как и любая кома, в сущности. Но мы надеемся, сейчас не окажет. Да, очень надеемся.

— Я даже не помню, как обгорел, — говорю я.

— Эм-м, по-моему, загорелся ваш грузовик, — туманно отвечает он, затем зовет: — Бернис?

Входит сестра.

— Как мистер Розенштейн получил ожоги?

— Бергер, — говорит она.

— Бургеры, — повторяет он мне. — Полагаю, вы готовили, и произошло возгорание жира на гриле.

— Нет, — поправляет сестра. — Его фамилия Розенбергер. У него сгорел грузовик.

— Я думаю, я Розенберг, — говорю я.

— Я так и думал, что это был грузовик, — говорит врач, очень довольный собой. — Я ведь так и сказал!

— Не уверен, что у меня есть грузовик, — говорю я.

— Он был арендованный, — отвечает сестра. — Кассирша в «Слэмми»…

— Ой, обожаю «Слэмии», — говорит доктор.

— Кассирша, — повторяет сестра, проверяя свои записки, — Радика Ховард сказала пожарным, что вы ей сказали, что у вас в грузовике фильм. Она назвала вас «сумасшедшим евреем, который никак от меня не отставал». Это к делу отношения не имеет, но запись есть в отчете, так что я решила, вам следует знать.

Я копаюсь в памяти. Действительно что-то помню о фильме. Я вез его в Нью-Йорк, но больше ничего.

— Хоть что-то удалось спасти из огня?

Сестра отпирает шкафчик, достает небольшой пластиковый пакет, протягивает мне. Внутри — опаленная кукла. Кажется, осел. Или ишак. Я не помню, в чем отличие. Или мул? У него ноги на шарнирах, хвост и голова. Ослик? Я осматриваю его, пытаясь вспомнить хоть что-то, что угодно. Ничего не получается. В пакете есть еще кое-что: единственный кадр фильма. Подношу его к свету. На нем толстяк в клетчатом костюме и котелке. Он лукаво, по-детски, гротескно улыбается в камеру. Над головой у него что-то похожее на железный прут. Размытый контур предполагает, что железный прут летит в него со значительной скоростью. Кто-то хочет ударить его по голове железным прутом? Если так, то он в данный момент находится в блаженном неведении относительно своей близкой участи. Как и все мы в повседневной жизни, размышляю я. Тут, словно ниоткуда, словно из скрытых глубин сознания, в голове всплывает слово. Я произношу его вслух:

«Моллой».

Что это значит? Откуда явилось оно, чтобы вот так непрошено обрушиться на мое сознание, подобно железному пруту? Я вспоминаю, что Моллой — это персонаж одноименного романа С. Барклая Беккета. Я никогда его не читал, хотя слышал о нем, кажется, шестьдесят три раза и столько же раз делал вид, что читал. Тот ли это Моллой, о котором я вдруг вспомнил? Загадка. Возможно, ответы найдутся в книге. Затем я вспоминаю, что, выйдя из комы, спросил, не зовут ли меня Моллой. Похоже, Моллой — что-то вроде ключа ко всему происходящему.

— Скажите, а в библиотеке ожогового центра случайно нет романа «Моллой»? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит сестра. — Поскольку это больница, у нас в библиотеке только книги, действие которых происходит в больницах. Так что, если вам интересно, у нас есть «Мэлон умирает» того же автора, поскольку там дело происходит в больнице.

— Нет, это не то. Хотя разве «Моллой» не должен быть в одном томе вместе с «Мэлон умирает» и «Безымянным»?

— Должен. Но мы вырезали из тома романы, в которых нет больниц. В нашей библиотеке есть только книги с больницами. Если хотите, можем заказать книгу на «Амазоне». Будем надеяться, ее доставят раньше, чем через пять дней, когда мы вас выпишем. У нас нет премиум-подписки.

— Будьте добры, — говорю я.

Следующие пять дней в ожидании выписки я думаю. Когда удается не думать о том, насколько лучше я теперь вижу собственный нос, я ощупываю недавно возникшую пустоту в мозгу так, будто там находился удаленный зуб, а я ощупываю его место языком. Мысленным языком. Я щупаю и тыкаю в пустоту своим мозговым языком. Это пустое пространство, leerstelle[33], — все, что осталось от моей страсти, от фильма Инго.

Память возвращается по чайной ложке — не о самом фильме, но о том, что его окружало. Инго был большим скучным шведом, неповоротливым, бесформенным и неуклюжим. Как ни странно, никаких следов облысения: белые волосы, аккуратная консервативная стрижка. Но если не считать волос, то в остальном он был как голем с носом-картошкой и пухлыми губами. Довольно сложно представить, что он мог когда-то выглядеть красиво или хотя бы презентабельно. Исследователи желания говорят, что больше всего нас привлекают симметричные черты лица. Инго не был симметричным. Нос картошкой неряшливо загнут вправо. Водянистые глазки — не только маленькие, но и разных размеров. Бледные губы, казалось, пытались сбежать с лица куда-то влево. И все же, несмотря на все это, его лицо нельзя было даже назвать интересным. Отвернешься от такого лица — и сразу забудешь. Думаю, с таким лицом жить одиноко. Женщины не доверяют симпатичным и даже очаровательным, но все равно тянутся к ним. А незапоминающееся лицо говорит о том, что его обладателю недостает характера. В нем не видно целеустремленности. От него разит конформизмом. Хотя сам я никогда не считался красивым в традиционном смысле (мнение мамы не в счет, ха-ха!), мое лицо запоминалось, и потому во мне было что-то привлекательное для женщин. Возможно, они видели в моих глазах ум или сострадательность в устах. Я горжусь своей скромностью, поэтому мне неловко даже гадать о подобных вещах. Возможно, дело в задумчивой межбровной морщине. Но не мне решать. Мой впечатляющий лоб? Но у Инго просто не имелось таких черт; лишь безликость, пустота. Не имею в виду, что он выглядел роботом, робот тоже может быть наделен видимостью личности. Но Инго был незаконченной скульптурой. И теперь уже было поздно. Скульптура разваливалась от возраста. Превратилась в прах. Что он по себе оставил? Что ему было показать после столь долгой жизни на этой планете? Ответ — ничего. Ему можно было бы посочувствовать, но невзрачные черты лица даже этого не позволяли. И потому мы чувствуем только гнев. Инго не заботился о том, чтобы дать людям повод пожалеть его и так увидеть в нем человека. Его маленькие, незапоминающиеся глазки молили «любите меня», но не предлагали ничего такого, за что его стоило бы любить. Это скупое выражение приводило меня в ярость. Хотелось врезать ему с размаху. Я изучал искусство бокса и, разумеется, могу хорошенько врезать. Так что, хоть он и высился надо мной, я знал, что мог бы его свалить. Но я бы никогда не ударил Инго, и в этом смысле я был выше его.

Я был выше его надменности. Я бы не стал играть в его игры. Он заявлял, что он вроде как кинорежиссер. Стоило большого труда не рассмеяться ему прямо в его бесформенное лицо. Не хочу хвастаться, но у меня чутье на художников. Это моя версия гейдара (который у меня тоже есть). Худдар. Дело не во внешности. И Сэм Шепард, и Чарльз Буковски одинаково привлекли бы мое внимание. Дело в глазах или, в тех редких случаях, когда у художника нет глаз, в пальцах. Взять, например, слепого режиссера Кертеса Онегина, который в своих фильмах удивительным образом выступает еще и оператором (хотя он нанял фокус-пуллершу[34], тоже слепую). Его метод «ощущения сцены» в момент актерской игры (все его фильмы сняты сверхкрупным планом, и в каждом кадре есть его рука) создает интимность, какой я не встречал ни в одном фильме, и этот же метод сделал его жертвой #МеТоо (слепой части этого движения). Фильм Онегина «снова нашел»[35] о возродившихся отношениях между двумя пенсионерами, которые не виделись сорок лет, — это, вероятно, самая эротичная картина в истории кинематографа. Тот факт, что любовью на экране занимаются старики и что контуры их тел деликатно обводит пятая рука, на порядки увеличивает интенсивность зрительского опыта. Для монографии «Онегин: кино на ощупь» я провел с ним серию больших интервью. Он настоял, чтобы во время разговоров мы сидели на расстоянии вытянутой руки, и всю дорогу трогал мое лицо и временами засовывал пальцы мне в рот, чтобы «увидеть, насколько он влажный». Помню, как думал, что это самый откровенный разговор в моей жизни, и в то же время самый неоткровенный, и в то же время опять же самый откровенный. Признаю, в этом была и эротическая составляющая, и, хотя у меня нет гомосексуальных наклонностей, однажды вечером, перебрав с рециной, я поддался очарованию незрячего гения, слепорожденного Рембрандта. Я об этом не жалею, ибо как можно жалеть об обретении истинной связи? В Инго не было ничего подобного. Только не в его мягких влажных глазках, напоминавших заизюмленные виноградины, не в его сморщенных, как старый чернослив, пальцах-сосисках. «Ты не Онегин! — крикнул я мысленно. — Ты не мой нежный, нежный Кертес!» — пока ждал неизбежного вопроса:

«Хочешь посмотреть мой фильм?»

Давайте я прямо скажу: я не поклонник мультфильмов ни в одном из мириад их воплощений. Мультфильмы — это приторно и сентиментально. Им далеко до фильмов, суть которых, мне кажется, в том, чтобы поймать мгновение. Анимация не ловит мгновения, она их производит, и, хотя можно восхититься мастерством иллюстраторов, компьютерщиков или кукловодов, анимацией невозможно проникнуться. Она всегда на расстоянии вытянутой руки. Со времен появления первого фильма магия заключалась в решительном движении к границе эфемерного. Никогда еще в человеческой истории такое не было возможно. Разумеется, в те времена уже существовала фотография, и она сама по себе уже была чудом, но если фотография заставляет время замереть, убивает его, то движущаяся фотография захватывает время живьем. Бабочка в замкнутом пространстве, не пойманная и не насаженная на булавку. Конечно, с первых же дней пришли трикстеры и иллюзионисты (и я с величайшей грустью вынужден признать, что аниматоры — одни из них). И, безусловно, у новаторов вроде Мельеса были свои приспешники, но я никогда не считал его полноценным гением. Нужно заметить, что Мельес работал иллюзионистом и не стремился к тому, чтобы описать жизнь, но скорее пытался расширить репертуар своих трюков за счет нового средства. То есть его работа противоположна честности и обнаженной уязвимости, всему, чего я жажду, когда иду в кинотеатр.

Поэтому так удивительно, что фильм Инго заставил меня изменить свое отношение. Я никогда раньше не видел такой анимации. Душевной, надрывной, глубоко прочувствованной. Благодаря тому, что ему удалось достичь этого в подобном жанре, я переосмыслил не только проживание жизни и физику времени, но и в метафизическом смысле задумался о том, кто мы такие и есть ли Бог. То, что Инго достигает подобной честности не только с помощью иллюзии кукольной анимации, но и в рамках такого искусственного конструкта, как «кино», заставил меня задуматься, и задуматься крепко. Хотел бы я помнить, о чем этот фильм. Помню, как говорил:

— Я посмотрю его три раза. Если после трех просмотров он будет стоить моего внимания, я посмотрю еще.

— Как бы там ни было, с этим фильмом мне всегда было чем заняться, — сказал он, пока вел к стулу перед небольшим киноэкраном.

— Я сяду через три минуты, — сказал я ему. — Если решу продолжить.

Когда фильм начался, Инго навис надо мной.

Я начинаю что-то припоминать, смутно.

Фильм, конечно же, немой, ведь работу над ним Инго начал в 1916 году. Возможно, звук добавят позже, предполагаю я, задумавшись о грядущих изменениях в кино и технологиях. Все это, по крайней мере, будет любопытным курьезом. Так или иначе, боюсь, этого мне никогда не узнать, ведь фильм, конечно, будет ужасн… Погодите! Первый кадр застает врасплох. Он не ужасный, и должен признать, я малость разочарован. В основном потому, что спустя три минуты не могу с чистой совестью взять и уйти, но еще, если быть совсем уж честным, мне не нравится ошибаться. Я не хочу, чтобы фильм был хороший. Но первый кадр хорош или как минимум неплох. Да, анимация грубовата, как и любая ранняя кукольная анимация, но есть что-то поразительное в ее непосредственности, уязвимости, в мизансценах. Вспоминается Гегель — философ, а не сорока из мультиков[36]. Не могла же эта гора иссушенной белой кожи читать философию, но все же…

Проходят три минуты. Я не могу отвести взгляда. Я вижу нечто особенное: как первый человек выволакивается из первобытной жижи животного бессознательного, чтобы любоваться красотой восходящего солнца. А Инго смотрит, как я смотрю. Я полон сомнений. Возможно, Инго украл этот фильм у давно умершего аниматора и теперь выдает себя за автора? Инго убил его (ее, тона)? А я — следующая жертва? И вскоре все мои монографии будут подписаны его именем? Но я не могу отвернуться. Не могу убежать. Первые девятнадцать часов проходят в мгновение ока. Инго включает свет.

— Теперь иди спать, — говорит он. — Я разбужу тебя через пять часов, и мы продолжим.

Мой мир никогда не будет прежним, и я делаю как сказано. Как и предсказывал Инго, ночь проходит в лихорадке, персонажи из фильма просачиваются в сны, заполняют их гэгами и панчлайнами. Где заканчивается фильм и начинается мой разум? Я уже не знаю. И во сне я смеялся и смеялся до тех пор, пока из надорванного пищевода не хлынула кровь, как дождевая вода из ливневой трубы в грозу. С утра фильм продолжился не с того места, на котором я закончил смотреть, но с того, на котором закончился сон. Или так кажется. Как это возможно? Возможно, психологическая уловка. Возможно, Инго понял, что мозг склонен заполнять пустоты, склонен склеивать разрозненные части в единое осмысленное целое. Возможно ли, что Инго читал Пудовкина? Я отказываюсь верить, что он сведущ в советской теории монтажа. И все же незаметное смешение фильма с моей жизнью, похоже, опровергает эту убежденность. Как если бы слияние кино и снов превратило меня в персонажа фильма Инго. Я — тот, кто смотрит, поэтому я покорно играю свою роль и продолжаю смотреть.

Проходят недели. Я забросил монографию. Забросил отношения. Инго нависает надо мной.

Как бы мне ни казалось, что не следует отвлекаться от просмотра, в жизни есть дела, которые все еще требуют внимания. Около пяти часов на сон плюс дополнительные два на еду, туалет и личные и профессиональные обязательства. Оставшиеся семнадцать часов в день отданы безымянному фильму.

— Он не идеален, — говорит Инго.

Совсем другой Инго, не тот, что был пару недель назад: теперь он уверенный, взыскательный и требовательный к себе художник, который знает, как правильно смотреть его фильм, теперь он, как ни странно, красив, его нос-картошка загнут под лихим углом, будто фуражка адмирала. И этот новый, осмелевший Инго восхищает меня. Возможно, даже чуточку возбуждает сексуально? Должен признать, что очень хочу ему угодить. Но нет, я продолжаю брать два дополнительных часа в день. Надо занять твердую позицию. Разве Инго сможет меня уважать, если я буду вести себя как подстилка? Я говорю ему, что должен. Он согласно кивает, но он разочарован.

— Ваш фильм восхитителен, — говорю я: это оливковая ветвь. Его глаза словно заглядывают мне в душу, смотреть в эти глаза невыносимо. «Прости меня, пап», — мелькает в измученном бессонницей мозгу. Это реально происходит? Или это тоже часть фильма? Я больше не отличаю одного от другого. Решаю, что нельзя разочаровывать Инго. Продолжаю просмотр в предписанном режиме. И затем происходит странное: Инго умирает. Я пытаюсь воскресить его тем, что снова и снова кричу его имя, но тщетно. Я звоню в полицию.

Глава 15

Или, погодите, так ли все было? Или он афроамериканский режиссер-неудачник, которого я открыл и, возможно, воспитал? Подробности до сих пор как в тумане. Я помню обе версии Инго. Недвусмысленно ощущаю отсутствие фильма, дыру, которую тот оставил в моем мозгу. Знаю, что он подарил мне смысл жизни. Знаю, что это было похоже на влюбленность, на ощущение от встречи с чем-то новым, на понимание: ах да, в мире есть и такое. В мире это есть. В мире есть возможность для такого ощущения. А теперь — нет, и я знаю, что больше не могу ощущать или знать наверняка, что подобное в мире есть. Мой огонь, моя цель — все пропало, но в душе до сих пор остается огромный оттиск, словно глубокий кратер после столкновения метеора с земной поверхностью, когда метеор испаряется от удара. Урон — вот все, что осталось от метеора Инго: дыра, пустота, вечно присутствующая пропажа, чье присутствие есть отсутствие, чей смысл есть утрата, чья ценность есть великая тайна, о которой можно лишь строить догадки. Пока я гуляю вдоль очертаний негативного пространства в голове, где был фильм Инго, вспоминаются строки, прочитанные давным-давно — возможно, в Гарварде, где, как мне кажется, я учился:

Человека описывает все, чем он не является, так же, как негативное пространство силуэта говорит об объекте столько же, сколько он сам. — Дебекка Демаркус. «Найти X»

Демаркус, аппалачская поэтесса, резчица по дереву, профессор оптометрии в Уэслианском колледже Западной Виргинии, была моим первым проводником в лабиринтоподобный мир ма — японской концепции «пространства между», взаимодействия между разумом и объектом. И теперь, наконец, я лично столкнулся с ма — но не с поэтической абстракцией, а с ужасной реальностью в самой основе моего существа. Фильм исчез, и, следовательно, исчезла та часть меня, которая с ним слилась, изменилась, увидела благодаря ему вселенную по-новому.

Я смотрю из окна на шинный завод через дорогу. Думаю о шинах, о том, что они круглые, с пустотой в центре. Это похоже на пропавший фильм. И все же пустота в центре шины может быть полезна; оно позволяет надеть шину на колесо, а это позволяет колесу вращаться на оси, а это позволяет машине двигаться вперед. Это дает мне какую-никакую надежду. Возможно, пропавший фильм позволит двигаться вперед. Возможно, пропавший фильм — это пустота в центре шины моего мозга.

Нам нужно рассмотреть утрату во всех проявлениях, не так ли? Утрата отношений, утрата любви, утрата власти, утрата памяти, утрата статуса и последующая паника. Нам нужно смириться с тем, что утрата — базовый элемент бытия. Элемент отсутствия. Все будет утрачено. «Все эти мгновения исчезнут во времени, как слезы под дождем», — говорит репликант Бэтти, известный благодаря «Бегущему по лезвию», в редкий момент поэзии и внятности в этом неумелом, в корне неправильном фильме от режиссера, который учился на телерекламе и неспособен или не желает понять, что кино — это нечто полностью противоположное продаже туалетной бумаги. Как бы там ни было, эта прекрасная реплика существует исключительно благодаря импровизации выдающегося голландского лицедея Рутгера Хауэра. За это я вечно благодарен ему и его gevoelige geest[37].

На ум приходит и другая мысль. Теперь в голове вертится столько мыслей, что сложно подобрать подходящие цитаты. С небольшим усилием я вспоминаю это: «Смерть каждого насекомого — это утрата, от которой мы никогда не оправимся. Каждый раз миру приходится воссоздавать себя заново». Ну конечно! Великий индуистский святой Джива Госвами. Было время, совсем недавно, когда я небрежно и эгоистично считал мертвых насекомых на лобовом стекле неудобством, а не тысячей, нет, даже миллионом трагедий. Но нужно признать существование тех насекомых, как и сотни миллионов их размазанных по стеклам сородичей. Они жили. Мир изменился благодаря их присутствию. Я плохо их знал. Я так и не узнал их как личностей и уже не узнаю никогда, потому что они навсегда потеряны, стерты со стекла моей рубашкой, в свою очередь сотканной из мертвых тел хлопковых растений, о которых я тоже не узнаю. Неужели и к Инго я был столь же пренебрежителен? Видел ли я в нем важную, незаменимую сущность? Или для меня он был лишь средством достижения цели? На ум приходит джайнистская больница для насекомых в Дели. Джайнизм — это, конечно же, древняя и глубокая религиозная философия, которая, помимо многих других замечательных идей, учит тому, что любая жизнь священна. Так, у них есть больница для птиц, больница для коров, больница для креветок, а также вышеупомянутая больница для насекомых. Уже строятся больницы и для других существ, но работа над тем, чтобы изменить человечество к лучшему, требует времени и денег.

В 2006 году я посетил больницу для насекомых, чтобы собрать материал для статьи об анимационном фильме «Гроза муравьев», где планировал призвать создателей к ответу за нереалистичное изображение муравьиных больниц. Мне казалось, это важно, но, чтобы собрать доказательства, пришлось совершить путешествие в Индию. В итоге текст зарубили, а вместо него поставили какую-то динсморовскую ахинею о том, что в фильме «Приключения Флика» неправильно изображают цирк с насекомыми. Зато в процессе я многое узнал о джайнистах и полюбил их.

Сегодня на обед в ожоговом снова жареный цыпленок и желе.

— Чего-то не хватает, — говорю я Эдисону-Хэдисону, пока ем апельсиновое желе.

Эдисон-Хэдисон кивает с полным ртом вишни.

— Во мне, — поясняю я. — С тех пор как я вышел из комы. Во мне дыра, пустота, голод, требующий утоления.

— Ну, я не психолог, не психиатр и вообще не имею отношения к профессиям от слова «псих». В сущности, мне не раз говорили, что у меня плохи дела с врачебным тактом, что мне не хватает сострадания, что я слишком рассеян, груб и снисходителен. Так что имейте это в виду и все, что я говорю, делите на два, — также должен заметить, что я и не социальный работник, с лицензией или без, — но, согласно моим ограниченным и неподтвержденным исследованиям, то, что вы описали, — обычное дело, это чувствуют все и всегда. Поэтому мой вам совет: забудьте. Эту дыру невозможно заполнить. Живите дальше. Вернитесь к работе. Найдите себе хобби. Найдите милую женщину под стать себе и заведите семью.

— У меня уже есть девушка. По-моему, афроамериканка. Я думаю, вы бы ее узнали. Кажется, она знаменитость. Вроде она была звездой популярного ситкома в девяностые.

— Ого! Как ее зовут?

— Не помню. Но вы ее точно знаете. Так что, возможно, и мне скажете.

Длинная и ужасная пауза.

— Мне страшно, и я в тупике, — добавляю я.

— Ну, как я уже объяснил, я не обучен искусствам психических наук. Но могу позвать консультанта.

— Я как будто скатываюсь; в жизни нет ничего определенного.

— Я вам вот что скажу: в жизни в принципе нет ничего определенного. Время продолжает ускользать, ускользать в будущее — это очень разумные слова из довольно бессмысленной песни Стива Миллера. Разве орлы летают к морю? Зачем? Не знаю, я не орнитолог, но вроде не летают. Хотя строчки про ускользание — они прям про жизнь.

— По-моему, они там ловят рыбу.

— Орнитологи?

— Орлы. В море, — говорю я.

— Может быть. Я не орнитолог и, если уж на то пошло, не ихтиолог.

— Я тоже.

— Тогда, значит, мы оба просто чешем языками, n’est-ce pas?

— Меня беспокоит не ускользание времени в будущее, с которым я уже свыкся. От меня ускользают мысли, определения, меня пугает мой душевный ландшафт.

— Я вызову консультанта. К сожалению, придется вызвать консультанта по работе с горем. Другого у нас нет. У нас тут часто умирают. В конце концов, мы же больница.

* * *

— У меня не то чтобы горе, — говорю я консультанту по работе с горем — толстяку, облаченному в некое подобие ризы.

— Утрата времени для вас — не горе?

— Может быть.

— Утрата воспоминаний?

— Может быть.

— Я полагаю, что фильм, о котором вы говорите, всего лишь символ утраченных воспоминаний и времени. Полагаю, фильма никогда не существовало.

Я показываю последний оставшийся кадр. Он подносит его к свету.

— Это не фильм, — говорит он. — Он же не двигается.

— Это единственный кадр.

— Не морочьте мне голову, — говорит он. — Это статичный кадр.

Я массирую виски.

— По-моему, неспроста ваш «потерянный фильм» и ваша кома длились три месяца, — говорит он.

— Думаю, это совпадение.

— Если нас чему-то и учат на курсах консультантов по работе с горем, так это тому, что совпадений не бывает.

— Откуда им там знать? И для чего вообще на курсах консультантов по работе с горем учат таким вещам?

— Ну что вы как маленький.

И с этим словами меня выпускают на волю вместе с коричневым полиэстеровым костюмом из «Гудвилла»[38], пластиковой обувью, картонным поясом и бумажным пакетом, где лежат кошелек, единственный кадр фильма и осел. Я вернулся в мир, одновременно странно привычный и привычно странный.

Мне показали, как дойти до автовокзала, и я иду, прохожу мимо матери, которая на корточках шепчет что-то дочери и пытается, полагаю, ее успокоить. Дитя с залитым слезами лицом смотрит матери в глаза. В половине квартала от них я слышу детский крик: «Это невесело!» «А что весело? — думаю я. — Что весело ребенку? Откуда взялась эта мысль, что мы должны испытывать веселье?» Затягиваюсь сигаретой, которую обнаруживаю в руке.

Пока жду автобус, пытаюсь прорваться сквозь туман в голове. Воспоминания заполняются дымом из фильма, но я их уже не узнаю, пока дым вьется вокруг уже находящихся там жижи, трюков и глупости. Я думаю дурацкие мысли. Затем думаю их опять. Я генератор шуток, произвожу нелепости на автомате. Если бы знать как, я бы остановил этот поток; создал бы пространство, где возможно достойное существование, где я мог бы дышать. Но, кажется, это невозможно; я не существую. Я — отвлечение. Исподтишка изучаю людей вокруг, этот ансамбль персонажей, моих товарищей по несчастью в этот момент, в этом плохо проветриваемом помещении, где вонь человечества затмевает все остальное. В мире слишком много людей, и кажется, что большинство — в этом помещении, принесли целый букет запахов: тела, мочи диабетика, кала, болезни. Их одежда, как и моя, пропахла затхлым сигаретным дымом. Поднимаю голову и вижу, что один пялится на меня. Наши взгляды встречаются, и он не отворачивается. Это вызов, кто первый отведет взгляд, и я проиграю. Его глаза холодные и злые, и я вижу себя его глазами или воображаю, что вижу: городской рохля, гомосексуал, еврей. Его презрение пронизывает меня насквозь. Мне стыдно от того, что он обо мне думает, и еще стыдно от того, что мне не плевать. Я снова поднимаю голову, надеясь, что он больше не смотрит на меня, но нет. Под его взглядом думать еще сложнее. Мне вдруг приходит в голову, что, возможно, у него проблемы с психикой, возможно, он душевнобольной, и если за ним не присматривать, то рано или поздно он набросится на меня и забьет до смерти. Настолько сконцентрирован его гнев. Что я такого сделал, чтобы так меня ненавидеть? Ответ — ничего. Я ничего не сделал. Я прожил высокоморальную жизнь и все равно сломлен, изуродован утратой и огнем, превращен в пародию провинциальными врачами-антисемитами. Единственная удача — открытие ранее невиданного фильма монументального исторического и художественного значения за авторством то ли афроамериканца, то ли шведа — вырвана из памяти безумной комбинацией психической травмы и травмы мозга. Разве я не заслуживаю сочувствия? Я никому в жизни намеренно не причинял зла. Я всегда изо всех сил старался быть приличным человеком. Я не идеален, это точно, но в мире столько людей гораздо хуже, для кого никогда не наступит час расплаты. Стал бы этот мужик так же пялиться на них? Сомневаюсь. Он бы считал, что они мужественные, способны постоять за себя, всегда берут что хотят. Мир несправедлив. Я не могу вспомнить. Кто не помнит прошлого, обречен прожить его вновь. Кажется, я это где-то прочел, но не могу вспомнить где. Пока на вокзал набивается все больше и больше пассажиров, я теряю из виду глазевшего мужика. Но все равно чувствую его взгляд. Удивительно, как много здесь потенциальных путешественников. Насколько я знаю, сегодня нет никакого праздника. Я помню мало праздников, но знаю, что сегодня не День благодарства, который, уверен, отмечают осенью, а сегодня очень жарко. Сейчас лето. Почти все здесь одеты в комбинезоны без рубашек. На некоторых шорты-комбинезоны и тоже без рубашек. А некоторые в рубашканизонах. Откуда-то я знаю, что они так называются. Откуда я это знаю? Теперь всё для меня — загадка.

Глава 16

Пассажиров было в два раза больше, чем мест в автобусе. Компания «Грейхаунд» предлагает скидку в четыре доллара на все билеты для тех, кто согласится поехать следующим рейсом, назначенным на 17:30 в следующий четверг или пятницу; но это неточно. Желающих нет, поэтому они запускают экстренный план «Места на коленях». Всех пассажиров взвесили и каждому назначили «коленного приятеля». Поскольку в больнице я сбросил 21 килограмм и в промокшем состоянии весил 42 килограмма (они не объясняли, зачем нужно было окатывать нас водой из шланга), меня поставили в пару к парню в спортивном костюме по имени Леви, который весил 152 килограмма. Он жмет мне руку и просит называть его Хваткий, потому что все его так называют.

— Откуда взялось это прозвище? — спрашиваю я с деланым равнодушием.

Он медлит, потом говорит, что, когда был маленький, любил таскать печенье из банки. Я ему не верю, но у меня нет желания торчать на вокзале до следующего четверга или пятницы.

По правде сказать, все не так плохо. У Леви мягкие, теплые, комфортные колени, и руки он в основном держит при себе. Пытаясь найти общий язык, мы заводим краткую, неловкую беседу.

— Любишь спорт? — спрашивает он.

— Нет. Любишь книги?

— Нет. Любишь машины?

— Не очень. Любишь кино?

— Только «Ди-Си», не «Марвел». «Марвел» говно.

— Как насчет путешествий?

— Брэнсон. А охоту любишь?

— Охоту на древности!

— То есть типа охотишься на старых животных, так, что ли?

После идеально выдержанной паузы я отвечаю:

— Да, именно это я и имею в виду.

После этой реплики каждый из нас уединяется в своем мире: Леви, обхватив меня руками, играет в видеоигру на девайсе, который он называет Sega Pocket Gear, глядя на маленький цветной экран мне через плечо, пока я пытаюсь читать «Моллоя». «Моллой» идет медленно. В наши дни сконцентрироваться сложно даже в идеальных условиях. Кажется, у Леви эрекция. Я читаю предложение «Не знаю, как я здесь оказался» снова и снова. И не могу понять его смысл. На первый взгляд вроде простейшее предложение, но что оно значит? Подозреваю, что у меня пробелы в восприятии. Они всегда там были? Не помню. В этом главная проблема пробелов. Если это ненормально, то смогу ли я когда-нибудь вернуться к норме? Врачи не могли (или не хотели) ответить. Это ужасно — терять вещи. А я потерял время. Я потерял большую часть воспоминаний о фильме Инго.

— Черт, я проиграл, — говорит Леви.

Делает паузу, ровно три секунды созерцает пейзаж за окном и начинает новую игру.

Нужно уметь отпускать, склеивать по кусочкам, начинать сначала. Мой коленный приятель преподает важный жизненный урок. В моей жизни будут и другие Инго. Впереди меня ждет еще куча невиданных ранее шедевров, возможно, тысячи. Надо только держать ухо востро. И я буду держать!

Я ненадолго засыпаю.

Слушайте, если у меня потеря памяти или какая-то травма мозга, то я постараюсь максимально развить то, что осталось. Как великий спортсмен, потерявший ноги, — благодаря твердому характеру, решительности и еще этой, как ее… смекалке? — может вновь стать великим спортсменом, с помощью таких прыгучих штук для ног, так и я могу вернуться в строй, найти увлечение, как Шейла… Ее ведь звали Шейла?

— Не помните, как там было, «Увлечение Шейлы»? — спрашиваю я у Леви.

— «Увлечение Стеллы», — отвечает он, не отрывая глаз от игры.

— А.

— Неплохой фильм, — говорит он.

— Я спрашивал про книгу, — говорю я. — Я не смотрю такие фильмы.

— Не знаю, как называлась книга.

— Кажется, она называлась «Увлечение Шейлы», — говорю я. — В кино частенько все меняют.

— А, — говорит он.

— «Три дня Кондора» изначально назывались «Шесть дней Кондора», — напоминаю я. — Так что…

— Угу, — говорит Леви.

Мы возвращаемся в наши отдельные миры: он помогает маленькому зеленому марсианину (?) преодолеть серию пересекающихся марсианских каналов (?), а я смотрю на проплывающий мимо смурной пейзаж за окном. Вдоль шоссе Северной Каролины стоят хибары, похожие на кучи мусора. Босоногие дети, разинув рты, провожают взглядом наш автобус. Они что, никогда не видели автобус? Очевидно же, тут проходит маршрут. Или рты у них все время открыты от недоедания? Как мы, наша страна, могли так подвести этих херувимов с открытыми ртами? Я чувствую острое желание сжать их всех в объятиях. Может быть, теперь, когда фильм Инго, который мог стать смыслом моей жизни, уничтожен, я посвящу свою жизнь им. Возможно, перееду сюда и стану учителем. Какой бы серьезной ни была травма мозга, я все еще могу приносить пользу в богом забытых местах вроде этого. Велика ли беда, что помнишь только половину «Илиады», если учишь детей, которые даже рты закрыть не могут? Я представляю себя учителем в школе, где всего один класс: как проверяю посещаемость, бинтую болячки и сражаюсь со школьным советом, пытаясь вместо Дня Колумба праздновать День коренных народов. Проще говоря, делаю мир лучше. Возможно, все случившееся в моей жизни вело меня именно сюда. Полагаю, придется получить лицензию учителя. Но что тут сложного? Думаю, в таких местах это проще простого — как отнять конфету у ребенка. Я смеюсь над невольным колумбуром. Колумбур или каламбур? Неважно. Решаю, что колумбур.

— Вы, значить, читать умеете, мистер Розенберг?

— Да.

— Складывать да вычитать там?

— Конечно.

— Ну дык поздравляю, вот вам учительская лицензия! А до кучи и разрешение на рыбалку! Йии-ха!

— Спасибо вам, добрый человек.

Леви начинает дремать, а я остаток долгого пути провожу, воображая новую, простую жизнь. Даже представляю будущий байопик о себе. У меня ощущение, что я наконец нашел свое место в жизни.

Когда мы подъезжаем к Нью-Йорку, я уже передумал. Очень тщательно все взвесил и решил, что не могу позволить сволочам победить. Не могу забиться в угол и сдохнуть. Не могу предать свои мечты. Я найду еще один неизвестный шедевр (их должны быть миллионы!) и в этот раз буду хранить его правильно. Тут же оцифрую. Сделаю копии. Оплачу депозитную ячейку (или депозитный сейф?). Найму юриста и пошлю ему (ей, тону) копию. Я извлек важный урок.

В Порт-Ауторити я пробиваю себе путь сквозь толпу проституток, наркоманов и унылых пассажиров. Кому-нибудь надо снять фильм о Нью-Йорке. В смысле настоящее кино. Пока никто даже и близко не стоял. Я знаю, как снять, и легко снял бы. Я знаю этот город. Знаю его ужасную боль и мелкие победы. Мог бы снять. Должен снять. Сниму. Несмотря на то что мою первую попытку на поприще кино встретили с жестоким равнодушием, которое, сказать по правде, напоминало заговор с целью заставить меня замолчать. Но я чувствую, что снова готов взять на себя ответственность. Все раны успешно зализаны, и не только Хватким Леви. Я достаточно долго скрывал свои чувства от интеллигенции. Я пробился через критику, полную олимпийского безразличия. Я вижу большое полотно, охватывающее весь Манхэттен, от Марбл-хилла до Бэттери-парка, и все поколения, от ранних голландских поселенцев до китайских и саудовских миллиардеров современности и будущих чешских властителей умов. И все они живут вместе, сотни лет поколений, утрамбованные в двадцать три мили. Или вот, новая мысль: в фильме будут коренные ленапе, которые тоже здесь проживали. Мы все здесь упакованы так плотно, что не можем сдвинуться. И в той искаженной реальности мы будем наблюдать за историей любви. Между двумя женщинами, упакованными, по счастливому стечению обстоятельств, рядом. Так что в каком-то смысле это фильм о судьбе, но еще и о плавильном котле, хотя если точнее, то о салатнице, потому что одна из женщин будет афроамериканкой из 1920-х, а другая — палестиноамериканкой из нашего времени. Вот таким будет мой фильм. И тут есть способы сократить расходы. В основном это будут крупные планы на двух героинях, и обе — низкого роста (необязательно карлики, но возможно: это придаст всему проекту дополнительное измерение заботы и разнообразия), чтобы камера на уровне их глаз не видела огромные толпы у них за спиной. Чтобы показать множество людей, первую и последнюю сцены можно сделать с помощью CGI, что означает компьютерно-генерированное-что-то-там. Афроамериканку сыграет моя девушка. Она не низкая, но, опять же, мы прекрасно уменьшим ее с помощью компьютеров и всякого такого.

Я иду по 10-й улице, а думаю об уничтоженном фильме Инго. Думаю о том, что его больше нет. Больше нет труда всей моей жизни. Моих мыслей. Моих трех месяцев. Жизни Инго. Можно ли все это восстановить? Нет. Все это уже прах. В голове звучит притча о Шалтай-Болтае, которая всегда казалась мне не более чем детским стишком про яйцо. Меня охватывает паника. Ничто. Моя жизнь сгорела дотла. Мне было дано ненадолго почувствовать себя значимым, и именно поэтому теперь особенно больно. Я снова пробую вспомнить фильм Инго. Насколько внимательным я был зрителем? Выходит, совсем не внимательным. Не бдительным. Я отвлекался? Замечтался о славе, которую принесет мое открытие? Да. Считать ли эти мысли частью замысла Инго? Боюсь, что нет. Это мой собственный жалкий «фильм». Мой собственный никчемный вклад в бесполезный гомон триллионов эго, мечтающих урвать себе объедки со стола бессмертия. Теперь я понимаю. Я — неидеальный зритель. Я не отдавался просмотру целиком.

О, Инго. Мертвый, сгинувший. Стертый. Я втерся тебе в доверие. Я был твоим единственным зрителем, а это огромная ответственность перед тобой, перед твоим трудом. Я не могу вернуть тебя. Я не могу вернуть труд всей твоей жизни. И все же не смогу жить, если не верну. Я пытаюсь вспомнить. От усилия болит голова. Мысленно возвращаюсь в первый день: стул со спинкой, первый кадр, первое движение, царапины на пленке, пятна, передержка, недодержка, верная выдержка. Подобные случайные артефакты важны для фильма не меньше, чем сознательные решения художника. Через пленку говорит целый мир. Миру нельзя помешать.

И, возможно, размышляю я, мир сказал свое слово. Фильм уничтожен, стерт, как священные мандалы буддистских монахов на песке. Он вернулся к своей разрозненной форме — к праху. Прах к праху. В этом есть утешение, поскольку я давно считал буддизм наиболее близкой моему сердцу философской системой. Создание фильма всегда сопряжено с человеческим отчаянием, с человеческой потребностью контролировать, побеждать, бороться с иллюзорностью мира. Даже в терминах фотографии скрыта потребность человечества в контроле, в приручении. Говорят, что фотограф «ловит» момент. Поймать момент возможно не больше, чем остановить ход времени. Мир так не работает, и все же с помощью новейших технологий мы убеждаем себя, что работает. Но в конце всегда приходит смерть. Мы можем оставить после себя памятник в виде произведения искусства или могильной плиты, но они не отменят самого факта смерти. Мы находимся в вечном состоянии подстройки. Мы подстраиваемся. Подстраиваемся. Случилось вот это, что теперь? Это главный вопрос человечества, и он вечен. С этим бальзамом на моей психической травме я продолжаю путь. Я вспомню. И мои воспоминания будут сотрудничеством с Инго. Сотрудничеством между афроамериканцем, который жил на протяжении всего двадцатого века, и белым интеллектуалом, чья жизнь началась в середине двадцатого и, возможно, закончится когда-нибудь в середине двадцать второго. Конечно же, будут недовольные. Культурная апроприация, скажут они. Опять белый человек наживается на достижениях черного. Мне есть что им ответить: 1) а разве фильм Инго — не апроприация? Разве он не пользуется технологиями, изобретенными белыми? И из того, что я помню о фильме Инго, действие там происходит в мире белых людей, конкретно — в мире белой кинокомедии. Принадлежат ли белым «шутки», которые применил в работе Инго? Возможно. Но я не ставлю это ему в вину. Я польщен тем, что он использует наше творчество. И 2) в мире нет больше никого, кто годится для этой работы. Я, к добру или к худу, его единственный душеприказчик. Я понимаю, что это слово опасно похоже на «душегуб». Но это причуда языка, с ней ничего не поделать. 3) Возможно, Инго был белым шведом.

Задача ясна, я нахожу скамейку в Порт-Ауторити (почему я сюда вернулся?), сажусь и достаю блокнот — я пишу только от руки. В линованных блокнотах. Можете звать меня динозавром, но я не верю в текстовые процессоры. Мне надо чувствовать слова нутром. На бумаге должны быть кляксы. Должны быть зачеркнутые предложения; яростные зачеркивания напоминают мне о том, с какой страстью я предаюсь самобичеванию. Усталым я это писал или грустным? Наклон почерка расскажет. По почерку о человеке можно сказать абсолютно все. Я начинаю.

Мужчина на роликовых коньках. Нет, мужчина идет против штормового ветра. Он идет по экрану слева направо. Мимо пролетают какие-то вещи. С него сдувает шляпу. Возможно, там был ребенок. Возможно, с неба упал какой-то ком…

Не получается. Четыре часа труда — и это все. Я не могу вспомнить. Моя ограниченная человеческая прошивка, созданная в основном чтобы действовать по принципу «бей — беги», запоминать, какие ягоды съедобны, уничтожать врагов, не позволяет вспомнить.

Погодите. Я вдруг вспоминаю, что фильм погиб в цунами. Я прыгнул следом, хотя и не люблю плавать, и меня мотало туда-сюда, как актист_ку Наоми Уоттс, пока меня не выловила береговая охрана и не отвезла в больницу для утопленников имени Мортона Дауни в городе Доктор-Филипс, Флорида, где доктор Флип Фиппс ввел меня в медикаментозную кому и провел операцию по восстановлению носа, хотя зачем — непонятно. Что насчет огня? Разве это был не пожар? Да, пожар. Как могут быть правдой обе версии гибели фильма? Не знаю, но тем не менее вот он я, еду из Доктор-Филипса по пустым дорогам. Эвакуировали целые города, потому что скоро на побережье обрушится ураган «Батон» (названный в честь одного из подписантов Декларации независимости Баттона Гвиннетта?). Поэтому я жму на газ, пытаясь его обогнать. По шкале Саффира — Симпсона Баттон — тропический шторм, а это означает, что его максимальная скорость — сто семнадцать километров в час. Я жму сто восемнадцать, чтобы его обогнать. По радио — прогноз погоды. Если ускорится шторм, я тоже ускорюсь. Надо было уехать еще вчера, но я был не в себе и не мог покинуть больницу.

Сегодня всё иначе. Теперь во мне горит огонь. Мне нужно вернуться в Нью-Йорк. Все надежды на мой проект «Инго» рухнули, и теперь нужно вновь влиться в жизнь города. Смотреть фильмы, посещать выставки, открывать для себя недорогие этнические рестораны. Но самое важное — вернулась моя афроамериканская девушка. В последние месяцы мы мало общались, оба с головой ушли в работу. Главная опасность отношений на расстоянии! Но, если я проскочу шторм, буду дома к десяти. Мысль о ее теплых руках и, осмелюсь сказать, влагалище держит меня в тонусе. Эта мысль — и «Батон», который, сообщает мне радио, должен обрушиться на побережье к югу от Мертл-Бич. Меня раз за разом замедляет оплата дороги. Небо в зеркале заднего вида выглядит скверно. Чтобы скоротать время, пытаюсь по порядку назвать штаты между Флоридой и Нью-Йорком. Дальше идет Джорджия, затем Южная Каролина, Северная Каролина, затем Южная Виргиния, Западная Виргиния, Северная Виргиния… Напьервилл. Делавер. Вагина. Мэри. Карандаш. Нью-Джерси. Нью-Йорк. Справился довольно быстро. Я все еще во Флориде. Развлекаю себя, воображая воссоединение с девушкой, сплетенье наших тел, ее роскошную коричневую кожу, почти шоколадную на фоне моего розовато-белого оттенка — почти цвета рахат-лукума, — мы оба блестим от пота. Я от природы весьма сладострастен, что не вступает в конфликт с моими интеллектуальными наклонностями. Популярная культура внушает вам, что когда речь идет о делах сердечных и телесных, то «нерды», «гики», «задроты», «очкарики» и «ботаны» безнадежны, но на самом деле, подобно тому как разработанные рецепторы на языке способны лучше оценить тонкие оттенки различных сортов вина, так и человек с образованием в искусстве обольщения и секса может — и будет — превосходным любовником. Например, поскольку я могу обучить свою девушку искусству помпур и кабазза, у меня больше шансов довести нас обоих до взаимно приятного и зачастую взрывного полового контакта, чем у какого-нибудь типичного дешевого повесы. Для женщины у этих техник есть еще одно достоинство, потому что мужчина оказывается в пассивной позиции, тем самым передавая всю власть ей. Передача власти женщинам, конечно же, очень часто их сексуально раскрепощает, но еще я люблю, когда меня контролируют сильные женщины. А если эта сильная женщина еще и афроамериканка — что ж, я в раю.

Итак, я представляю, как девушка садится на меня верхом, моя йони — в смысле мой лингам — в ее руках — метафорически, потому что во время кабаззы лингам целиком находится в ее йони, — и она сокращает стенки влагалища и совершает медленные, но мощные волнообразные движения мышцами живота. Исполняет танец живота верхом на моем члене. Одной мысли об этом достаточно, чтобы у меня встал, поэтому я пытаюсь подумать о чем-то другом, иначе могу случайно эякулировать прямо во время урагана, а Национальная метеорологическая служба убедительно рекомендует этого не делать.

Наконец я в безопасности в Нью-Джерси, паркую машину на стоянке у станции «Харрисон», отправляю ее домой по железной дороге PATH. Нью-Йорк пахнет так же, как и всегда, и особенно сильно — в Порт-Ауторити. Я пробиваю себе путь сквозь толпу проституток, наркоманов и унылых пассажиров. Кому-нибудь надо снять фильм о Нью-Йорке. В смысле настоящее кино. Пока никто даже и близко не стоял. Я сажусь с блокнотом и пытаюсь написать сценарий здесь и сейчас. Но не могу.

Глава 17

Я подхожу к своему дому, а моя афроамериканская девушка уже ждет меня на пороге.

Как она узнала?

Этот ее взгляд. Каким-то образом я понимаю, что все кончено. — Надо поговорить.

— Что?

— Мне жаль, Б.

— Что?

Она обнимает меня. Я ее отстраняю.

— Ты не можешь меня обнимать, когда у тебя такой взгляд! — кричу я.

Она просто молча смотрит, как кошка — как кошка, которая собирается порвать с мужчиной.

— Почему? — требую я ответа.

— Да просто… мне кажется, пока мы были далеко друг от друга, мы отдалились, и я не знаю, как все вернуть.

— Я был в медикаментозной коме! Из-за… чего-то! — внезапно я сам не уверен. — Разве нет? — ною я. — Разве не так?

— Так. Но это ничего не меняет.

— Мы можем попытаться. Мы обязаны попытаться. У меня есть для тебя роль в моем будущем фильме.

— Не получится.

— Почему? Потому что мне сбрили бороду, чтобы ввести в кому? Я отращу обратно!

— Я встречаюсь с другим.

Мое сердце разбито. Это клише, но я это чувствую. Чувствую, как разбивается сердце. Оно даже трещит.

— Актер?

— Режиссер.

— Он?

— Да. Мне жаль.

— Но…

— Я должна быть с кем-то черным, Б. Может быть, это недобросовестно с моей стороны, но…

— С кем угодно, лишь бы афроамериканец?

— Конечно, нет. Не будь жестоким. — Она замолкает, затем: — Мы с ним находим общий язык. С тобой — нет. Да, я понимаю, евреи тоже страдали, но…

— Я не еврей.

— Хорошо, Б. Мне жаль. Правда жаль.

— Не понимаю, почему ты все время настаиваешь на том, что я еврей.

— Не знаю. Ты просто… выглядишь как еврей. Сложно все время помнить, что это не так. А теперь еще сложнее. Не могу точно сказать почему.

— Вы с ним смеялись над тем, что я выгляжу как еврей?

— Нет!

— Подозреваю, что да.

— Мы не смеемся над тобой! Мы о тебе вообще не говорим!

— Вау. Хорошо. Что ж, ты выразилась предельно точно.

— Я не это имела в виду.

— Хорошо. Что ж, я привез тебе подарок, хочешь посмотреть?

— Не знаю, Б. Это очень мило. Но я не думаю, что стоит.

— А. Хорошо.

Я достаю из сумки завернутую в подарочную бумагу коробку и бросаю в общественную мусорную урну. И сразу чувствую, как убого и театрально выгляжу, будто обиженный ребенок. Но, если честно, женские туфли из больничной сувенирной лавки мне теперь все равно без особой надобности. Не совсем без надобности, но без особой.

Я блуждаю по улицам, сжимая в руках небольшую больничную сумку. Пока что не могу заставить себя войти в квартиру. Все пропало. Инго больше нет. Моей афроамериканской девушки, Келлиты Смит из «Шоу Берни Мака», больше нет. Без Келлиты вероятность найти финансирование для фильма про Нью-Йорк равна нулю. Свою монографию о флоридском фильме про трансгендеров я отдал карьеристу с двумя гендерами и в два раза моложе меня. Это я открыл «Очарование»; оно мое по праву. Ничего не осталось. Нью-Йорк превратился в дорогостоящую выгребную яму. Он мне совершенно неинтересен — да и какая разница, раз меня выкинут на улицу из квартиры, если я не найду работу. Озираюсь в попытках впитать магию Нью-Йорка, в попытках позволить городу залечить мои раны.

Шагая в сторону Таймс-сквер, пытаюсь вспомнить фильм Инго. Уверен, в фильме есть эта улица, может быть, даже эти самые люди. Может быть, даже я. Хотя помню я очень мало, фильм все же оставил в мозгу довольно сильный эмоциональный отпечаток. Подозреваю, после просмотра мой взгляд на мир изменился навсегда. Это хорошо? Сомневаюсь. Но ничего не поделаешь. Подозреваю, при всей своей увлеченности движением, комедией и человеческой психологией в глубине души Инго был нигилистом. До просмотра я мог бы охарактеризовать себя как телеологического оптимиста. Из всех книг в моей детской библиотеке самой зачитанной была «Теодицея» Лейбница. Бог — ведь он/она/тон же Бог — должен был по определению создать лучший из миров. Но Инго перетянул меня на «темную» сторону бессмысленности. Я опустошен. Но без утешения в виде понимания почему.

И вдруг — ура! Проблеск воспоминания, начало фильма Инго.

На меня смотрит грубо сделанная деревянная кукла, ее суставы и челюсть — на шарнирах. Кругом тишина. Выдержка нестабильная, изображение — черно-белое. Кукла шевелит руками и ногами, словно в первый раз. Ее глаза неподвижны, открыты и слепы. Она поднимает левую руку и машет мне. Шарнирная челюсть дважды хлопает, затем на экране появляется написанный от руки титр: «Привет, мистер!» Титр длится слишком долго, я успеваю прочесть его сотню раз. Обратно к кукле. Она стоит неподвижно, глядит в камеру — пристально и в то же время слепо. Наконец кивает, и челюсть опускается и поднимается восемь раз — выглядит это жутко, нечеловечески. «Что ж, если ты настаиваешь, привет, Б.». Этот титр длится еще дольше. Неужели она отвечает на то, что я, по идее, должен был сказать в ответ на приветствие? Это что — минусовка фильма? Я что, должен был сказать: «Называй меня Б.»? Обратно к кукле, она вновь шевелит челюстью, и возникает титр: «Рад познакомиться, Б.». Обратно к кукле. Долгая пауза, затем — кивок и движение челюсти. Титр: «Спасибо. Мне нравится имя Уильям». Я дал ему имя? Обратно к кукле. Уильям машет. Фильм уходит в затемнение, оставляя круг посередине, затем возвращается. Над куклой поработали. Теперь очевидно, что это мужчина, есть даже пенис на шарнире, который поднимается и опускается, пока Уильям смотрит прямо в камеру. Челюсть двигается, и далее титр: «Мне стыдно».

Все это я помню довольно ясно, и в то же время кажется, что все было совсем не так…

Я возвращаюсь, наконец, в квартиру, и пахнет здесь омерзительно. Боже мой, я забыл попросить кого-нибудь присмотреть за моим псом О Азаром Бальтазаром[39]! Пол покрыт фекалиями, ковры потемнели от мочи. Я нахожу его истощенным, но чудесным образом живым, он дрожит в ванной. Слабо машет хвостом. Вот как выглядит приветствие без скрытой угрозы. Никакого мертвого взгляда. Это любовь. Он не винит меня в своих невзгодах, хотя, сказать по правде, должен бы. Человеческому роду следовало бы поучиться у О Азара Бальтазара. Я нежно глажу его, успокаивающе шепчу, хвалю его за стойкость. Кажется, он благодарен за внимание, но при этом не сводит глаз с погрызенных запечатанных консервных банок с собачьим кормом, разбросанных по комнате.

— Хорошо, дружок, — говорю я. — Давай-ка мы тебя покормим.

Мне правда очень жаль, что я совершенно о нем забыл. Слава богу, он выжил. В это трудно поверить. Полагаю, без еды можно протянуть долго. Ученые утверждают, что главная проблема — вода. Думаю, он пил из унитаза. Другого объяснения нет. Если бы у меня были лапы и я не понимал устройства крана, поступил бы точно так же. Ставлю на пол миску с кормом. Он пытается его проглотить, но не может.

— Помедленнее, дружище, — советую я.

Он смотрит на меня и как будто улыбается. Зубы пропали. Может, сделать пюре? Корм и так мягкий, но, возможно, из-за общей слабости и беззубости ему нужна дополнительная помощь. Я тянусь к миске, и он рычит. Странно. Непохоже на него. Он всегда был таким приветливым малым. Не уверен, что делать дальше. Говорят, хозяину нельзя позволять псу проявлять агрессию. Пес должен уважать альфу, то есть хозяина, то есть меня. И все же хозяину не хочется быть покусанным. Но, полагаю, учитывая нынешнюю беззубость, он вряд ли представляет большую опасность. Я поднимаю миску. Он вцепляется в руку, пытается удержать, но та выскальзывает из беззубой пасти. Он валится набок, демонстрируя некое подобие припадка. Зрелище достойно жалости. Я глажу его по голове и говорю: «Ш-ш-ш. Ш-ш-ш». Он замирает, и вот он уже мертв. Мир жесток. Я оплакиваю лучшего друга, ибо кто он мне, как не лучший друг? Всегда ждал меня, всегда был рад видеть. Ему было наплевать, успешен я или нет, гений или нет, афроамериканец или нет. Мне кажется, я его подвел. Во многих отношениях он был лучше меня, и я надеюсь когда-нибудь научиться на его примере. Кроме случая, когда он на меня рявкнул — это, честно говоря, обидно, хоть я и понимаю, что наверняка имелись смягчающие обстоятельства, и, в конце концов, дело не во мне. Голод не тетка. Какое-то время я размышляю о его будущей погребальной урне. В моем книжном шкафу — целая коллекция урн (с прахом членов моей семьи, домашних животных и трех безродных трупов из городского морга). В моей семье кремацию предпочитают похоронам в земле, в море или запуску тела в космос. В нашем клане у меня лучший художественный вкус, поэтому выбор урны всегда доверяют мне, на чем я и сам настаиваю.

Я приглашаю на консультацию своего личного скульптора урн Оливье.

— Расскажи мне о своем ослике.

— Это собака.

— В каком смысле? — спрашивает он, делая заметки.

— В собачьем. В том смысле, что он был собакой.

— И тем не менее ты назвал его в честь самого известного ослика во всей Франции? Pourquoi?

— Потому что это третий фильм в списке лучших фильмов всех времен, лучший французский фильм всех времен, лучший фильм про животных всех времен, шестой в списке лучших фильмов всех времен о Семи Смертных Грехах, четвертый — в списке лучших фильмов шестидесятых…

— Как он может быть одновременно третьим лучшим в истории и четвертым лучшим в шестидесятых?

— Я не помню, чтобы учил тебя делать погребальные урны, Оливье.

— Ну, мне фильм показался très fastidieux[40].

— Твои рейтинги фильмов меня не интересуют. Я предпочел бы обсудить погребальную урну для моего пса.

— Посмотрим… как лучше отдать дань ослику, который пес?

Я понимаю, что Оливье меня подкалывает, но смотрю на урны в шкафу у него за спиной — и они восхитительны: оловянный колодец желаний, бронзовый Адонис, кафельный мужской туалет с писсуарами, урна в виде банки для печенья, великолепная хрустальная метель, где покоится мой дядя-метеоролог, окаменелый птеродактиль, который в то же время действующий фонтан, — каждая урна с точностью и изяществом отражает личность ее обитателя. Взгляд останавливается на опаленном кукольном ослике из фильма Инго, и меня озаряет. Почему бы не воздать должное праху и Бальтазара, и фильма Инго, их схожему неукротимому духу, ведь оба погибли (может сказать кто-то) по моей вине. Ежедневное напоминание об этом будет моей епитимьей. Я предлагаю Оливье вмонтировать в урну кукольного ослика. Он осматривает его, играется с ним, шевелит подвижными конечностями.

— Я думал, ты не учишь меня делать погребальные урны, — наконец говорит он.

— Прошу, Оливье, не усложняй. У меня горе. Разве не видишь?

Долгое молчание, затем:

— Если вмонтировать в основание урны маленький моторчик, можно сделать так, что ослик будет шевелиться.

— Что он сможет делать? — спрашиваю я.

— Возможно, танцевать. Шагать. Склонять голову в трауре. Умолять.

— А всё сразу не сможет?

— Это будет недешево.

— Деньги — не вопрос, — говорю я и звоню сестре.

Я встречаюсь с редактором Арвидом в его кабинете.

— Думаю, я все еще смогу написать текст, — говорю я.

— О фильме, который никто никогда не видел, — говорит он.

— Да. Но я смогу воссоздать его.

— Новеллизация?

— Ну нет. Это как-то оскорбительно. Я бы не стал это так называть.

— А я бы стал.

— Хорошо. Уверен, я мог бы написать новеллизацию, Арвид, настолько неизгладимым был фильм. Если вспомню.

— Буду с тобой откровенен, Б…

— Не надо.

— Я не верю, что этот фильм вообще существовал.

— Но он существовал. И это был самый важный фильм в истории кинематографа.

— Видишь, вот тут я и начинаю сомневаться в достоверности…

— Смотри. — Я достаю сохранившийся кадр.

— Это что?

— Единственный сохранившийся кадр.

Арвид берет его.

— Осторожно, — говорю я.

Он очень долго его изучает, затем:

— Я не понимаю, на что смотрю.

— На поворотный момент в фильме. Полагаю, это эпизод, когда осветительная решетка падает на Моллоя, проламывает ему череп, и он впадает в кому, которая меняет всю его жизнь. До сих пор не помню этот эпизод.

— Бессмыслица какая-то. И потом, в кадре нет ничего из того, что ты наговорил.

— Ну, кадр задымлен из-за сигареты подручного на осветительных лесах, чьими глазами (субъективной камерой) мы все и видим.

— Значит, я смотрю на сигаретный дым.

— Нет! В этом-то и смысл! Поразительно, но это вата. Эффект создан с помощью обыкновенной ваты. Той самой, которую можно купить в аптеке или в ватном магазине вниз по улице.

— Я к тому, что тут плохо видно.

— Так это же специально. То, чего ты не видишь, в кино так же важно, как и то, что ты видишь. Спроси любого.

— Не надо меня учить. Только хуже делаешь.

— Посмотри. — Я достаю из сумки урну с осликом.

— Игрушечная лошадка, прикрепленная к коробочке, — говорит он.

— Это кукольный осел. Из фильма. По-моему, он жил в доме великана, вместе с великаном. Кажется, там был великан. Возможно, я путаю его со «Шреком». В «Шреке» был великан?

— Где его хвост?

— Что? Это вообще тут при чем? Ты посмотри, какая мастерская работа. Сгорел хвост, ясно тебе?

— Милая кукла, но она не поможет получить то, о чем ты просишь.

— Тогда дай написать об «Очаровании».

— Это нечестно по отношению к Динсмору.

— Он пользуется моими наработками.

— Ты их сам им предложил.

— Тону.

— В любом случае…

— Если не могу получить обратно «Очарование», хотя я имею на это полное право, тогда дай написать текст об Инго. Новеллизацию, как ты сам говоришь! Фильм у меня в голове. — Я стучу по ней пальцем. — Значит, будет новеллизация!

— Не уверен, что у книги с пересказом несуществующего фильма найдется аудитория.

— Так будет не только пересказ. Но и критика. Объяснение. И он не несуществующий. Он уничтоженный.

— Кому это надо? Мы же не об утраченном фильме Хичкока говорим.

— Хичкок недостоин даже сосать у Инго член.

— А это что вообще значит?

— Не знаю. Я просто… расстроен. Да брось ты, Арвид, вспомни Гарвард? Соседи навек!

— Это-то здесь при чем?

— Ты мне должен!

— Я тебе должен?

— Я тебя столько раз выручал! Помнишь, как тебе было нужно, чтобы кто-то написал статью «Уо, швед-де в шоу» о шведских палиндромистах для выпуска «Скандинавский кинематограф», и ты не мог найти в городе никого, кто о них хотя бы слышал?

— Ты же сам спросил, подойдет ли такой текст для номера.

— А как можно выпустить «Скандинавский кинематограф» и не писать в нем о палиндромистах?

— Б., я не могу заплатить тебе за анализ фильма, который никто никогда не посмотрит.

— Не хочу идти с этим предложением к конкурентам, Арвид, но я готов.

— Хорошо, можешь идти. Я не обижусь.

— Клянусь, я пойду.

— Понимаю. С богом.

— А как же универ? Соседи? Помнишь, как мы клялись, что мы братья навек?

— О таком мы не клялись.

— Я клялся. А ты кивнул.

— Честно не помню, чтобы кивал.

— Я все записал.

Я лихорадочно ищу в сумке бумажку.

— Еще раз: это не доказательство.

— Когда книга выйдет и изменит наши представления о кино, ты пожалеешь.

— Я буду очень за тебя рад.

— Каким же мудаком надо быть, чтобы сказать такое.

Глава 18

К своим обязанностям преподавателя я возвращаюсь без особого энтузиазма (в мое отсутствие в колледже меня подменял патологически упорствующий в своих заблуждениях кинокритик Дэвид Мэннинг). Студенты всё так же характерно безразличны. Считается, что сдать зачет на курсе по кино в школе смотрителей зоопарков проще простого. Надо просто смотреть кино, так они думают. Я пытаюсь избавить их от этой иллюзии. Показываю фильмы с нулевой развлекательной ценностью. Показываю «Синекдоху, Нью-Йорк» по той лишь причине, что это безнадежная, мучительная, мутная тягомотина. Но, кроме того, я показываю им сложные и утомительные, однако важные фильмы. Нужно быть очень внимательным, чтобы понять, что происходит в фильме, который я показываю студентам сегодня, — шедевральном «Фиест/Забыть» Тоблега. На занятие явились шесть студентов из пятнадцати. Чтобы наказать прогульщиков, на следующем занятии я проведу контрольную работу. «Ф/3» сложно смотреть не только из-за натуралистичных и жестоких сцен с изображением каннибализма, включая детальное (и поучительное!) описание правильной разделки человечины и нескольких соблазнительных рецептов, но и потому, что Тоблег использует горизонтальное пространство на вертикальной плоскости. Фильм целиком снят из-под стеклянного пола. Эта расчетливая уловка, призванная фрустрировать зрителя, отталкивает менее авантюрных киноманов, но правда в том, что, если вы поддадитесь течению фильма (а вы должны!), возникнет странный вопрос, доселе неведомый вашему зрительскому опыту. И здесь встают вопросы об ограничениях, которые накладывают на нас традиционные точки зрения. Просмотр из-под подошв актеров — это бодрящий, взывающий к чувствам опыт. Тони Скотт из «Нью-Йорк Таймс» (с чего вдруг гордящаяся своей антиинтеллектуальностью «Таймс» вообще решила написать о фильме Тоблега?) озаглавил свою насмешливую рецензию на фильм «Игра из-под полы». Полагаю, Тони приятный парень и наверняка очень умный для халтурщика, но Тоблег заслуживает чего-то большего, чем просто колкости. Правда в том, что актерская игра, снятая из-под стеклянного пола (перед тем как приступить к съемкам, Тоблег месяцами обучал обувных актеров), выглядит ошеломляюще выразительной. При каждом просмотре фильм доводит меня до слез. И каждый раз я вижу что-то новое, такую актерскую игру, которой многие в подметки не годятся. Но, разумеется, мои студенты не способны оценить фильм, в аудитории одни Тони Скотты из зоопарка. И, по правде говоря, я остыл к подобного рода преподаванию. Для нового меня теперь только так: либо учить босоногих деревенских детей с юга, либо весь мир. Поэтому все свободное время я копаюсь в лавках старьевщиков, в корзинах на дворовых распродажах и в мусорных баках в поисках фильма нового Инго Катберта. Это не очень научный подход, но я ведь и не занимаюсь наукой. Никто ведь не ждал, что Джойс будет писать романы с применением статистического метода.

Со временем я собираю коробки с пленками: 8 мм, «Супер-8», 16 мм, «Супер-16» и одна «Супер-37», которую можно проиграть лишь на единственном проекторе в городе Каанааке. Чтобы их отсмотреть, нужно три месяца (не считая «Супер-37», которую я размотал и прикнопил к стене на крытой беговой дорожке имени Сильвии Плат на третьем подвальном этаже в знаменитой нью-йоркской гостинице для женщин «Барбизон» и семь раз пробежал мимо пленки с увеличительным стеклом). Печально признавать, но в итоге — ничего достойного упоминания. Много, очень много дней рождения и путешествий. Операторская работа не особо примечательна. Игра актеров, если ее можно так назвать, отвратительная, топорная. Одна из короткометражек — судя по всему, снятая мальчишками из средней школы, — похоже, любительский фильм о вампирах. Вторичный, и сказать по правде, мальчик, игравший университетского вампиролога, совершенно неубедителен — ни его восточноевропейский акцент, ни имитация старчески трясущихся рук. Дойдя до последнего фильма, «Десятый день рождения Бобби», я прихожу в отчаяние; Бобби — совершенно неинтересный мальчик.

Возможно, впервые я вдруг осознаю, какой огромной трагедией была утрата фильма Инго.

В мире не так уж много утраченных шедевров, как я в своей наивности полагал. Сижу на полу и смотрю на урну Бальтазара — ослик танцует, марширует, склоняет голову, молится. Оливье запрограммировал его исполнять мрачный и красивый танец. Помнится, он сказал, что это траурный танец из Ганы. Траурный марш ослика, медленный и печальный, сопровождается «Траурным маршем марионеток» гениального и невоспетого Шарля Гуно (я так понимаю тебя, Шарль!). Голову ослик склоняет под песню «Том Дули» в версии «Кингстон Трио», и это невероятно трогательно. Если бы у меня еще оставались слезы, я бы расплакался, но увы и ах. Молится ослик под «Кэмптаунские скачки» — не очень понятно почему.

Я шатаюсь по району кинокритиков, выдумываю теории, строю планы; сохранить разум в эти безумные времена мне удается, лишь обратившись к корням, восхваляя фильмы и режиссеров, достойных зрительского внимания, и уничтожая режиссеров, выпускающих в мир полный самолюбования мусор. Вот, например, «Персонаж», — обращаюсь я к воображаемому залу, полному синефилов: чудесный и причудливый фильм с Уильямом Ферреллом и вечно чудаковатой Зои Дешанель. Режиссер Марк Фостер (который также режиссировал прискорбный, женоненавистнический и расистский «Бал монстров») и сценарист Захари Элмс создали нечто по-настоящему безупречное в смысле метакинематографических техник. Структура фильма точна, как швейцарские часы (и неслучайно наручные часы играют в нем такую важную роль!). Сравните это с тем бардаком, что пишет Чарли Кауфман. «Персонаж» — это фильм, который Кауфман мог бы написать, если б умел планировать и структурировать сценарии, а не выдумывать их на ходу, тяп-ляп набрасывая на бумагу сырые идеи безо всяких критериев качества, кроме идиотского «будет круто, чел». Подобный подход мог бы сработать, если бы в душе у него было хоть какое-то представление о человечности. Кауфман же его лишен и потому забрасывает своих персонажей в ад безо всякой надежды на понимание и искупление. В «Персонаже» Уилл Феррелл учится жить полной жизнью. Дама Эмили Томсон, играющая «автора», тоже учится состраданию, осознаёт роль и ценность искусства. Если бы «Персонажа» написал Кауфман, фильм представлял бы собой длинный список «умных» идей, которые приводят к незаслуженной кульминации посредством эмоциональной жестокости и цепных реакций рекурсивных событий, после чего выясняется, что у автора есть автор, у которого тоже есть автор, у которого тоже есть автор, у которого тоже есть автор, et chetera, — и все это оставляет зрителя истощенным, удрученным и, самое главное, обманутым. Кауфман не понимает, что подобные «высокие концепции» не должны замыкаться на самих себе, они должны давать возможность исследовать насущные проблемы человечества. Кауфман — чудовище, самое обыкновенное, но при этом совершенно не осознающее своей поразительной несостоятельности (Даннинг и Крюгер могли бы написать о нем книгу!). Кауфман — это Годзилла со вставной челюстью, Майк Майерс из «Хэллоуина» с резиновым ножом, клоун Пеннивайз с контактным дерматитом, подхваченным в канализации. Он жалкий…

На лоб шлепается что-то клейкое и мокрое. Я вытираюсь и вижу на ладони птичий помет. С грустью вынужден признать, что в этом ужасном городе подобное случается все чаще. Голуби — или, как я их остроумно называю, летучие крысы — захватили Нью-Йорк, и мы, люди, целиком в их власти. Мы — их туалет. Помет стекает по моему лицу и попадает в рот. Собратья-горожане жестоко посмеиваются надо мной. Я сворачиваю в аптеку и покупаю пачку детских влажных салфеток. Кассир на меня не смотрит, не берет деньги из рук, оставляет сдачу на стойке. Чтобы оттереть с лица помет, приходится потратить всю пачку и еще целую пачку салфеток Johnson & Johnson для рта, чтобы очистить рот. Я забыл, о чем думал. Кажется, собирал список лучших фильмов 2016 года. Я продолжаю:

10 — La Ciénaga Entre el Mar y la Tierra (Кастильо и Крус)

9 — Hele Sa Hiwagang Hapis (Диас)

8 — Hymyilevä Mies (Куосманен)

7 — Smrt u Sarajevu (Танович)

6 — Fucbi Ni Tatsu (Фукада)

5 — Kollektivet (Винтерберг)

4 — «Это непросто — быть юным комиком в восьмидесятые!» (Апатоу)

3 — Еп Man Som Heter Ove (Хольм)

2 — Kimi No Na Wa (Синкай)

1 — Under Sande (Зандвлиет)

Я горжусь этим списком. В нормальных обстоятельствах он произвел бы фурор в мире кино. Но сегодня мир кино погряз в других новостях. X. Хакстром Бабор, professor adjunto[41] кафедры киноведения в испанском университете Mr. Jam Centro Moderno de Música[42] в Бильбао, наткнулся на ранее неизвестный фильм в подвале заброшенного борделя в Стране басков. Этот так называемый фильм-«сироту», снятый неизвестным автором-аутсайдером, некоторые «киноведы» нарекли недостающим творческим звеном между испанскими прямоуголистами из шестидесятых и барселонскими экзальтистами (Los Realizadores de Rapto de Barcelona[43]) из начала-середины семидесятых. Но не извольте волноваться. Не только во всех академических кругах, кроме самых наивных, экзальтистов считают movimiento falso[44], но и ВСЕ уже давно признали простую истину: именно фильм Soy un Chimpancé[45] ввел прямоуголистов в постмодернистскую эру. Не хотелось бы насрать Бабору в его омерзительную худосочную малину. Однако ж мне неприятно терпеть этот коллективный оргазм, пока сам я сижу на пепелище поистине самого монументального кинематографического открытия эпохи. Сегодня я схожу на показ и лекцию Бабора об этом его «фильме» в переполненном зале культурного центра «92-я улица Y» на пересечении бульваров Грегори Хайнса и Мориса Хайнса в Гарлеме. Лекцию Бабора и фильм будут транслировать в этом зале по видео. С помощью ретрансляторов любой желающий из огромной толпы сможет задать Бабору вопрос, воспользовавшись одной из трех электронных клавиатур на столе в углу, и у меня куча вопросов. А пока надо занять себя чем-то в ожидании.

Я жду своей очереди, властно нависая над каким-то раболепным тупицей, занявшим клавиатуру. «Я давний поклонник вашего творчества…» — печатает он двумя пальцами со скоростью одно слово в минуту.

— Давай-давай-давай-давай-давай-давай, — твержу я ему в затылок.

«…и мне интересно ваше мнение о фильмах Фра…»

— Ладно, хватит уже, — говорю я и оттесняю его. Его лизоблюдство не поможет дискуссии.

«Что ж, Бабор, — начинаю я, — вот мы и снова встретились. Так сказать. Уверен, лучший в Бильбао центр по продаже гитар / внешкольному образованию относится к вашим киноисследованиям именно с той серьезностью, какой они заслуживают. Вопрос сегодня у меня такой: как вы обходите острые углы (простите за каламбур!), соотнося вашу прискорбно неверную интерпретацию творчества прямоуголистов с вашими высокомерными заявлениями о кинематографической ценности недавно обнаруженной „работы“ — и я использую кавычки, потому что назвать это работой художника означало бы обесценить сами понятия работы и художества. Этот „фильм“ — и тут я тоже использую кавычки, потому что назвать его таковым значит обесценить само понятие, — в лучшем случае пародия и не заслуживает места в каноне самых важных испанских фильмов середины двадцатого века. Фильм Yo Soy Chimpancé — который вы в своей безрассудной погоне за славой беззастенчиво пытаетесь низвести на свалку истории кинематографа — вот несомненное звено между прямоуголистами и всеми хоть сколько-нибудь значительными авторами после. Об этом прямо заявлял сам Гомес. Готовы ли вы биться со мной по этому вопросу? А с Гомесом? Имейте в виду (если вы вообще смотрели фильм), что в финальной сцене Chimpancé героя Мануэля снимают со всех возможных ракурсов, снаружи и изнутри его тела. Я более чем уверен, что раз вы изучаете кино, то отдаете себе отчет: прямоуголисты сделали для кинематографа то же, что кубисты — для живописи, а именно использовали одну систему координат, чтобы исследовать прочие. Вспомните также, что Гильермо Кастильо, продюсер Chimpancé, настолько переживал из-за потенциальных душевных рану зрителей после просмотра, что нанял актрис, которые стояли в зале у задних рядов на случай инфаркта. Зрелищная операторская работа и монтаж ярко демонстрируют размах, но также и непреодолимые ограничения прямоуголистского манифеста „Кадр/Раскадровка“ (см. сноску в конце вопроса). Буду ждать ответа в эфире».

Затем я жду, пока закончатся все эти реверансы и самовосхваления, которые в наши дни почему-то называют дискуссиями, но модератор так и не задает Бабору мой вопрос. Quelle[46] сюрприз. Это была пороховая бочка. Я забираю свой подарочный пакет и ухожу.

Ослепленный яростью и разочарованием, я брожу по улицам и случайно натыкаюсь на фестиваль фильмов-«сирот»[47] в кинотеатре «Боркгейм Палас» на 65-й улице. Возможно, как раз это лекарство мне и нужно от жестокой меланхолии. Я показываю кассирше пресс-карту.

— Пятнадцать долларов, — говорит она.

Мир, что я вижу внутри, заключен в прямоугольник. Я вижу только его, а за краями — тьма. Он только так и существует: свет, отсутствие света, их комбинация. Смыслы, найденные внутри, — не более чем уловки ума. Игра света и тьмы предопределена и потому неизменна. Она просто проигрывается. Затем проигрывается еще раз. Ее можно наблюдать. Ее можно осознавать и судить. Она способна вызывать у зрителя эмоциональный отклик. Ее можно критиковать, но ей нельзя навредить. Ведь у нее нет страстей и желаний. Мы можем буквально остановить этот мир, и он расплавится, но ему будет все равно. Только нам не все равно.

Мне в голову приходит, что мир снаружи — это тоже прямоугольник света, окруженный тьмой. У него нет массы. Он существует за пределами моего тела, но он не такой, каким я его вижу, и не такой, каким я его понимаю.

Начинается фильм без названия и автора — свет гаснет. В комнате на экране задернуты плотные шторы. Он знает, что они задернуты, этот человек в комнате, но не видит их, ведь в комнате нет света. Но знает, что они задернуты, потому что сам их задернул пару минут назад. Точно так же он прекрасно знает, как в комнате расположена мебель, где стоит стол, где книжный шкаф, где кровать, на которой он возлежит. Чтобы уснуть, ему нужна темнота, чем темнее, тем лучше. Всю жизнь он мучается от бессонницы. На протяжении многих лет он пробовал самые разные способы: пить теплое молоко, пить виски, считать овец, читать книги — и эту самую темную комнату.

И словно бы во сне, я обнаруживаю себя в этой комнате. Когда я здесь оказался? Не могу ответить, настолько гладким был переход сознания от беспрестанной болтовни в голове к безмолвному черному прямоугольнику перед глазами. Я знаю, что этот прямоугольник изображает комнату в абсолютной темноте, и мебель в комнате я знаю так же хорошо, как и мужчина, что лежит в кровати. Я знаю, что комод вон там, справа, что он приземистый и широкий, изготовлен из лакированного дерева. Напротив окна — стол из вишни. Я знаю смешную историю о том, как его купили пять лет назад. Я знаю, как в пересказах история слегка менялась с годами. Я знаю, что он свалил одежду на серый коврик у изножья кровати: черные слаксы, белая рубашка, белые боксеры, два черных носка. Я знаю, что он оставляет там одежду каждую ночь. Я знаю: ему стыдно оттого, что он неопрятен. И точно так же, как и он, не глядя, знает, что именно находится за пределами комнаты, знаю и я: квадратная лестничная площадка на втором этаже, слабо освещенная ночником с лицом моряка Попая, четыре закрытые двери, одна из них — его. За первой дверью — жена, за второй — сын, за третьей — санузел. Дверь в санузел закрыта, потому что из крана капает и сын не может уснуть. Я знаю город, в котором он живет, как дойти до супермаркета, знаю коттедж через два дома, где без конца лает мелкая собака. И я знаю, что внутри у человека в кровати: его чувства, постоянный звон в левом ухе и что без темноты он не может и надеяться уснуть. И я знаю, что сейчас он не спит; вижу, как осознанны его мысли. Осознанны, но мимолетны. Идеи возникают и исчезают, обрывки разговоров без звука, образы, которые и не образы вовсе, а так — идеи образов. Это потрясающе, думаю я, и тут же в душе у меня поднимает голову неодолимая ревность ко всему, чем я восхищаюсь. Как это получилось? С кинематографической точки зрения? В чем именно технический трюк? Тут определенно есть какой-то трюк. Этот темный беззвучный прямоугольник умудряется так много сообщить о комнате, о ее обитателе и о его жизни. Интересно, кто режиссер? Почему нет ни титров, ни названия? И я прихожу к выводу, что именно из-за отсутствия титров и названия фильм так сильно врезается в мое сознание, в ту его часть, куда вытесняются сны и мысли. Что у фильма нет автора — не случайность, это сознательный выбор. Эта анонимность меня пугает. Из-за нее фильм почему-то кажется мне опасным. Уже в процессе просмотра он как бы соединяется со мной и тут же растворяется, как если бы кто-то налил воды в мой неполный стакан. Об этом фильме у меня вряд ли останутся четкие воспоминания. Он существует только в области иррационального, как сон. Мой рациональный ум, мой тиран, спрячет его подальше и заполнит пустоты, все объяснит, потому что не может допустить существование необъяснимого. Этот тиран отравляет сны, превращает их в нечто маленькое, осознаваемое, объяснимое. Сам по себе сон пересказать невозможно. И точно так же с этим фильмом. В процессе вспоминания или пересказа он превращается во что-то другое, и это превращение разрушает его внутреннюю правду. И я живу дальше и продолжаю свои анемичные попытки описать мир во всей его полноте.

Я думаю об этом, пока погружаюсь в мысли незримого человека в кровати. Он стар, совсем не как я. Он борется с бессонницей — в этом уже совсем как я. Его мучают бесчисленные ночи, годы тревоги, попыток и неудач. Он снова и снова мысленно возвращается к своим карьерным ошибкам, к потере творческого тонуса, к поражениям, к унижениям, к маячащему впереди дедлайну, буквальному и метафорическому, а на лбу выступают капельки пота. Он жаждет вдохновения, хочет искру, так же как раньше хотел женщину. Год 2015-й, будущее, далекое будущее. Совсем не такое, каким он ожидал его увидеть, когда был моложе, когда был моего возраста. Теперь в каждом доме есть компьютер. Войны закончились. Теперь есть портативный телефон, который можно носить в полупортативном деревянном футляре. Теперь вокруг полно полупрозрачной одежды, но тем не менее — теперь выпускают еду в форме таблеток — но тем не менее… ах! универсальное человеческое блаженство — но тем не менее что-то не так. Он не чувствует блаженства. Каждый день домогазеты[48] извергают хорошие новости, но всего этого счастья ему недостаточно; в глубинах подсознания все еще скрывается ошибочная состязательность. Он хочет, чтобы им восхищались, хотя живет во времена, когда все восхищаются всеми. Взаимное восхищение предписано законом и медиками из-за терапевтических свойств. Более того, этот этап в истории назван — отчасти полушутя (но не в плохом смысле) — Обществом Взаимного Восхищения. Он следует почти сразу за Обществом Взаимного Гарантированного Уничтожения, следующим, в свою очередь, за этапом, которого никто из ныне живых не помнит, — возможно, что-то там с флэпперами[49].

Пока мужчина на экране мучится бессонницей, его мысли отравляют мое сознание. Он постоянно смотрит на будильник с подсвеченным циферблатом, ерзает, переворачивается с боку на бок, ругается и бьет подушку. Я чувствую одновременно и медлительность времени, и неуклонное движение к утреннему свету. Как фильму это удается? Возможно, я реагирую на двусмысленные подсознательные сигналы, скрытые в каждом отдельном кадре. Возможно, я сам проецирую эти мысли на экран, хотя на самом деле ничего такого там нет. Вспоминаются эксперименты Дыргенева. Он проецировал на экран черное, серое и белое изображения. Люди видели в белом экране снежную бурю. Один человек увидел в черном экране ночную снежную бурю. Как только я решил, что проецирую на экран собственные мысли, сквозь узкий просвет между шторами начинает прорываться тусклый луч света, и я вижу комнату — именно такую, какую себе представлял: комод, стол, гора одежды у изножья кровати. Я полностью испытал на себе обыденный ужас ночного бодрствования, а также безнадежность, сопровождающую осознание того, что эту битву он ведет каждую ночь с самой юности. Старик измотан. Я измотан. Думаю, он мог бы быть мной, если бы я был стариком, и чувствую облегчение от того, что я не старик, что у меня еще есть время не дать бессоннице захватить надо мной власть.

Старик думает: «Пора вставать», — и встает, отбрасывая смятое одеяло. В его возрасте утренних эрекций обычно не бывает, но кое-что все-таки видно. Я переживаю его мысли, рутинный взгляд на полувставший пенис, необходимость сходить в туалет. Сравниваю со своим опытом. Вдруг осознаю, что мне тоже хочется в туалет. Пока он идет в туалет, думаю, потерпеть ли мне или тоже сбегать. Полагаю, будет разумно метнуться сейчас. Все равно в ближайшие две минуты тут вряд ли что-то случится. Но не хочу рисковать. Фильм утомительный, и в то же время я никогда не испытывал ничего подобного и не могу с уверенностью предсказать, что будет дальше. Смотрю на часы и понимаю, что, хотя уже шесть часов наблюдаю за тем, как старик ворочается в кровати, на самом деле прошло только три минуты. Может, на самом деле я и не хочу писать. Старик смывает и выходит из туалета. Странно, но мне больше не хочется писать. Он проходит по коридору второго этажа мимо спальни жены. За дверью слышен ее храп. Вот почему они спят в отдельных спальнях. Я осуждаю их брак. Брак не должен быть таким. Я никогда не состарюсь настолько. Даже если доживу до его возраста, никогда не состарюсь так, как он. Стать настолько старым — это вопрос выбора. Можно оставаться юными сердцем. Фильм кончается, никаких титров, никакого затемнения; просто прекращается. Я ухожу.

Глава 19

Такое ощущение, что в течение следующих трех месяцев я меняюсь. Я больше не тот счастливый и беззаботный парень, каким был раньше. Теперь я пугающе другой человек, злой: я злюсь из-за пренебрежения, из-за несправедливости, злюсь на систему, на культуру, на водителя, который чуть меня не сбил, когда я переходил улицу, на бывшего лучшего друга Элкина (ранее — Окки, но теперь он весь такой манерный сноб): он насмехается надо мной демонстративным общением с другими и своими свежевыглаженными рубашками. Манерный сноб! Но если все, на что я злюсь, должно было случиться, предначертано, то почему я злюсь? Я пришел к выводу, что все, что происходит, должно произойти. К чему гнев, если все вокруг — лишь винтики неотвратимой машины? Всего лишь еще один аспект машины. Не более чем танцующий ослик на моей погребальной урне. И тем не менее я злюсь. Я в депрессии. Мне больно. Я наблюдал за тем, как заходит в тупик моя карьера, пока карьеры всех вокруг шли в гору. Когда хватало сил, я читал их монографии. Ругал их — мысленно, среди друзей в фейсбуке, в анонимных письмах, которые так и не отправил в журналы о кино, в «Нью-Йорк Таймс», в «Аргози Олл-Стори Уикли». В частных разговорах я обвинял Голливуд в жадности, поверхностности и тупости, говорил о дефиците идей и смелости, говорил о самопотакающих, самовосхваляющих, прославленных нарциссах и оппортунистах на влиятельных постах. Я наблюдал за тем, как мои предложения отвергали, и это подтачивало мою уверенность в себе. Я наблюдал, как обо мне говорят лишь в прошедшем времени, если вообще говорят. Мой пол путали. Меня без лишних церемоний уволили из школы смотрителей зоопарков имени Хоуи Шермана. Я провалился в черное отчаяние и оттуда наблюдал за тем, как старею, как заболевают близкие люди в фейсбуке, физически и душевно, наблюдал за тем, как выдыхается искренний оптимизм в глазах молодежи и как его сменяет совсем другой оптимизм — неискушенный и жалкий. Они не знают, но мы — знаем. Они узнают. И, возможно, мы будем смеяться последними, если доживем и увидим, как они узнают то, что знаем мы. Можно лишь надеяться.

Работу в школе смотрителей зоопарков я потерял после ссоры со студентом. У нового поколения свои манеры. Разумеется, когда я был в их возрасте, во времена Пунических войн (эту отсылку к поразительно переоцененной пьесе Олби[50] [как и в случае с «Шотландской пьесой»[51], название которой я никогда не произнесу вслух] я делаю, притворно бросив взгляд в воображаемую камеру), студенты не вели себя с преподавателями с таким высокомерным неуважением. Разумеется, восхвалять Декарта в аудитории, полной будущих смотрителей зоопарков, — сомнительная педагогическая стратагема, но как возможно полностью погрузиться в область кино и эпистемологии, не затронув его «Размышления о первой философии»? И, поскольку в настоящее время на меня давит вопрос «Не сон ли это?», я считаю необходимым ознакомить моих студентов с человеком, что впервые ознакомил с этим вопросом меня. Последнее, чего я мог ожидать, — что молодой белый мужчина начнет меня перебивать и называть старым белым мужчиной, пока я наивно планировал вовлечь будущих смотрителей зоопарков Америки в цивилизованную дискуссию. Я назвал его простофилей, а он ответил: сядь, старик, и послушай для разнообразия. Но учитель здесь я, сказал я. Ты старый, белый и мужчина, повторил он. И затем добавил: «А Израиль — государство апартеида». Ах вот оно что. Что ж вы так долго ждали, прежде чем вывалить против меня подобный аргумент? — спросил я. Евреи верят, что у животных нет души и что они не попадут в рай, почти прокричал он. Прежде всего, начал я, я не еврей.

— А выглядишь как еврей, — огрызнулся он.

— А ты выглядишь как результат инцеста двух белых деревенских педофилов, но это еще не делает тебя таковым.

Он вывел меня из себя, и я потерял самообладание. Тем же вечером меня уволили.

Я поспорил с деканом.

— Я же отметил, что это не делает его таковым!

— Сказав, что это не делает его таковым, вы как бы намечали, что это не делает его не таковым.

— Намекал, — поправил я.

Я в метро, у меня на коленях картонная коробка с аспидистрой (которую я остроумно прозвал Клитемнестрой); степлером; карандашами; книгами о Годаре, испанских прямоуголистах и раннем албанском кинематографе; и «Ну что, хочешь быть комиком?» Джадда Апатоу (такой недооцененный!).

Теперь я безработный, и что мне делать? Я и так с трудом могу себе позволить квартиру. Возможно, меня приютит моя престарелая тетушка в Элмхерсте, если я буду у нее на посылках. Все это деморализует, но я должен помнить о своей цели. В конце пути, уверен, меня ждет сундук золотых Инго.

По дороге из метро репетирую свою лекцию о Престоне Стерджесе:

Урок, который Салливан усвоил в конце «Странствий Салливана», противоположен тому, который он должен был усвоить[52]. Мир — безжалостно жестокое место. Поддаться инфантилизирующему развлечению от Уолта Диснея — это не спасение культуры, а ее разрушение. Салливан должен был до конца защищать свой проект «О, где же ты, брат?». Тех беззубых каторжников не нужно было успокаивать детскими рисунками. Их нужно было освободить от гнетущих кандалов, буквальных и фигуральных. Совпадение ли, что громкий смех этих несчастных совершенно не соответствует показанному в отрывке юмору? Это смех безумцев, сломленных, потерявших надежду. В мире существовал только один анимационный фильм, который мог спасти человечество.

Возможно, это совпадение, но я начинаю замечать на улицах неповоротливую фигуру Инго, иногда в его «белом» гриме, иногда без грима — или это был не грим? Мои воспоминания конкретно об этом аспекте расплывчатые — но всегда вдалеке: он в квартале от меня, сворачивает за угол, заходит в здание. Как привидение, только странное, словно оно преследует не меня. Словно я наблюдаю, как оно преследует кого-то другого. Словно я смотрю кино о привидении. Может быть, дело просто в том, что я все время думаю об Инго. Однажды я встречался с девушкой, которая бросила меня ради парня, в общепринятом значении более успешного, красивого и приличного, и впоследствии я всюду замечал ее машину. Но, конечно же, машина просто была довольно распространенной модели и цвета, да и вообще все машины в наше время выглядят одинаково (см. мое обласканное критиками эссе как раз на эту тему «Обыкновенный машинизм» в журнале «Что не так с машинами сегодня»), так что редко, если вообще когда, это была именно она. Подозреваю, тут похожий феномен. Хотя Инго, насколько я его помню, был двумя довольно необычными людьми. Но замечаю я его на расстоянии и в основном ранним вечером, когда и глаза, и сердце играют с нами шутки. Вскоре, однако, я уверен, что замечаю вблизи фигуру, у которой есть как минимум необычайное сходство с одним из Инго. Это вам не путаница в стиле «Тойота»/«Хонда». По самой меньшей мере это как Алек Болдуин / Билли Болдуин. Я все еще недостаточно близко, чтобы его догнать, но это его постоянное присутствие всей своей тяжестью давит на психику. В конце концов, я до сих пор чувствую угрызения совести за полное уничтожение труда всей его жизни. Тот факт, что он сам требовал уничтожить фильм, никак не облегчает бремя. Если бы все наследники уничтожали труды по требованию умирающих художников, потенциальный урон цивилизации не поддавался бы подсчету. Первым на ум, конечно же, приходит Франц Кафка, чей друг Макс Брод, к счастью, не исполнил его посмертную волю. Обри Бердслей просил издателя о том же, но издатель не послушался. Это истории со счастливым концом. Но скольких гениальных рукописей и произведений искусства мы не досчитались. Мы никогда не узнаем, как мир изменили бы к лучшему утраченные книги Гоголя, но в одном нет сомнений: они бы его изменили. И еще сложнее представить, что случилось с пропавшими трудами никому не известных художников, которые все равно что не существовали. Возможно, кто-то по имени Лорен Телмс написал роман, что изменил бы культуру самым невообразимым образом. Возможно, картины художницы по имени, скажем, Дженис Меншель повлияли бы на целое поколение художников. Вдруг симфония, написанная, скажем, кем-нибудь по имени Энрайт Вонг, изменила бы музыку так, как мы даже не можем себе вообразить. Если только представить невоспетое множество художников любой расы, этнической и гендерной принадлежности, возможно, трудившихся в безвестности лишь для того, чтоб после смерти родственники-обыватели и мещане-домовладельцы выбросили их работы в мусор, — хочется плакать.

И я плачу.

Одно из их произведений могло бы положить конец бедности, вылечить рак или вызвать мимолетную улыбку на лице маленького мальчика, только что потерявшего мать из-за рака или бедности. Список этих гипотетических художников, как можно себе представить, бесконечен: Мария Реджио, Боб Томас Корк, Сильвио Моретти, Аша Океке, Хироси Биттнер, Бев Уикнер, А-Ренж Джулиус, Харпер Мид, Джанет Танака, Гарри Прахнау, Шана Деврис и так далее, и так далее. Теперь один из них — призрак Инго, который еще при жизни просил меня уничтожить фильм, — в призрачно мертвой ипостаси велит мне, как я верю, его вспомнить. Я в это верю; ибо что есть призрак, как не мольба вспомнить? И неспособность вспомнить фильм преследует меня так же, как и он сам. Это мой долг перед миром. Я обязан извлечь его, кадр за кадром, из глубины памяти и — хотя, скорее всего, у меня нет в запасе девяноста лет, чтобы воссоздать его кадр за кадром (никогда не говори «никогда»!), — может быть, с хорошим бюджетом я смогу нанять целый батальон аниматоров, и мы управимся лет за десять. Может быть, я тот герой, который нужен миру прямо сейчас.

У себя в квартире я через профессиональную ювелирную лупу разглядываю единственный оставшийся кадр фильма Инго. Мне кажется, я придумал блестящую и вполне реалистичную технику восстановления. Благодаря собственноручно изобретенному методу, основанному на моем понимании теории растущего блока вселенной и обширных познаниях в области истории кинематографа, я смогу изучить этот кадр и с высокой степенью точности предсказать, какой кадр следует за ним и какой ему предшествует. Повторив процедуру всего лишь каких-то 186 624 999 раз, на выходе я получу законченную реконструкцию фильма. Конечно же, это потребует усидчивости. Скорее всего, задача меня прикончит, но иначе нельзя.

Кадр: толстяк в клетчатом костюме и котелке. Он лукаво, по-детски, гротескно улыбается в камеру. Над головой у него что-то похожее на железный прут. Размытый контур предполагает, что железный прут летит в него со значительной скоростью. Кто-то хочет ударить его по голове? Если так, то он в данный момент находится в блаженном неведении относительно своей близкой участи. Значит ли это, что на следующем кадре мы будем на 1/24 секунды ближе к удару? Можно ли считать, что это первый кадр, на котором мужчина начинает осознавать, что его ждет, и сейчас на его лице появится страх? Или страх появится позже? Или страха вообще не будет, и череп раскроят неожиданно для него? Или, может быть, железный прут пролетит мимо. Может быть, в последний момент он увернется. Может быть, прут вообще не из металла. Может быть, он шоколадный. Может быть, он движется не к нему, а от него; сложно разобрать из-за дыма. Возможно, это последний кадр в сцене, и дальше переход к следующей раньше, чем прут коснется головы. И если так, то что дальше? Теперь кажется, что число вероятностей если и не бесконечно, то уж точно невообразимо широко. Мир невозможно сложен, и даже такая простая по сравнению с целым миром штука, как фильм, если разбить его на кванты, становится непредсказуемым. Конечно же, есть и маловероятные варианты: крупный план половых губ; флотилия из тысяч инопланетных космических кораблей, заполонившая небо над Кронгом Тьактомуком; молодой лепрекон, что стоит подбоченившись в цветущем поле; умирающий шмель, присевший на корону из маршмеллоу; Дэвид Сасскинд собирается покашлять; четырнадцать петухов на отдыхе. Список можно продолжать, но не уверен, что от него будет толк, потому что, как бы ни были маловероятны все эти варианты, они все же возможны. В сложившейся ситуации, учитывая то, как мало у меня воспоминаний о фильме, я не могу сделать даже ни одного обоснованного предположения. Я был уверен, что способен на подобную кинематографическую дедукцию. Я-то, с моими познаниями в области кино. Но я чрезвычайно обескуражен.

Внутренний голос снова называет меня неудачником. Это мой собственный голос? Он слишком далекий, не поймешь. Убираю кадр обратно в конверт. Меня переполняет ненависть к себе. Неспособность предсказать следующий и предыдущий кадры фильма, остальные мгновения, квантованную версию мира Инго, приводит меня к неоспоримому выводу: единственное действительно существующее мгновение — это «сейчас». Все остальное — слухи и сплетни. Все остальное — ложь.

Я меряю комнату шагами.

Комедия, конечно же, тоже ложь. Это защита, агрессия. Это экран, созданный, чтобы отделиться, чтобы сказать: «Это не обо мне». Она божественна в своем осуждении, она — противоположность эмпатии. Комедия восседает на троне и заявляет: вы нелепы. Вы жалки. Вы тупы. Меня веселит ваша боль. И самое важное: я — не вы. Даже комедия, направленная на самого себя, стендап, вуди-алленовщина исполняются как защитная реакция: я шучу о самом себе, значит, сам я не смешон.

Я меряю комнату шагами.

Моя работа, то, что я даю миру, — я смотрю. Наблюдаю. Воспринимаю. Вбираю в себя. В этом смысле я представляю вселенскую женственность. Я не стыжусь своей женственности. Я вбираю в себя творчество, как сперму. Творчество оплодотворяет мой разум, как яйцеклетку, и я вынашиваю идеи. В результате рождается переплетение двух сознаний. Оплодотворение невозможно без спермы, но и сперма без яйцеклетки бесполезна, просто высохнет внутри старого носка. Я восприимчив к истинному искусству, к истинному творчеству, но не позволю людям вроде Чарли Кауфмана вторгаться и насиловать мой разум. Я буду рвать и метать. Я не буду молчать. #МеТоо, Чарли Кауфман, #МеТоо.

Я отвлекаюсь, чтобы достать батарейки из датчиков дыма, которые вдруг одновременно заверещали.

Я продолжаю мерить комнату шагами.

Я предостерегу остальных, чтобы им не пришлось переживать то, что сейчас переживаю я, чтобы они не просыпались ночью в холодном поту, выдумывая оправдания для того, кто на них напал. «Может, я сам напросился. Может, я нечетко выразился». Какие мерзости родятся в результате этого ужасного союза? Придумают ли противозачаточную таблетку от изнасилования второстепенными и бездарными киноделами?

Детекторы дыма теперь верещат даже без батареек. Я снимаю их с потолка и топчу.

Я меряю комнату шагами.

По радио сообщают о об очередной забастовке в Париже. В этот раз бастуют fabricants de sacs à baguette[53]. Город закрыли на въезд и на выезд. Начались бунты.

Я меряю комнату шагами.

Глава 20

Так проходит пять лет: в мутных мыслях, в международных и личных катастрофах, повторяющихся речах, в тумане уныния, увядания и у… — может быть, упадка, но нет, не думаю; слишком слабое «у»: удрученности? — пока на моих глазах фильм Инго погружается в свой собственный туман — в туман забвения. С возрастом память слабеет. Если раньше я мог отчеканить имя каждого актера из фильма Коулика «Бить его — нехорошо», теперь повезет, если я смогу назвать не глядя, кто играл Дугласа С Ямочкой. Чем сильнее отдаляюсь во времени от фильма Инго, тем меньше и меньше помню. Я пробовал делать заметки, но без особого успеха, и, конечно же, их точность никак не проверить. Эта утрата ввергла меня в глубочайшую яму еще одного «у»: угнетенности? Угрюмостности? В сочетании со смирением перед мыслью, что я из-за своей Икаровой гордыни лишил мир неоспоримо (ах, если бы только было с кем об этом поспорить!) величайшего произведения искусства в истории. Мое бремя невыносимо. И теперь осознание того, что даже я, единственное вместилище шедевра, теряю силу, способно меня сломить.

Я не могу спать. Я не могу есть. Я изможден. Оставшиеся редкие волосы на голове выпадают или приобретают странные, неземные оттенки. Хоть борода отросла заново удивительно пышной, она уже не лоснится. Если бы только у меня была эйдетическая память. Но у меня ее, конечно же, нет, ведь это миф. Миф, который меня подвел, ведь я уверен, что если бы эйдетическая память существовала, то существовала бы у меня. Я самый подходящий для нее человек. Раз ее нет у меня, это доказывает, что ее не существует. Да и бессонница не идет памяти на пользу. Теперь я провожу ночи за просмотром старых телешоу. Я потерял способность концентрироваться, не могу ни читать, ни посещать любимые кинотеатры. Единственное утешение я нахожу в привычном уюте сериала «Друзья». Видел каждую серию, наверно, раз по пять. Моя любимая — где Фредди убивают во сне. Я говорю об этом своему «Другу» Окки, а он отвечает, что в «Друзьях» нет такой серии и нет персонажа по имени Фредди.

— Фредди — это толстяк, — говорю я.

— Там нет толстяка.

— Фредди, — повторяю я, чтобы уточнить.

— Там нет Фредди. Там есть Росс, Рэйчел, Джо, Фиби и Моника.

— Какие-то совершенно незнакомые имена, — говорю я. — Ты уверен? Что я тогда смотрю?

— Не знаю.

— В рекламе было сказано «Друзья».

— Не знаю. Еще там есть Чендлер.

— Они все работают в галантерейном магазине.

— Нет.

— Что я такое смотрю?

— Точно не «Друзей». Более того, меня пугает, что твоя любимая серия в сериале, который ты без конца смотришь, — где какого-то парня убивают во сне.

— Фредди — это девушка, — говорю я.

— От этого как-то не легче.

— Я и не говорю, что легче. Просто уточняю. Это хорошая серия. И если честно, Фредди сама напрашивалась. Она пыталась во сне пырнуть ножом Джереми.

— Значит, это не совсем убийство? Скорее самозащита?

— Не совсем. Ее убил взломщик, пока она во сне била ножом Джереми. Совсем другой человек.

— Это комедия?

— Типа того.

— Боюсь, что этого сериала вообще даже не существует, что это у тебя воображение разыгралось из-за ущербного сна.

— Ущербность, — восклицаю я и с радостью добавляю слово в свой список.

— И кстати, старина, ты сам сказал, что Фредди — толстяк.

— Это хороший сериал, — настаиваю я.

Однако ловлю себя на том, что втайне переживаю за свой рассудок. Этой ночью я жду, когда начнется марафон «Друзей». Чтобы доказать Окки и самому себе, что сериал существует, включаю запись. Играет музыка, появляется название. Теперь я вижу, что сериал называется «Коктейль из креветок на двоих», а не «Друзья». Сериал все равно мне нравится, хотя он и не такой раскрученный, как «Друзья», а скорее жестокий, плохо снятый, бессмысленный лихорадочный сон. И все равно мне нравится. Его яркие и разрозненные образы резонируют с моим внутренним состоянием. Сегодня первая серия называется: «Серия, в которой Алистер обнаруживает под кроватью братскую могилу». Логлайн: предполагается, что в плетеной корзине у Алистера дома живет серийный убийца, который выбирается лишь по ночам, чтобы убивать и размножаться. Корзина у Алистера очень-очень большая и впервые появилась в серии, где «Старбакс» открывает внутри нее «Старбакс».

Следующим утром я показываю запись Окки. На экране обычные «Друзья». Моника печет пирог.

В попытке поправить душевное состояние я брожу по улицам Нью-Йорка с несчастным видом — такой у меня метод привлекать женщин, которые могут решить, что я глубокомысленный человек или что меня нужно спасать; эффективность подобной тактики не доказана, но я упрямый. Можно подумать, что уже стоило бы сменить тактику, но, к сожалению, другой у меня нет. Я придумал ее в пятнадцать на вечеринке, когда устроился в углу с небольшим блокнотом и писал. «Что пишешь?» — спрашивает грустная и красивая девушка в моем воображении. «Да так, просто записываю мысли», — говорю я в тон ее грусти. «Ты ведь все это ненавидишь так же, как и я?» — продолжает она. «Да», — говорю я. Казалось бы, должно сработать. Но нет. В смысле не с красивыми и грустными девушками.

Ко мне клеилась одна обыкновенная грустная девушка (грустная, возможно, потому что обыкновенная). Прямо хотела быть моей девушкой. Раздражала. Зануда. И из-за нее я ужасно себя чувствовал. Чувствовал себя поверхностным из-за того, что она мне не нравится, а это, если подумать, не очень-то хорошо с ее стороны. Нехорошо доставлять неудобства человеку, который тебе нравится. Если любишь — отпусти. Я иду по улице и думаю о ней, о том, что с ней стало. Гуглю ее имя. Джессика Капроменшен. Необычное имя. Найти будет просто. Надеюсь прочесть, что у нее все хорошо, что она полюбила обыкновенного скучного мужчину, достигла каких-то успехов в неопределенной карьере и что, отвергнув ее, я не сломал ей жизнь. А узнаю я, что в Сети нет ни одного упоминания о ней, вообще. И даже больше: ни одного упоминания такой фамилии в принципе. Как это возможно? Джессика Капроменшен исчезла с лица земли? Или никогда не существовала? Я неправильно запомнил ее имя? Конечно, нет. Стоя на углу 53-й и 11-й со своей миниатюрной магнитной доской для игры в скребл, я пробую все возможные варианты написания ее фамилии; на это уходит пять часов. По-прежнему ничего. Это невозможно. Я отчетливо помню ее грустное обыкновенное лицо, ее прилипчивость, ее потребность во внимании. И тем не менее, судя по всему, Джессика Капроменшен никогда не существовала и, если верить интернету, до сих пор продолжает не существовать. Безусловно, можно жить, не оставляя следов в интернете, но тот факт, что ее фамилия вообще не встречается в Сети, говорит о том, что она появилась из ниоткуда и туда же вернулась после попытки меня преследовать. Нахожу на сайте Тоскапоутраченнойюности.ком наш выпускной альбом. Ее там нет. Ее нигде нет. Это я виноват? Неужели из-за моего отказа, дружелюбного и заботливого, ее смыло с ткани реальности? Неужели у меня была (или есть) такая сила? Возможно, это просто магическое мышление, но как еще это объяснить? Надеюсь, что растерянная грусть из-за несуществования Джессики как-то отражается на моем грустном лице и привлечет растерянную и грустную красивую женщину. Ей, конечно, необязательно быть молодой — на самом деле в условиях сегодняшнего культурного климата соответствующий возраст скорее приветствуется, — но обязательно быть красивой, ее возраст должен проявляться в печальной глубине ее чувств, вот как у Энн Секстон, например.

Я подумываю нанять частного детектива и найти Джессику. Мне не нравится, что она есть у меня в памяти, хотя больше ее нет нигде на планете. Я беспокоюсь о своем рассудке. Надеюсь, мое беспокойство о рассудке отражается на лице и, возможно, делает меня привлекательным для проходящих мимо возрастных, красивых и грустных женщин. Возможно, мимо пройдет Аманда Филипаччи. Она меня остановит и спросит, не хочу ли я поговорить о красоте. Затем мимо пройдет Зэди Смит и услышит наш разговор. Она присоединится, и мы все вместе отправимся в ближайший кабак — немного грязную, но приятную забегаловку, — чтобы обсудить проблемы современности. Я стараюсь держать себя в руках — никакого менсплейнинга или менспрединга, колени вместе, сжимают таблетку аспирина. Я пришел, чтобы учиться, говорю я. И смиренно добавляю, что бремя красоты давит на женщин гораздо сильнее, поэтому мне интересно, что вы с Зэди об этом думаете, говорю я Аманде. И то же самое говорю Зэди, но в предложении заменяю «Зэди» на «Аманду». Затем, равномерно глядя на них обеих, добавляю: феминизм — это зонтик, под которым все расы и этносы могут сосуществовать и обмениваться уникальным жизненным опытом. Уважение должно распределяться равномерно, с предпочтением женщинам, кого, так уж исторически сложилось, ранее не слушали и не замечали, а именно — цветным женщинам. ЦЖ. Без обид, Аманда, но я уверен, ты согласишься, что жизненный опыт Зэди и таких, как она, должен быть на первом плане. В конце концов, несмотря на все трудности, связанные с тем, что ты женщина, сама ты из богатой привилегированной семьи. Аманда всецело соглашается (и я чувствую, как она восхищена моей деликатностью), мы поворачиваемся к Зэди и ждем, когда она заговорит, и она с благодарностью начинает, говорит нечто проникновенное о цветных женщинах и роли женщин в современном мире. Я киваю в знак одобрения и чтобы показать, как многому я научился, — думаю, такое поведение делает меня привлекательным и отличается от того, как обычно мужчины общаются с женщинами. Безусловно, Аманда больше подходит мне по возрасту, поэтому я положил глаз на нее, но, полагаю, благодаря одобрению Зэди стану для Аманды еще привлекательнее. Зэди — мой «второй пилот» на свидании. Я не сноб, говорю я дамам. Ни в одном из смыслов. Меня нельзя назвать ни «высоколобым», ни «узколобым». У меня просто есть лоб. Любой опыт ценен: и изысканный, и вульгарный, и опыт тела, и опыт ума. Из каждого можно извлечь удовольствие. Кажется, они впечатлены.

Я выныриваю из забытья и понимаю, что до сих пор стою в одиночестве посреди уродливых, злых, вонючих улиц. Я чувствую себя уродливым, злым и вонючим. Беспокоюсь о Джессике. Что, если из-за меня она покончила с собой? Но перед этим стерла все свои следы в интернете. (У меня однажды была такая идея для фильма. Как в воду глядел!) Как жить дальше, если я не знаю, что с ней? Надо нанять частного детектива. Я озираюсь уже достаточно долго и вижу, что никто на меня не смотрит. Останавливаюсь перед Храмом актеров[54] — маленькой грустной синагогой на Западной 47-й улице. Может, напишу пьесу. Здесь сдают помещения под постановки — полагаю, я мог бы себе это позволить. Синагога маленькая и грустная. Я мог бы написать маленькую грустную пьесу о своих тяготах. Возможно, назвал бы ее «Джессика Капроменшен». Если пьеса привлечет внимание, какого заслуживает, то Джессика — которая, возможно, сейчас лежит в безымянной могиле или стала наркоманкой — наконец привлечет к себе внимание, какого заслуживает. Возможно, Аманда и Зэди тоже придут, и потом на своих писательских семинарах будут рассыпаться в комплиментах моей работе, и пригласят меня — я буду там единственным мужчиной.

Дома я смотрю в окно.

За всю жизнь я был близок с семью женщинами. Я понимаю, что это не большая цифра, но я из тех мужчин, которые давным-давно признали, что делать зарубки — это апофеоз объективации женщин. Я не хочу в этом участвовать. Разумеется, у меня имелась куча возможностей, но я ими не пользовался. Еще тридцать семь женщин — все очень красивые — очень хотели вступить со мной in flagrante delicto[55], но с мягкостью и добротой, стараясь никого не унизить, я их отверг. Три латиноамерикан_ки, две румынки, семь белых протестанток, одна афроамериканка, пять азиатоамериканок (две китаеамериканки и три корееамериканки), одна австралийская аборигенка, пять представительниц коренного населения Америки, две еврейки, одна кукукуку из Папуа — Новой Гвинеи, три чернокожие ирландки, четыре италоамериканки и одна грекоамериканка. Могу с гордостью заявить, что предложения этих женщин были отвергнуты с максимальным изяществом, безо всяких обид — более того, мне удалось убедить их всех, что это они отвергли меня, а не наоборот. В этом и во многом другом я прогрессивен — «воук»[56], как сегодня говорят дети, причем был таким до того, как это стало модным. Женщины — люди. Многие представители моего пола не хотят признавать этот простой факт и потому склонны относиться к женщинам как к объектам и символам статуса. Чтобы вести себя сим образом в современной культуре, нужно быть сильным, настоящим мужчиной.

Я нежусь в ванне.

Десятилетиями я учился пристально вглядываться в детали как в фильмах, так и в жизни и развил почти эйдетическую память (все утверждения о существовании идеальной фотографической памяти опровергались тысячу раз). Моя память всегда была превосходной. Скажем, в школьной постановке «Искажения» Нила Орама (если верить прославленной организации Гиннесса, это самая длинная зарегистрированная постановка, с хронометражем больше двадцати двух часов) я играл британского поэта Филипа Берка Марстона и почти весь день находился на сцене в самом центре этого восхитительно энергичного действа. Для этого пришлось запомнить не только все двадцать пять тысяч реплик Берка, но еще и реплики других актист_ок. Лирическое отступление: в местной газете высоко оценили мою притворную слепоту (готовясь к роли, я три недели прожил слепым) и «оксфордское произношение». Зрители стоя аплодировали нашей постановке (там не было стульев), а я, ранее не ступавший на подмостки, получил студенческую награду «Тони».

Я говорю об этом, только чтобы подчеркнуть свое огромное мастерство в этом отношении, поэтому сижу в ванне не более чем с легким трепетом, в руке — ручка, а прямо передо мной — надувной портативный столик, на нем — листок бумаги, на голове у меня — воображаемая шляпа для мышления, в глазах — блеск, а в мыслях — весна, теперь ручка во рту, и я ее покусываю и напряженно морщу переносицу, пот стекает по лбу и скапливается в бровях, глаза смотрят (но не видят) куда-то вправо… и я не могу. Не могу. Не могу вспомнить ни секунды из фильма Инго. В смысле помню в общих чертах сюжет — по крайней мере, кое-что, совсем немножко, если честно. В смысле, конечно же, помню Мадда и Моллоя. Я не слабоумный. Но это тревожно. Безусловно, я уже не школьник. Те дни прошли безвозвратно. Это нужно принять как данность. С возрастом в памяти возникают провалы. Ничего неожиданного. Смогу ли я сейчас вспомнить все двадцать пять тысяч реплик из «Искажения»? В настоящий момент приходится признать, что ответ — категорическое «нет». Не говоря уже о репликах коллег. Это я приходил на помощь, если с ними случался «белый лист». «Белый лист» на актерском сленге означает «забыть свои реплики» (а сленг — это жаргон определенной группы). Но теперь я впервые со времен «Искажения» подверг свою память столь серьезному испытанию, и меня ждал крайне неприятный сюрприз. Учитывая то, с каким трудом я вообще вспоминаю, у меня с тем же успехом может быть тяжелая форма деменции. Безусловно, я помню основы. Как я уже сказал, помню Мадда и Моллоя. Помню, что там был великан. Возможно, там был глубокий религиозный подтекст. Это пришлось запомнить на будущее, чтобы внимательно изучить на досуге во время неизбежного марафона просмотров во множестве разных направлений и под множеством разных углов, острых и тупых. Будь у меня время, я бы изучил фильм вдоль и поперек.

Возможно, эта проблема не физиологического свойства. Сейчас у меня преобладают психологические проблемы. Проблема трудоустройства, проблема отношений, моя дочь. Эти проблемы могут отразиться на здоровье — и отражаются. Это подтвердит любой «мозгоправ», если он, она или тон не мошенник. Впрочем, во времена «Искажения» у меня тоже хватало проблем. Разумеется. Я же был подростком. Были конфликты в семье, обычная телесная дисморфия, фиаско с Капроменшен. И тем не менее: двадцать пять тысяч реплик плюс реплики коллег. Безусловно, даже при всем своем потрясающем размахе «Искажение» не дотягивает до объема эпоса Инго. Но сейчас я был бы счастлив дословно вспомнить хотя бы двадцать два часа из фильма Инго. Это хоть какое-то начало. И даже будь фильм Инго длиной всего двадцать два часа, он бы все равно считался одним из самых длинных, если не самым длинным, в истории. Уже не уверен; надо бы загуглить. Загуглить. Ха. Возможно, в этом причина атрофии моей памяти. Интернет. Все, что нам нужно, — под рукой. Нет сомнений, что исследования уже показывали, как интернет негативно влияет на память. Надо будет загуглить. Но не сейчас. Сейчас я должен сосредоточиться на той единственной вещи, которую не могу загуглить, потому что она скрыта в закоулках моего мозга. Я виню во всем интернет. Впрочем, должен признаться в небольших опасениях, что это симптомы раннего Альцгеймера. Ну или, если уж начистоту, не такого уж и раннего. Когда я успел так состариться? Это случилось постепенно. И в то же время — в одно мгновение. И вот он я, сморщенный (не только потому, что все это время сижу в ванне!) и довольно беспомощный старик. Я — человек-невидимка, да простит меня Ральф Эллисон (но не Герберт Уэллс, он расист!). Хотя, глядя на судьбу Человека-невидимки Эллисона, я понимаю: мне не на что жаловаться. И оставлю свое нытье при себе, чтобы не идти вразрез с иерархией страданий, где, как я понимаю, я нахожусь на дне, рядом со всеми старыми белыми мужчинами, но (к счастью!) выше белых серийных убийц и/или военных преступников. Но я тоже страдаю! Конечно, я бы никогда никому в этом не признался, разве что белому военному преступнику, если бы его встретил. Всем нужен тот, над кем можно возвыситься.

Мне нужно к «мозгоправу». Никогда не был высокого мнения о лечении разговорами, но подозреваю, что «мозгоправам» по закону запрещено советовать пациентам сесть и послушать для разнообразия.

Глава 21

Я звоню своему другу Окки, который, по совпадению, пошел на терапию, как раз когда мы познакомились.

— Алло?

— Окки, это я.

— Привет.

— Я подумываю сходить к «мозгоправу».

— Хорошо.

— И звоню, чтобы узнать номер твоего «мозгоправа».

— Прости.

— Прости?

— Я не могу дать тебе номер своего психотерапевта, Б.

— Почему?

— Мы обсуждаем тебя. Для тона это будет конфликт интересов. — Твой терапевт — тон?

— Нет. Но я не хотел бы указывать на гендер тона.

— Почему?

— Опасаюсь, что это даст тебе возможность вычислить имя моего психотерапевта и ходить к тону без моего ведома.

— Вычислить только по гендеру?

— У тона особенный гендер, почти уникальный.

— Замечательно. Ну, может, у тебя есть контакты каких-то других приличных «мозгоправов»?

— Мне рассказывали о докторе Бисмо из Гарлема.

— Б-и-с-м-о? — Я прошу повторить по буквам.

— Г-а-р-л-е-м.

— Нет, я фамилию уточняю.

— А. Ну да.

— Как его зовут?

— Забавно, что ты сразу предположил, что это он. Довольно по-сексистски, да?

— Тогда как зовут ее?

— Это мужчина.

— Тогда почему…

— Просто подумал, что твое предположение было довольно красноречивым.

— Как его зовут?

— Фредерик Г.

— Спасибо, — говорю я.

— Надеюсь, он тебе поможет. Мне кажется, уже давно пора.

— Спасибо, Окки.

Я вешаю трубку. Окки, мой самый старый и самый лучший друг, — ужасный человек. На самом деле он еще цисгендернее меня. Его белое пальто — защитный механизм. Если бы я его не презирал, то пожалел бы. Надеюсь, доктор Фредерик Г. Бисмо — афроамериканец. Его офис в Гарлеме, поэтому вероятность довольно высока, хотя, учитывая нынешнюю политику джентрификации районов (я называю это Хрень-нессанс Гарлема), точно сказать нельзя. Но мне бы понравилось обсуждать свою проблему с афроамериканцем. Он, несомненно, подметит то, как серьезно я отношусь к искусству афроамериканцев, и мы бы подружились на этой почве, поскольку он признал бы во мне союзника.

Фредерик Г. Бисмо белый. Настолько белый, что, возможно, скандинав. Высокий, строгий блондин. Похоже, он меня презирает. Возможно, он мне не подходит. Или, возможно, это как раз то, что мне нужно, — милосердная жестокость. Или немилосердная. Возможно, стоит дать ему шанс.

— Скажите, чем я могу вам помочь, — говорит он.

«Это ты мне скажи, — думаю я. — Из нас двоих „мозгоправ“ ты».

— У меня тут кое-какие проблемы, — говорю я.

— Понимаю, — говорит он.

«Что ты понимаешь? — думаю я. — Я еще ничего тебе не сказал. Почему не спросишь, какие именно проблемы? Я что, за обоих должен отдуваться? Всегда должен…»

— Какие именно проблемы? — спрашивает он.

Наконец-то.

— Спасибо, что спросили. Для начала — у меня проблемы с памятью.

Я надеюсь, что он скажет: а, ну, в вашем возрасте это нормально. Не о чем тревожиться.

— Звучит тревожно, — говорит он.

— Правда?

— Вы иногда забываете дорогу домой?

— Нет! Господи боже! Нет! Ей-богу, вы чего!

— Что ж, тогда какие именно проблемы с памятью?

Этот мужик — посмешище.

— Я не могу вспомнить детали фильма, который посмотрел.

— А, — говорит он. — Это ерунда. Фильмы — одноразовая форма искусства.

Я его ненавижу.

— Я кинокритик, и это не только моя профессия, но и страсть, — говорю я.

— Понимаю. Тогда почему бы просто не посмотреть еще раз и не записывать?

— Единственная копия фильма погибла.

— Погибла?

— Да, в ужасном пожаре или цунами.

— Это очень необычные обстоятельства.

— Возможно, — говорю я.

Я не собираюсь болтать с ним по душам. Я сюда не ради светских бесед пришел.

— Что мне делать?

— Почему бы вам не обсудить это с режиссером? Возможно, он помнит фильм?

— Он?

— Она?

— Она?

— Что, это небинарная личность?

— Это мужчина, — говорю я. — Просто забавно, что вы сделали такое предположение.

Этот мужик — динозавр.

— Ну, значит, он. В данном конкретном случае.

— Он мертв.

— Погиб во время пожара?

— Нет, — говорю я.

— Это вы его убили?

— А это вы с чего вдруг взяли?

— Да просто. Закон обязывает спрашивать такие вещи.

— Нет. Я его не убивал. Он умер от старости.

— Понимаю. Что ж, это непростая ситуация.

— Думаете, у меня ранний Альцгеймер?

— Не вижу никаких признаков. Но на данном этапе не могу сказать с полной уверенностью. Если хотите, проведу тест на память.

— Хорошо.

— Он оплачивается отдельно.

— Сколько?

— Семьдесят пять.

— Идет.

Бисмо долго копается в ящиках.

— Надеюсь, время, которое вы тратите на копание в ящиках, не входит в стоимость сеанса, — говорю я.

Он достает буклет.

— А вот и он. Для начала я прочту список из десяти вещей. Потом вы повторите его за мной.

— Хорошо, — говорю я.

Я нервничаю. Что я сейчас узнаю о себе?

— Апельсин, липучка, карандаш, сердцеед, эскалоп, Пурим, браслет-оберег, фестонные ножницы, тромбоциты, вязаная шапочка.

— Апельсин, липучка, карандаш, сердцеед, эскалоп, Пурим, браслет-оберег, фестонные ножницы, тромбоциты, вязаная шапочка.

— Идеально.

— Мне не очень понятно, почему вы называли их «вещами». Сердцеед, Пурим и тромбоциты — не вещи, — говорю я.

— А что это?

— Пурим — это еврейский праздник.

— Но это существительное, так?

— Да, но не вещь, — говорю я. — А сердцеед — это человек.

— Хорошо.

— Тромбоциты — это клетки.

— Вы определенно разбираетесь в определениях.

— Возможно, в следующий раз стоит назвать их «понятиями».

— Я просто следую инструкциям.

— Так говорили нацисты.

— Я не нацист. На что это вы намекаете?

— Просто говорю, — говорю я.

— О чем?

— Нельзя слепо следовать приказам.

— Так значит, теперь инструкции — это приказы?

— Я просто говорю…

— Я знаю, что вы говорите. Евреи всегда говорят…

— Ха! Я не еврей. Интересно, — говорю я.

— Сложно поверить. Розенберг?

— В мире полно Розенбергов-неевреев. Будь вы образованным человеком, вы бы знали.

— Я это знаю. Кроме того, еврейская кровь… передается по материнской линии.

— Передается? Как зараза?

— Я подыскивал верное слово. Это оказалось под рукой.

— Интересно, — говорю я.

— Я пытаюсь сказать, что ваша мать могла быть еврейкой, даже если отец и был Розенбергом христианского происхождения.

— Фамилия моей матери Розенбергер. Это мое среднее имя.

— Хм-м. Интересно.

— Розенбергер тоже необязательно еврейская фамилия.

— Да?

— Не думаю, что вам нужно напоминать, что Альфред Розенберг занимал высокий пост в Третьем рейхе.

— И некоторые допускали, что среди его предков были евреи.

— Розенберг известен своей лютой ненавистью к евреям.

— Евреи известны своей самоненавистью.

— Интересная мысль из уст предположительно нейтрального психолога, — говорю я.

— У меня степень магистра по социальной работе, плюс я сертифицированный специалист по терапии семьи и брака. Тем не менее есть много рецензируемых исследований, указывающих на проблемы евреев с самоненавистью. И вы в качестве примера привели нееврея Розенберга, но при этом не привели ни одного нееврея Розенбергера. Любопытно.

— И последнее: их надо называть людьми еврейского происхождения, а не евреями, — говорю я.

— «Еврей» вовсе не обязательно бранное слово. Разве сами себя вы не называете евреем?

— Если бы я был евреем, а я не еврей, у меня было бы полное право так себя называть. А вы не еврей, поэтому у вас такого права нет.

— Любопытно.

— Боюсь, у нас не очень складывается разговор, — говорю я.

— Давайте попробуем разобраться, почему вы так решили.

— Не хочу разбираться. Мне пора.

— Сеанс не окончен, у вас еще куча времени, и вам все равно придется его оплатить. Мы можем провести его с пользой и преодолеть это препятствие, если обсудим ваши проблемы.

— Я ухожу.

— Хорошо, я признаю, что вы не еврей. Не человек еврейской национальности. Не иудей. Пожалуйста, не уходите.

— Боюсь, слишком неубедительно и слишком поздно, — говорю я.

— Думаю, я смогу помочь вам вспомнить. Есть кое-какие приемы, чтобы восстановить утраченные воспоминания.

— Я обращусь за помощью в другое место.

— Специалиста лучше меня вы не найдете.

— Я рискну.

Я ухожу. Клянусь, закрывая за собой дверь, я слышу, как он бормочет себе под нос: «Еврей».

«Я не еврей», — бормочу я в ответ.

Глава 22

Я в другой приемной в Гарлеме, и этот террапин… в смысле терапевт; террапин — это черепаха. Надо будет спросить об этом нового терапевта, доктора Малгодауна. Возможно, это оговорка по Фрейду? Такой вопрос поможет растопить лед. Возможно, в моем представлении терапевты прячутся в панцирях, как и террапины? Интересно. Возможно, я ставлю под сомнение представление, что именно клиент в терапии — уязвимая сторона? Возможно, я ставлю под сомнение подобную модель терапии? Спрошу доктора Малгодауна. До сих пор не знаю, какого тон пола. Даже предположить не могу, поскольку имя тона — Эвелин. Доктор Малгодаун выглядывает из кабинета. Белая женщина. Насчет женщины — это предположение, но довольно очевидное, я полагаю, поскольку она выглядит как типичная женщина: плиссированная юбка, красная блузка, на шее — тяжеловесные деревянные бусы, я полагаю, малавийского происхождения.

— Мистер Розенберг? — говорит она.

Она транс-женщина. Опять же — всего лишь предположение, на это намекает тембр ее голоса.

— Да, — говорю я.

— Входите, пожалуйста.

Я вхожу.

— Предпочитаю, чтобы ко мне обращались с местоимением «тон», — говорю я в надежде, что она ответит взаимностью.

— Спасибо, — говорит она, — но не думаю, что во время сеансов у меня будет необходимость обращаться к вам в третьем лице.

Этот раунд за ней, она улыбается.

— Туше, — говорю я.

— Так что же вас привело ко мне сегодня? — спрашивает она.

— У меня проблемы с памятью.

— Такое случается довольно часто, когда мы стареем, — говорит она.

— Да, согласен. Но, как бы то ни было, я надеялся, что моем случае все иначе — ведь раньше у меня была почти эйдетическая память, — а также, возможно, получить какие-нибудь средства.

— Вы иногда забываете дорогу домой?

— Нет. С этим проблем нет.

— Это хороший знак. Если вы не против, я бы провела тест на память.

— Конечно.

— Я прочту список из десяти… понятий — раньше мы называли их «вещами», однако недавно в переписке с коллегами договорились, что «понятие» — терапевтически более подходящее слово, — и после этого попрошу вас их повторить.

— Хорошо.

— Апельсин, липучка, карандаш, сердцеед, эскалоп, Пурим, браслет-оберег, фестонные ножницы, тромбоциты, вязаная шапочка.

— Апельсин, липучка, карандаш, сердцеед, эскалоп, Пурим, браслет-оберег, фестонные ножницы, тромбоциты, вязаная шапочка.

— Нет.

— Нет?

— Номер пять — это «эскалоп», а не «эскулап».

— Я сказал «эскалоп».

— Правда?

— Да.

— Хорошо. В любом случае, если бы вы сказали «эскулап», это бы говорило скорее о проблемах со слухом, чем с памятью. Значит… память в порядке. Слух… не факт. В основном вы в порядке.

— И тем не менее я должен вспомнить фильм, но не могу. Не знаете ли вы каких-то техник, позволяющих отыскать утраченные воспоминания?

— Возможно, мы могли бы попытаться прояснить причину того, почему вы вытеснили эти воспоминания.

— Думаете, я их вытеснил?

— Да. Вытеснение — сложная вещь, или, вернее, понятие. Просмотр фильма нанес вам травму?

— Нет, он был откровением.

— Откровения тоже могут быть травматичными.

— Не думаю, что он был травматичным. Это самые вдохновляющие три месяца в моей жизни.

— Три месяца?

— Фильм длился три месяца.

— Вы шутите.

— Никаких шуток. Это неэтично.

— Как можно надеяться запомнить фильм длиной в три месяца? Я и что вчера ела на завтрак, не помню.

— Я не вы. У меня эйдетическая память. А вы ели омлет.

— Как вы…

— Вижу его остатки у вас на блузке.

— Но я могла посадить пятно и сегодня утром.

— Над нагрудным карманом вашей блузки вышито слово «среда». Среда была вчера. Судя по исходящему от вас запаху, блузку вы надели вчера утром, а по алому пятнышку на cubital fossa, или локтевой ямке, как вы ее называете, я вывел, что сегодня утром вы сдавали кровь на анализ — надеюсь, все хорошо, — что, в свою очередь, означает: вчера с вечера вы голодали и сегодня утром не завтракали.

— Потрясающе. Хорошо. А чем вы завтракали пять дней назад?

— Вишневая гранола, обычный йогурт — который я произношу «йа-гурт» — и кофе со сливками.

— Откуда мне знать, что вы не врете?

— Зачем мне врать?

— Чтобы произвести впечатление, — говорит она.

— Мне это не нужно.

— По-моему, вы слишком щедры на уверения.

И тут я начинаю рыдать. Доктор Малгодаун обладает необычайной способностью залезть мне в душу, сорвать с меня маску, вырвать из груди еще бьющееся сердце и показать его мне. Возможно, это потому, что сама она как транс-женщина пережила многое, или же то, что она транс-женщина, — результат страданий из-за той глубокой интуиции, которой просто нет места в жизни мужчины в нашей культуре. Убирайся отсюда, говорит общество. Мужчины — рациональны. Мужчины верят в науку. А колдовство оставь бабам. И доктор Малгодаун поверила в это. Сам я, конечно же, всего лишь диванный психолог (курсы по обиванию диванов и общественным проблемам были моими второстепенными предметами в Гарварде), поэтому не могу сказать, имеет ли моя теория право на существование. И на этой стадии отношений пока еще слишком рано обсуждать ее с доктором, поэтому я храню молчание. Посмотрим, что из этого выйдет. Кроме того, я не в себе от того, насколько глубоко она залезла мне в голову. Это пусть у нее будут инсайты. Подсказать ей я всегда успею.

— Почему вы плачете? — спрашивает она.

— Не знаю. Из-за своей интуиции вы не можете находиться в мужском теле?

— Что?

— Ничего. Не знаю. Мне грустно.

— Почему вам грустно?

— Потому что я слишком щедр на уверения?

— А. Да, — говорит она. — Именно.

Я снова рыдаю.

— Хотя это немного неожиданно. Как выключатель. Это может быть симптомом. Пока, пожалуй, причин для беспокойства нет. Но будет нелишним провести несколько тестов.

— Симптом чего?

— Резкие перепады настроения. Могут быть приметой.

— Чего?

— Ну, пока рано говорить. Деменции. Хотя вы отлично справились с тестом на память. Почти идеально.

— Я справился идеально.

— Давайте каждый останется при своем мнении.

— Тогда что вы предлагаете?

— Возможно, имеет смысл сделать МРТ.

— Мозга?

— Поискать признаки органических повреждений. Я не говорю, что они обязательно есть, но всегда предполагаю худший сценарий, чтобы исключить его первым делом.

— Какой-то у вас несколько истеричный подход.

— Вы специально используете слово «истеричный», чтобы мне им ткнуть?

— Чтобы вам ткнуть?

— Слово «истеричный».

— Это я понял, но как я мог вас ткнуть?

— Полагаю, вы знаете, от какого слова оно произошло. Вы производите впечатление образованного человека.

— От слова «матка», — говорю я.

— И потому вы издеваетесь, да?

— Нет.

— Быть женщиной — не значит иметь определенный набор органов.

— Я вовсе не это имел…

— Позвольте задать вам вопрос: по-вашему, если урожденная женщина вынуждена по медицинским причинам пойти на радикальную гистерэктомию — это значит, что она уже не женщина?

— Нет, сказать так было бы жестоко.

— Но это было бы правдой, так?

— Нет. Конечно, нет.

— Значит, вы признаете, что матка еще не делает женщину женщиной?

— Да.

— Что и требовалось доказать.

— Не уверен, что понимаю, что сейчас произошло, — говорю я.

— Думаю, нам лучше прекратить наши сеансы. Прямо сейчас.

— Но прошло только десять минут.

— У вас осталось еще сорок, можете оставаться, но я не буду с вами разговаривать. Думать за вас — не моя работа. И чтобы вы стали воук — тоже не моя работа. Пробудиться вы должны сами.

— Погодите-ка, но ведь это и есть ваша работа, нет? Это буквально и есть ваша работа.

— Работа не воук, в лес не убежит, — говорит она.

Оставшиеся сорок минут я решаю посидеть в тишине. Психотерапия — это не для меня, но я не дам доктору Малгодаун победить.

Глава 23

Я блуждаю по улицам Нью-Йорка, едва узнавая город, который много лет называл домом. Этот когда-то живой, беспорядочный, разбитый, больной, грязный, творческий мегаполис, наполненный мечтателями и мошенниками, сумасшедшими и шлюхами, теперь превратился в парк для туристов, в недоступную, жадную Мекку для богатеев и провинциалов. Неизбывная театральность города испорчена до неузнаваемости, теперь это раздувшийся зловонный труп, одетый в блестки, годный лишь на то, чтобы загребать деньги. Давайте станцуем для деревенщины из Канзаса. Давайте притворимся, что душа еще существует. Давайте притворимся, что мы не мертвецы, развлекающие мертвецов.

Теперь всё вокруг — деньги. Они — единственное, что мы понимаем. Жители центральных штатов подсчитывают кассовые сборы за выходные. Когда я был молод, фильм, пьеса, книга или — Господи, можно ли быть настолько молодым? — картина могли изменить мир. Буквально. Изменить чертов мир. Но не теперь. Теперь мы втираем очки и несем пургу. Актеры надевают трико и делают вид, что летают, чтобы развлечь умственно отсталые массы. Если нам предлагают артхаусный фильм, то он поставляется в комплекте с каким-нибудь «трезвым» натурализмом и двадцатипятилетним режиссером-мажором, или, возможно, это какой-нибудь сюрреалистичный бред, порожденный инфантильной фантазией Чарли Кауфмана…

В меня врезается курьер на велосипеде, и я отлетаю на лавку фалафеля, курьер обзывает меня мудаком и едет дальше. Я встаю, отряхиваюсь.

…или того парня, который снял фильм с Джейком Джиллибрандом об ой-боюсь-страшном человеке в костюме кролика.

О, куда же сегодня подевались все Инго? Где Инго, когда он так остро нужен, чтобы спасти нас от самих себя? Инго, который предвидел будущее, понимал каким-то чутьем, что фальшь проникнет в нашу жизнь и мало-помалу, шаг за шагом, незаметно вытеснит все настоящее. Что фальшь придет уничтожить нас. Он знал, что наш мир эволюционирует и в конце концов бизнес, правительство и оппортунисты присвоят починку человеческих эмоций — эту жизненно важную функцию искусства, — чтобы держать в узде, ограничивать и порочить человеческий дух. И теперь я своей небрежностью и, возможно, своими амбициями уничтожил последнюю великую надежду цивилизации — невиданную работу того, кто находился одновременно и внутри, и за пределами той пародии, которую мы все сегодня называем популярной культурой, того, кто — благодаря своим тяготам, отчужденности и, может быть, расе — смог показать нам нас извне нас: де Токвиль нашего коллективного бессознательного. То, о чем писал Юнг, давно освоили корпорации. Да, мы все сегодня видим один и тот же сон, но это потому, что все мы смотрим «Анатомию страсти». Бога ради, мы все живем в «Шондаленде». Теперь нам снятся «Тайд» и «Бьюик». Мы мечтаем стать Брэдом Питтом или Анджелиной Джоли. Шрам из «Короля льва» — вот наше тайное «я», и вместо того, чтобы изо всех сил пытаться включить хотя бы эту бледную анимационную тьму в наше существо, мы пытаемся ее искоренить, потому что «Дисней» научил, что Шрам — это зло и его нужно уничтожить. Но в этой пустоши, где мы блуждаем, где постоянно испытывается наша вера, где манна небесная кажется абсурдом, где норма существования — это вечная борьба за статус, где для большинства единственная надежда обрести славу — это объявить себя жертвой, я не теряю надежды. Если бы мы только могли сказать «нет» — нет играм, в которые нас насильно втянули, нет устремлениям, которые нам велели иметь, нет мечтам, которые нам велели мечтать, — тогда, быть может, мы смогли бы найти друг друга в простоте и правде, пока не поздно!

Уже поздно.

Сейчас каждая секунда моей жизни — ошибка. Каждая секунда — перерождение в кошмар. Каждая секунда — сама по себе, отдельный мир, отдельная жизнь, и что будет дальше — скрыто, а что было до — исчезло. Прямо сейчас в моем теле новая болячка, или на стене в гостиной новая трещина, или эту комнату нужно покрасить, или у меня нет идей, или я слишком мало знаю, чтобы создать хоть что-то ценное. Где-то в мире голод, или миллион жертв этнической чистки, или вышедший из-под контроля пожар в горах, или мой грызущий, разъедающий гнев, или глупые жадные люди, или смертельно больной ребенок, или нога бездомного раздувается от гангрены, как черный воздушный шар. «Куда ушло мое время?» — спрашиваю я. Вот о чем я гадаю посреди этого кошмара. Куда ушло всё мое время? И мне еще более стыдно за то, что я так одержим своими мелкими проблемами. Своей психотической депрессией.

И тут, как по команде, я начинаю слышать голоса.

Приглушенные и далекие, они говорят о «Слэмми». Говорят мне, как там вкусно. Умоляют отправиться туда поесть. Боюсь, что схожу с ума. Мне стало страшно выходить из квартиры. Одна за другой перегорают лампочки, но я не покупаю новые, просто меняю их местами так, чтобы рабочая лампочка всегда висела над кроватью, где я теперь и провожу все свое время, как Пруст. Когда перегорает последняя, перемещаюсь на заднее крыльцо, которое упирается в многоквартирный дом. Свет из соседского окна — единственный достаточно яркий источник, чтобы можно было читать. Голос «Слэмми» становится громче:

«Как что-то может состоять на сто процентов из говядины и в то же время на сто процентов из любви? „Слэмми“. Посчитайте сами».

Я встревожен. Творится что-то ужасное, какая-то душевная болезнь или нервное расстройство. Голос женский. Разве голос в голове может быть другого пола? Надо бы позвонить другу-шизофренику Минди Милкману. Он должен знать. Возможно, этот голос считает себя мужским, хотя мне кажется женским. Не мне решать, какого пола голоса у меня в голове. Мне надо сесть и послушать для разнообразия.

«Когда вы обедаете в „Слэмми“, то счастливая не еда, а вы сами».

Полагаю, это лукавая отсылка к рекламе «Хэппи-мил» в «Макдоналдсе». Хотя не уверен.

В дверь стучит Сид Филдс, домовладелец, требует оплату. Но у меня ее нет. Притворяюсь, что меня нет дома, но эта уловка не будет спасать меня вечно.

Соседнее здание так близко, что я мог бы, если бы было желание, кулаком разбить окно живущей там женщины. Частенько думаю, что стоит, хотя и не могу понять, откуда во мне это желание. Вместо этого подглядываю в ее квартиру прямо с крыльца. Я не специально; просто окно слишком близко, а хозяйка иногда ходит почти без одежды. Я понимаю, что недопустимо тайком (или даже не тайком) поглядывать за женщиной, и не занимаюсь этим на постоянной основе, но иногда это случается просто по причине малого расстояния.

«„Слэмми“. На одной волне с Нью-Йорком».

Эту фразу женский голос произносит снова и снова, с разным тоном и ударениями. Сложно сконцентрироваться на чем-то другом. Я беспокоюсь за свой рассудок.

«Мы надкусываем Большое Яблоко. Придите и надкусите нас. „Слэмми“. Мы здесь, чтобы вы были сыты.

Мы надкусываем Большое Яблоко. Придите и надкусите нас. „Слэмми“. Мы здесь, чтобы вы были сыты.

Мы надкусываем Большое Яблоко. Придите и надкусите нас. „Слэмми“. Мы здесь, чтобы вы были сыты.

Мы надкусываем…»

Внезапно голос — слава богу! — замолкает. Снова могу вздохнуть спокойно. Затем соседка появляется у окна и выглядывает, и я ныряю за кресло и тайком наблюдаю за ней. На ней только футболка и трусики. На футболке рисунок — антропоморфный молоток. Он кажется таким знакомым, этот улыбчивый молоток. Почему? Почему он…

О господи, это же маскот «Слэмми». У нее на футболке маскот «Слэмми». Какого черта происходит? Она слышит мое оханье, замечает меня и открывает окно.

— Эй ты, в сумраке! — весело окликает она.

— Да? — говорю я из-за кресла.

— Подглядываешь?

— Я… прибираюсь.

— В темноте.

— Да.

— Выйди на свет, чтобы лучше было видно, а?

Я выхожу. Почему-то меня будоражит, что мной помыкает эта красавица в трусиках.

— Как тебя зовут? — спрашивает она.

Ее голос кажется таким знакомым. Бывшая любовница? Кассирша в любимой аптеке?

— Предпочитаю, чтобы меня звали Б. Чтобы не выпячивать свою маскул…

— Слушай, Б. Меня зовут Марджори. Марджори Морнингстар.

— Как тот фильм с…

— Никогда не видела. Скажи, Б., тебе нравится жить в этом пафосном доме?

Мне нравится, что она не дает мне закончить фра…

— Мне недавно повезло с работой, — говорит она. — Делаю озвучку для региональной сети фастфуда, которую купил международный конгломерат, и теперь они планируют открыть рестораны по всей стране и быть в центре внимания.

— Погоди, ты про «Слэмми»?

— Слышал о нашем скромном предприятии, Б.?

— Да!

Я не спятил! Это она! Это ее голос!

— В общем, подумываю переехать в место поприятнее и вот интересуюсь твоим домом.

— Тут дорого. На самом деле я уже не могу оплачивать аренду.

Она смотрит в сторону, некоторое время кивает, словно в раздумьях. Незаметно бросаю взгляд на ее промежность. Я так хочу туда. Почему женская промежность в своей ипостаси с трусиками выглядит столь великолепно?

— Скажи, Б., может, дурацкая мысль, но давай поменяемся?

— Я не…

— Как «Принц и нищий» или типа того, только с квартирами. Из грязи в князи? Дошло? Кто не хочет быть князем? Я нынче в «грязи», а ты в князьях.

— Неплохо, — признаю я.

Возможно, я в нее влюблен.

— Если будем меняться квартирами стандартным способом, то оплата аренды подскочит на порядки, — говорит она.

Хочу ей сказать, что «на порядки» — это преувеличение, но… я ее люблю.

— Но… просто дослушай, если мы обменяемся тайно, перенесем все вещи через окно, сохраним имена в договорах, то плата останется прежней.

— Не знаю, — говорю я.

— Я плачу восемьсот пятьдесят долларов, Б.

— Ого.

— Вот именно.

— Эм-м…

— И за этот месяц я уже заплатила.

— Эм-м.

— Ты мне ничего не должен. Это мой тебе подарок.

— Эм-м.

— Если ты за свою еще не заплатил, мне все равно. Я при деньгах. Скоро благодаря «Слэмми» буду в них купаться.

— У тебя дома работают лампочки? Спрашиваю просто потому, что…

— Пять штук. Пять светильников, пять рабочих лампочек. Еще три запасных в шкафу на кухне, если понадобятся, — говорит она.

— Можно взглянуть?

— Конечно.

Она отходит в сторону, я забираюсь в окно. Здесь пахнет уютом и женщиной, и мне это нравится. Квартира небольшая. Но и я всего один, а то и меньше, так что… Много ли места надо одному человеку? Джон Фанте семь лет прожил в телефонной будке в районе Бункер-Хилл в Лос-Анджелесе, о чем написал трогательный рассказ «Чтобы продолжить проживание, пожалуйста, внесите еще пять центов, Бандини». Я не Фанте, даже не близко. И не Данте, и не Хайме Эскаланте. Я всего лишь маленький человек скромных достижений — возможно, Том Конти. Оглядываюсь: одна комната, маленький санузел кажется еще меньше из-за того, что стены и потолок обиты звукоизоляционной пеной десятисантиметровой толщины. Даже зеркало обито, что очень мне нравится.

— Тут я записываюсь, — говорит она.

— Можно оставить звукоизоляцию?

— Конечно.

Причин я не объясняю, но, сказать по правде, я страдаю от кишечного расстройства, и это ужасно неловко.

А здесь можно жить, думаю я. И, честно говоря, есть что-то эротичное в том, чтобы обменяться жизнями с этой миловидной актрисой озвучки. Возможно, подобное ухудшение жилищных условий увеличит мои шансы на интрижку с ней в будущем. Не могу точно сказать, флиртует ли она со мной, но, кажется, флиртует, а я обычно замечаю такое в последнюю очередь, так что… Как часто лишь спустя годы я узнавал о том, что какая-нибудь женщина отчаянно пыталась затащить меня в постель, а сам я был «вообще без понятия», как говорят сегодня дети.

— Я согласен, — говорю я.

Может, она подмигивает. Это происходит слишком быстро, поэтому не уверен. Я подмигиваю (в ответ?). Она смотрит на меня с подозрительным прищуром, совсем как Спэнки из серии комедий «Наша банда», и у нее это выходит очень сексуально.

Весь следующий день мы карабкаемся из окна в окно, перенося вещи. Многое я вынужден оставить в ее новой квартире, потому что в ее старой — которая теперь моя — просто не хватает места. Но я забираю свою библиотеку — пять тысяч книг, — без которой не могу. И погребальные урны. Как следствие, моя кровать — калифорнийская односпальная — не влезает. Вместо нее сооружаю себе «спальное кресло» с помощью системы из кожаных ремней и амортизирующих тросов, чтобы не выпасть ночью. Это все временно, говорю я себе, только пока вновь не встану на ноги и не вернусь в кровать.

Но, похоже, встать на ноги не выходит. И лампочки в новой квартире перегорают одна за одной. Затем и три запаски. Воцаряется тьма.

Глава 24

Итак, спустя три месяца жизни в крошечной темной квартире я начинаю верить, что у меня галлюцинации. Она выглядит так, словно ее под завязку набили черной шерстью. Я прячусь по углам от обезьян и иголок. Я решаю, что всему есть предел. Заставляю себя выйти. Коридор наполнен черной шерстью. Выбираюсь из здания, ловлю набитое черной шерстью такси и еду сквозь набитый черной шерстью Нью-Йорк на сеанс к новому психотерапевту. Ее я заметил в списке технических консультантов в титрах «Игр разума» — фильма Ронсона Ховарда, что я начал считать гениальным (уже далеко не первый!), о парне, который «сходит с ума», затем учится любить, выигрывает крупную премию (не помню какую, может, «Оскар»?) и держит речь перед публикой, где среди прочих по какой-то непонятной причине находится Дженнифер Коннелли в старческом гриме. Этот момент я плохо понял, возможно, потому что выходил в туалет. Я прикинул и пришел к выводу, что в тот же день она собиралась участвовать в театральной постановке, но не хотела пропустить речь мужа, поэтому нанесла грим заранее. Технический консультант / терапевт (она дала актеру Рассу Кроу ныне знаменитый совет: «Побольше моргай как сумасшедший») выслушивает мою историю и тут же предлагает курс кетаминовой терапии. Она рекомендует совмещать ее с аяуасковой терапией, а ту — с гипнотерапией. Эта комбинация, говорит она, не только поможет мне с депрессией, но и, возможно, пробудит воспоминания о фильме Инго, которые, как она полагает, и могут быть корнем моих бед. Все это кажется мне разумным — вероятно, потому, что у меня появилась зависимость от «Перкоцета» (обнаруженного в аптечке у Закадровой Девушки), а еще по некоторым уважительным причинам я и сам вроде как «сошел с ума». Теперь, ретроспективно, мне кажется, что это, как выражаются сегодня дети, была «подстава». Мне кажется, со стороны психотерапевта совершенно непрофессионально подставлять наркозависимого в депрессии, но тем не менее соглашаюсь принять участие в ее телешоу «Доктор (не) в себе!», ведь я понимаю, что всем надо на что-то жить. В общем, я звоню психиатру, гипнотерапевту и шаману. И так совпало, что все готовы принять меня в один день, поэтому очень удачно, что их кабинеты находятся в одном здании в Мидтауне.

Прием у психиатра, доктора Мадди Кабира, в одиннадцать. Сперва он спрашивает, какая, по моему мнению, доза кетамина мне поможет (я отвечаю, что для начала где-то стакан), затем тут же начинает забрасывать вопросами вроде «Что делаете после сеанса?», «Вам нравится ходить по магазинам?» и «Любите тусоваться?». Уже через пару секунд лечение кетамином дает результат. Оказывается, депрессия может быть связана с моей неспособностью запустить в производство свой новый кинопроект. До того как кетамин подействовал, я даже не помнил об этом проекте, а теперь он во всей красе проигрывается у меня в голове так, словно я его уже закончил. Это история о мужчине, который однажды утром просыпается и обнаруживает, что все доказательства его существования стерты. Этакая темная фантазия, по-моему, очень круто. Вроде как антиутопия, но с очень крутым сюжетным твистом. И, в общем, у него нет денег, а без номера соцстрахования он не может устроиться на работу, поэтому ему, просто чтобы выжить, приходится воровать. Однажды он пытается обворовать старушку и случайно убивает ее, забивая ножом насмерть. Но он хороший человек, а к жестокому и бессмысленному акту насилия его просто подтолкнуло отчаяние. И, в общем, его реально мучает совесть, он решает сдаться, но полиция не может его арестовать из-за какой-то лазейки в законодательстве, не позволяющей арестовать человека, которого официально не существует, поэтому он обращается в Верховный Суд и перед плачущими судьями толкает пылкую речь о том, что никто не заслуживает быть «никем» и что не дать ему заплатить за свои преступления — несправедливо, потому что каждый заслуживает права раскаяться за убийство старушки или наоборот. Фильм называется «В списках не значился», и вообще-то это метафора современного мира, где мы сейчас живем, того, как нас разъединяют технологии, и того, что все мы винтики в жестокой машине, которую называем цивилизацией без кавычек, хотя надо бы с кавычками. И о крупном бизнесе. Сказать, что это пороховая бочка, — ничего не сказать. Один продюсер даже признался, что лишится работы, если профинансирует мой фильм. Неплохо для пороховой бочки, а?

Из кабинета психиатра на третьем этаже я перемещаюсь в кабинет шамана на пятом. Я все еще под кетамином, судя по тому, что у меня на руках слишком много пальцев и на пальцах тоже слишком много пальцев. Плюс я понимаю, что без ума влюблен в доктора Кабира, психиатра, — это почти наверняка результат простого переноса, хотя на прощание он подарил мне медальон со своим фото. Не хочу преувеличивать, но, похоже, я ему тоже нравлюсь. Почти уверен, что во время сеанса был момент, когда мы оба пили кетамин и хихикали. Позже надо будет осмыслить свои чувства.

Секретарша шамана одета в халат медсестры, украшенный милыми маленькими мультяшными галлюцинациями в спокойных пастельных тонах. Что за снисхождение. Относятся к нам как к детям, думаю я. У нас тут серьезное взрослое исследование подсознания. Затем действительно замечаю в приемной несколько детей. Впрочем, может, дело в кетамине, потому что ростом они со взрослых, а трое — в цилиндрах и с моноклями.

Вместе с двумя гигантскими детьми меня проводят в Потельню А. Нас приветствует шаман — доктор Акларадо — и просит присесть, затем подходит к каждому и спрашивает, чего мы сегодня надеемся достичь. Сначала отвечает один из детей: «Надеюсь познать свою истинную природу». Алкарадо пожимает плечами: он не впечатлен. Второй большой ребенок, кажется, в панике. Очевидно, он собирался ответить то же самое, но теперь приходится срочно придумать ответ получше. «Первый пацан сказал глупость, — начинает он, — я просто надеюсь научиться не пропускать собственную жизнь». Акаралдо говорит: «Скука». Моя очередь. Из-за кетамина соски мигрируют в центр грудной клетки, и это не так уж неприятно, как можно подумать. Я смотрю в его монокли (когда он успел снять их с детей?) и говорю: «Слушай, Акалрадо, тебя все равно не существует, так что отъебись!» Это блеф, но, полагаю, он сработал, потому что в комнату врывается духовой оркестр, играет «Гуантанамеру», с потолка сыпется конфетти, и Акарадло широко улыбается, демонстрируя крепкие коричневые зубы. Вдруг перед глазами все плывет, и я осознаю, что на глазах у меня монокли, которые мне даже не подходят. Акларадо беззастенчиво плачет, слезы текут из его теперь уже не отягощенных моноклями глаз, он называет меня своим hijo — что, как я понимаю, означает «конь». Затем вручает всем присутствующим, включая музыкантов оркестра, стаканы с аяуаской и на полную катушку включает лампы для обогрева. Вскоре я начинаю потеть. Акарладо поет, и песня в точности звучит так, словно мужчина в тяжелых ботинках топчется по оргстеклу, только с испанским акцентом. Комната вращаются, или какое там множественное число у слова «вращаться»? Я вижу, как доктор Кабир в нижнем белье рассказывает, что однажды хочет разделить со мной летний домик в Мэне. Я понимаю, что мы все — одно, сложный переплетенный гобелен, что прошлое, настоящее и будущее сосуществуют, что все хорошо, что бумажник нужно носить в переднем кармане, чтобы не украли, но это не так уж важно, потому что все мы — одно, и если карманник возьмет твой бумажник, бумажник останется у тебя, потому что карманник — это ТЫ.

Акарадол ходит кругами и спрашивает:

— Чего такой грустный?

Я отвечаю:

— Я чувствую себя карманником. Но еще козой, и флейтой, и облаком, и ногой, и содержимым коробки с кукурузными хлопьями, и каплей дождя, и молекулой бензола, и цифрой 43, и…

— Да-да, — перебивает Ла Карадо и глядит на часы, которыми я себя тоже чувствую, о чем ему и говорю. «Через час у меня следующий сеанс». Которым я себя тоже чувствую, но не говорю о том, что чувствую себя его следующим сеансом через час, потому что он выглядит очень злым. Один из огромных детей, который теперь фермер, говорит, будто осознает, что иллюзия — это иллюзия, и меня это бесит, потому что он явно пытается переплюнуть мою тему. Поэтому говорю: «Даже не понимаю, что это значит». На что он отвечает: «А значит это, дедуля, попросту вот что: когда эволюционируешь за пределы понимания, что материальный мир — это иллюзия, ты понимаешь истину, что все вокруг просто есть, ничто — не символ чего-то другого, мысли — это мысли, а горы — это горы. Я и не надеюсь, что ты поймешь, ты ведь всего лишь фермер». А я говорю, что это он фермер, а не я, ты в зеркало себя видел вообще. Затем на протяжении получаса мы деремся в слоу-мо, пока Акларалдо не окатывает нас струей из огнетушителя. Мои комбинезон и соломенная шляпа промокли насквозь, и на кончике языка уже вращается откровение, когда Акларалдо говорит: «Простите, но сеанс окончен». В спешке выволакивает нас из Потельни А. И вот уже я стою весь мокрый в коридоре медцентра и пытаюсь вспомнить, восьмой этаж выше или ниже пятого. Обращаюсь за помощью к приложению «Гугла» «Вертикальные карты» и вскоре нахожу кабинет гипнотерапевта мсье Барассини.

Небольшое сырое помещение, оформленное как театр в стиле «черного ящика». На противоположной стене висит огромное глазное яблоко из папье-маше. Нахожу свободное место в зале рядом с симпатичной азиаткой (азиатоамериканкой?). Народу довольно много, поэтому непохоже, будто я подсел к ней для того, чтобы подкатить. Но в мыслях это есть. Она очень привлекательная. Из-за короткой стрижки и челки как у Анны Мэй Вонг она выглядит властно, и я фантазирую о том, как подчиняюсь ей сексуально. Раньше я не думал о себе как о нижнем — ну, не считая тех трех коротких лет, когда был презренным живым кошельком для Мадам Золото, — но после разговора с актрисой озвучивания Марджори Морнингстар у меня в голове что-то щелкнуло, и теперь я представляю, как после шоу эта роскошная азиатская дьяволица приказывает мне просто: «Следуй за мной». Мы окажемся в ее лофте — изящная открытая планировка, столешницы из нержавеющей стали на выложенной белой плиткой кухне. Суровый, мужественный и в то же время глубоко женственный в своей мужественности лофт. Она приказывает встать на колени, затем занимается своими делами так, словно она одна, наливает себе водки, выжимает в стакан ломтик лайма. Сбрасывает одежду, пока ходит, что-то делает, попивает из стакана. Не кажется, будто она меня игнорирует; кажется, будто меня нет. Есть что-то возбуждающее в том, чтобы видеть ее одну и знать, что я не достоин даже того, чтобы меня стесняться. Она проходит мимо и чешет внутреннюю часть бедра — но это не провокация, просто зачесалось. Это не мешает мне мечтать стать ее рукой. Ах, стать ее рукой. Или бедром. Ах, стать ее бедром. Воображаю, как в конце концов она подзовет меня, развалившись в кожаном кресле в углу, в духе менспрединга. «На карачки», — скучающим голосом скажет она, когда я встану, чтобы подойти. Я опущусь на карачки и подползу к ней. Она…

Свет гаснет. Начинает играть жутковатая запись: если я не ошибаюсь, это «Гном» Мусоргского, исполненный на стеклянной гармонике. На сцену падает свет, и там в клубах дыма возникает Барассини, в белом тюрбане, во фраке, на груди — орден «За военно-медицинские заслуги». В течение нескольких минут он исполняет что-то вроде сольного придворного танца, затем останавливается и смотрит на нас.

— Добрый вечер, — говорит он с неуловимым акцентом. Может быть, смесь итальянского с тем присвистывающим наречием северной Турции.

Я тайком бросаю взгляд на мою будущую азиатскую (азиатоамериканскую?) госпожу. Она меня не замечает.

— Я мсье Барассини. Я сделаю попытку совершить для вас несколько восхитительных подвигов ментализма, гипнотизма и хеллстромизма в традиции великого Франца Полгара. Как многие из вас поняли, ум есть чрезвычайно мощный и прискорбно недоиспользуемый орган. Если вы имеете какие-либо сомнения относительно того, насколько он недоиспользован, просто спросите подростка, кто такой Дуайт Дэвид Эйзенхауэр.

Зрители хихикают. Но я не смеюсь. Моя госпожа тоже. Мне приятно. Она, разумеется, выше этой глупой шутки. Воображаю, что она с полной отдачей смеется только над по-настоящему смешными вещами: Ионеско, У. К. Филдс, фильмы Бунюэля — чьи произведения обнажают истинные ужас и безнадежность существования. О да, она бы заливалась смехом над «Подарком» Филдса или «Ангелом-истребителем» Бунюэля — с открытым ртом, обнажая идеальные зубы, идеально острые клыки, розовые, розовые, розовые внутренности ротовой полости, и смеялась бы и…

Моя госпожа поднимает руку.

— Прошу вас, мадам, если позволите, — говорит Барассини.

Он жестом просит ее выйти на сцену. Похоже, пока я воображал себе хохочущую пасть моей госпожи, он спросил, нет ли в зале добровольцев. Она почти скользит к сцене. Должен сказать, в своих фантазиях я воображал ее походку именно так. Хотя ростом она выше, чем я полагал. Гораздо выше. Офигеть как выше. Тем лучше. Барассини берет ее за руку. Внезапно я желаю ему смерти. Требуются все силы, чтобы сидеть, не выбежать на сцену и не вонзить ему в глаз свою красную перьевую ручку «Паркер Дуофолд» 1941 года, и я имею в виду его глаз, а не это несуразное папье-маше у него над головой. Это, конечно, повредило бы дорогой родиевый наконечник, но и бог с ним. Барассини начинает говорить, и я из фантазии возвращаюсь в реальность.

— Enchanté, — говорит он. — Могу я узнать ваше имя?

— Цай, — говорит она.

Перед глазами — образы молодой и роскошной Цай Чинь, которая позирует в чулках в сетку и купальнике для зрелищных черно-белых фотографий великого покойного Майкла Уорда. Ее волосы растрепаны…

— Какое красивое имя, — говорит Барассини. Это самый нелепый и неинтересный ответ на свете, Барассини, ты жалкий развратный турецко-свистящий подонок.

Затем меня осеняет. Возможно ли, что Барассини гомосексуал? Ведь он не сказать чтобы очень-то поражен прочувствованным женским мужеством госпожи Цай. Она бросает вызов бинарности. Плюет в лицо гендеру. И гендер отвечает: «Спасибо, госпожа, можно еще?»

— Сейчас я сделаю попытку прочесть твой разум, — объясняет он.

— Почему бы и нет, — говорит она.

Почему бы и нет. Какой прекрасный, беззаботный ответ. Давай, мистер Волшебник. Я в деле. У тебя нет шансов.

— Мы раньше не встречались. Это так?

— Да.

Барассини разглядывает ее. Просит посмотреть ему в глаза. Она смотрит, без колебаний и сомнений.

— Вы недавно пережили утрату?

Она кивает, не впечатленная, не невпечатленная, не не-невпечатленная. Я могу продолжать вечно. Она не поддается. Он ищет, за что зацепиться. Кто не переживал недавно утрату? Я точно переживал. Я пережил утрату труда моей жизни, своего достоинства, квартиры, девушки, работы, собаки, носа, Grund für die Existenz.

— Я вижу букву «П». Она что-нибудь для вас значит?

Она снова кивает. Он снова ищет за что зацепиться. У каждого из нас есть что-то утраченное на букву «П». Я утратил память. Я утратил кое-что на «П», слышишь, поц?

— Питер? — спрашивает он.

Она кивает. Ладно, вот это неплохо. И все же у каждого из нас есть знакомый по имени «Питер». Я знаю семнадцать Питеров, четыре из них недавно умерли, двое пропали без вести в походе, один скрывается. Возможно, если бы он назвал имя «Петроний» и угадал, я был бы впечатлен. Возможно. Но я знаю шестерых Петрониев, трое из них скончались сравнительно недавно, так что все равно.

— Вы потеряли кого-то по имени Питер?

— Да, — говорит она, но совершенно не выдает эмоций.

Господи, она прекрасна. Я бы с радостью стал ее вагинальным суппозиторием.

— Он не был ваш родственник. Он был… юн. Ребенок?

— Да.

— Вы были его учительницей, не так ли?

— Да.

— Мне так жаль, что он умер. Так юн. Так юн.

— Ему было пять. Автокатастрофа. Его родителям, конечно, тяжело.

Все это она произносит бесстрастно. Зрители не знают, как реагировать. Хочется аплодировать таланту Барассини, но не хочется аплодировать смерти Питера; дилемма. Воцаряется ужасная, глубоко неловкая тишина. Лично у меня весь этот цирк вызывает подозрение. Должно быть, она его сообщница. Иначе это просто невозможно.

— Спасибо, Цай, — присвистывает он. — Большое тебе спасибо.

Она возвращается на место, и теперь наконец-то публика аплодирует, уважительно, спокойно. Я слежу, не выдаст ли она себя. Она пробирается ко мне между рядами, стараясь не наступать людям на ноги. Проходит мимо — ее восхитительный зад так близко к моему лицу, что на секунду я не могу думать ни о чем другом. Ах, уткнуться лицом в ее зад. Затем она проходит, и я вижу на сцене мужчину постарше, которого довольно театрально вводят в состояние гипноза с помощью то ли часов, то ли маятника. Не уверен. Правда в том, что теперь я с трудом могу сконцентрироваться на сцене, мое внимание полностью приковано к Цай. Цай. Я думаю о том, что ее имя звучит как «Зая». Я синхронизировал наше дыхание — вдыхаю, когда она выдыхает. Моя цель — вдохнуть ее дыхание, втянуть Цай в себя, своими клетками поглотить ее молекулы, чтобы они меня изменили, чтобы они завладели мной. Совсем иная, но не менее эротичная игра с асфиксией, нежели та, которую мы практиковали с моей возлюбленной Эстер Мерсенари в Гарварде, где я учился. Остаток шоу Барассини я провожу, глубоко погрузившись в фантазии о Цай. Она заставляет меня ждать, игнорирует, унижает. Я сочиняю целый сюжет. Он приходит в голову в виде фантастического решения проблемы, заключающейся в том, что у меня нет ни единого шанса проникнуть в жизнь Цай: я нахожу редкую магическую вещицу в антикварной лавке. Возможно, музыкальную шкатулку или древний флакон для духов с распылителем. Я прошу его о помощи. Я не хочу и не жду, что Цай меня полюбит. На самом деле, если полюбит, она так сильно падет в моих глазах, что я больше не смогу ее уважать. Я просто хочу ей служить. Магическая сущность играет музыку или распыляет на меня волшебное облако (зависит от того, музыкальная шкатулка ли это или флакон с распылителем), и я оказываюсь лицом к лицу с Цай. Похоже, теперь я продавец в универмаге и пробиваю ее товар. Могу себя вести только как продавец, хотя прекрасно осознаю, что нахожусь в новом теле. Цай уходит, а я остаюсь продавцом до тех пор, пока Цай не начнет обслуживать кто-нибудь другой: официант, сотрудник управления автомобильного транспорта, сантехник, продавец обуви, почтальон. Как только она сталкивается с обслуживающим персоналом, я становлюсь этим человеком. Перемещаюсь из тела в тело, из жизни в жизнь, вечно служу Цай. Иногда она орет, иногда ведет себя мило, спрашивает, как прошел мой день, иногда игнорирует меня, но все встречи безличны. Пока я фантазирую, у меня встает. Встает как кол. Я стараюсь осмыслить фантазию — что она означает? — и по ходу дела просто все порчу.

На самом деле я знаю, что я ей неинтересен, как и, подозреваю, всем, кто интересен мне. Я муравей. Даже имея на руках джинна в флаконе с духами, я не способен представить себя в фантазиях моложе, красивее, умнее или богаче. И тем не менее почему-то вполне могу представить себя в еще более невозможном сценарии — в кошмаре с перемещением между телами. Мне кажется, на самом деле я жажду унижения. Это иронично или как минимум любопытно, ведь в реальной жизни как раз унижения я больше всего боюсь и его же чаще всего испытываю. И все равно несчастен. Почему?

Глава 25

После представления я отправляюсь на сеанс в кабинет мсье Барассини, лицензированного гипнотизера и гипнотерапевта. Стены приемной украшены плакатами мсье Барассини, великого менталиста/гипнотизера/хеллстромиста, с впечатляющими иллюстрациями в стиле XIX века, с которых в глаза зрителю пристально смотрит, как я предполагаю, сам Барассини в лиловом тюрбане. Плакаты не вселяют уверенности, а поскольку я все еще отхожу от аяуаски, они скорее нагоняют на меня ужас. Однако на стенах есть и несколько дипломов в рамках, один — из Гарвердского университета гипноза, я слышал, это отличное учебное заведение, хотя и не имеет никакого отношения к Гарварду. Однако Барассини мог поступить благодаря родственным связям, так что я пока не тороплюсь с выводами. Дверь в кабинет открывается, выглядывает Барассини. Без тюрбана он похож на профессора: по-отечески заботливый, анемичный, весьма солидный, частично парализованный, симпатичный, с огоньком в глазах, точнее — в глазу, в правом: вероятно, из-за операции по удалению катаракты.

— Мистер Розенберг, — говорит он.

— Да. Хотя я предпочитаю гендерно-нейтральное обращение «микс».

— Совершенно верно, — говорит он. — Вы можете войти, микс Розенберг.

Я захожу в кабинет. Заставил ли он меня зайти с помощью гипноза? Или я зашел, потому что он просто попросил? В любом случае, переступая порог, я чувствую, что теряю контроль над ситуацией. Стоит ли мне беспокоиться или это, наоборот, воодушевляет — что он, возможно, настолько хорош в своем ремесле, что я даже не замечаю, как он манипулирует мной?

Я сажусь на кушетку.

— Здесь сижу я, — говорит он.

— А, — говорю я. — Простите.

Поднимаюсь, оглядываю кабинет. Здесь больше нет мест, куда можно присесть, разве что за стол.

— Вы хотите, чтобы я сел за стол?

— Нет. Здесь тоже сижу я, хотя и не сейчас.

— Тогда где?

Он указывает на складной стул у стены.

— А.

— Лучше всего, когда клиенту не настолько комфортно, чтобы он уснул.

— Понимаю, — говорю я.

Раскладываю стул и сажусь.

— Добро пожаловать в мои офисные помещения, — говорит он. — То, что я здесь практикую, — не совсем гипноз. Я называю это «гипгноз».

— Гипноз?

— Нет. Гипгноз.

— Не слышу никакой разницы, — говорю я.

— Там еще одна буква.

— Какая буква?

— «Г».

— А.

— Нет. «Г», — поправляет он.

— Понял. И где она находится?

— А. Между «п» и «н».

— А. Понял. Типа как «гнозис», — говорю я.

— Вы сказали «гнозис» или «нозис»?

— Гнозис. Слова «нозис» не существует.

— Тогда да. Вам известно, что означает слово «гнозис»?

— Да.

— Что?

— Это какой-то экзамен? Знание. В основном в духовном смысле. Знание о Боге и о самом себе, — говорю я.

— Прекрасно, — говорит он. — Теперь расскажите, зачем вы пришли.

И — вот так просто — я чувствую сильное желание рассказать. Что за странной силой он обладает? Если уж совсем начистоту, должен признать, что при мысли о передаче ему власти над собой я почувствовал легкое волнение в паху.

— Мне нужно вспомнить фильм, настолько подробно, насколько это возможно.

— Интересно, — говорит он. — Конечно, я могу помочь. Я часто работаю с клиентами, которые пытаются восстановить воспоминания о насилии, утраченном времени или прошлых жизнях.

«Прошлых жизнях? — думаю я. — Он что, обкурился?»

— Я знаю, о чем вы думаете, — говорит он. — В конце концов, я умею читать мысли — я, как вы нас называете, телепат.

Он прав; я действительно называю таких, как он, телепатами. Еще я называю их шарлатанами.

— Или шарлатанами, — усмехаясь, говорит он. — Так вы нас тоже называете. Все это я уже слышал, микс Розенберг.

Кем бы он ни был на самом деле, он хорош.

— Слушайте, — продолжает он, — я могу вам помочь. Я введу вас в состояние гипгнотической релаксации и помогу получить доступ к воспоминаниям, которые вы считали навеки утраченными. Вам следует знать, что я работаю не только с теми, кого похищали инопланетяне, или с теми, кто хочет вспомнить свою прошлую жизнь, — я, кстати, верю и в то и в другое, — но и с полицией Нью-Йорка и несколькими другими крупными полицейскими департаментами.

— Ого. — Я впечатлен. — И каковы ваши успехи?

— Я у них занимаюсь оформлением документов, и я чертовски в этом хорош. Самое главное: чтобы все получилось, мне нужно ваше полное доверие. Возможно, у вас есть какие-то опасения насчет меня или моих методов, которые я мог бы развеять?

— Полагаю, я действительно опасаюсь, что, пока буду под гипнозом, вы внушите мне ложные воспоминания.

— Зачем мне это?

— Я не говорю, что вы обязательно так поступите. Просто отвечаю на ваш вопрос об опасениях. Это просто пришло мне в голову. Мне необходимо вспомнить фильм в деталях.

— Слушайте, — говорит он. — Я профессионал с учеными степенями. И мне не нравятся ваши обвинения.

— Что вы, никаких обвинений. Я вас не обвиняю. Просто надеялся, что вы меня успокоите.

— Знаете, кажется, у нас ничего не получится, — говорит он. — Вам лучше уйти.

— Но я не хочу уходить!

— Тогда возьмите свои слова обратно.

— Обратно?

— Возьмите обратно свои слова о том, что вы опасаетесь, будто я могу внушить вам ложные воспоминания.

— Беру свои слова обратно.

— Значит, вы не думаете, будто я способен на такое?

— Полагаю, нет.

— Хорошо. Надеюсь, теперь вам легче. — Он улыбается.

И это странно, но мне действительно легче. Я еще раз проигрываю наш разговор в голове. Срабатывают все возможные системы оповещения об опасности. Однако я чувствую себя спокойным, открытым ему и готовым.

— Начнем, пожалуй? — спрашивает он.

— Да.

— Хорошо. Отлично. Фильм, который вам нужно вспомнить, — как он называется?

— На самом деле у него нет названия. Он выше любого названия.

— Но ведь мы должны как-то называть его во время наших разговоров?

— «Веселая погода», — говорю я, хотя и сам не знаю почему.

— Хорошо. «Веселая погода». «Веселая погода» существует у вас в сознании. Целиком. В первозданном виде. Неповрежденная. Вы можете видеть ее во всех деталях, как если бы снова смотрели на экране.

— Это правда? Просто я читал, что память совсем не похожа на запись, она скорее как…

— Так, все, немедленно выметайтесь.

— Но я не хочу.

— Тогда скажите, что это правда.

— Это правда.

И теперь я действительно думаю, что это правда. Странно. Я по натуре бунтарь. Моя главная рыночная ценность как кинокритика/теоретика — подвергать сомнению, оспаривать норму, свежевать киношные клише везде, где попадутся. И все же как только Барассини заставляет меня соглашаться с идеями, которые — я точно знаю — попросту неверны, неожиданно для самого себя я ему верю. Возможно, Барассини — это отец, которого у меня никогда не было, хотя отец у меня был и, надо сказать, очень похожий на Барассини. Может быть, Барассини — отец, который был у меня всегда. О, папочка.

— Великолепно, — говорит он. — Теперь я хочу, чтобы вы смотрели мне в глаза и внимательно слушали все, что я скажу. Почувствуйте, как мои слова проникают в ваше сознание. Откройтесь моим словам. Почувствуйте, как они глубоко входят в вас, касаются вашего ума там, где никто и никогда не касался. Вы благодарны за мои слова, за ту уверенность, что они вселяют. Вам спокойно оттого, что я вас контролирую. Мои слова ласкают вас. Они владеют вами. Чувствуете?

— Да.

— Хорошо. Вы же хотите доставить моим словам удовольствие?

— Да.

— Скажите вслух.

— Я хочу доставить удовольствие вашим словам.

— И доставите. Если окунетесь в себя так глубоко, как никогда раньше. Готовы?

— Да.

— Хорошо. Скажите, что вы видите.

— Магелланова пингвина. Он водится на Фолкленд…

— Глубже.

— «Выскочка», фильм 1999 года режиссера Александра Пэйна. Это…

— Глубже.

— Мать бьет меня, потому что я канючу. Вечно канючу.

— К этому мы еще вернемся. Глубже.

— Черно-белое изображение на экране.

— Рассказывайте.

— Я не знаю. Оно кажется огромным. Темное. Оно длится вечно. Снег на экране. Помехи.

— Теперь этот фильм — ваша частичка. Как только сливки попали в кофе, их уже не разделить.

— Я не понимаю, — говорю я.

— Фильм можно пересмотреть только в том виде, в котором он внедрился в ваш разум. Это закон энтропии.

— Я просто думал, это будет типа как когда вы помогаете свидетелю преступления вспомнить номер машины.

— Если это все, чего вы хотите, то вам к Гипно Бобу. Он прекрасно вас обслужит.

— Хорошо. — Я встаю и иду к двери.

— Но я думаю, вы хотите большего.

— Нет.

— Вам нужна правда.

— Ну да, но…

— Понятно. Видимо, я в вас ошибся. Вы обойдетесь и Гипно Бобом.

— Хорошо. — Я берусь за дверную ручку. — У вас есть его адрес или я увижу по витрине?

— Позвольте, я скажу вот что: искусство привлекает нас только тем, что раскрывает самое тайное в нас самих.

— Это…

— Годар, да. Ваш герой, не так ли?

— Но как вы узнали?

— Знание. Гнозис. Этот фильм существует лишь потому, что вы его посмотрели, и лишь в том, что он открыл в вас самих. Если же хотите извлечь его из памяти целиком, придется глубоко зарыться в свое сознание. Но это не то, чего вы хотите. Гипно Боб вас вполне устроит. Я слышал, его услугами пользуется Дэвид Мэннинг из «Риджфилд Пресс».

— Но Дэвид Мэннинг — это вымышленный критик, созданный маркетологами «Сони Пикчерз», чтобы писать восторженные рецензии на их фильмы с плохими отзывами.

— Ой, правда? Я не знал.

— Но тогда откуда вы…

— Не знаю. Просто хочу сказать, что на вашем месте я бы очень тщательно выбирал тех, кого впускаю в свой мозг. Мне бы не хотелось закончить жизнь вымышленным автоматическим зомби-орудием в руках бездушной корпорации.

— Думаю, мне лучше продолжить сеансы с вами, — говорю я.

— Только если вы сами этого хотите.

— Думаю, что хочу.

— Вы сонный.

— Что? Прямо сейчас?

— Пора начинать. Это долгий процесс.

— Насколько долгий?

— Инго снимал свой фильм девяносто лет. Полагаете, его вспоминание займет меньше времени?

— Но у меня нет в запасе девяноста лет! Откуда вы знаете, сколько времени фильм занял у Инго? Я вам не говорил. Я вам и имя не говорил.

— Я запишу вам адрес Гипно Боба.

— Нет. Я готов.

— Вам хочется спать.

И правда. Одно простое предложение от мастера гипноза…

— Гипгноза, — поправляет он.

…гипгноза отправляет меня лениво кружиться по воронке вздремоченности.

Глава 26

— Вы в квартире Инго. Расскажите, что чувствуете, — говорит Барассини.

— Стул жесткий. Давит на мои ягодичные кости. Комната темная, затхлая. Я волнуюсь. Я хочу, чтобы фильм был отличным. Хочу, чтобы он изменил мою жизнь, как во время просмотра, так и впоследствии, когда я стану его воспевать. Если он ужасен, значит, я ничего не выгадал. Остался там же, где был. Даже хуже, потому что время прошло и я стал ближе к могиле. И придется говорить Инго, что мне понравилось, тогда как будет очевидно, что нет. Я плохой актер в том смысле, что не умею врать. Это мое проклятье: другие всегда точно знают, что я чувствую. Пожалуй, в каком-то смысле из-за этого я блестящий актер, если мой персонаж по сценарию испытывает те же эмоции, что и я в момент съемок. Может, я стал бы лучшим актером в истории. Даже уверен, что стал бы. Надо бы попробоваться на эту роль. Позже загляну в «Бэкстэйдж»[57]. Включается проектор. Жужжит и тарахтит, на экране появляется прямоугольник света, затем возникает покрытый царапинами черный ракорд, а потом — «китаянка». Погодите-ка, это Цай? Отмотайте назад!

Но фильм неумолимо движется вперед, кадр с «китаянкой» сменяется новым каждую двадцать четвертую долю секунды, а последовательность из 1/24-х долей секунд у меня на глазах превращается в историю. Я должен тщательно запомнить все кадры до единого. Барассини прав: каждый переживает фильм по-своему, и каждый по праву получает свое переживание. Каждый видит фильм по-разному, но если фильма не смотрел никто, то его не существует. Он как мысли мертвеца. Их нельзя прочесть, значит, их не существует. Следовательно, чтобы фильм Инго существовал, я должен его пересказать, а чтобы его пересказать, я должен пропустить его сквозь фильтр своей души.

Так что это не новеллизация. Новеллизация — ниже рангом. Как книга всегда лучше фильма (за исключением единственного приличного фильма Трюффо Tirez sur le Pianiste[58] [1960]), так и фильм всегда лучше новеллизации. Для того, что я хочу сделать, тоже должен быть какой-то термин. Как назвать одновременно интерпретацию, критику, приукрашивание, углубление? То, что не проигрывает в сравнении со зрительским опытом. В конце концов, я критик, который смотрит фильм только один раз и, по возможности, в кинотеатре со зрителями, которые заплатили за билеты. Я настаиваю на справедливой рыночной стоимости. Вот истинный зрительский опыт. Фильм — это не только образы на экране и звук из динамиков. А перевод всего этого мозгом в историю. Это социальная среда. Это год, когда ты смотрел, твой возраст, состояние брака. Это то, что случилось с тобой на пути в кинотеатр, и что ожидаешь после, и кто сидит слева и справа от тебя. Как от них пахнет. Кто сидит перед тобой. Кто пинает — или не пинает — твое кресло сзади. Это твое беспокойство из-за звонка от врача. Это то, что у тебя был секс. Или не было. Или будет. Или знание, что больше не будет никогда. Это твоя зависть: к режиссеру, к парочке, сидящей перед тобой в обнимку. Это попкорн. Арахис в шоколаде. Что тебе надо в туалет. Что кто-то ест пахучий сэндвич с тунцом. Они что, тайком его сюда протащили? Это нечестно — что жулики едят сэндвичи, а остальные терпят вонь. Это приостановка неверия. Сцена, из-за которой закатываешь глаза. Это твоя критика актерской игры. Это твои попытки вспомнить, где раньше видел этого актера. Это твои предсказания того, что случится дальше. Это твоя гордость, когда оказывается, что ты угадал. Это твое удивление, когда режиссер обманывает ожидания. Это жизнь, которую тебе дано прожить лишь однажды. Мы к ней готовимся, но она все равно нас удивляет. События фильма предопределены, но раскрываются лишь со временем, постепенно. Поэтому мы воспринимаем фильм как нечто живое, словно мы можем изменить исход. Мы кричим на актеров на экране. Мы стискиваем зубы, будто это поможет. И хоть фильм предопределен, но мир — нет. Так что фильм может меняться и в этом смысле. Может сломаться проектор. Может, на этом просмотре громко смеются. Может, в зале террорист. Все эти вероятности слоями лежат поверх фильма, в котором вероятностей нет. Поэтому текст, содержащий в себе весь этот внешний и внутренний опыт фильма, — никакая не новеллизация. Это гораздо больше. Это свидетельство, и именно так оно должно называться: свидетельство о человеческом опыте — этот пластик, этот свет, эта стрекочущая 1/24 секунды, по которым я и фильм путешествуем сквозь время: вместе, но по отдельности, два соседствующих одиночества. Первоначальное значения слово martyr («мученик») — «свидетель»; тот, кто дает показания. И это будет свидетельство. Или погодите, разве я смотрю фильмы не по семь раз? В одиночестве? В гостиной же? И разве не переворачиваю телевизор вверх ногами? Я внезапно запутался. Я не…

— Вы замолчали, — говорит Барассини.

— Да?

— Вы просто сидите на стуле и меняете выражения лица. Был момент, когда вы выглядели так, словно, возможно, учуяли запах сэндвича с тунцом.

— Ага. Вообще-то. Ага. Хм, и вы это поняли по лицу?

— Вы хороший актер.

— Фишка в том, чтобы быть в моменте.

— Слушайте, — продолжает он. — Я могу вам помочь. Но в этом состоянии вы должны говорить. Это единственный способ сделать так, чтобы после пробуждения вы не забыли о том, что нашли в своем подсознании. Все, что вы скажете, я запишу. Вы должны мне довериться.

— Полагаю, с доверием у меня проблемы.

— Вам следует знать, что я работаю не только с теми, кого похищали инопланетяне, или с теми, кто хочет вспомнить свою прошлую жизнь, — я, кстати, верю и в то и в другое, — но также я работаю с полицией Нью-Йорка и несколькими другими крупными полицейскими департаментами.

— Разве вы это уже не говорили?

— Нет.

— Хм.

Я правда впечатлен. В юности, когда учился по стипендии Фулбрайта в Кембридже, я участвовал в исследованиях экстрасенсорного восприятия под руководством великого Роберта Генри Таулесса[59]. Он установил, что у меня выдающийся и очень редкий дар отрицательного экстрасенсорного восприятия (кроме меня, был лишь один документально подтвержденный случай — в XV веке, Йоханн Гергис, фламандский мастер по починке кузнечных мехов). Когда со мной провели опыты на картах Зенера, результаты были несомненны: мои предположения оказывались неверны в 99 процентах случаев — это настолько маловероятно, что просто поразительно. Более того, мои результаты настолько впечатляли, что меня заметили в Скотланд-Ярде и несколько раз обращались за моими услугами, чтобы помочь определить, где точно можно не искать похищенных детей. Некоторое время я даже выступал на «Кембриджской кукурузной бирже»[60], где угадывал инициалы случайно выбранных зрителей.

— Среди ваших близких есть кто-то, чье имя начинается на X? — спрашивал я добровольца.

Ошибался в девяноста девяти случаях из ста. Я всегда был уверен, что в их жизни есть кто-то с именем на «X». Видел ясно как день. Когда я опрашивал очередную зрительницу, чей муж оказался губернатором Акротири и Декелии, его превосходительством Христофором Хавьером Хорхесом, эхсвайром, меня забросали помидорами и со свистом выгнали со сцены.

— Самое главное: чтобы все получилось, — говорит Барассини, — мне нужно ваше полное доверие. Возможно, у вас есть какие-то опасения насчет меня или моих методов, которые я мог бы мастерски развеять перед тем, как мы углубимся в гипноз?

— Мне не нравится то, как вы произносите слово «углубúмся».

— Какое слово?

— Углубúмся.

— А, вот как его произносят.

— Да, — говорю я.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— А теперь как?

— Углýбимся.

— Хорошо. Ну что ж, углубимся, пожалуй?

— Да. Пожалуйста!

— Скажите, что вы видите.

* * *

И вот так просто я снова смотрю фильм. Марионетка в цилиндре идет против ветра. На экране? В моем сознании? Не понимаю. Но дистанции больше нет. Как нет признаков старости пленки, царапин, грязи и нестабильной проявки. Марионетка прямо здесь. Кажется, я мог бы к ней прикоснуться, но не могу. Не могу посмотреть на свою руку. Я, в сущности, камера. Я верю, что этот гипнотический эксперимент сработает. Воодушевленный, смотрю, как разыгрывается сцена. Мимо на роликовых коньках катится маленький мальчик, и я следую за ним взглядом. Он врезается в газовый фонарный столб и падает на зад. Всё в порядке! Пока он поднимается обратно на шаткие ролики, до меня вдруг доходит, что раньше я этой сцены не видел. Каким-то образом я вижу то, что находится за пределами кадра. Пытаюсь вспомнить. Может, сцена все же была в изначальном фильме. До этого момента в фильме и в моей жизни столько всего произошло. Но я почти уверен, что в самом фильме этого не видел. Возвращаюсь к мужчине, который идет против ветра, и провожу эксперимент. Пытаюсь обойти его, увидеть слева. И у меня получается. С этого ракурса я вижу на заднем плане совсем другие декорации, тоже выкрашенные в стиле Инго. Это изображение особняков из песчаника на другой стороне Восточной 62-й улицы от церкви Пресвятой Девы Марии Мира. Я узнаю эти особняки! Смотрю вверх. Увижу ли я небо? Вижу! Черно-белое, но анимированное изображение облаков, они быстро летят и вихрятся. В небе возникает маленькая точка, вскоре вырастает. Она падает? Да. Это аморфный пузырь из оригинальной первой сцены. Он беззвучно падает на землю у моих «ног». Вытекает черная жижа. С этого ракурса я вижу, что кусок глины раскололся и внутри можно разглядеть внутренности, крошечные кости, череп. Шок вырывает меня из сцены. Гипнотизер наблюдает за мной.

— В этот раз я рассказывал? — спрашиваю я.

— Рассказывали.

— Он отличается от фильма, воспоминания о котором я помню.

— Выходит, что так.

— Очень похож, но, по ощущениям, я вижу больше, с разных углов, — говорю я.

— Да.

— Это нормально?

— Никогда раньше не сталкивался с подобной проблемой. В основном работаю над обузданием вредных привычек: курение, героин, хроническая мастикация.

— Мастурбация?

— Нет.

— Мне необходимо вспомнить фильм настолько точно, насколько это возможно. Кажется, это проблема, — говорю я.

— В мире не существует такой вещи, как объективное воспоминание о произведении искусства.

— Это должен быть именно фильм Инго. Обязан. Может, если я буду ограничивать себя, получится придерживаться изначальных ракурсов, не отвлекаться и не исследовать.

— Может, Инго хотел, чтобы вы исследовали. Ведь возможно, что он специально спрятал там все эти сцены? Чтобы вы в них затерялись?

— Не уверен, что у меня хватит духу вернуться, — говорю я. — Я боюсь затеряться.

Но я возвращаюсь. И я теряюсь.

Глава 27

Кажется, я открываю все больше деталей, которых не помню из фильма. Разумеется, я наверняка воспринимал их подсознательно. Например, на пролетающей мимо газете стоит дата «30 июня 1908 года», странно знакомая. Не могу вспомнить почему. 30 июня 1908 года. 30 июня 1908 года. Что же произошло — если произошло — в этот день? Что-то ведь должно было произойти. В конце концов, в истории не существует дней без событий. В этом я почти уверен. В 1752 году пришлось пропустить одиннадцать дней, чтобы перейти с юлианского календаря на григорианский. Можно ли считать, что в эти одиннадцать дней ничего не произошло? Надо спросить моего друга Тимми, он хронолог[61]. Внезапно я смотрю, как марионетка в цилиндре сражается с ветром, и снова поражаюсь раннему мастерству юного Инго. И тут вспоминаю: русский взрыв! 30 июня 1908 года! Ну конечно. Ответ приходит сразу же, как только я перестал искать. Это урок, который полностью противоречит библейскому стиху «ищите и обрящете». Должно быть так: «не ищите и обрящете». Возможно, для традиционного западного ума это звучит слишком по-восточному. Я знаю дату события в Подкаменной Тунгуске, потому что знаю, но еще потому, что писал диссертацию о Der Schweigende Stern («Безмолвной звезде», 1960) Метцига — несправедливо заклеванном критиками фильме, целиком снятом на Totalvision, саундтрек к которому (в английской версии, значительно превосходящей оригинал) написал невероятный Гордон Залер по технологии Totalsound. Фильм рассказывал о мультикультурной и мультигендерной группе ученых задолго до того, как подобное разнообразие вошло в западное киносознание благодаря Вачовски, но я отвлекся — в голове у меня идет фильм, и я должен запомнить каждую деталь. Нельзя отвлекаться, пока рассказываю, ведь вы не видите то, что вижу я, не так ли, доктор Барассини? Доктор Барассини?

Я слышу отдаленный разговор, но только один голос.

Барассини говорит по телефону? Не могу разобрать слов. Мне нужно сфокусироваться на фильме, но сама мысль о том, что Барассини вовлечен в процесс не так, как я, отвлекает и раздражает.

— Вы же в курсе, что я слышу ваши мысли про Барассини? — откуда-то издалека доносится голос Барассини.

— А, значит, теперь вы слушаете, — огрызаюсь я.

— Моя работа — погрузить вас в гипнотическое состояние и следить за записью, чем я и занимаюсь, — говорит он.

Он прав, но почему-то его отсутствие интереса к моим воспоминаниям задевает. И подрывает мою уверенность во всем предприятии. Ибо если Барассини не заворожен каждым моим словом, то будут ли заворожены читатели?

— Мне нужно, чтобы во время сеанса вы сохраняли тишину, — говорю я. — Если вы не можете оказать мне хоть толику уважения, я найму другого гипнотизера. Возможно, Гипно Боба или кого-нибудь из его братии.

Долгое молчание, пока сцена безмолвной бури разыгрывается дальше, и наконец я слышу отдаленное и обиженное:

— Ладно.

Теперь я снова волен сконцентрироваться на воспоминаниях о фильме Инго, а также на новооткрытой способности передвигать внутри фильма свое «тело». Хотя, когда смотрю вниз, вижу только улицу. Ни ног. Ни восхитительной небольшой выпуклости животика, о которой так мечтала Фабиан в «Криминальном чтиве». Я — камера. Но со своей волей. Если камера Ишервуда[62] «совершенно пассивная, не мыслящая — только фотографирующая», то камера Розенберга динамична, разумна и обладает своей волей. «В этом ишервудском лесу есть только один Робинберг». Это остроумно, пожалуй, использую в предисловии к своей книге. Или, может быть, в эпиграфе. Или это эпитафия? Что-то вдруг не уверен. В моих воспоминаниях о фильме нет словаря, чтобы проверить.

— На сегодня время вышло, — говорит Барассини и щелкает пальцами.

— Мне нужно еще посидеть. Прийти в себя, — говорю я.

— Вам придется уйти, — говорит Барассини. — У меня следующий клиент.

— Курильщик? Вам же это неинтересно.

— Я ко всем своим клиентам отношусь одинаково. Если так хотите знать, это человек, который не может — нет, не перестает — жевать.

— Мы оба знаем, что он вам неинтересен.

— Вам придется уйти.

И я ухожу. На улице людно и воняет. И вот он я, в самой гуще. Внутри своей собственной вонючей жизни, вот только, как учила нас Штейн, там нет никакого «там». Полагаю, под «там» она имела в виду Окленд, штат Калифорния, — пригород Фриско, как называют его местные. Ни в чем из этого я сейчас не уверен, но в данный момент просто нет сил, чтобы проверить. Поэтому просто предположу, что прав. Так или иначе, какая разница. Келлиты больше нет. Моя дочь Эсме не разговаривает со мной годами: ее мать отравила наши ранее близкие отношения. Ее имя я выбрал вовсе не в качестве оммажа рассказу Сэлинджера. Он был и остается писателем, которого я презираю. Как только чудовищная правда о женоненавистнике Сэлинджере выплыла наружу, моя бывшая жена сказала Эсме, будто я решил назвать ее в честь этого эмоционально отсталого отшельника. На деле же я выбрал это имя, потому что восхищался великим британским игроком в крикет Эсме Сесилом Уингфилдом-Стратфордом, к тому же гениальным британским писателем-историком и инструктором по тренировке ума, который, кстати, был мужчиной. Так что я дал дочери гендерно-нейтральное имя.

Словно приветственный подарок, в голову вдруг приходит мысль: моя дочь возвращается домой из школы. Ей — сколько? — одиннадцать или двенадцать. Не помню. Ей хочется побыть со мной, но я работаю — смотрю от конца к началу фильм Талфана Dysgu i gi Bach Gachu[63]. Это один из самых значительных валлийских фильмов, а это уже о многом говорит. Некоторые считают, что значительного валлийского кинематографа не существует, но они, как всегда, чертовски ошибаются. Дайфодуг, Поуис, Иван, Гвилим, Гриффид, Фардд, Гвилим (не родственник), Кадваладр, Климнеб, Дилфедмед, Придудд, Гвилим (не родственник) и Клидарфрг — вот лишь несколько важных режиссеров. И я весь день ждал возможности посмотреть шедевр Талфана от конца к началу. В свои одиннадцать моя дочь не знает на и-гимрайг[64] ни слова, так что, скорее всего, не поймет ни слова и в обратном порядке. Ей будет скучно, я знаю. А я почувствую себя виноватым в том, что ей скучно, так что не смогу как следует насладиться фильмом. Я говорю ей, что папе надо работать, и чувствую себя ужасно виноватым, особенно когда вижу выражение ее глаз — безнадежное, ищущее любви, покинутое. Все, конечно, не так. Мне просто нужно поработать. Одиннадцатилетнему ребенку не понять, как сильно личность взрослого человека зависит от работы, как без работы, скорее всего, растворишься в тумане небытия. Чтобы и далее существовать для нее, мне приходится ее игнорировать. Она смотрит в окно на дождь. Эсме…

Теперь я обнаруживаю, что иду по 62-й улице из первой сцены фильма Инго. Его точность потрясает. И хотя здесь я чувствую погоду и вес собственного тела, при прогулке по дороге я все так же невидим для окружающих. Как привилегированная личность и как мужчина, справедливо порицаемый и лишенный слова в назревающей культуре, я признаю, что не имею права жалеть себя и уж точно не имею права публично жаловаться на обстоятельства. Это приведет только к тому, что меня еще сильнее отвергнет общество, к которому мне так хочется принадлежать. Но правда в том, что я действительно чувствую себя невидимкой. А в тех редких случаях, когда меня видят, меня осуждают особенно жестоко. Может, это и значит быть человеком. Но я подозреваю, что нет, ведь я вижу людей, которые переживают радость, приключения и единение с другими. Возможно, у меня ущербный характер, раз я со всеми своими преимуществами, белым цветом кожи, мужским полом и гетеросексуальностью не способен достичь этого места под названием «радость».

Какого хрена происходит с людьми? Куда пропал вкус? Почему мы, взрослые, смотрим эту излишне серьезную молодежную научную фантастику с желтой цветокоррекцией? Почему не понимаем, как смешно выглядим?

Дома я пытаюсь читать книгу Уингфилд-Стратфорда «Реконструкция сознания: открытый путь к тренировке ума» и натыкаюсь на следующее:

«Так мы блуждаем под бесконечной бомбардировкой впечатлений из внешнего мира, ни одно из которых не оставляет нас прежними. Аромат розы, лицо старого друга, ужасный или добрый поступок, любой пейзаж, что мы видим, любой звук, что мы слышим, — все это поглощается нашим существом и меняет нас к лучшему или к худшему».

Внешний и внутренний мир. Мы вбираем в себя внешний мир, он меняет нас, и мы выдаем измененную версию. Это постоянный обмен психическими жидкостями с окружающими, и так же, как вирусы, передаются и распространяются болезни ума. Даже те люди, чей недуг характеризуется отделенностью от мира, отшельничеством, как Инго, вносят свой вклад в разносортное варево психосоциальных заболеваний. Все Инго мира заражают нас своим недоверием, своей скрытностью. Мы удивляемся, почему они с нами не общаются. Дело в нас? Нас осуждают? Потому что мы белые? Или черные, если Инго был шведской версией самого себя? Разумеется, замкнутость Инго можно объяснить травмой, которую ему нанесли люди и уж наверняка само общество в целом, ведь мы говорим об афроамериканце (или шведе), чья молодость пришлась на начало двадцатого века. А какой вред причинил я? И какой еще причиню? Хоть я и прилагаю все усилия, чтобы развиваться как человек, расширять сферу познаний, быть уважительным и добрым, приходится признать, получается у меня плохо. Несомненно, единственное, что гарантирует безопасность персонажей внутри фильма Инго, — моя невидимость, мое полное отсутствие. Возможно, фильм — единственное безопасное для меня (и если на то пошло, для любого!) место. Печально осознавать, но, если не удастся целиком новеллизировать фильм, я так и останусь единственным, кто может посещать этот мир. И хотя мир, где ты призрак, — это мир без вины, надо признать, что без вины и сожаления невозможно прожить полноценную жизнь. Живое существо не может жить, не уничтожая других живых существ. Мы должны жрать друг друга, разве нет? Так устроен мир. Я замечаю Цай: она поправляет короткую стрижку, глядя в витрину галантерейного магазина. Боже, это так на нее похоже. Уверен, я достаточно далеко, чтобы она меня не заметила. Однако в голову приходит, что Цай не заметит меня, даже если я буду сидеть у нее на коленях. Она не Леви. М-м-м, колени Цай, как говорят дети. Сидеть у нее на коленях. Быть ее коленями. Я не свожу с нее глаз и случайно наступаю на маленькую собачонку, которая визжит как совсем маленькая собачонка.

— Смотри, куда прешь! — тявкает ее хозяин.

Я извиняюсь, складывая ладони в фигуру, которая на языке жестов, несомненно, означает: «Тс-с-с! Не хочу, чтобы Цай меня заметила». Она и не замечает. Конечно же, не замечает. Каково это — быть настолько независимой? Я говорю себе, что иду за ней, чтобы проверить, не идет ли она к Барассини, чтобы узнать, не сообщники ли они. И это одновременно и правда, и оправдание. Преследовать женщину — это сталкинг, а я все-таки воук, так что знаю, что женщины живут в страхе из-за сочетания разницы в размерах между полами и культуры токсичной маскулинности и задача мужчин — вести себя вежливо и уважительно к женщинам, распознавать социальные сигналы и действовать соответственно. «Нет» значит «нет». А еще — зачем им вообще говорить «нет»? Это несправедливое бремя. Мужчины должны научиться распознавать отказ по взгляду — или по отсутствию взгляда. Жестикуляция, пожимание плечами, покашливание, урчание в животе. Такому должны учить еще в школе или, может, в обязательных летних учебных центрах для мальчиков. С этим что-то надо делать. Разумеется, в данных обстоятельствах Цай легко могла бы со мной справиться. Она молодая и высокая, у нее гибкое и мускулистое тело. От мысли о том, как со мной справится Цай, между ног возникает сексуальное волнение. Я наблюдаю за ее задницей и представляю, как она прижимает меня к земле. Садится на лицо. Я жалкое создание. Я жук, слизняк, муравей.

Она входит в бар под названием «У Мэка». Я считаю до пятидесяти семи и захожу следом. Это дешевая забегаловка, в этот час здесь тихо и спокойно. Над барной стойкой висит унылая золотая рождественская мишура. По-моему, сейчас май. Цай садится на стул и заговаривает с барменом. Очевидно, они знакомы. Они над чем-то смеются, и ее смех для меня — это сюрприз и откровение. Громче и глубже, чем я представлял. Но именно такой беззаботный, как я и думал. Я влюблен вне всякой меры. Бармен — ее парень? Он молодой, татуированный, красивый, с широкой грудью и точеной челюстью. Могу представить, что в их паре он бы доминировал и ей бы это нравилось. Я никогда не смог бы над ней доминировать, даже в фантазиях.

Я сажусь за стойку, за три стула от нее, между нами — никого. Бармен наливает ей выпить — конечно же, какой-то приличный виски. Бросает взгляд на меня.

— Сейчас подойду, приятель, — говорит он.

Он называет меня «приятелем», причем дружелюбно, не снисходительно. Я немного взволнован. Мы равные. Мы друзья. Приятель. В мыслях вспыхивает образ — мы с барменом занимаемся сексом, — который я тут же быстро и мастерски подавляю.

Бармен идет ко мне, Цай отпивает виски.

— Что будешь пить, приятель?

Теперь все по-другому. Из-за повтора слова «приятель» кажется, что это просто заученная фраза. Я чувствую себя отвергнутым и пристыженным. Он всех называет «приятелями».

— Я буду висок, — говорю я.

— Висок?

— Виски?

— Скотч, ржаной?..

Теперь ему не терпится вернуться к Цай.

— Эм-м, ржаной, — говорю я, потому что где-то слышал, что это сейчас в моде.

— Какой марки?

— Выбери сам, — говорю я и тут же чувствую, что это звучит кокетливо: так могла бы сказать ему девушка.

Он смеряет меня взглядом.

— Кажется, тебе, мужик, будет по вкусу «Краун Роял», — говорит он.

Просто потрясающе, как я за одну секунду могу почувствовать себя девочкой, а потом тут же большим мальчиком, но только что так и случилось, потому что он назвал меня «мужчиной», и оттого я странным образом чувствую себя девочкой. Я горд. И унижен. Я хочу ему понравиться. Я мог бы стать его приятелем; я мог бы стать его девочкой. Мы могли бы быть приятелями, которые иногда спят друг с другом.

— Звучит неплохо, — говорю я.

Он поворачивается к полкам за бутылкой. Я бросаю взгляд на Цай.

— О, привет, — говорю я.

Она впервые смотрит на меня. По отсутствующему выражению на ее лице очевидно, что ей не в первый раз говорит «О, привет» мужчина в баре. Ее лицо непроницаемо. Я ужасно ее люблю.

— Извини, что отвлекаю, — говорю я, — но я видел тебя на сцене во время выступления Барассини.

Она кивает.

— Вообще-то я сидел рядом с тобой в зале. Так что… привет.

Я хихикаю. Я жалок. Хочется спрятаться под обивкой своего стула.

— Привет, — говорит она безо всякой интонации и отворачивается к выпивке, к бармену, что-то тихо ему говорит. Не могу расслышать. Он ухмыляется. Она ухмыляется.

Сейчас или никогда. Я делаю глубокий вдох.

— Это было потрясающе, — говорю я. — Он так много знал о твоей жизни. И мне очень жаль насчет твоего ученика… Питер, верно? Должно быть, это так…

— Я соврала, — говорит она.

— В каком смысле?

Она пожимает плечами.

— Все, что я там сказала, было выдумкой.

— Хм. Значит, ты с гипнотизером заодно?

— Нет. Просто хотела повалять дурака. Не знаю ни одного человека с именем на «П». Ни одного мертвого ребенка. Я даже не учительница. Ненавижу детей.

Господи, есть ли в мире хоть кто-нибудь настолько совершенный? Даже не думает извиняться, в то время как я из кожи вон лезу, чтобы доказать миру, как сильно люблю собственную дочь, которую ненавижу, причем по уважительной причине. У моей дочери единственная цель — унижать меня публично. В ее возрасте я был по-настоящему амбициозен, мечтал чего-то достичь, преодолеть трудности, обрести любовь, но Грейс — ее ведь Грейс зовут? — ничего этого не жаждет. Она живет, чтобы делать мне больно. В каком-то смысле она сродни аутоиммунной болезни: явилась из моих чресл и теперь существует, чтобы нападать на меня.

Она меня стыдится. Нет сомнений, она бы предпочла другого отца — с квадратной челюстью, такого, с которым хотелось бы пофлиртовать ее маленьким болтливым подружкам. Отца в стиле «твой папа такой милый». Не эксцентрика. Например, бармена. Возможно, нет ничего более странного, чем когда тебя ненавидит тот, кто наполовину ты. При дальнейшем размышлении, возможно, нет ничего удивительного в том, что плод моих чресл испытывает ко мне те же чувства, какие я и сам к себе испытываю. Канадский режиссер Дэвид Кроненбауэр снял фильм под названием «Выводы». В нем негативным импульсам людей даруется собственная жизнь. Быть может, так и выглядит реальность отцовства. Хотел бы я, чтобы она смотрела на меня так, как сам на себя я смотреть не способен, — с добротой, — но это невозможно: у нее мои гены и гены моей бывшей жены, чьи гены тоже меня ненавидят.

Цай допивает виски, говорит «спокойной ночи» и целует бармена на прощание. Целует в щеку, но прижимается к ней губами довольно долго. Я допиваю до дна свой чудовищный ржаной виски, кладу на стойку десять долларов, благодарю бармена, считаю до пятидесяти семи и выхожу за ней.

Глава 28

На улице я бешено вращаю головой, пытаясь ее отыскать. Вот она! Идет на север. Ну конечно: лучшее направление.

Я тоже иду на север. Но север уже не так хорош, когда туда иду я.

Где-то через пятнадцать минут она заходит в многоквартирный дом. Я считаю до пятидесяти четырех, затем читаю имена на домофоне. Три фамилии с инициалом «Ц». Я исключаю О’Нила и Пенни, останавливаюсь на Янь. Цай Янь. Или, наверное, Янь Цай. Я кое-что знаю о китайской культуре, в том числе то, что сначала у них идет фамилия.

Вернувшись домой, ищу значения имени «Янь». Их много, но я отбираю лучшие и решаю, что это — судьба.

Строгий.

Серьезный.

Непреклонный.

Невероятно жестокий.

Узкий.

Я ищу Цай Янь в фейсбуке и нахожу целую кучу мужчин и женщин, но не ее. Неужели, переживаю я, она, возможно, Цай О’Нил или Цай Пенни? Проверяю и их. И здесь ничего. Она загадка. Затем мне приходит в голову, что если она выдумала все, что сказала у Барассини, то, может быть, и насчет имени тоже соврала. Мысль об этом отправляет меня в штопор бессонной ночи, пока я безопасно пристегнут к спальному креслу. В два часа я высвобождаю руку, чтобы залезть на привычные сайты: «Зашибись», «Библиопарад», «Обезьянье мясо», «Скут», «Кактамего», «Нимбус», «Гелиотропное лето», «Войны конкурсов красоты», «Нога Ринальдо». Наконец заглядываю в блог Грейс; похоже, ее новый пост обо мне:

Ненавижу мужчин. Ненавижу мужчин. Ненавижу своего отца. Что они (он, тон!!! Господи боже!) дали миру? Вот что: войну, жестокость, изнасилования, угнетения, убийства, алчность. Хоть что-то хорошее и приличное в этом мире произошло от этой аберрантной хромосомы? И чертова трагедия в том, что эти чудовища привлекают меня физически. Рильке (еще один мужик! Почему не Лу Андреас-Саломе??) однажды предположил, будто чудовища — это замаскированные принцессы, которые ждут, что мы поймем их и тем самым освободим. Что ж, не пойти бы Рильке на хер, указывает он тут женщинам (как и все мужчины), что это их работа — понимать мужчин, утешать их. Я увольняюсь. Больше это не моя работа. Сдаю пропуск компании. Теперь моя новая работа — раз из-за жестокого обращения отца я лишилась уверенности для стремления к удовлетворительной и должным образом вознаграждающей деятельности — говорить правду патриархату. Свою правду. Слышишь, Pater familias? Ты бы растил меня иначе, если бы я была мальчиком? Ни секунды в этом не сомневаюсь. По-твоему, у женщин для мужчин нет никакой ценности, не считая физической привлекательности? А мы с тобой когда-нибудь обменивались идеями? У нас хоть раз был разговор, когда ты не подчинял меня своим менсплейнингом? Полный Sororium Obsequious[65]! Может, тебе стоит почитать Ребекку Солнит, хотя ты ни хрена не сможешь раскрыться для сдвига парадигмы, который призывает тебя к ответу, который исходит от женщины, который разоблачает твои привилегии, цис-гет-бел-стар-муж. У тебя уже были все возможности. И теперь самое время сесть и послушать — или уйти. Ты больше нерелевантен.

Я захожу в комменты и набираю ответ:

Думаешь, у меня были все возможности? Тогда почему вся моя карьера — это бесконечные борьба и унижения? Подпись — Аноним.

Она отвечает:

Быть белым мужчиной и при этом так часто и так феерически лажать — это невероятный талант. Хорошо известно, что посредственные белые мужчины, даже несмотря на неудачи, двигаются по карьерной лестнице вверх, а талантливые женщины, цветные, ЛГБТКИАПП и люди с особенностями развития (цветное подмножество) вынуждены отчаянно сражаться, чтобы заслужить место под солнцем. В итоге миром правят и портят его худшие из белых мужчин. И что ценного они привнесли?

Я отвечаю:

Физику. Подпись — Аноним.

Она отвечает:

Во-первых, заткнись. Во-вторых, нет. Индус Кананда первым описал атомизм еще в шестом веке до нашей эры. Ибн аль-Хайсам из Басры открыл оптику в десятом веке. Насир ад-Дин Туси в тринадцатом веке создал точные таблицы движения планет. В-третьих, Эйнштейн создал ядерное оружие, которое скоро уничтожит мир. Вот тебе и белые физики.

Я: Нет, не создавал. И Эйнштейн был евреем. Подпись — Аноним.

Она: Евреи белые.

Я: Скажи это арийцам. Подпись — Аноним.

Она: Арийцы — это индоиранцы.

Я: Ничего подобного… Даже в «Википедии» сказано, что арийцы… ой. Подпись — Аноним.

Она: Ха!

Этот бой остался за Грейс.

В 5:00 я снова напротив дома Цай (каким бы ни было на самом деле ее несомненно прекрасное имя [в Китае — фамилия]!), после того как всю ночь провел пристегнутым к креслу для сна, но при этом, не сомкнув глаз, читал статьи об индоиранской миграции для будущих прений с Грейс. Через дорогу от дома Цай (?) круглосуточная прачечная — подарок судьбы, если только она не решит отнести туда грязное белье, пока я там прячусь. Внутри никого, и первые пять клиентов появляются только в шесть утра — один за другим: домохозяйка, повар, автомеханик, яхтсмен и барристер. В 6:30 Цай (?) выходит из дома с сумкой через плечо и шагает на север. Может ли быть так, что она всегда идет только на север? Я думаю об этом, затем отбрасываю предположение как нелогичное. Поскольку уже светло, прежде чем пойти следом, я считаю до семидесяти четырех. Считаю, впрочем, очень быстро, потому что боюсь потерять ее из виду. Замечаю как раз в момент, когда она сворачивает налево. Запад. Ну конечно: север и запад. Я тороплюсь к перекрестку, но она исчезла. В этом квартале есть начальная школа! Возможно, она не врала, когда врала, что работает учительницей начальных классов, а врала, что врала, что врала. Я захожу в школу и иду к стойке регистратуры.

— У меня посылка для Цай Янь, — говорю я.

— Для Янь Цай?

— Как скажете.

— Можете оставить здесь, я передам.

Этот момент я не продумал. Хочу развернуться и убежать. Вместо этого открываю дипломат в надежде найти там что-нибудь подходящее. Яблоко, которое я украл из вазы для фруктов в приемной у Барассини, и копия моей монографии о прогрессе саунд-дизайна в связи с сионизмом 20-х, озаглавленной «Слушай, Израиль». Я собирался передать монографию своему другу Элкину (ранее Окки), потому что он говорил, что, возможно, получится показать ее редактору еврейского киножурнала «Синемазаль-тоф», где он сегодня ремонтирует смеситель. Шмендрику Акерману придется подождать. Я отдаю монографию секретарю.

Она берет ее, читает название, качает головой (нацистка!) и бросает в ящик с надписью «Входящие». Я вспоминаю раненых солдат из сериала M*A*S*H — который, кстати говоря, был жалким подражанием одноименному фильму Боберта Олтмена — и тороплюсь к выходу.

Что я наделал? Что я наделал? Я оставил монографию, и на ней мое имя. Я оставил монографию! Конечно, это блестящая вещь, которая, я полагаю, вносит большой вклад в дегеттоизацию еврейского саунд-дизайна, но при этом с таким же успехом я мог бы оставить визитную карточку с надписью «Ваш сталкер».

Спустя три дня на электронный ящик моего сайта Les Film Tibetain des Morts[66] приходит письмо:

Почему вы оставили для меня монографию? Кто вы? Ваши мысли о еврейском саунд-дизайне банальные и устаревшие. Более того, Израиль — страна апартеида.

Она вообще поняла, что я — тот самый мужчина из бара? Просит рассказать о себе побольше? Или просто хочет знать, кто оставил ей монографию? Не знаю, но ее интонация возбуждает. Авторитарная, требовательная. Оскорбительная. И чтобы сыграть свою роль, я должен откликнуться, и откликнуться с уважительной аккуратностью. Она требует ответов — и я должен их предоставить. Поскольку я не уверен, какой именно вопрос она задает, отвечаю на оба:

Я киноисторик/-теоретик/-критик/-режиссер Б. Розенбергер Розенберг. Иногда представляюсь как Б. Розенберг или Б. Руби Розенберг. Я никогда не пользуюсь своим христианским именем [я выбрал этот термин, чтобы она поняла, что я не еврей], потому что не хочу пользоваться преимуществами (или страдать от неудобств!), которые может дать гендер при восприятии моего творчества. Мы незнакомы, но мельком встречались в баре «У Мэка». Мы мило поболтали. И мне пришло в голову, что, возможно, вас заинтересует еврейский саунд-дизайн, поэтому приятно знать, что действительно так в действительности и есть. Возможно, мы могли бы встретиться и обсудить недостатки, которые вы нашли в моей работе. Я всегда стремлюсь к тому, чтобы стать лучше.

Я нажал «отправить» раньше, чем подумал. Ох. Я написал «действительно» и «в действительности» в третьем с конца предложении.

Ответ приходит быстро:

Из вашего письма неясно, мужчина вы или женщина.

Неужели она не помнит наш разговор в «У Мэка»? Или это она так заигрывает? Или проверяет мою решимость в вопросе о неразглашении гендера? Мне кажется, возможно, что она играет со мной. Безусловно, я стараюсь, чтобы в Сети не было ни одного моего фото, но на лекциях и выступлениях я не могу контролировать этот вопрос. Если кто-то пожелает найти мое фото, то преуспеет. Если будет искать, и искать, и искать. Если вбить в гугл «Б. Розенбергер Розенберг», мою фотографию можно найти на семьдесят шестой странице поиска. Еще мне говорили, что мои тексты по своей природе определенно мужские. И все же я чувствую потребность прямо ответить на вопрос. Но, перечитав письмо, я вижу, что вопросов она не задавала. Она констатирует факт и ничего не спрашивает. Возможно, в этом весь смысл. Если я отвечу так, словно это вопрос, то продемонстрирую небрежное отношение к ее письму. Я отвечаю:

Ясно.

Я доволен, надеюсь, будет довольна и она. Компьютер издает звук входящего письма:

И все? Я задала простой вопрос.

Я хочу ответить, что нет, вообще-то никакого вопроса не было. Если вы промотаете нашу переписку, то увидите, что ничего не спрашивали. Но не пишу об этом. В наших отношения для меня нехарактерна педантичность. Я отвечаю просто и раскаянно:

Простите я мужчина.

Жму «отправить» и тут же в ужасе осознаю, что не поставил точку после «простите». О господи, для чего я раскрылся? Она отвечает через пару секунд:

А. Теперь я тебя вспомнила.

Я пишу:

Упс! Забыл поставить точку после «простите», я не извиняюсь за то, что я мужчина!

Больше никаких писем. Я смотрю на ее последнее сообщение. Смотрю на «упс!». Я никогда не говорю «упс». Я никогда не пишу «упс». С тем же успехом мог бы подписать письмо «обнимаю и целую». Это жалко. Это по-девчачьи. Я унижен. Я пишу и переписываю новый имейл, призванный поменять ее отношение ко мне, может быть, даже изменить динамику нашего общения в мою пользу, изменить расстановку сил. Достаю из бумажника записку с отзывом, который теоретик кино Лаура Малви написала о моей монографии «Фаллоцентризм в кино: посеем семя перемен, отказавшись сеять мужское семя перемен». Перечитываю и замечаю, что в тексте Малви называет меня «она», так что, пожалуй, сейчас это мне не поможет. А может, это как раз то, что нужно. Я три дня переписываю письмо, но так и не отправляю его. Наконец получаю письмо от нее:

Ей-богу. У тебя вообще хребет есть?

Если ей нужен хребет, я его покажу. Покажу весь хребет и ни позвонком больше или меньше. Так что пишу ей, что в этот четверг в 21:00 буду сидеть в баре «Юлиус и Этель» (не родственники!) и, если хочет, она может ко мне присоединиться. Она не отвечает, да я и не жду ответа. Показываю ей столько хребта, сколько нужно.

Вдруг вспоминается мясной дождь в Кентукки в 1876-м. Не знаю, почему именно сейчас, но, честно говоря, он всегда находится на поверхности моего сознания. Разумеется, истории известно несколько мясных и кровавых дождей, и я как исследователь криптометеорологии читал обо всех. Ценность МДК для научной литературы в том, что ученые из Гарварда сохранили и исследовали множество образцов упавшего с неба мяса и установили, что это было или мясо лошади, или мясо человеческих младенцев. Погода всегда меня восхищала. «Метеорология и культура» была моей второй специальностью, а еще я побывал президентом нашего хора свистунов а капелла под названием «Вей-хей, дуй в паруса»[67]. Но почему я постоянно мысленно возвращаюсь к мясному дождю? Во-первых, он напоминает мне об Инго. Не помню почему. Мир, заключаю я, странное место, и нам его не понять.

Теперь по дороге на встречу (надеюсь!) с Цай в голове снова и снова играет песня:

За годом год

Пройдет наш век

Как летний дождь

Как зимний снег

Цветы цветут

Растут и дети

За годом год

Летит как ветер

Тебя и родных

Постигнет рок

Коль мясо с небес —

Делай пирог

За годом год

Погугли, серьезно.

— народная баллада

Глава 29

Я захожу в «Юлиус и Этель». Ровно в девять. Вот мой хребет во всей красе, и это я сейчас не о своем рудиментарном хвосте. Окидываю бар взглядом. Цай нет. Есть два свободных места. Одно я занимаю сам, на второе кладу пальто. Когда кто-то входит в бар, не оборачиваюсь. Для этого приходится собрать всю волю в кулак. Заказываю чистый ржаной «Краун Роял». Мне не нравится, но если Цай увидит, как я пью свой любимый сильно разбавленный «Кейп-коддер», то, боюсь, она неправильно поймет.

— Это для меня? — говорит она, положив руку на накрытый стул.

— Да! — говорю я, убираю пальто и по какой-то причине кладу себе на колени вместо того, чтобы повесить на спинку стула. По какой-то причине? По очевидной.

Она садится, и бармен возникает раньше, чем она успевает поднять взгляд.

— Двадцатилетний «Миктерс», чистый, — говорит она.

Он улыбается, кивает и исчезает под барной стойкой. Она поворачивается ко мне.

— Итак, ты проследил за мной до дома, а потом на следующее утро — до работы. Это точное описание твоей шпионской деятельности?

Я киваю. Бармен возвращается с ее напитком, и, похоже, это какой-то виски или как минимум что-то цвета виски.

— Зачем? — спрашивает она.

Я знаю, что обязан ответить.

— Ты мне нравилась. Ты мне нравишься.

— Думаешь, это нормально — преследовать женщин?

— Знаю, что ненормально.

— И тем не менее.

— Прости. У меня сейчас в жизни полно проблем. Я потерял работу и квартиру. Я потерял важный художественный и исторический документ. Я потерял свою девушку, Келлиту Смит, которая была афроамериканкой. Я потерял смысл жизни. Я гордый обладатель зияющей дыры в душе.

— И еще ты бородатый.

— Ага. Я могу сбрить.

— Ты меня совершенно не привлекаешь, — говорит она.

— Я бы удивился, если бы привлекал.

— Ты старый, — говорит она.

— Да.

— И даже если бы не был старым, могу представить тебя моложе. Так что даже тогда — нет.

— Я понимаю.

— И потом еще эта твоя особенность характера, — говорит она, неопределенно взмахнув рукой.

Это больно.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Ты причудливое сочетание холуя и пустозвона.

Я делаю глоток, чтобы взять себя в руки.

— Ты когда-нибудь слышала о мясном дожде в Кентукки в 1876 году?

— «Ты когда-нибудь слышала о мясном душе в Кентукки в 1876 году?» — передразнивает она женоподобным голосом.

Я смотрю на свой стакан. Понятия не имею, как продолжать разговор после такого.

— Почему ты согласилась встретиться? — спрашиваю я наконец.

— Я видела, что ты смотришь на меня там, у гипнотизера. Думаешь, я идиотка? Я знала, что ты шел за мной к «Мэку». Я видела тебя в прачечной. Господи, режим «стелс» — это вообще не твое.

— А. Хорошо.

— Ты не первый жалкий мужчина, одержимый мной. Только сегодня я видела примерно одиннадцать жалких мужчин, которые смотрели на меня и делали вид, что не смотрят. Если тебе интересно, это не так уж сложно заметить.

— Ты с каждым из нас выпиваешь?

— Нет. В том-то и дело. Тебя я ненавижу. Тех других я просто вроде как не замечаю. Но ты другой. Тебя я прям презираю. Мурашки по коже, стоит только о тебе вспомнить, не говоря уже о том, чтобы увидеть. Мне нравится думать о твоих страданиях и еще нравится думать, что я их умножаю. И для меня очевидно, что ты согласишься на все, что бы я ни предложила.

Я ничего не отвечаю. Не смотрю на нее. Не знаю, что делать.

— Так ведь?

— Так, — говорю я.

И затем, к моему великому унижению, я начинаю плакать. Не знаю почему, но навзрыд. С носа свисают сопли.

— Твою мать, — говорит она, надевает пальто и уходит.

Бармен оставляет счет. Ее шот виски стоит 145 долларов. Я думаю о Цай по дороге домой. Делаю крюк в тридцать кварталов, чтобы пройти мимо ее дома. Я смотрю на свет в окнах ее квартиры. Смогу ли увидеть ее хоть на секунду? Я сбит с толку. Мне так повезло, что она желает мне страданий. Мне так повезло, что я не из тех бессчетных мужчин, чьи страдания ей неинтересны. Член натягивает штаны. Я прихожу домой и проверяю, нет ли от нее писем. Ничего. Поэтому я сам ей пишу. Я унижаюсь, рассказывая о своей фантазии насчет распылителя с джинном, который превращает меня в обслугу, куда бы она ни шла. Отправляю письмо. Меня вот-вот вырвет.

Меня рвет.

Через два дня я получаю письмо:

Вау.

Затем ничего.

Затем сегодня, спустя два дня после «вау»:

Тут от меня недалеко (ты ведь помнишь, где я живу, да?) есть магазин «Купи и сэкономь». Я захожу туда более-менее регулярно, потому что он круглосуточный. Еще у них есть доставка, а иногда, в холод или дождь, я заказываю. Они повесили на витрину табличку, что ищут курьера. Устройся к ним. Полагаю, тебе придется сбрить свою поганую бороденку.

* * *

Бороду я отрастил, чтобы скрыть родимое пятно от ключицы до верхней губы. Люди пялились на него или старались не пялиться во время разговора / проходя мимо на улице. На бороду тоже и пялятся, и стараются не пялиться, но я знал, что эту проблему могу решить в любой момент, просто сбрив ее. Однако избавиться от родимого пятна нельзя. Чем дольше тянешь с их удалением, тем меньше вероятность, что результат будет удовлетворительным. Мои родители решили, что мне лучше жить с пятном, раз отец тоже жил (у него — над правым глазом), и ничего. Такие у них были аргументы, а я их любил и их аргументы тоже любил. Когда я вырос и понял уровень остракизма из-за пятна, решил, что если просить родителей его удалить, то отец обидится и отречется от меня. Мне было стыдно отращивать бороду, зная, что отец не имел возможности скрыть пятно с помощью бороды на лбу, а челки на это не хватало. У них с матерью прошел короткий период, когда они ссорились и отец проводил вечера в «Грибах» — небольшом баре в Грейт-Неке, где экспериментировал с «расческой для начесов», прикрывая лоб длинной прядью сбоку и закрепляя за противоположным ухом заколкой. Но так он был похож на Бобби Риггза с банданой из волос, что совершенно не помогало знакомиться с местными женщинами, и в итоге он, поджав хвост, вернулся к матери.

В любом случае пятна у меня после пересадки кожи больше нет, и я не думал, что предал отца, потому что это случилось по здоровью и вообще пока я лежал в коме. Как учит дао: никто не виноват. Заново я отрастил бороду по привычке и от лени, и еще потому, что мне нравится сосать ус и чувствовать вкус вчерашнего дня.

Теперь я ее сбрил.

Родимое пятно отросло обратно. Я проверил: интернет-доктор утверждает, что это невозможно.

На очередном еженедельном сеансе, увидев меня, Барассини говорит «ого». Наши с ним сеансы, как всегда в эти дни, относительно бесполезны. Со времен первых двух встреч мы топчемся на месте. Под его чарами я все же вспоминаю образ судна с человеческим лицом — буксира, что плывет по волнам и голосом бывалого моряка поет счастливую песню морей:

14 января 1952 года

Вдруг возникло лицо у меня, парохода.

Теперь крутятся вечно зрачки в окнах рубки,

А в улыбке с буйками прорезались зубки.

Пусть боцман-дружище рад со мной петь,

Я несчастный урод и хочу умереть.

Но плыву, хохочу шлю водный салют,

И девчонки меня очень милым зовут.

Молю небеса спасти от метаморфозы,

О пропаже лица и душевном некрозе.

Я даже не уверен, что это песня из фильма Инго. Она может быть откуда угодно или вообще ниоткуда, а поразмыслив, прихожу к выводу, что не очень-то она счастливая. У меня есть кое-какие сомнения относительно душевного здоровья буксира, который ставит забвение выше сознания. Возможно, Инго специально изобразил буксир именно так — если, конечно, буксир из фильма Инго, — чтобы исследовать идею чужого лица и, вероятно, увязать с мифологией ирокезов. Без более подробных воспоминаний о фильме внятную теорию сформулировать не получается. И хотя Барассини настаивает, что эта песня из фильма и у нас прогресс, я не уверен. Это может быть вытесненное воспоминание о какой-нибудь детской телепередаче. Еще Барассини настаивает, что песня, очевидно, счастливая, потому что буксир подмигивает и улыбается. Я начинаю сомневаться в уме Барассини.

Прогулка до «Купи и сэкономь» — опыт одновременно чужеродный и привычный. Ветер обдувает нижнюю часть лица и шею. Это бодрит. Это приятно. И, конечно же, снова пялятся люди. Неустанно. Каждый прохожий. Менеджер в «Купи и сохрани» тоже старается не поднимать взгляд, пока просматривает мое резюме. Я думаю, это может сыграть мне на руку. Вдруг он почувствует себя виноватым. Может выйти как угодно.

— У вас не очень много опыта в сфере услуг, — говорит он.

— Я занимался телефонными продажами в университете. В Гарварде.

— В школе гипноза?

— Нет, то Гарверд.

Он поднимает взгляд, чтобы задать вопрос, но тут же снова опускает обратно в резюме; водит пальцем по строчкам, притворяясь, что читает.

— Почему вы хотите у нас работать? — спрашивает он.

Потому что мне приказали. Потому что я увлекся отчаянной фантазией одинокого старого неудачника с родимым пятном. Потому что хочу, чтобы мной владели так же, как раньше мной владел фильм, который я теперь не могу вспомнить. Потому что хочу того, что, как недвусмысленно намекает мне вселенная, возможно лишь при этих ужасающих условиях. Потому что Цай совершенна.

— Мне нужна работа, — говорю я и добавляю: — А у вас хорошее место.

Он кивает.

Я пишу Цай:

Получил работу. Начинаю завтра, ночная смена.

Она не отвечает.

Я сижу в темноте и думаю о том, как до такого докатился. Почти нет сомнений в том, что индустрией заправляет клика (я никогда не использую это слово необдуманно) киноведов. Если хочешь добиться успеха, стать одной из шестеренок этой системы, то лучше не критикуй их публично; тебя уничтожат. Однажды я имел наглость раскритиковать Ричарда Ропера за то, что он выдал «Свежий Помидор» фильму «Помни», который назвал «гениальным исследованием того, как память определяет нас всех». На самом деле, конечно, никакое это не исследование, а скорее сборник устаревших трюков, который дефицитом идей и псевдонуарной (скука) манерностью демонстрирует, что и сам Кристофер Нолан, и его прихлебатель Ричард Ропер — эмоционально незрелые интеллектуальные банкроты. То, что этот «фильм» вообще заметили и тем более хвалили взахлеб, всего лишь очередное доказательство (как будто их и без того мало!) коррупции в сообществе критиков. Память, если уделить ей хотя бы секунду размышлений, представляется самой сложной областью исследований, доступной человеческому животному. А этот глупый экзерсис по своему неизбывному простодушию стоит почти на одном уровне с «Вечным сиянием чистого разума». Если бы Кауфман на самом деле прочел стихотворение Поупа — а я читал его много раз (в дипломной работе я яростно критикую Поупа за его возмутительную мизогинию), — он бы знал, что выбрал для своей дутой научно-фантастической безделушки самое неудачное название из всех возможных. В своем исследовании кино и памяти «Вы же наверняка помните» («Рутабага Пресс», 1998) я легко затыкаю за пояс эти два (да и вообще все) фильма о памяти. Там я провожу над собой эксперимент — пытаюсь вспомнить насколько возможно точно фильм («Любимая»), который видел лишь раз. Сверхъестественная точность пересказа связана не столько с моей почти эйдетической памятью (настоящая эйдетическая память — это миф!), но скорее с тем, как я смотрю кино. Я по-настоящему внимательный зритель — возможно, единственный по-настоящему внимательный зритель в мире. И далее книга разбирает мой метод просмотра и выступает чем-то вроде учебного пособия для киноведов, которые надеются добиться успеха, подобного моему. Возможно, мое несколько едкое презрение к бесчестью, вульгарности, непристойности и претенциозности в фильмах вызвано именно этим: я подхожу к просмотру со всей серьезностью. В конце концов, это придорожное уродство — эти билборды «Уоллдрага» и «Бирма-шейв»[68], что выдают себя за фильмы, — занимает мою ценную черепную недвижимость, и меня это возмущает. Я этого не стану терпеть. Не могу. И не буду! Поэтому меня сделали парией. Я бы не стал заходить далеко и утверждать, что у этой клики еврейские корни. Я не знаю, и мне нет дела до того, еврей Ропер или нет. Подобные этнические ярлыки для меня не имеют значения, но я подозреваю, что да. Что он еврей. Я подозреваю, что он вполне может быть евреем.

1:00, моя первая смена на новой работе. Звонит телефон, отвечает Дарнелл (начальник ночной смены). Несколько раз говорит «угу», затем «пока» и кладет трубку. Я мою пол в туалете («Только для персонала!»).

— Доставка, — говорит Дарнелл.

Я прислоняю швабру к стене, беру сумку и смотрю на адрес. Это Цай. Сердце бешено бьется.

И вот я прохожу квартал до дома Цай, жму на звонок. Ответа нет. Я знаю, что она знает, что я должен прийти, поэтому полагаю, что заставлять меня ждать — это часть игры, и еще больше возбуждаюсь. Я рад, что на мне рабочий фартук: весь грязный и с нарисованным гусем, который говорит «Рад служить!». Проходит пять минут, и я думаю, не стоит ли позвонить еще раз. Может, не расслышала. Может, у нее включен телевизор или играет музыка. Может, она в ванной. Я не жму на звонок. Еще через шесть минут она меня впускает. В доме есть лифт, я еду на пятый этаж и ищу квартиру 5D. Звоню в дверь. Она открывает в халате. Не в сексуальном. В махровом, нестираном. Таком охренительно сексуальном. Я мечтаю стать пятном на халате рядом с ее вагиной.

— Сколько с меня? — спрашивает она.

Я смотрю на чек, хотя помню его наизусть. Даже плата за ее покупки — это волшебство. $17,58. $17,58. $17,58.

— 17 долларов 58 центов, — говорю я.

Она закрывает дверь, через минуту возвращается и протягивает двадцатидолларовую купюру. Я отсчитываю сдачу, она ждет. Затем протягивает доллар, благодарит и закрывает дверь.

Вниз я спускаюсь по лестнице, чтобы подрочить в подъезде. Никогда раньше не дрочил в подъезде. Ну, один раз дрочил, и это плохо кончилось. Я дал зарок больше никогда не дрочить в подъездах, особенно в эпоху токсичной маскулинности. Но ничего не могу с собой поделать. Когда кончаю, накатывает такое чувство стыда, какого я никогда не испытывал. Это великолепный кошмар. Дрочу еще раз.

Глава 30

Барассини быстро вводит меня в гипноз. Теперь это происходит просто по щелчку эмоционального тумблера — буквального тумблера, который он вмонтировал мне в основание шеи, под воротник, с прямым подключением, как рассказывает Барассини, к центру мозга, или нейрохабу, как он его называет. Барассини объяснил, что видел нечто подобное в серии «Черного зеркала», и оказывается, эта штука реально работает. По ощущениям — как будто прощупывают зубной нерв, но лишь на секунду, и я сразу становлюсь более восприимчивым. Мне нравится, потому что это эффективно и надежно: сеанс длится всего час, а так мы можем сразу приступать к делу. Так что я сперва кричу, потом расслабляюсь.

— Расскажи мне о фильме, — говорит он.

— Я все еще почти ничего не помню, — говорю я. — Как обычно.

— Ну, тогда просто начинай говорить. Выдумывай. Посмотрим, что получится.

Похоже, не одного меня раздражает полное отсутствие результатов.

— Не думаю, что это поможет мне вспомнить настоящий фильм, хозяин, — говорю я.

Не знаю, почему назвал его «хозяином». Насколько помню, он ничего такого не требовал и даже не предлагал.

— Слушай, прошлого не существует. Мы же оба с этим согласны?

— Да, — говорю я и в этот раз не называю его «хозяином». Мне ужасно неловко. Это как назвать учительницу «мамой».

— И мы согласны, что оно существует лишь в виде мыслей — другими словами, прошлое существует только у нас в голове, так?

— Наверное.

— Ну а где еще-то? Ты мне покажи, где еще! — орет он.

— Больше нигде. Вы правы.

— Тогда, если его не существует, ты сам решаешь, какое оно, раз уж его не существует.

— Ну, в смысле…

— Да?

— У людей же бывают общие воспоминания.

— А бывают ли? Ты с братом одинаково помнишь свою семью?

— Не совсем. Но наши воспоминания определенно в чем-то схожи, а это означает, что есть некая объективная правда, которую мы оба помним.

— То есть хочешь сказать, что черпать воспоминания из памяти, а не из воображения, нас вынуждают обязательства перед другими людьми?

— Пожалуй… хозяин?

Я ему противен. Я думал, если назову его «хозяином», это поможет.

— Но в случае с этим твоим фильмом никто не разделяет с тобой воспоминания. N’est-ce pas?

— Oui.

— Следовательно, ты никому не обязан быть точным.

— Я обязан — гениальности этого фильма. Этот фильм меня изменил. Теперь мне кажется, что я изменился обратно или, может, во что-то третье, хуже второго, а может, даже хуже первого, которое, возможно, совсем никакое не первое, ведь откуда нам вообще знать, что такое первое? Волне вероятно, перед тем первым у меня была еще целая куча другого…

— Ты что, сейчас сказал «волне вероятно»?

— Нет. Ведь пока растем, мы постоянно меняемся. Полагаю, в детстве я был счастлив, чист и свободен. Я не уверен. Может быть, это ностальгия поднимает свою уродливую голову. Но я знаю вот что: фильм Инго произвел во мне перемену, принес покой и ясность, и я снова хочу их обрести. Хочу вернуть утраченное. Мне необходимо вспомнить максимально точно. Хочу вновь увидеть фильм перед своим мысленным взором так же, как Кастор Коллинз увидел Бога во время паломничества в Вену.

— А о нем ты откуда знаешь? — спрашивает Барассини, сузив глаза, как мост Верразано[69].

— О ком?

— О Касторе Коллинзе.

— Любой школьник о нем знает. И школьница. А что?

Какое-то время — возможно, час — Барассини молчит. Я читаю журнал со стойки.

— Хорошо, — наконец говорит он. — Я извлеку из тебя настоящий фильм. У меня проснулось второе дыхание. Мы попробуем одну опасную и непроверенную технику. Ученые проводили исследования, но на данном этапе только на мышах, зараженных сифилисом. Результаты многообещающие; мыши вспомнили вытесненные травмы детства. Ну, те, кто не покончил с собой.

— Погоди, что?

— Вот что мы сделаем: это будет похоже на археологические раскопки. Мы откопаем в твоем разуме керамические осколки, фрагмент за фрагментом, затем обмахнем каждый из них, удалим постороннюю грязь — все, что не имеет отношения к фильму, — и склеим в единое целое. Это будет болезненный, изнуряющий процесс, с серьезным риском как для твоей, так и для моей психики, но мы победим.

— То есть когда вы говорите, что это опасно…

— В основном для тебя, да. Очень.

— Насколько?

— Ты погрузишься очень глубоко, мой друг.

— Понимаю. Что ж…

— Ты хочешь вернуть фильм или нет?

— Больше всего на свете, но…

— Это единственный способ.

— Хорошо, — говорю я. — Но если это единственный способ, то чем мы тогда занимались на предыдущих…

— Прошлое — вымысел. Разве не этому я тебя учил?

— Эм-м. Я…

— Отлично! Тогда начнем!

— Но мыши покончили с собой?

— Некоторые. Некоторые всего лишь ударились в алкоголизм. Возможно, дело в сифилисе. Но ты ведь не зараженная сифилисом мышь, ты человек, да?

— Да, — говорю я. — Если выбирать из двух.

* * *

Я опустошаю металлические лотки в салат-баре. Дарнелл говорит, что пора, потому что ломти канталупы побледнели и пожухли. Потом я нарежу новую. Помогает скоротать время. Между двумя и тремя ночи здесь очень тихо. Дарнелл с кем-то переписывается, улыбается в телефон, а я думаю о Барассини, о том, как он оживился при упоминании Кастора Коллинза. Все это довольно странно. Дверь открывается, мы оба поднимаем взгляд, Дарнелл тянется за бейсбольной битой. В ночную смену иначе нельзя. Никому в ночном продуктовом не нужны сюрпризы. В этот раз сюрприз приятный; это Цай.

— Привет, — говорит Дарнелл.

— Привет, — отвечает она, мило улыбаясь. — Я надеялась купить сэндвич.

— Конечно. Б.! Сделай девушке сэндвич.

Я киваю и иду к стойке.

— Привет, — говорю я. — Чем могу помочь?

— Индейка и сыр на французской булочке.

— Хорошо.

— Немного майонеза и горчицы. Желтой. Эм-м, помидор, латук, лук.

— Не хотите к этому коулслоу, картофельный салат или пакетик чипсов?

Она бросает в ответ «чипсы» по пути в переднюю часть магазина, к полке со сладостями. Там же за кассой сидит Дарнелл.

— Не могу выбрать, — говорит она. — Какие ваши любимые сладости?

— Люблю иногда съесть добрую плитку «Кит-Ката», — говорит Дарнелл.

Она кладет «Кит-Кат» на кассу.

Я делаю сэндвич, но смотрю на Цай. Отсюда видно лишь ее задницу, обтянутую, подумать только, черными легинсами. Она облокачивается на стойку кассы и выставляет задницу в мою сторону.

— Я постоянно тебя тут встречаю и ни разу не представилась, — говорит она Дарнеллу. — Это невежливо. Я Цай.

— Дарнелл, — говорит Дарнелл. — Здорово.

— Мне нравится твое имя, — говорит она. — Дарнелл.

— Спасибо. Твое имя тоже ништяк. Типа как «3-а-я»?

— Цэ-а-й. Цай.

— А, клево. Прям как у азиатов, типа?

Господи, думаю я. Азиатов? Она же его сейчас на части пор…

— Ага, — говорит она. — Мои бабушка с дедушкой были из Китая.

— Клево. Клево. Очень клево. Китай. Это где-то в океане, да?

Что это вообще значит?

Пауза, и затем ни с того ни с сего Дарнелл спрашивает, курит ли она травку. Цай говорит, что курит.

— Хочешь? — спрашивает он.

— Угу.

— Йоу, Б., приглядывай тут, — говорит Дарнелл, хватает рюкзак и ведет Цай в кладовую. Я слышу, как открывается задняя дверь, и предполагаю, что они вышли в переулок. Сэндвич готов, завернут и упакован вместе с отдельно завернутым маринованным огурцом, тремя салфетками и пакетиком картофельных чипсов. Приношу на кассу и жду примерно семнадцать минут или около того. Задняя дверь открывается, и они возвращаются в магазин. Цай хихикает над чем-то, что сказал Дарнелл.

— Йоу, Б., — зовет меня Дарнелл. — Пробей ее покупки с моей скидкой.

— Ой, спасибо, Дарнелл! — щебечет Цай. — Ты такой милый.

Я пробиваю ее покупки со скидкой Дарнелла.

— 5 долларов 50 центов, пожалуйста, — говорю я.

Цай протягивает мне десятидолларовуто купюру, но смотрит на Дарнелла, который склонился над лотками с горячим и руками ест макароны с сыром.

— Было классно, — говорит она. — Спасибо.

— В любое время, Цай из Китая, — отвечает он с набитым макаронами ртом.

Бисер перед свиньями.

— О господи, ты такой обаяшка! — говорит она Дарнеллу. Я протягиваю сдачу. Она берет пакет. — Спокойной ночи! — говорит Дарнеллу и исчезает за дверью.

— Черт, — говорит Дарнелл. — А она горяча! Я б нафаршировал эту уточку по-пекински. Сечешь, о чем я, братан?

Я секу, о чем он. И выхожу в туалет для персонала, чтобы подрочить. Подозреваю, как только закончу, Дарнелл зайдет сюда с той же целью. Помогает скоротать время в эти тихие ночи. Я всегда предпочитаю дрочить первым.

Глава 31

— Сейчас ночь, — начинает Барассини.

И внезапно наступает ночь. Но это всё — просто ночь, без Земли и без неба. Я словно бы завис в пустоте. Ощущения жуткие. Я вспоминаю о бедных мышах.

— Не бойся, — говорит он. — Ты едешь.

И я действительно еду. Я за рулем в ночи. Ни на чем. Еду в никуда. Из ниоткуда.

— Ты едешь в ночи по пустой дороге, — продолжает он, его голос доносится сквозь радиопомехи.

А вот и дорога.

— С обеих сторон по обочинам деревья, они пологом нависают над дорогой. Полог настолько плотный, что ты не видишь неба. Ты едешь медленно, ползешь, выискиваешь в округе признаки того, что там закапывали.

— Я не понимаю, о чем ты, — говорю я.

— Ты видишь то, что я описываю?

— Да. До жути ясно. Это пугает. Меня пугает ясностность того, что я вижу.

— Тогда хорошо.

— Я как будто смотрю фильм, но одновременно в нем. Погружен в него. Это и называется брейнио?

— Брейнио?

— Развлечение из будущего, — говорю я.

— Понятия не имею, о чем ты. Это гипнотическое внушение. Никаких развлечений из будущего не существует. Будущего не существует. Как и прошлого. Существует только сейчас. Мы это уже проходили.

— Мне неуютно.

— Сфокусируйся на задаче. Всегда фокусируйся на задаче, и страх исчезнет. Это закон Барассини.

— И что у меня за задача?

— Ты ищешь фрагменты фильма. Утраченного фильма Инго. Я визуализировал процесс поиска в осколках твоего сознания, чтобы помочь конкретизировать процесс. Есть риск затеряться там, в этой альтернативной реальности брейнио…

— Ты сказал «брейнио».

— Нет, не говорил. В любом случае есть риск «вечно ехать под улицами Бостона», как Чарли из известной песни[70], но, если будешь следовать моим указаниям, которые я называю техникой Барассини, все будет в порядке.

— Дорога вроде как похожа на ту, по которой я ехал во Флориду.

— Твой мозг использует воспоминания, чтобы создать картинку. Это хорошо, поскольку твои воспоминания о Флориде расположены близко к воспоминаниям о фильме. Это знак Барассини. Или Barassini Zeichen.

— Я его правда найду таким образом?

— Кого — его? — спрашивает голос из радио.

— Фильм Инго.

— А. Ты об этом. Да.

Внезапно голос звучит растерянно и неуверенно.

— Я что-то вижу, — говорю я.

— Рассказывай, — говорит радио.

— Куча грязи. На обочине между деревьями.

— Тормози! — кричит он. — И направь на эту кучку свои гипнофары! Быстро!

Я направляю.

— Сделал?

— Сделал что?

— Гипнофары направил?

— Направил.

— Выходи, открой багажник; там ты найдешь инвентарь для раскопок. Бери лопатку. Копай осторожно. Постарайся не повредить то, что погребено в грязи, или навсегда затеряешься здесь, как Чарли под улицами Бостона.

— Пожалуйста, перестань это повторять.

— Хорошо.

Я встаю на колени и осторожно зачерпываю полную лопатку моей «подсознательной грязи». На полотне лопатки кружится облако дымчатого прошлого. Я наблюдаю за ним и чувствую восхищение, тошноту и тревогу одновременно. Вижу квартиру в Сент-Огастине со своей кровати. Я держу у уха мобильник. К потолку поднимается сигаретный дым.

— Нашел что-нибудь? — спрашивает радио из машины, чуть приглушенное закрытой дверью.

— Может быть. Я лежу в постели с телефоном, — говорю я.

— Звучит многообещающе. Скорее всего, частичка фильма спрятана где-то здесь, среди мысленного мусора. Опиши, что видишь.

— Я разговариваю по телефону со своей девушкой. Она афроамериканка. Ты наверняка о ней слышал.

— Что именно ты говоришь?

— Что она довольно известна и ты, скорее всего…

— Нет. Что ты говоришь ей?

— Говорю, что обнаружил ранее неизвестный фильм гениального престарелого афроамериканского джентльмена. Говорю, что раньше она о нем не слышала, но это скоро изменится. Она спрашивает: «О чем фильм?» А я отвечаю: «Обо всем». Она говорит: «Можно поконкретней?» В ее голосе нетерпение. «Ну, например, сегодня смотрел сцену, где Эбботт и Костелло планируют убийство». Она говорит, что сейчас у нее нет времени на ерунду, что ей до завтра нужно выучить реплики, что она ненавидит Эбботта и Костелло, что у них очень «белое» представление о юморе. Я говорю: «Но, как я уже упоминал, этот фильм снял престарелый афроамериканский джентльмен». Она говорит параллельно со мной; описывает сцену, реплики к которой учит: «Это тяжелая сцена, — рассказывает она, — в ней меня зверски насилуют. Очень жестко». «Они Эбботт и Костелло и в то же время не Эбботт и Костелло, — говорю я ей. — Чтобы полностью понять сцену, необходимо держать в голове то, насколько они Эбботт и Костелло и в то же время не Эбботт и Костелло». «Это самая важная моя сцена, — говорит она. — От нее зависит все. Мне надо подготовиться. И поверь, мне совсем не помогает, что мой партнер по этой сцене — один из самых сексуально привлекательных мужчин из всех, кого я когда-либо встречала, ведь мне надо развить к нему ненависть…»

— Остановись, — говорит радио. — Это воспоминание больше не помогает. Возьми ту щеточку с мягкой щетиной рядом с собой и осторожно сотри его. Осторожно! Или умрешь! Есть вероятность, что под ним ты найдешь фрагмент фильма, а именно это нам и нужно.

— Когда я сотру это воспоминание, оно пропадет навсегда?

— Как дым, — говорит радио.

Я мешкаю, затем стираю воспоминание.

— Готово, — говорю я.

Мне полегчало.

— Видишь сцену с Эбботтом и Костелло? Полагаю, теперь ты ее найдешь.

Радио не ошиблось. Это воспоминание — кроличья нора. Вот она, сияющая сцена из фильма, и теперь я в ней. И хотя это миниатюрная площадка с марионетками, все выглядит очень живым.

— Рассказывай, — говорит радио.

Я карабкаюсь на холм в ночи, и это не Флорида — там, как вам, возможно, известно, холмов нет. Я где-то еще. Темно. Ой. Теперь я узнаю это место — район Лос-Фелис в Лос-Анджелесе, но это не наши дни. Никаких голливудских хипстеров. Автомобили старых моделей; 1940-е? Это Лос-Фелис времен Раймонда Чандлера. На камне с сигаретой в зубах сидит Бад Эбботт и смотрит на город. Погружен в мысли. Приближается темный кабриолет. «Кадиллак»? Кажется, да, но я не очень разбираюсь в машинах. Крыша из белого холста поднята. Машина паркуется, из нее выходит пухлый Лу Костелло. Он садится на соседний камень, но Эбботт на него даже не смотрит. Мне ясно, что они и раньше встречались здесь вот так; сам не знаю, откуда это знаю. Тишина. Ее нарушает Эбботт:

— Почему нельзя было поговорить по телефону? Бетти приготовила мясной рулет. Мой любимый. Когда вернусь, он уже остынет.

— У стен есть уши, Бад.

— Ради всего святого, Лу. Кому есть дело до наших разговоров?

— Миллионам людей, и я хочу убедиться, чтобы так и оставалось.

— Ты меня совсем запутал.

— Ну, как мы оба знаем, запутать тебя — не такая уж сложная задача.

— А это как понимать?

— Что и требовалось доказать.

— Говори проще, Лу.

— Наше господство в индустрии под угрозой.

— Господство? Ну вот опять. Почему обязательно нужно использовать все эти напыщенные…

— Хорошо, Бад, специально для тебя, максимально просто: в городе появилась еще одна команда клоунов, один здоровый, другой худой. Это как-то задевает твои нервные окончания?

— Говори проще, Лу, ради всего святого.

— На мою — нашу — территорию вторглись Мадд и Моллой. Я не позволю каким-то выскочкам украсть мою — нашу — славу, тем более вот таким вот эпигонам.

— Это как те, что в «Доме на просторе»[71]?

— То антилопы, а не эпигоны. К тому же автор песни ошибся. В Северной Америке не водятся антилопы.

— Тогда о ком ты?

— О двух комедиантах, которые похожи на нас.

— Толстый и тонкий?

— Именно. Бинго. Возьми с полочки пирожок.

— С какой полочки, Лу?

— Это, дружище, фигура речи. Мы должны остановить Мадда и Моллоя.

— В мире много места, Лу. Хватит на всех.

— Скажи это Уилеру и Вулси.

— Я не могу. Боб Вулси умер в тридцать восьмом.

— Вот именно.

— О чем ты говоришь? Я уже всю голову сломал.

— Я часто себе это воображаю.

— Что?

— Ох. Роберт Вулси должен был исчезнуть. И он исчез.

— Что ты хочешь сказать, Лу?

— Господи, Бад. Я его убил. Ради нас.

— Не говори ерунды. У Боба отказали почки. Это все знают.

— Все знают то, что им положено знать! — выкрикивает Костелло.

— Что ты хочешь сказать, Лу?

— Господи Иисусе, что ж ты за пень такой трухлявый, а. Я убил Вулси, чтобы он нам не мешал.

— Что ты хочешь сказать, Лу?

— Интересно, может, Габби Хейс захочет заменить тебя в нашем дуэте. Добавит искры в диалоги.

— Он играет помощника ковбоя, Лу. Он не простак из комедий. Не понимаю, о чем ты.

— Специально для тебя объясняю примитивным языком: у Вулси отказали почки, это правда. Но причиной было медленное отравление мышьяком.

— Кто мог отравить Боба Вулси?

— Я мог, Бад. Я мог. И отравил, как уже сказал тебе несколько раз.

— Но зачем?

— Да затем, мой усатый простофиля, что в Голливуде слишком мало места для Уилера и Вулси и Эбботта и Костелло.

— Но ведь Боб жил в западной части? Вроде в Санта-Монике. Не в Голливуде. Я уверен, когда он умирал от болезни почек, мы с Бетти ездили навестить его в Санта-Монику, не в Голливуд. А стало быть, нет никаких причин беспокоиться, что он занимает место в Голливуде.

— Да. Да, он жил в западной части. Знаешь, Бад, я не могу понять: ты такой тупой, потому что в детстве тебя часто роняли головой, или тебя роняли головой, потому что ты был настолько тупой, что люди, которые тебя роняли, а именно твои родители, не сильно переживали насчет твоей головы, ведь ты уже изначально был тупым.

— Это оскорбление слишком многословно, чтобы быть смешным, Лу.

— Тем не менее — и прошу тебя, постарайся внимательно выслушать, — если тебя устраивает твоя жизнь и ты бы хотел, чтобы она такой и оставалась, нам необходимо поговорить о Мадде и Моллое.

— О комедийном дуэте?

— Да. Мы должны их остановить.

— Зачем?

Костелло медленно и картинно закипает. Настоящее искусство.

— Хорошо, — наконец говорит он, — план такой: на следующей неделе они будут снимать свою первую двухчастевку[72]. Называться она будет «Идут два славных малых», и, судя по сценарию, она довольно хороша. Я заполучил сценарий, когда убил помощницу режиссера по сценарию и украл его из ее квартиры, которую еще и обчистил. Если этот фильм выйдет, боюсь, наша позиция самого выдающегося комического дуэта современности может оказаться под угрозой. Я предлагаю остановить Мадда и Моллоя в первый же день съемок, прежде чем они успеют нам навредить.

— Но как?

— Скажем так, я знаком с «лучшим парнем»[73] из съемочной группы.

— А кем он там работает?

— Кто?

— Лучший парень?

— Он «лучший парень».

— Я понял, что ты о нем высокого мнения, Лу, но кем он работает?

— Он «лучший парень».

— Прекрасно, а должность какая?

— Это и есть его должность.

— Какая должность?

— «Лучший парень».

— Но работает-то он кем?

Воцаряется долгая, долгая пауза, в течение которой Костелло вновь тихо и восхитительно закипает. Затем говорит:

— В любом случае он ослабит все болты на осветительной установке, чтобы в сцене в галантерейном магазине, когда Моллой хлопнет дверью, та рухнула прямо на Мадда и Моллоя и вернула нам то, что принадлежит нам по праву рождения.

— Не думаю, что твой знакомый лучший парень согласится на что-то настолько ужасное.

— Это еще почему?

— Потому что в этом нет ничего лучшего. Может, он худший парень. Как минимум безответственный.

— Меня он слушается.

— Почему, Лу?

— Потому что я хочу, чтобы Мадд и Моллой умерли.

— Но это же уб-б-б-бийство.

— Да.

— Но зачем?

Снова пауза. Снова тихое кипение Костелло.

— Бад, ты ведь в курсе, что Мадда тоже зовут Бад?

— Эй, это мое имя!

— Да, Бад.

— В смысле мое настоящее имя — Уильям Александр Эбботт. Но люди зовут меня Бад. Потому что так меня звала мама.

— Я знаю. Но, Бад, он ведь не имеет права красть твое имя.

— Ну, мое имя все еще мое, Лу. Если бы он украл мое имя, ты бы не мог называть меня Бадом, а ты только что назвал. Видишь?

— У него точно такие же усы, как у тебя.

Бад трогает свою верхнюю губу, смеется.

— Теперь ты уже просто валяешь дурака, — говорит Бад.

— Спокойной ночи, Бад.

— Спокойной ночи, Лу.

Костелло идет к машине.

— Бетти звала вас с Энн на мясной рулет!

Костелло не обращает на него внимания, садится в машину и уезжает. Эбботт закуривает еще одну сигарету, смотрит на ночной Лос-Анджелес. Я сажусь рядом с ним, меня охватывает огромная грусть.

— Что теперь? — звучит голос из радио.

Я озираюсь и понимаю, что сцена изменилась.

— Я на съемочной площадке. Вижу двух комиков, молодых, но внешне похожих на Эбботта и Костелло. Похоже, это Мадд и Моллой на площадке фильма «Идут два славных малых». Всюду суетятся члены съемочной группы. Воздух заряжен электричеством и…

— Что? Что происходит? — теперь голос исходит из ниоткуда.

— Свет погас. Я больше не вижу площадку.

— Найди ее.

— Она исчезла. Все черным-черно.

— Что ты видишь?

— Только грязь. И черноту.

— Что в норе?

Я смотрю в нору. Там еще грязь.

— Там еще грязь, — говорю я.

— Что ж, отлично. Замечательно. Умеешь ты обломать, Розенберг. В любом случае сегодня время все равно истекло… — говорит голос, и я слышу щелчок пальцев.

Глава 32

Уже на улице я испытываю облегчение — похоже, я начинаю вспоминать фильм, — и в то же время странным образом удручен тем, что меня так быстро выдернули из истории и забросили обратно в мою ужасную жизнь, а еще тем, что мне приходится полностью отдаваться во власть Барассини. И почему он внезапно стал проявлять к фильму такой отчаянный интерес? Я думаю о сцене, которую только что посмотрел. Она вообще была в фильме? Как тут узнать? Ничто не познаваемо. Во-первых, она кажется законченной, вплоть до четких реплик и невероятного комического тайминга. Это возможно? В прошлом я заявлял, что у меня эйдетическая память, но проверял ли я ее хоть раз в таких условиях? Не помню. Теперь пытаюсь вспомнить хоть один диалог из фильма «Горчица», который я, по самым скромным прикидкам, смотрел пятьсот раз, и не могу. Помню обрывки, важные реплики, гениальные реплики, но не каждую реплику, не каждый взгляд и каждый вздох. Конечно, фильм французский, и, хотя я свободно владею французским и еще пятью языками, а также терпимо — еще шестью, все же французский — не родной для меня язык. Я пытаюсь вспомнить англоязычный фильм, который знаю так же хорошо, как «Горчицу». Это непросто. Я не трачу много сил на американские фильмы, поскольку чаще всего они того не стоят. Задумываюсь о фильмах Джадда Апатоу, кого мы, редкие просвещенные, между собой называем Великим Исключением. В «Это 40» есть одна сцена, что даже в море истинной гениальности Апатоу выделяется и так и кричит в лицо. Я деконструировал эту сцену. Много о ней писал. На курсах актерского мастерства для критиков исполнял роль Пола Радда. Я знаю эту сцену. И пытаюсь проиграть ее в уме, просто чтобы проверить, получится ли.

Пит: Нам с тобой уже по сорок лет, мы давно женаты, и страсти больше нет.

Дебби: И у нас двое детей. Надеюсь, они не слышат, как мы ссоримся.

Пит: Сама заткнись!

Дебби: Мне тридцать восемь.

Пит: Но ты врешь о своем возрасте, так что на самом деле ты старше.

Дебби: Мы Саймон и Гарфанкел!

Пит: Посмотри на мой анус сквозь увеличительное стекло!

Дебби: Ты купил мне подарок?

Пит: Заткнись, или я убью тебя!

Потрясающе. Это настоящие сорок. Словно Апатоу установил камеру у меня дома, когда мне исполнилось сорок. Хотя я знаю, что не смог воспроизвести сцену дословно, тот факт, что, вспоминая о ней, я до сих пор смеюсь и плачу одновременно, есть доказательство мощи сценария (и игры Раддманна — так я прозвал Пола Радда и Лесли Манн, настолько органично и естественно они смотрятся в паре!). Чувствуется живой эмоциональный нерв. Но нет, это воспоминание все же не так живо, как сцена с Эбботтом и Костелло, планирующими убийство, из фильма, просмотренного только один раз в режиме безымянной обезьяны. Я плáчу еще немного. Потом смеюсь, ведь человечность, которую показывает нам Апатоу, еще и очень забавна. В этом его дар, в его способности продемонстрировать, что наша жизнь — это одновременно трагедия и комедия.

Дома, пока я пытаюсь напиться до беспамятства ярким и терпким, но при этом недорогим каберне — «Аньес и Рене Моссе Анжу Руж» 2015 года, если быть точным, по справедливой цене 22 доллара (но взятым из винного погреба брата), — на почту приходит очередное письмо от Цай, а внутри — только ссылка на сайт прачечной через дорогу от ее дома, и там, как я вижу, есть услуга «стирка/сушка/глажка/доставка». И подпись: «Каждое второе воскресенье».

Ура!

Я останавливаюсь у витрины прачечной, посмотреть, нет ли у них вакансий на полставки, желательно в воскресенье, желательно — в каждое второе. Вакансий нет. И после довольно грубого разговора с менеджером, пока мы спорили, какое именно воскресенье «каждое второе», я оставляю свой номер со словами: «А, и если что-нибудь появится, я бы с удовольствием у вас поработал».

Пока иду на очередной сеанс к Барассини, в голове танцуют фантазии о том, как я сортирую, стираю и складываю одежду Цай. Уровень фрустрации зашкаливает. Пинаю мусорную урну, и за мной три квартала гонится управдом. Барассини занят с другим клиентом, так что у меня есть время подрочить в антикварном гардеробе в приемной. У меня не встал, но я все же довел себя до взрывного и удовлетворительного оргазма. Унижение от того, что я не могу добиться нормальной эрекции, добавило унижения в фантазии, которое, в свою очередь, добавило мощи оргазму. Со мной творится что-то ужасное.

На дороге темно, и я вновь копаю и копаю, в этот раз без особого успеха. Сюрреалистичный пейзаж пестрит от сотни ям, освещенных мягким лунным светом.

— Ну как? — крякает радио.

— Ничего, — отвечаю я.

— Окружение такое же, как в прошлый раз?

Я озираюсь. Теперь в пологе листвы есть просвет.

— Вижу луну, — говорю я.

— Начинай копать лопаткой луну. Но осторожно, постарайся ее не повредить. Не навреди луне. Ради всего святого, никогда не вреди луне. Если навредишь — пути назад не будет.

— До Луны 380 000 километров, — говорю я. — Я не могу ее копать, ни осторожно, ни как-то иначе.

— В твоем подсознании она ближе, — многозначительно говорит голос. Голос однозначно прав. Я тянусь к луне, чтобы осторожно ткнуть в нее совочком, и у меня получается. Немножко зачерпываю, на землю вокруг сыплются сотни каких-то мелких кусочков, словно конфеты из пиньяты в форме луны. Луна в небе раскачивается, словно на ниточке. Выглядит жутковато.

— Сделал?

— Сделал. Тут теперь по земле раскидана куча всего.

— Посмотри повнимательней.

Я поднимаю кусочек и вижу себя маленьким мальчиком, вместе с отцом мы смотрим вверх, на растущую горбатую луну в небе.

— Пап, — говорю я, — а когда луна уходит с неба, куда она девается?

Отец смеется, и мне, ребенку, кажется, что он смеется надо мной. Глядя на эту сцену теперь, я понимаю, что он, пожалуй, смеется с искренней нежностью, но я не могу этого вспомнить. Я этого не помню. Я чувствовал себя униженным, лицо зарделось и стало цвета моего родимого пятна, на глаза навернулись слезы.

— Ну что ты, все хорошо, — говорит отец, — просто мне это показалось трогательным.

Отец рассказывает о луне, но я не помню, чтобы слышал объяснение; я просто думал, что я тупой. Он думает, что я тупой. Нахуй такого меня. Нахуй и напополам. Почему я не умен, как мой успешный красивый братец с его будущим винным бизнесом, или не женат на куче денег, как моя сестра?

— Ну? — спрашивает радио.

— Ничего стоящего, — говорю я.

— Продолжай искать.

И я продолжаю.

Вижу, что я — подросток и на слабó показываю задницу из медленно проезжающей машины каким-то девчонкам. Одна говорит:

— Фу, смотрите, у него к жопе дерьмо прилипло. Жопогрязенберг!

Они визжат от смеха.

Теперь я в кустах на заднем дворе дома моего детства наслаждаюсь шоколадным батончиком «Лунный пирог». Я стащил его из буфета, хотя мне и запрещено есть сладкое перед ужином. В памяти всплывает история Хваткого Леви и тут же растворяется.

Теперь я смотрю по телевизору посадку «Аполлона-11» на Луну.

— Бинго! — вскрикивает Барассини.

На зернистом видео — Майкл Коллинз в командном отсеке. Погодите, запись Коллинза в отсеке вообще существует? Или я что-то путаю? Здесь, в подсознании, у меня нет интернета, чтобы проверить.

Изображение становится четким и цветным. Коллинз кружит над темной стороной Луны, пока Армстронг и Олдрин творят историю. Я замечаю, что Коллинз — марионетка. Это из фильма Инго. Я наткнулся на фильм. Коллинз прочищает горло и поет прямо в камеру:

Я лечу по орбите Луны,

А историю творят где-то там,

Лечу вдоль темной стороны.

Прислушиваюсь к радиоголосам.

Итак, я очень одинок,

Отрезан от Земли,

Затерян где-то далеко,

В думах о славе — и ее достоин ли.

Нам нужен тот, кто полетит один,

Кто не ищет вечно оваций,

Какие шаг по Луне привлечет

От раболепной нации.

Герой настоящий — где-то за кадром,

За сферой рябой, в тиши,

Один, и занят делом своим,

И нет вокруг ни души.

И пусть все глаза глядят на Луну —

Речам и скачкам все так рады:

И я человечеству послужил,

Не воспет, но все сделал как надо.

Затем, внезапно, в клаустрофобном мраке «Колумбии» — сияние! Мы вместе с Коллинзом оборачиваемся к нему. Там, в межпланетном пространстве, появляются два голых младенца.

Они выглядят ошеломленными, как и Коллинз. Как и я — и, хотя я не вижу своего лица, уверен, что на нем такое же выражение. Мы все замерли в изумлении. Затем вмиг возвращаемся к жизни, младенцы голосят, Коллинз таращится на них, я вспоминаю сцену! Астронавт отталкивается от стены и летит к ним в невесомости, обхватывает своими сильными мужественными руками и успокаивает. О, как хорошо жить в детстве с отцом — хотя я и жил.

— Ну всё, всё, — говорит он. — Все хорошо. Все будет хорошо.

И от этих слов они успокаиваются. Он как будто рожден для этого дела, хотя, конечно, сейчас, ретроспективно, мы все знаем, что так и есть. В отсеке есть два скафандра для обезьян, по счастью захваченные предусмотрительным Коллинзом в память о двух погибших товарищах — Пиффе и Джамбито, отдавших жизни за свою страну в 1958 году во время чудовищного взрыва, который НАСА долго скрывало от народа. Коллинз подключает младенцев к моче- и калосборникам (подгузников на борту полно, хватит до конца полета!) и затем осторожно помещает в идеально подходящие обезьяньи скафандры. Наблюдать, как на экране разыгрывается история, которую нам вбивали в головы с 1969 года, ужасно интересно. Попытки рассказать ее на языке кино, конечно же, были и раньше, но семья Коллинза пресекала их на корню.

— Эти чудесные детки заслуживают детства, — повторял он на каждой пресс-конференции.

И был прав. Конечно, он был прав. Мы все это знали. Он же Майкл Коллинз, один из величайших пап в истории, гораздо лучше меня, если верить очевидцам, хотя мы с дочерью по-разному помним некоторые случаи. Как бы то ни было, Инго не нужно было беспокоиться насчет прав на жизнь Коллинза; показывать свой фильм он никому не собирался. А потом приемные дети Коллинза выросли и, как мы знаем, уже сами принимали решения касаемо публичной сферы своей жизни. Я стараюсь не думать о том, что мы все и так знаем, чтобы убедиться, что история, которую я вспоминаю, — из фильма Инго, а не из новостных сводок, отделов светской хроники, некрологов и религиозных трактатов.

— Хьюстон, — говорит Коллинз, — на темной стороне Луны случилось нечто странное, но удивительное. Прием.

— Да, «Аполлон-11»? Прием.

— В «Колумбии» из ниоткуда появились два мальчика-младенца. Прием.

— Могло привидеться из-за вашей отрезанности от мира, лейтенант. Такое бывает, не о чем беспокоиться. Прием.

— Нет, Хьюстон. Они настоящие. Прием.

— Принято, лейтенант. Но сейчас сконцентрируемся на том, чтобы вернуть на борт Базза и Нила в целости и сохранности. Прием.

— Вас понял. Конец связи.

— Что происходит теперь? — спрашивает по радио голос Барассини.

— Он нажимает какие-то кнопки и смотрит на датчики, — говорю я.

— Я нажимаю кнопки и проверяю датчики, Хьюстон. Прием, — говорит Коллинз, видимо, принимая Барассини за Хьюстон.

Через какое-то время нас встряхивает, что-то врезается в модуль. Открывается люк, влетают Армстронг и Олдрин, смеясь и хлопая друг друга по спине, пока снимают шлемы.

— Мужик, это было нечто! — говорит Олдрин. — И когда ты задвинул про огромный скачок[74]… ёлы-палы! Прям до мурашек!

— Привет, Майки! — говорит Армстронг. — Не скучал?

— Вообще-то, — говорит Коллинз, — пока вас не было, у меня тут случилось кое-что интересное.

— Не сомневаюсь, — усмехается Олдрин. — Сидеть в одиночестве в стальном ведре тоже очень интересно. Может, не так интересно, как шагать по гребаной, мать ее, Луне, но все же… довольно весело, не сомневаюсь.

Олдрин и Армстронг смеются и снова хлопают друг друга по спине.

— Вообще-то, ребят, в отсеке, как по волшебству, появились два младенца, пока вы…

— Крутяк, Микки, но ты бы видел… погоди, чего? — спрашивает Армстронг.

— Они просто возникли из ниоткуда. Это чудо. Возможно, величайшее из подтвержденных чудес в истории человечества.

— Это все от одиночества, Микки, но ты не беспокойся, ведь…

Коллинз показывает спящих младенцев.

— Кажется, Хьюстон мне не верит, — говорит Коллинз, — но как только они их увидят, то, конечно… так, значит, на Луне было круто?

— Ой, слушай, не то слово, ужасно круто, — глядя на детей, вдруг подавленно говорит Армстронг.

— Весело прыгаешь весь такой, как будто в ускоренной съемке, — добавляет Олдрин. — Так что… да.

— Могу представить, — говорит Коллинз. — Звучит весело. Простите, одну секунду. Нужно смешать пару брикетов космической еды с водой и покормить лунных детей. Сейчас время кормления. Я называю их лунными детьми.

— А можно покормить? — говорит Олдрин.

— По-моему, Базз, они только меня признают. Может, как вернемся на Землю. Когда они попривыкнут.

— Хорошо. Клево. Это клево.

Затем переход — парад с лентами на 5-й авеню. Я среди толпы, стоящей на тротуарах; я падаю вместе с конфетти; я наблюдаю из высокого окна, как Освальд; я иду рядом с машиной вместе с охранниками. Коллинз — в первом кабриолете, вместе с Кастором и Поллуксом (под этими именами, конечно, их скоро узнает весь мир) в их маленьких скафандрах для обезьян. Коллинз машет восхищенной толпе. Армстронг и Олдрин — через три машины позади него, их почти не замечают. Они даже не машут людям. Олдрин чуть не дымится от ярости. Армстронг уставился на свои руки.

— Меня готовили к тому, чтобы быть в твоей тени, — говорит Олдрин. — Второй человек на Луне. Это я понимаю. Но не в тени Коллинза. Это просто оскорбительно. Коллинз был посмешищем. Мы все это знали, еще в школе для астронавтов. Майкл Сноска Коллинз, так мы его называли. А теперь взгляни на нас. Это недопустимо. Недопустимо.

— Что ты хочешь сказать, Базз?

— Я хочу сказать, что нужно забрать свое. Или убрать чужих.

— Это как? Коллинз победил честно.

— Победил? Это не соревнование! А кроме того, два волшебных космических младенца — это, по-твоему, честно? Я на такое не куплюсь, Арми.

— Ну, в любом случае тут уж ничего не поделаешь.

— Я хочу сказать, что они должны исчезнуть.

— Что? Как?

— Слышал о Линдберге?

— Конечно. Он наш предшественник в области авиации.

— Ну, у него был ребенок, которого все называли «ребенок Линдберга».

— И что с ним?

— Ребенка похитили, — говорит Олдрин.

— Ужасно! Бедные родители!

— Ужасно или прекрасно?

— Ужасно?

— Я хочу сказать, что мы повторим похищение Линдберга, причем дважды.

— Но это же похищение!

— Дважды! А ребенка Линдберга так и не нашли.

— Он мертв?

— Сам как думаешь?

— Я впервые о нем слышу, так что…

— Мертв. Суть, Нил, в том, что если космические дети исчезнут, то внезапно Папуля Коллинз снова станет Сноской Коллинзом. Если всё правильно обыграем, то, может, люди подумают, что никаких детей и не было вовсе. Может, это все космическая иллюзия. Массовый космический гипноз.

— А такой бывает?

— Кто его знает? Вдруг. Суть в том, что на данный момент никто не знает. Это совершенно новая территория.

— Я не преступник, Базз. Я только что совершил огромный скачок для человечества.

— Да неужели? Кто-нибудь бросает розы к твоим ногам, Нил? Дамочки раздвигают перед тобой ноги? Такое ощущение, что всем красоткам вокруг недостает папиного внимания, такими влюбленными глазами они теперь глядят на Коллинза.

Армстронг смотрит на женщин в толпе, затем на Олдрина и вздыхает. Пока я отдаляюсь, камера снимает масштабную, продуманную сцену — падают серпантин и конфетти, толпы марионеток, идеально переданный дух парада на 5-й авеню в 1969 году, — и я восхищаюсь не только тем, как мастерски Инго анимировал этот сложный момент, но еще и тем, что он сумел предсказать столь невозможно невероятное событие, поскольку именно сейчас мне вспомнилось: Инго говорил, что отснял сцену на 5-й авеню еще в 1942 году. Как ему удалось предсказать историю Кастора и Поллукса и предпринятую Олдрином и Армстронгом попытку похищения? Полагаю, дело в этой его способности «перепоминать будущее». Возможно, стоит как-нибудь навестить Олдрина в тюрьме, спросить, насколько точно Инго передал их с Армстронгом разговор на параде? Все это заставляет задуматься: возможно, в фильме запрятаны и другие факты и события, которых я еще не помню — которые, может, еще даже не произошли? Перепоминания из моего будущего? Мне неспокойно. Фильм отступил и снова оставил меня одного в темноте. Я здесь совершенно одинок и несчастен.

— Рассказывай, — говорит голос, теперь исходящий из ниоткуда и отовсюду одновременно.

— Тут темно.

— Это все еще фильм?

— Нет, просто темно. Может, это зарядный конец.

— Какой конец? Конец фильма?

— Что? Нет, «зарядный конец» — это черный кадр перед новой бобиной.

— А может, эта сцена фильма — в темноте? — Судя по голосу, Барассини паникует.

— Бессмыслица какая-то.

— Почему это не может быть частью фильма? Типа темнота — часть фильма?

— Просто не может. Чего вы прицепились?

— Ничего! Продолжай искать!

Я ищу, долго — на протяжении, кажется, месяцев, — блуждаю во тьме, которая лишь иногда прерывается редким и настойчивым «Нашел что-нибудь?!» от Барассини. Ощущения ужасные.

— Наш час закончился, — наконец говорит он, и я слышу свирепый щелчок пальцами.

Я в кабинете Барассини. Он ходит кругами.

— Что ж, все полетело к чертям, — говорит он.

— Ага.

— Слушай, Кастор Коллинз — мой клиент, — говорит он, — понятно?

— Ой, погоди-ка, — говорю я. — Кажется, я это знал.

— Поэтому мне интересно: я тоже есть в этом фильме? Просто интересно, и все. И все.

— Я не помню. Может быть, ты…

— Не думай об этом сейчас. Только в трансе. Только так можно быть точным. Вне контролируемой среды ты все перепутаешь и насочиняешь. И твои воспоминания будут для меня бесполезны.

— Для тебя?

— Я имею в виду — для тебя, конечно же. Бесполезны для твоего стремления воссоздать точную новеллизацию фильма Инго.

— Новеллизацию, — говорю я. — Никогда не думал об этом в таком ключе.

— Нет, думал.

— Правда? Новеллизация — дискредитировавшая себя, низшая форма искусства, хотя, конечно, существуют новеллизации, значительно превосходящие фильмы-первоисточники. Апдайк написал прекрасную, умопомрачительную и незабываемую новеллизацию «Веселья в стране воздушных шаров». Фильм и сам по себе — шедевр семейной готики середины шестидесятых, но Апдайк заглянул глубоко в душу воздушных шаров, глубоко в гелий и раскаяние.

— Значит, больше мы это не называем новеллизацией?

— Это пресуществление! Звучит! Есть почти сакральные коннотации.

— Почти, — повторяет он.

И я подозреваю, что он издевается.

Глава 33

Пока я иду по 10-й авеню, в голове путаются мысли. Меня переполняет осознание религиозной ответственности: я должен превратить фильм Инго в священный текст. В голове мелькают образы Апдайка — проказливого летописца белой самцовости и воздушных шаров. Чтобы тягаться с ним, чтобы продвинуться в своей работе, мне нужно для начала принизить его. Покупаю в торговом автомате на Западной 47-й его книгу «Страна воздушных шаров». Читаю на ходу. Пусть обыденные обыватели сами следят за тем, чтобы не врезаться в меня.

— Мы веселимся в стране воздушных шаров, — напевал незримый мужчина под переливы трепетной каллиопы, его лживый голос был полон тепла и дружелюбия. На самом деле в стране воздушных шаров не до веселья, это известно всем жителям страны воздушных шаров: и людям, и шарам.

Должен признать, это самое гениальное первое предложение (ну, два предложения) из всех, что я когда-либо читал, даже круче, чем «Зовите меня Измаил». Нужно читать дальше, понять, куда Апдайк клонит, как собирается развивать персонажей и справляться с введением песни «Корова прыгает через лунную землю»[75]. Но я встревожен. Если я собираюсь бросить вызов такому гиганту, необходимо полностью переосмыслить и привести в порядок собственную жизнь. Как мне, несчастной душе с рассеянными вниманием и убеждениями, воздать должное шедевру Инго? С тех пор как я вышел из комы, моя жизнь совершила несколько странных, необъяснимых зигзагов. Моя одержимость Цай нездорова и недопустима. Даже находясь под гипнотическим контролем Барассини, я думаю о ней. Она всегда где-то рядом. Я не сказал Барассини, но она была с нами в командном отсеке. Стараюсь выкинуть ее из головы, но она никогда не уходит полностью. Мой стыд — одновременно изысканный и постыдный — это препятствие, которое мешает полностью погрузиться в воспоминания о фильме, на чем я должен впредь сосредоточиться.

Фильм с большой буквы.

Кроме того, даже без моей личной трагедии мир лежит в руинах, и как тут не погрязнуть в горе и в тревоге. Я слышал, наш новый президент — из кошмарного сна. И, говорят, мы живем в эпоху большого раздора. Говорят, мы на пороге нескольких войн. Точно не знаю, где эти войны будут. А еще кое-где бедность. Очень много бедности, как я понял. Всякие остряки уверяют, что и расизм, сексизм и прочие гадости уже поднимают, как гидра, свои уродливые головы. Мне бы нужно выйти на акцию протеста, нужно нарисовать плакат, но что это даст? Похоже, я принесу миру гораздо больше пользы в роли проводника творчества Инго Катберта. Возможно, в конце концов мир будет спасен именно благодаря его фильму. Возможно. Я должен полностью сконцентрировать все свои силы на этом благородном труде. И на Цай.

Нельзя, чтобы она решила, будто я не пытался получить важнейшую работу в прачечной и стирать ее белье. Но стоит ли ей написать, что я пытался, только ничего не вышло? Не слишком ли самонадеянно с моей стороны предполагать, что ей не все равно? Весь смысл этого предприятия, с ее точки зрения, — как мне кажется и как она сама объяснила — в том, чтобы донести до меня, что ей все равно. Я все-таки начинаю писать ей письмо:

Уверен, тебе все равно, но просто чтобы ты знала…

Останавливаюсь. Не слишком ли самонадеянно с моей стороны предполагать, будто я могу быть уверен, что ей все равно? Разве это предположение не противоречит динамике отношений, которые она так ясно и красноречиво утвердила? Я удаляю письмо и очень долго смотрю в пустой экран. На ум приходит идея.

* * *

Я возвращаюсь в прачечную и предлагаю взять меня на работу бесплатно, со сменами каждое второе воскресенье, а первые пару недель — каждое воскресенье, чтобы перестраховаться. Объясняю менеджеру, что стирка просто доставляет мне удовольствие. Говорю ей, что это выгодно нам обоим. Она обдумывает предложение, кивает, достает айфон, фотографирует меня и затем сообщает, что с этого дня мне запрещено переступать порог прачечной и что мою фотографию повесят на стене, чтобы предупредить всех сотрудников.

Я в ужасе. Самое мое лицо превратят в алую букву[76], чтобы все сотрудники прачечных могли издеваться надо мной и презирать меня. Моя тайная жизнь у всех на виду. А ведь у кого из нас нет тайной жизни? Уверен, если приподнять коврик, что мы зовем Манхэттеном, раскроется множество неприглядных тайных жизней. Уверен, если… Но тут меня осенило: возможно, это идеальное решение моей проблемы. Цай точно увидит на стене мое лицо. Поймет, что меня унизили во время попытки устроиться на работу. Я прошу менеджера показать мне фото и, если я хорошо получился, возможно, сделать еще одно прямо под люминесцентными лампами, которые обычно подчеркивают мой чахлый цвет кожи и хирургически увеличенный нос. Она говорит, чтобы собирается вызвать полицию, поэтому я ухожу. Я не добился всего, чего хотел, но хотя бы чего-то. Пока что остается только ждать.

— Рассказывай.

3 февраля 1920 года. Неподалеку от Мейсон-Сити, штат Айова, — родины Мередита Уиллсона (известного благодаря его бродвейскому хиту «Музыкант») — восемнадцатилетняя Мередит Уилсон (не родственница) обнаруживает двух младенцев в кукурузном поле, куда пришла, чтобы «поесть кукурузы». Местные власти проводят анализы, проверяют младенцев на желтуху и на «искру», выявляют очень высокие показатели по шкале харизмы Роткопфа-Линкольма и исходя из этого определяют их в прославленный приют театрального искусства Мейсон-Сити (известный в народе как Актернат). В приюте они не разлей вода, поэтому начинают учебу в качестве дуэта. Имена им выбирают из списка «названий веселых комедийных дуэтов», составленного кличкологами, — Руни и Дудл. В списке также есть:

Мэнстоп и Флюм

Корнвест и Гримп

Гор и Мегнан

Стимхорн и Гроуч

Гегель и Шлегель

и

Виллибальд и Винибальд

Актернат известен своим строгим подходом к обучению, поэтому искусством ужимок и оплеух младенцы овладевают еще до того, как начинают ходить. Впрочем, научившись ходить, они быстро овладевают искусством дурацкой походки и даже девчачьего бега.

Я сижу за кассой, когда в магазин приходит Цай и кладет на стойку три упаковки жвачки «Тридент» со вкусом корицы.

— С вас 2,45, пожалуйста.

Она лезет в сумочку.

— Как дела, Дарнелл? — говорит она Дарнеллу, который достает из лотка за стойкой ломтики ветчины и опускает себе в рот, как червей.

— Отлично, детка. — Рот набит свининой. — Хочешь? — Он подносит к губам два пальца и затягивается воображаемым косячком.

— Больше всего на свете, — говорит она, протягивая мне три доллара. — Но мне пора спать.

Я кладу три доллара в кассу и обнаруживаю под банкнотами клочок бумаги. Отправляю его в карман и даю Цай сдачу.

— Спокойной ночи, Дарнелл.

— Спокойной, Цай.

Она уходит, я тихонько достаю бумажку. Это список для прачечной:

Лифчики (6)

Трусики (12)

Джинсы (4 пары)

Носки (10 пар)

Футболки (7)

Треники (1 пара)

Блузки (8)

Юбки (7)

Свитера (2)

Штаны для йоги (3 пары)

Легинсы (2 пары)

В заголовке на бумажке написано: «Линялая прачечная Родимого Пятна. Круглосуточно. Гарантированный срок исполнения заказа: в течение двух часов». На меня смотрит мое уменьшенное фото из прачечной. Внизу подпись от руки: «Забрать заказ в 5:30 утра, воскресенье; вернуть до 7:30 утра».

В 5:29 я уже возле ее дома, ровно в 5:30 жму на кнопку звонка. Обслуживание в моей прачечной должно быть максимально быстрым. Прошлой ночью я был так взволнован, что почти не спал. Она стоит в дверях в махровом халате и трениках, протягивает сумку с бельем.

— Если обнаружу там хотя бы намек на твою жалкую старческую сперму, ты никогда меня больше не увидишь.

Я киваю — слишком напуганный, чтобы говорить, — и лишь на перроне в метро сую голову в сумку и вдыхаю. Прекраснее, чем я мог представить. Вдыхаю еще несколько раз, и мир растворяется, молекулы ее пота, грязи, гликогена, эстрогена, мочи, клеток кожи и фекалий попадают через слизистые оболочки в кровоток и овладевают мной. Я пропускаю поезд и теперь вынужден бежать тридцать три квартала до прачечной самообслуживания рядом с моим домом, чтобы успеть вернуть великолепно благоухающее белье Цай ровно в срок и ни секундой позже. Я постираю ее белье с радостью, но мне грустно оттого, что его нужно постирать. И тем не менее я подготовился. В сумке — все необходимые моющие средства. Я внимательно изучил все виды детергентов, отбеливателей, смягчителей тканей, пятновыводителей, антистатиков. Хочу, чтобы это была лучшая стирка на памяти Цай. Многие мои знакомые женщины говорят, что хотели бы иметь жену, и под этим, конечно же, имеют в виду партнера-помощника — кого-то, кто возьмет на себя заботу о мирских нуждах, чтобы они сосредоточились на важной работе. Мне нравится думать о себе в таком ключе — как о жене Цай. Может, так оно и будет, если сегодня я покажу, на что способен. Уже представляю, как готовлю для нее, вытираю пыль, поправляю бант на ее блузке перед важным совещанием. Но сейчас я должен сосредоточиться на поставленной задаче и не отвлекаться на мечтания. Времени мало, после стирки еще нужно принести белье домой, погладить и успеть до 7:30, или можно забыть о своих мечтах когда-нибудь стать миссис Цай Янь. Я тщательно соблюдаю все инструкции, аккуратно отделяю белое от цветного и читаю требования по стирке для каждого предмета гардероба. Легинсы необходимо стирать вручную, и мне везет, что в прачечной есть раковина. Я подумал наперед и купил бутылку моющего средства «Лондресс Сигнечер». «Лондресс» — замечательная компания с широким спектром чистящих средств, а их сайт — кладезь полезных постирочных советов. К 7:00 я уже в метро, еду в центр — дело сделано и, думаю, сделано хорошо. Я не рассчитываю на благодарность и знаю, что благодарность в наш договор не входит. Но, надеюсь, она оценит мягкую свежевыстиранную одежду, которую я верну ей ровно в срок.

Глава 34

—  Что ты видишь?

Рун и Дуд ограбили дом и уезжают с места преступления на угнанном зеленом «Додже Челленджер».

— Ты обещал, что хозяина не будет дома, — говорит Рун.

— Он собирался уехать из города, — говорит Дуд.

— И ты не говорил, что он коп!

— Я не думал, что это важно, ведь он собирался уехать из города!

— Но ведь не уехал, верно?

— Сегодня у него по графику конвент для полицейских!

— Прекрасно. Он у нас на хвосте?

Оба оглядываются.

— Пока не видно, — говорит Дуд.

Они сбивают что-то крупное. Машину заносит, но она едет дальше.

— Что это было? — спрашивает Рун.

— Не останавливайся! — говорит Дуд.

Дуд снова оглядывается.

— О господи, это человек! Мы сбили человека!

— Какого хрена он делал посреди пустой дороги, посреди глуши, посреди ночи?!

— Ну, раз там был он, то, видать, дорога не такая уж пустая, а?

— Ты говорил, что дорога будет пустая! Он мертв?!

— Я не знаю!

— Он шевелится?!

— Отсюда не видно! Откуда мне знать?

— Мы клялись никого больше не убивать!

— Это был несчастный случай!

— Наверно, какой-то бродяга, да?

— От этого не легче.

— Я не об этом! Я просто… не знаю, о чем я. Надо вернуться.

— Нельзя вернуться. И вообще, коп увидит его и остановится.

— Слава богу, коп не уехал из города и теперь может остановиться и помочь парню, которого мы убили, пока сбегали от него.

— Ой, давай без сарказма. Я же сказал, мне жаль.

— Нет, не сказал, — говорит Рун.

— Ну, мы же не знаем, мертв ли он. И это ты его убил. Технически.

— Мы оба его убили!

— За рулем был не я, — говорит Дуд.

— Я сел за руль, потому что у тебя права истекли.

— Да, и это твое правило крайне глупое, мы ведь и так преступники, так что…

— Все, чего я хотел в жизни, — развлекать народ.

— Мы с тобой убили кучу людей. Если включить сюда зрителей нашей постановки.

— Я знаю. Мне очень жаль.

— Хотя в тот раз мы были не виноваты.

— И тем не менее я чувствую себя виноватым.

— В смысле, если бы мы не ставили спектакль, ничего бы и не случилось.

— Но сейчас мы точно виноваты.

— Ты виноват.

— Мы команда.

— А что, если тому бездомному было предначертано спасти мир?

— Спасти мир, стоя на пустой дороге где-то на Среднем Западе в три ночи?

— Мы не знаем, как устроена вселенная.

— Думаю, мы знаем, что она устроена не так.

— Психи вполне могут спасти мир. Не надо стигматизировать психические расстройства. Есть доказательства, что Иисус был психически болен.

— Мне о таких доказательствах ничего неизвестно.

— Я где-то читал, в каком-то журнале. Он мнил себя сыном Божьим, это для начала. Ну и вообще, вспомни «Трех Христов в Ипсиланти»[77].

— Если Иисус думает, что он Иисус, — это не признак душевного расстройства.

— Как скажешь.

Цай больше не дает стирать ее белье. Мы не контактируем и не общаемся, так что я не знаю почему. Просто на связь она больше не выходит. А еще из-за нее меня увольняют из магазина. Когда я прихожу на смену, Дарнелл говорит, что Цай пожаловалась на мое поведение. Он не вдается в подробности, но смотрит на меня странно, так что, кажется, она сказала обо мне что-то прям ужасное. Я в недоумении. Те два часа, что я провел за стиркой и глажкой одежды Цай, — счастливейшие в моей жизни. Признаваясь себе в этом, чувствую себя жалким, но я обязан это признать. Рано или поздно наступает момент, когда надо недвусмысленно сообщить миру, кто ты есть. После довольно продолжительного процесса заламывания рук и самобичевания я вдруг осознаю, что у проблемы постоянного и пересиливающего желания служить Цай может быть решение — и я могу служить ей, не нуждаясь в ее позволении, раз мне уже четко обозначили, что этого мне больше не видать.

Я отправляю резюме в «Заппос» — огромный онлайн-магазин одежды и обуви, принадлежащий миллиардеру Джеффу Безосу из хьюстонских Безосов, которому принадлежит также все прочее на свете. Копаясь в мусороприемнике в доме Цай, я обнаружил, что она, похоже, регулярно совершает покупки в «Заппос» (еще она любит грейпфруты и пользуется прокладками «Олвейс Макси 3 Экстра Лонг Супер с крылышками» без запаха, хотя, как я в итоге обнаружил, запах все-таки появляется). Благодаря работе в службе поддержки «Заппос», если мне очень-очень повезет, рано или поздно я отвечу Цай на письмо (а может, даже по телефону!). Я понимаю, что у «Заппос» должно быть очень много клиентов и, уверен, немало сотрудников отдела поддержки, но даже одна мысль о том, что следующим человеком на линии может оказаться Цай Янь, подталкивает работать в колл-центре «Заппос», даже если она никогда в этой жизни не позвонит.

Собеседование с дамой из отдела кадров проходит хорошо — возможно, даже слишком. Это пожилая женщина с родимым пятном на лице, и я вижу, что она чувствует со мной родство. Но я ничего не чувствую. У меня нет никакого желания вступать в клуб пятнолицых.

— Какое впечатляющее резюме, — воркующим голосом говорит она.

В отличие от того, кто принимал меня на работу в магазине, она не сводит с меня глаз.

— Спасибо.

— Должна сказать, я тоже очень люблю кино.

Пытаюсь угадать ее вкус. Думаю, «Дом у озера», или как там называлась эта слезливая сентиментальная ерунда про отель. Может, ей нравятся фильмы с родимыми пятнами, хотя сомневаюсь, что ей хватит искушенности оценить «Отель „Гранд Будапешт“» — единственный настоящий фильм с родимым пятном.

— Неловко признаваться, — говорит она, — но в школе я участвовала в постановках и одно время даже подумывала о карьере актрисы.

Серьезно? Господи, только не это. Миру повезло.

— Ой, правда? — говорю я. — Это замечательно. Выходили на подмостки?

— О да. На сцене я визжала как резаная. — Она хихикает.

Ох, в этом я даже не сомневаюсь, микс Свинка.

— Слушайте, — говорит она. — Я никак не могу устроить вас в службу поддержки. Уверена, с вашим бэкграундом в кинопроизводстве и очевидной житейской мудростью вам самое место в отделе по связям с общественностью.

— Но служба поддержки — это работа с людьми, а я очень коммуникабельный, — кричу я.

— Ерунда, — говорит она. — Даже слышать не хочу. Вы должны верить в себя так же, как верю в вас я. У пиарщика зарплата в пять раз выше, чем в службе поддержки, и это только в начале. Нет ничего невозможного.

Я киваю. Нехорошо смотреть в зубы коню, которого она мне тут пытается всучить. Мне нужно, чтобы она была на моей стороне. Как только я окажусь в пиар-отделе, потребую перевода. И полагаю, даже в пиар-отделе у меня будет доступ к истории продаж. Смогу отслеживать все заказанные Цай туфли. Одна мысль об этом — и у меня мощнейшая эрекция, прямо во время собеседования. Я обдумываю, что будет, если эта женщина увидит стояк — поможет это или навредит. В эпоху постхаррасмента такие моменты чреваты. Харви Вайнштейн оказал нам всем медвежью услугу. В итоге прихожу к выводу, что поможет, ведь она, несомненно, решит, что у меня встал на нее. Вряд ли она часто (если вообще) становится объектом настолько очевидного сексуального интереса, хотя я прекрасно понимаю, что жертвами домогательств могут быть все женщины вне зависимости от привлекательности и что домогательство — это не про привлекательность, это про власть. Это всегда про власть. Но, перефразируя прекрасную доктора Энджелоу, все-таки я поднимусь[79]. Эйчар хочет пожать мне руку и замечает мою очевидную загвоздку. Выпучивает глаза. Я был прав.

— Мистер Розенберг! — после паузы говорит она. — Было очень приятно познакомиться.

— Мне тоже очень приятно.

Я подмигиваю. Подмигиваю, как тот проклятый буксир, мечтающий о смерти.

Она не отпускает руку. Ждет, что я приглашу на свидание. Но я не могу. Не могу! Я не знаю, что сказать дальше.

— Жаль, что я замужем, — наконец говорит она.

— Ой. Я не подумал. Ой как неловко. Хотя ему невероятно повезло.

— Если б он только знал, — отшучивается она. — Что ж, в любом случае — все меняется. Я обязательно вас проведаю.

— Звучит прекрасно, — говорю я.

Она не отпускает мою руку и улыбается. Я пытаюсь представить себе, кому взбредет в голову на ней жениться. И не могу.

— Вы так застенчивы, — говорит она наконец. — Мне это нравится. Это ужасно мило.

— Да, — признаю я. — Я ужасно, ужасно застенчив.

— Ох, — говорит она. — Вы даже не представляете, какой вы замечательный. И среди прочего поэтому вы мне кажетесь очаровательным.

— Спасибо.

— Берегите себя, Б. Розенбергер Розенберг.

И я обещаю ей беречь себя.

Глава 35

Узнав о том, что я устроился на хорошо оплачиваемую работу, Барассини приходит в восторг. Я задолжал ему кучу денег за сеансы. Он даже собирает мне ланч-бокс в дорогу — я еду автобусом «Заппос» до их центрального офиса, расположенного где-то в засекреченном месте в сельской местности Нью-Джерси.

По дороге к Порт-Ауторити я захожу к сестре, Порше Розенбергер Розенберг Хеч. Она тоже в восторге от того, что я нашел работу, потому что ей я тоже должен кучу денег. Она набрасывает мне план ежемесячных платежей и собирает ланч-бокс. Теперь у меня два ланч-бокса. Я об этом не говорю, ведь это мило с ее стороны, а я не хочу выглядеть неблагодарным, особенно раз должен ей кучу денег. Выйдя на улицу, выкидываю ланч-бокс Порши, потому что ланч-бокс Барассини выглядит получше. Мне вдруг приходит в голову, что стоило отдать ланч-бокс сестры бездомному, и я чувствую себя виноватым. Но, по правде говоря, кругом не видно ни одного бездомного, а искать нет времени. У меня есть график.

В автобусе достаю запись для самогипноза, которую Барассини положил вместе с яичным салатом, включаю диктофон на своем айфоне и жду, когда на меня подействуют слова Барассини. Я уже спросил у соседа, не помешаю ли, если сейчас в состоянии гипноза начну начитывать в айфон сюжет забытого фильма. Он сказал, что нет, не помешаю, и отсел.

Опускается тьма. Я слепо блуждаю с лопаткой в руках, пытаясь найти место для раскопок. Спотыкаюсь о кучу грязи, начинаю копать и нахожу светлый парик.

Сцена из фильма проходит сквозь меня как холодный ветер, и я ее начитываю: девушка с томными глазами искоса поглядывает на парня в цилиндре, который сидит на другом конце лавочки в парке. Он тоже поглядывает на нее с застенчивой, натянутой улыбкой. Она поглядывает. Он поглядывает. Проходит какое-то время. Они поглядывают по очереди, но не одновременно, и вдруг в клубах дыма на дереве у них за спинами возникает толстяк в засаленном комбинезоне и со светлым курчавым париком на голове. Он выпускает две стрелы; одна попадает в парня, другая — в девушку. Их глаза загораются желанием, и оба пододвигаются к середине лавочки. Парень застенчиво чмокает девушку в щеку. Оба сидят, потупив взгляды. Она застенчиво чмокает в щеку его. Они смотрят друг на друга, целуются. И пока поцелуй длится, парень замечает камеру, тянется к экрану и опускает шторку, закрывая нам вид. Пять минут мы смотрим на шторку. Сначала шторка время от времени колыхается, словно ее задевают с той стороны. Затем колыхается все сильнее, с растущими скоростью и напором. Затем из-за особенно сильного толчка шторка сворачивается наверх, и мы видим мужчину и женщину в спальне, которые занимаются жестким и каким-то даже зловещим сексом, не замечая нас. Вместо купидона за ними теперь наблюдает ухмыляющийся дьявол с рожками на голове, в темном (возможно, в красном, но фильм черно-белый) комбинезоне. У него оскорбительно антисемитский нос. Пара кончает так, что комнату трясет и со стен падают картины. Уставшие, они пытаются отдышаться, женщина лежит, небрежно раскинув ноги.

Теперь она стоит в профиль на фоне обоев в цветочек. Ее живот увеличивается в дерганом цейтрафере[79].

Затемнение с кругом, диафрагма закрывается, диафрагма открывается.

По грозовому небу летит аист в фуражке курьера «Вестерн Юнион» с узелком в клюве.

Диафрагма закрывается, диафрагма открывается.

Женщина с пухлым младенчиком на руках, на фоне тех же обоев. В таймлапсе мы наблюдаем, как он растет, а она стареет. Спустя несколько «лет» (в реальном времени — недель) в кадре появляется неотесанный мужлан. На матери и на ребенке появляются следы насилия: разбитые губы, синяки под глазами, сломанные руки. Мужлан исчезает. Герои продолжают взрослеть и стареть. Когда мальчику десять, его мать лежит в открытом гробу.

Далее мальчик стоит в толпе других детей на фоне заплесневелой стены с табличкой «Дом для подкидышей, Нью-Джерси».

Диафрагма закрывается, диафрагма открывается.

Мальчик спит на койке в общей спальне вместе с сотнями, а то и тысячами, а то и миллионами других детей. Он открывает глаза, смотрит в камеру, осторожно вылезает из койки, снимает ночную сорочку, и мы видим, что под ней он полностью одет. Достает из-под койки узелок и вылезает в окно.

Диафрагма закрывается, диафрагма открывается.

Пухленький сирота Моллой, теперь одетый как разносчик газет, пробирается в нью-йоркский театр, чтобы посмотреть отвратительную сексистскую комедию под названием «А она та еще штучка, ребят!» об испорченной молодой девушке (ее сыграла таинственная Люси Чалмерс), которая наследует винную фабрику, уходит в тяжелый запой, тем самым доводя фабрику до банкротства, тем самым доводя до запоя теперь уже безработных фабричных рабочих, одним из которых оказывается Гаврило Принцип, тем самым начиная Первую мировую. Моллой истерически хохочет. Это момент, когда он понимает, что его судьба — шоу-бизнес.

Похоже, у меня талант продавать обувь. Я пытаюсь проникнуть в женский отдел, потому что, конечно же, именно там, вероятней всего, столкнусь с Цай. Но «Заппос» запускает подразделение специальной обуви, и мой новый босс, Аллен Ключ (знаю!), хочет, чтобы я работал именно там.

— Ты очень творчески мыслишь, — размышляет он. — Нам в «Заппос» обычно не очень везет с кадрами вроде тебя. В новые подразделения требуются генераторы идей, а ты, по моим прикидкам, один из них. О нашем новом подразделении необходимо оповестить все еще не охваченные рынки. И ты, по моей гипотезе, именно тот, кто сумеет этого добиться, с твоими-то бесконечными идеями и творческой энергией, которая, по моему мнению, просто не имеет границ.

— Спасибо, Аллен, — говорю я.

Подразделение специальной обуви создали, чтобы продавать специальную обувь, конкретно — обувь специально для клоунов, обувь для увеличения роста, тапочки с мордочками животных и одиночную обувь для одноногих. Для «одноногих» я предлагаю создать сервис под названием «обувные приятели», чтобы одноногие покупатели находили в нашей базе данных других одноногих покупателей с похожими размером ноги и вкусом и вместе носили одну пару на двоих. Аллен говорит, что, возможно, я гений и что время покажет.

И, разумеется, вслед за этим моя коллега Генриетта тут же предлагает сервис «носочные приятели», который, прямо скажем, выглядит так же, как мой, только в профиль. Аллен хвалит ее за мою идею, и я объявляю войну. Предлагаю выпустить в продажу туфельки-лотосы для пожилых китаянок, прошедших бинтование ног. Генриетта говорит: а что, если продавать их фетишистам, которые любят связывать себе ноги. Опять — та же самая идея. На самом деле нам без разницы, зачем конкретно покупают туфельки-лотосы, объясняю я. И предлагаю выпустить в продажу цементные ботинки для наших покупателей-мафиози. Это шутка, чтобы разбавить напряженную атмосферу и продемонстрировать мое остроумие — куда лучше, чем у Генриетты. Все, кроме Генриетты, смеются. Я вижу, как она хмурит лоб, яростно шевелит извилинами, придумывает шутку. В итоге предлагает обувь для уток. Перепончатую. Шутка не заходит. Она сконфужена. Я предлагаю обувь для проституток. Ну, знаете, красные десятисантиметровые шпильки в блестках. Все снова смеются. Аллен хлопает себя по колену, затем меня, затем обходит стол по кругу и хлопает по колену всех присутствующих. Я взял шутку Генриетты и обратил в золото. Выжал лимонад из ее хрени. Внезапно даже думаю о том, чтобы попробовать себя на открытом микрофоне в каком-нибудь стендап-клубе в центре. Раньше я был ярым противником юмора, потому что считал, что комедия чаще всего приносит вред, ведь она высмеивает малоимущих, а в случае сатиры — и многоимущих. Но смех меня опьяняет.

Генриетта тем временем бесится. Ее глаза горят. Она, как гарпия, визжит, что после моей идеи насчет китайских старушек и шутки про проституток абсолютно очевидно, что я какой-то женоненавистник. Как феминист первой, второй и третьей волн, я возмущен. Вот что больше всего злит меня в женщинах: они думают, что могут безнаказанно клеветать на мужчин. Что ж, я оцениваю женщин по тем стандартам, на которые они сами стремятся претендовать. Именно так поступают настоящие феминисты. Есть только один способ ответственно ответить на мерзкие нападки Генриетты: я втопчу ее в грязь и оставлю умирать. И я мгновенно одну за другой выдаю сразу три серьезные идеи для специальной обуви: ретро-туфли для хипстеров, пинетки для собак и дизайнерские детские ботиночки с милыми названиями вроде «Агу-Гуччи», «Ив-Сен Пацан», «Ко-ко-ко Шанель». Бум. Бум. Бум. Тебе конец, Генриетта. Я — король этого департамента, а тебе конец. Аллен смотрит на меня почти с отцовской гордостью, хотя сам на тридцать лет младше меня и одевается как Фредди Бартоломью в «Маленьком лорде Фаунтлерое». От его взгляда по телу у меня бежит странная и приятная дрожь. Я почти забыл о Цай. Но, конечно, не совсем, и эта дрожь вновь напоминает о ней.

На автобусе по дороге обратно в город я занимаю на сиденье гораздо меньше места. Больше нет никаких сомнений: я уменьшаюсь. Хотя на этой стадии процесс проходит очень медленно. Но воротник стал свободнее, галстук — шире и в то же время нелепее. Нелепость галстука — на нем изображен мультяшный ребе и подпись «100% кошерный» — не связана с уменьшением, но заставляет усомниться в своих суждениях, которые тоже, кажется, сужаются. Еще уши стали слишком большими для головы. Я встревожен. Возможно, пора сдаться и принять любовь женщины из отдела кадров с родимым пятном на лице. Быть может, настанет время, когда и она меня не захочет.

Барассини, похоже, не очень рад меня видеть. Не спрашивает о работе. Просто шарится по кабинету и хлопает дверцами шкафчиков. Мне не терпится рассказать, как прошел день.

— Где мои чертовы очки? — говорит он.

Ненавижу, когда он такой. Как будто мы отдалились друг от друга. Он вообще меня еще люби…

Он щелкает моим переключателем и…

Я на съемочной площадке фильма «Идут два славных малых». Группа суетится, готовится отснять первый дубль первой сцены. Все еще обиженный на Барассини, я брожу по памяти и ворчу про себя. Он даже про галстук ничего не сказал. С тем же успехом можно быть невидимкой, как в этом фильме. Режиссер совещается с новой помощницей по сценарию (предыдущую убил Костелло). Мадд прогуливается в темноте, повторяет реплики, бормочет их под нос. Моллой смеется со ртом, набитым комично громоздким многоэтажным сэндвичем. Он флиртует с яркой девушкой в блестящем костюме танцовщицы.

— Говорю тебе, детка, вместе мы пели бы соловьями.

— О-о, Чик. Это так романтично.

— Ты ж понимаешь, что я про еблю сейчас, да?

— Чик! Ты ужасен!

Шлепает его по руке, но при этом смеется. И Моллой знает, что с ней все получится. Я задумываюсь, как сильно изменились времена и как нам всем повезло, кроме мужчин. Режиссер вызывает всех на места. Моллой откусывает сэндвич.

— Никуда не уходи, — говорит он девушке.

— Ни единым мускулом не пошевелю, Чик. Ну разве что попозже.

— О, детка. Мы с тобой так порезвимся.

Моллой вытирает рот рукавом и шагает в сторону декораций галантерейного магазина, где его уже ждет вошедший в образ Мадд. Режиссер дает команду световикам, и, когда они включают софиты, я смотрю на установку под потолком. Я хочу их предупредить, но не могу — ведь в этом мире я всего лишь бестелесный наблюдатель. Поэтому беспомощно жду неизбежной трагедии. Я мог бы отвернуться, но как единственный зритель фильма обязан смотреть. Я здесь, чтобы запомнить. Я здесь ради Инго. Режиссер говорит «камера», затем «мотор». Мадд и Моллой заходят в декорацию галантерейного магазина, мгновенно перевоплощаются в своих персонажей. Мадд — уверенный и сердитый, Моллой — неуклюжий и виноватый. К ним подходит владелец.

— Это вы новенькие? — спрашивает он.

— Да, — говорит Мадд. — Я Харгроув, а это мой помощник Масгрейв.

— Харгрейв и Масгроув.

— Нет, — говорит Моллой. — Харгроув и Масгрейв.

— Он так и сказал, — говорит Мадд.

— Я вполне уверен, что сказал «Харгрейв и Масгроув», — говорит хозяин, похожий на Вернона Дента, если бы Вернон Дент был марионеткой.

— Видишь? — говорит Моллой. — Опять сказал неправильно!

— Я вижу, что ты споришь с владельцем этого заведения, который проявил великодушие и нанял нас на выходные, — отвечает Мадд.

— Да ни с кем я не спорю. Я просто…

— Ну все, Масгроув, хватит, — говорит Мадд. — Мы тратим время этого джентльмена.

— Я Масгрейв! Ты Харгроув! — настаивает Моллой.

— Боюсь, пацан запутался, сэр, — объясняет Мадд. — Но, как бы то ни было, я его начальник, и я с ним поговорю, уж будьте уверены.

— Прекрасно, Харгрейв, — отвечает галантерейщик. — У меня сейчас деловой обед, поэтому я оставлю вас за главного.

— Можете смело обедать, сэр.

Галантерейщик уходит. Мадд начинает поправлять рубашки на вешалках. Довольно долго Моллой просто наблюдает. Наконец:

— Ты же Харгроув, так? — спрашивает Моллой.

— Ну конечно я Харгроув!

— Но сказал, что ты Харгрейв, — ноет Моллой.

— С начальством не спорят! Что с тобой не так?

— Значит, ты Харгроув?

— Да, я Харгроув! Теперь за работу!

— И что мне делать?

— Это наш первый день, ты должен произвести хорошее впечатление, — говорит Мадд.

— Хорошо, — говорит Моллой. — И как?

— Надо продать хотя бы десять рубашек.

Моллой озирается — магазин пуст. Он стоит, не понимая, что делать.

— Ну? — говорит Мадд.

— Что «ну»?

— Продавай рубашки! Шевелись!

— Тут никого нет!

— Это не моя проблема. Прояви инициативу.

— Инициативу. Хорошо.

Пока Мадд занимается бухгалтерскими книгами, Моллой с серьезным видом расхаживает между рядами с рубашками. Через какое-то время Мадд поднимает на него взгляд.

— Ну, как успехи?

— Стараюсь. Но у нас все еще нет посетителей, и, стало быть, никто ничего не купил.

— Не моя проблема.

Моллой кивает.

— Давай-давай, продавай рубашки.

Моллой чешет голову, думает, затем говорит Мадду:

— Эй, не хочешь купить десять рубашек?

— Зачем мне сразу десять рубашек?

— Я не знаю!

— И ты называешь себя продавцом!

— Я не называю себя продавцом.

— Может, в этом и проблема.

— Ну, я…

— Ну, ты что?

— Я не знаю.

— Прояви агрессию. Для продавца не существует слова «нет».

— Агрессию, значит?

— Ага. Покажи им, кто здесь главный.

— Кому показать?

— Покупателям! Заставь их поверить в то, что им нужны рубашки.

— Ты ведь понимаешь, что тут никого, кроме нас с тобой?

— И кто в этом виноват?

— Я?

— Именно! Иди на улицу и найди покупателей!

Моллой в ярости выходит и хлопает дверью, и, как по сигналу, на сцену падает осветительная установка. Несколько софитов грохают об пол со взрывом осколков и искр. Один софит разбивает часы на витрине. Пара падает на горы одежды на столах. Самый большой с болезненным и комичным звуком «шмяк» обрушивается на голову Моллоя. Пару мгновений Моллой ходит по магазину как ни в чем не бывало — кровь брызжет из раны в черепе, — затем падает на пол. Визжит новая помощница по сценарию. Подбегают техники, чтобы оказать Моллою помощь. Кто-то кричит: «Он мертв!» Визжит вторая девушка. Затем третья. Затем визжит гример.

Мадд — целый и невредимый — падает на колени рядом с Моллоем и рыдает.

Склейка, белая больничная палата, Моллой в постели без сознания, голова в бинтах. Мадд меряет палату шагами. Жена Мадда, Мари, курит и мрачно смотрит в окно. Жена Моллоя, Патти, сидит рядом с кроватью, держит мужа за руку и нежно с ним разговаривает. Как же я мечтаю о женщине, которая говорила бы со мной так же, смотрела бы на меня так же — с такой же любовью и нежностью во взгляде. Будь это возможно, я бы с радостью снова впал в медикаментозную кому. Она говорит ни о чем, о ежедневных пустяках, но ее забота, ее тревога, любовь в голосе насмехаются над моим одиночеством. Я вспоминаю Цай — и она тут как тут, в сцене, как призрак. Разумеется, ее не было в фильме, но теперь есть. Я улыбаюсь ей, но она смотрит сквозь меня. Не видит или просто ведет себя как типичная Цай? Я снова концентрируюсь на сцене. Патти продолжает говорить с Моллоем.

— Ой, а еще вчера я встретила Кэрол. Она просила передать привет и сказала, что попытается навестить тебя на выходных. Хэнк тоже собирался приехать. Она показывала, как они устроили кухонный уголок, и там так уютно, Чик. Я подумала, мы могли бы сделать что-то в этом роде. Помнишь, на прошлой неделе я показывала тебе ткань? Ситец с узором в виде вишен? Я подумала, что он композиционно свяжет красную кожу и те солонку с перечницей, которые нам мама подарила. Ну да неважно, а еще я решила сама сшить шторы. Нужно чем-то занять ум. И руки! Ох! Я забыла у тебя спросить, ты не против, если в этом году мы снова пожертвуем немного денег Американской ассоциации диабетиков? Звонила Марджи, и ты же знаешь, как плохи дела у ее прекрасного племянника Мартина, поэтому она спрашивала, не хотим ли мы внести свой небольшой вклад. Ей было неловко спрашивать, она ведь знает, что у нас сейчас творится в жизни. Но у него обострение диабета, он очень болен. Кажется, она сказала, что его накачивают гелием, чтобы облегчить симптомы, и он даже немножко парит над кроватью. Кажется, так она сказала. А может, и не гелием, но точно что-то научное. Она говорит, всякое вспомоществование пригодится. И в итоге, конечно, все сложится. Хотя из-за гелия врачи не могут ставить ему уколы. Иначе он просто будет летать по комнате, рикошетить от стен и…

Я больше не могу слушать монолог Патти, поэтому ухожу. И удивительно, но я могу уйти, могу свободно передвигаться по миру фильма. В больничном коридоре тихо и мрачно, стены выложены прекрасной глазурованной бледно-желтой плиткой (цвет, вероятно, Pantone 607С): когда-то этот цвет считали успокаивающим, но для современного глаза он выглядит скорее зловеще. Медсестра в белом толкает мимо дребезжащую тележку. Я заглядываю в палаты. Внимание к деталям просто ошеломляет. И все ради персонажей, которых автор не собирался показывать зрителю. Как же такое возможно — что я гуляю по части мира, не показанной в первоначальном фильме? Я размышляю над словами, которые Хемингуэй однажды сказал о своем рассказе «Не в сезон»:

«Я опустил настоящий конец, заключавшийся в том, что старик повесился. Я опустил его согласно своей новой теории: можно опускать что угодно при условии, если ты знаешь, что опускаешь, тогда это лишь укрепляет сюжет и читатель чувствует, что за написанным есть что-то еще не раскрытое»[80].

Я думаю, это очень глубокая мысль, и одновременно думаю, что писателю уровня Хемингуэя неприлично использовать слово «опустить» четыре раза в двух соседних предложениях.

В одной палате медсестра бреет старого афроамериканца со впалыми глазами и щеками. В другой — молодая азиатка, страдающая от ожирения, на ее массивных, мясистых голых руках — нездоровая красная сыпь; еще одна женщина, возможно, латиноамериканца, истощена какой-то ужасной болезнью. То, что тщательно и кропотливо анимированная боль всех этих марионеток не предназначена для глаз зрителей — как и боль многих из нас, — наполняет все происходящее ошеломляющим величием. Я хочу оплакать их, но не могу, ведь я не из их мира. Здесь у меня нет тела. И нет слез, хотя сам я — огромный невидимый глаз.

Погодите. Я что-то вспоминаю. Разговор с Инго однажды вечером, во время перерыва на ужин из рамена и восстановленного сгущенного молока.

— Большинство из нас — невидимки, — сказал он. — Никто не записывает наши жизни. Когда мы умираем, то вскоре как будто и вовсе не жили. Но мы имеем значение, ведь без нас мир не функционирует. У нас есть работа. Мы поддерживаем экономику. Мы заботимся о стариках и детях. Мы проявляем доброту. Мы убиваем. Наше существование — существование всех незримых людей — необходимо признать, но дилемма в том, что стоит нас признать, как мы перестаем быть незримыми. Эти твои братья Дарденны, Де Сики, Сатьяджиты Раи — уважаемые, талантливые режиссеры, приличные и, полагаю, неравнодушные, но в своем творчестве они заблуждаются. Как только Незримый становится зримым, он больше не Незримый. Они поддерживали вымысел. Я бился над этой загадкой и решил ее, построив и оживив целый мир за пределами объектива камеры. Эти персонажи существуют и анимированы так же тщательно, как и те, кого мы видим в фильме. Просто они всегда не на виду.

Эти несчастные в больнице — их он имел в виду? Печальные, больные, невидимые люди, которых никогда не замечают, когда проходят по коридорам? Я пытаюсь заглянуть к еще одному незримому пациенту, но уже лишился этой способности, и меня словно на резинке отбрасывает обратно в палату Моллоя. Мари все еще курит и смотрит в окно. Мадд все еще меряет комнату шагами. Патти все еще держит Моллоя за руку и продолжает щебетать:

— Ой, а еще я вчера говорила с мамой. Она очень хочет приехать, но дороги в Нью-Джерси закрыты из-за урагана. Говорят, на данный момент уже выпало шестьдесят сантиметров осадков. Она вне себя и обещает сесть на поезд, как только сможет. А пока передает, что любит тебя сильно-сильно. А еще я читаю совершенно восхитительную книгу и хочу рассказать о ней. Может, даже почитаю тебе вслух. Она не из тех, что ты обычно читаешь, — любовный роман, — но, думаю, тебе понравится. Чик, в ней очень реалистичные персонажи! А еще она раскрывает многие социальные проблемы современности. Еврей и обычная женщина влюбляются друг в друга и вынуждены мириться с тем, что многие не рады отношениям женщины и еврея. Автор — женщина, но в данном случае думаю, что это не плохо. Там нет ничего вычурного или фривольного. И я бы с радостью начала с начала, чтобы ты не запутался. Она у меня с собой, дорогой. Я начну, и если тебе понравится, то прочту ее целиком!

— Время вышло, — говорит голос через больничную систему оповещения. — У меня курильщик на пять часов.

Затем — щелчок пальцами, и я просыпаюсь.

Глава 36

Подозреваю, Генриетта замышляет меня убить. Не могу сказать, что осуждаю ее. Весь отдел от меня в восторге, и, хотя у меня куча других забот — полностью вспомнить фильм Инго, написать о нем книгу, опубликовать, затем я планирую снять ремейк с живыми актерами, — у Генриетты больше ничего нет. Я слышал, как она призналась коллеге в женском туалете, — я прятался в кабинке, — что мечтала работать в обувной индустрии с тех пор, как была метр с кепкой и в ботинках. Прям так и сказала: «Метр с кепкой и в ботинках». Я был поражен. Я же об этой работе вообще впервые подумал, когда мастурбировал, воображая, будто я консультант в обувном и помогаю Цай надеть красные туфли «Мэри Джейн», которые ей немного жмут. Бог ты мой. Цай! Так закрутился из-за работы в новом подразделении, что чуть не забыл, зачем вообще сюда устроился. Генриетта с подругой так долго не уходят, что я уже почти готов закричать и выскочить из кабинки. Но не выскакиваю. У меня всё под контролем.

Пока сижу в кабинке, в оставленной кем-то газете читаю статью о зверском убийстве какого-то бедняги в каком-то районе; не могу вспомнить в каком. Душераздирающая история, сложно представить, как вообще жить после того, как прочтешь про такое. Но жить как-то надо, правда? Возможно, стоит жить ради него, ради жестоко убитого бедняги. Ради такого вот человека, у кого, наверное, была семья, или, может, он собирался семью завести. Что за убийца не станет учитывать последствия зверского убийства для семьи убитого — или потенциальной семьи? Разрушение вселенной подобным ужасным поступком непостижимо, и все же нужно прилагать все усилия, дабы его постичь. Это наш долг перед убитым беднягой. Это одновременно и самое малое, и самое большое, что мы можем сделать.

По пути к Барассини меня завораживает, как шуршит анимированный мех в эпизоде, в котором проходящий мимо меня пацан выгуливает собаку. По-настоящему лавкрафтовский звук. Уверен, он будет преследовать меня в кошмарах. Так развенчана мысль, что в этом мире возможна истинная тишина. Мастера дзена ошибаются.

В больнице я снова наблюдаю, как Мари курит и смотрит в окно. Снимает крошку табака с языка. Патти читает книгу Моллою в коме.

— «Уймись, душа, уймись. Твоим оружьем хрупким / Глухонемой стены вовек не прошибешь…»[81] Ой, Чик, это не авторский текст. Тут надо уточнить. Это начало, перед тем как будет сама книга. Как же… как же она называется? Цитата перед началом книги?

— Эпиграф, — говорит Мэри.

— Эпиграф! Точно! Эпиграф… А. Э. Хаусмена. — Патти прочищает горло. — «Она тебя сильней. Что, если ты, голубка, / Немного стойкости у мысли позаймешь? / Подумай: прежде, там, в бездонности колодца / Ты вечность проспала, не зная ничего / О злобе человечьей. Что ж тебе неймется / В короткие часы сознанья твоего? / Теперь — с чего бы вдруг? — шатаюсь я по свету / И ясный воздух пью и радуюсь ему. / Уймись душа, уймись. Недолго длится это, / Перетерпи чуть-чуть и прянь обратно в тьму. / Болеет целый мир со времени Творенья, / Все чувства ни к чему. Испытаны давно / Страх, ужас, ненависть, презренье, возмущенье. / Зачем поднялся я? Когда вернусь на дно?[82] — А. Э. Хаусмен». Ох, какое грустное стихотворение! Может быть, особенно сейчас! В смысле оно не совсем про кому, но может вызвать плохие ассоциации. Прости меня, Чик. Наверное, лучше почитать что-нибудь про то, как хорошо просыпаться! Не знаю. Могу спуститься в библиотеку и спросить, нет ли у них книг о пробуждениях.

— Мне кажется, это хорошая книга, — говорит Мари. — Мне кажется, тебе лучше читать ее. Когда-то я встречалась с евреем.

— Правда? — спрашивает Мадд.

— В старших классах, ага. Он отлично целовался. Айра Как-то-там. Может быть, Миллман. Что-то в этом роде.

— Надо же, — говорит Мадд.

— То есть мне продолжать? — спрашивает Патти.

— Да, — говорит Мари. — Думаю, ты должна продолжать.

— Конечно, — добавляет Мадд. — Давайте-ка послушаем про Миллмана, еврея, который восхитительно целовался.

— «Один из самых частых вопросов, которые ей задавали, — начинает Патти, — был о том, где и как они познакомились, ведь Марк Рейзер был евреем…»[83]

Тут я их покидаю. Этот роман (ужасный!) я читал уже трижды и дважды — неэкранизированный сценарий по нему за авторством Ринга Ларднера. (Ларднер был графоманом. Фильм M*A*S*H спасен благодаря хирургической работе Олтмена над диалогами.) В фильме Инго Патти действительно читает Моллою весь роман целиком. Мы смотрим это в реальном времени, в течение нескольких недель. Патти читает с выражением, пока Мари безостановочно курит и несчастно смотрит в окно. Мы представляем себе, как она вспоминает своего еврейского бойфренда, и более того, в фильме есть момент, когда она почти наверняка чуть слышно бормочет под нос: «Мазлтов, жидовская ты морда, мазлтов». Мадд выходит из палаты и возвращается с бумажными стаканчиками с кофе и завернутыми в вощеную бумагу сэндвичами.

Жизнь Моллоя поддерживают благодаря питательному зонду, он теряет вес. Ни у кого в палате особо нет аппетита.

Я выхожу на улицу и оказываюсь в Лос-Анджелесе середины сороковых. Машины, пешеходы, здания. Интересно, насколько город бесконечен? Или Инго построил его, уже зная, как далеко я зайду и куда буду смотреть? Я смотрю вверх, направо, налево. Быстро верчу головой, надеясь застать киноляпы, но их нет. Молодая парочка заскакивает в кинотеатр, где показывают фильм «Эбботт и Костелло встречают Робота-убийцу из „Призрачных мурашек“». Иду следом. Это не настоящий фильм. В этом я уверен. Как завзятый эбботтикостеллофил, я тесно знаком со всей их фильмографией. Возможно, Инго их подкалывает. Кажется, у него правда к ним какие-то претензии. Меня специально завели в этот кинотеатр? Кажется, я сам принял решение, но наверняка не узнать. Я хотел зайти, но почему? Возможно, это манипуляция, специально загорелись какие-то синапсы, словно посадочная полоса Павлова. Возможно, это и есть теория растущего блока вселенной в действии, которую я хоть и с немалым отчаянием, но поддерживаю. Возможно, Инго настолько хороший режиссер, что может завести меня куда пожелает. В данном случае я иду на фильм внутри его фильма. Стараюсь держаться поближе к парочке, потому что не уверен, что в своем состоянии бестелесного невидимого глаза смогу сам открыть дверь. А может, мне и не нужно? Может, я могу проходить сквозь стены? Как бы то ни было, я заинтригован этой парой и следую за ними по сложной траектории, напоминающей тщательно поставленный длинный кадр с проездом из фильма Мартина Скорсезо. Я горжусь этим планом — пролетаю мимо киоска со сладостями, петляю сквозь толпу болтающих зевак и мимо миловидных билетерш в форме, в кинозал, по проходу, а затем по ряду, пока пара пробирается к двум пустым местам ближе к середине. Когда они садятся, я застываю у них за спинами и аккуратно оставляю их головы и плечи в нижней трети кадра, пока сам фокусируюсь на экране. Фильм уже в самом разгаре. На экране гигантский робот-убийца гонится за Костелло на кукурузном поле.

— Э-б-б-б-б-б-бот-т-т-т-т-т-т-т-т-т! Эй, Эб-б-б-б-б-б-бот-т-т-т-т-т-т-т-т-т-т-т! — орет Костелло.

Ничего смешнее зрители в жизни не видели. Робот хватает Костелло и топчет в кровавое месиво. Костелло стонет в пронзительной агонии. Это его знаменитый смешной «панический» голос, только в этот раз не смешно. Зрители замолкают.

— Ой, чего ты как маленький, — ворчит, догоняя, Эбботт.

Эта реплика, кажется, ободряет зрителей, и мужчина в пятом ряду кричит: «Как маленький!» — и вновь зал взрывается хохотом.

— Как маленький! — скандируют все в унисон. Я замечаю, что истерически смеюсь вместе со всеми, совсем как беззубые каторжники в финале «Странствий Салливана», но беззвучно, ведь в этом мире меня не существует. Здесь я могу безнаказанно смеяться над болью других, ведь я всего лишь глаз.

Свою презентацию собачьих пинеток Генриетта начинает с неуместной цитаты из Дебекки Демаркус:

Наш флогистон предназначен для того, чтобы сбежать, рассеяться, разоблачить, что мы прах и мы были прахом всегда. И это флогистон вводил нас в заблуждение, внушал веру в то, что мы можем быть личностями, а не горстками безымянного праха, какими всегда являлись. Это толкает нас на чудовищные акты насилия и жестокости.

— Ты цитируешь Демаркус только потому, что я цитировал ее на своей презентации, — говорю я. — Сомневаюсь, что ты вообще знаешь, что такое «флогистон».

— Это вещество, которое, как раньше полагали химики, высвобождается при горении тел. Придурок.

— Флогистон существует. Это знала Демаркус и знаю я. Придура.

— Современная наука считает иначе. Мудила.

— Она может считать все что хочет. И это не отменит того факта, что, когда наступит конец света, ты красиво сгоришь.

— Аллен, Б. мне угрожает.

— Ничего подобного, — говорю я. — У меня нет власти над концом света.

— Рассказывай, что видишь, — требует Барассини.

— Исхудалого человека. Солидного. Внимательного. Сломленного. Я не помню его предысторию. Я не знаю, как его зовут и есть ли у него вообще имя. Он метеоролог.

— Мета-хронолог?

— Да.

— Интересно. Странно. Продолжай.

— Это примерно пятидесятые. Он сидит за столом и делает заметки в блокноте, в голове у меня звучит его закадровый голос: «Если для каждого действия есть равное противодействие и если все действия полностью предсказуемы, не подлежит сомнению, что, если собрать все данные об одном-единственном моменте во времени и пространстве, станет возможным точно предсказать следующий момент, и далее — следующий, и так до бесконечности. Более того, тем же самым методом можно вычислить момент, предшествующий точке отсчета, и так далее, поскольку физика не признаёт, что у времени есть направление. Главное — собрать все доступные данные, что может быть осуществимо в небольшой и контролируемой среде. В более широком масштабе подобный метод когда-нибудь может стать большим благом в деле предсказания погоды. Потребуются настолько сложные и мощные электронно-вычислительные машины, что их вряд ли изобретут на моем веку».

Конечно, с точки зрения науки это бессмыслица, — хотя Инго явно был знаком с бредовыми предсказаниями Льюиса Фрая Ричардсона — метеоролога / идеалиста-пацифиста / дяди Ральфа Ричардсона, — но для чего еще нужна приостановка неверия, если не для кино? Метеоролог помещает горшок с филодендроном в миниатюрную стеклянную аэродинамическую трубу. Проводит измерения, делает заметки, включает камеру с 16-мм пленкой, закрывает ведущий в трубу люк, поправляет настройки и запускает трубу. Вместе с камерой они наблюдают, как листья и стебель растения мотаются туда-сюда на ветру. Проходит где-то пятнадцать секунд, один лист срывается и, кружась, летит по трубе, бьется в дальнюю стенку и падает на пол. Метеоролог выключает камеру; затем в киношной монтажной нарезке делает вычисления на доске: математические уравнения наползают на графики, по экрану летят календарные листы и листья филодендрона, метеоролог спит прямо за столом, ест китайскую еду из картонных коробочек, раздосадованно стучит кулаком. Проходят недели. У него растет борода. Он рисует на миллиметровой бумаге точную копию растения — видимо, на основе уравнений из своей тетрадки с расчетами. Перерисовывает. Перерисовывает. Перерисовывает. Перерисовывает. Перерисовывает. По экрану снова летят календарные листы; борода становится длиннее. Монтажная нарезка заканчивается, метеоролог, уже измотанный, сидит в кабинете с потушенным светом за двумя проекторами, направленными на два небольших портативных экрана. Одновременно их включает.

— Что они показывают? — спрашивает голос.

На правом экране — филодендрон в аэродинамической трубе, лист срывается и бьется в дальнюю стенку. На левом — абсолютно то же самое, только это нарисованный от руки мультфильм. Обе пленки закольцованы, метеоролог пересматривает их снова и снова.

Переход — и вот он пишет в своем блокноте: «Сработало! Имея лишь исходные данные, я мог с высокой точностью предсказать будущие события. То, что на это потребовалось целых пять недель, — лишь небольшое затруднение, которое в конце концов будет исправлено, стоит в продаже появиться вычислительным машинам умудреннее моего слишком человеческого и склонного к ошибкам мозга».

В киножурналах я читаю новость о том, что в условиях растущего феминистического кинорынка блог Грейс «раскрутился» и одна студия приобрела права на его экранизацию.

После того, что не назовешь иначе чем быстрой перемоткой вперед, Грейс еще и сняла этот фильм, который назвала «Отец-носоносец». Критики в восторге. Фильм несправедлив, и это еще мягко сказано. И мой долг как синефила и кинокритика написать рецензию на своем сайте «Критическое состояние», хотя мне и больно это делать.

«Отец-не-носоносец»

Скажу честно: Грейс Фэрроу (имя при рождении — Грейс Розенбергер Розенберг) — моя дочь, и у меня есть подозрение, что я мог быть прототипом (по крайней мере, отчасти) отца из ее фильма, поэтому в данном случае я лицо заинтересованное. Но я постараюсь не учитывать этот факт и оценить фильм объективно. «Отец-носоносец» — скромный искренний дебют молодой талантливой девушки-режиссера, и есть соблазн сделать на это скидку, потому что ее намерения чисты и потому что всегда нужно делать скидку, когда режиссер еще только осваивает азы ремесла. Но, возможно, критика со стороны опытного и незаинтересованного преподавателя киношколы в конце концов пойдет на пользу еще не оперившемуся автору. «Отец-носоносец» повествует о начинающей девушке-режиссере в попытках найти себя в обществе, которое относится к ее гендеру с неприкрытой враждебностью. Ее отец, В., исполненный безо всякого намека на какую-либо тонкость любителем перегибов Бобом Балабаном, — кинокритик, одержимый исключительно мужской (согласно сюжету фильма) идеей рейтингов. На протяжении всего детства главной героини он с важным видом разглагольствует о культуре и постоянно составляет списки «Лучшего» (лучшие фильмы, лучшие картины, лучшие симфонии et chetera). Необходимость быть лучшей во всем (Мелания Трамп, не напоминает?) становится для главной героини (ее зовут Ре Грейс — тонко, а?) тяжелым бременем и тем самым препятствует ее творчеству. Но затем Грейс встречает пожилую поэтессу, которая открывает для нее целый мир и помогает принять себя. Ре Грейс снимает фильм «Портрет художника в ярости» (тонко, а?) о своей жизни, об отношениях с отцом (разумеется, токсичных) и с поэтессой (прекрасных, чувственных). Фильм внутри фильма становится любимцем аудитории артхауса; кадры с церемоний награждения перемежаются продолжительными постельными сценами с Грейс и Гипатией Реликварией, поэтессой.

Несомненно, на мисс Фэрроу стоит обратить внимание. Можно понять ее желание выйти из тени фамилии известного отца — и из тени его носа, ведь если сравнить ее ранние фотографии с недавними, то станет очевидно: мисс Фэрроу перенесла косметическую ринопластику. И тем не менее открытым остается вопрос: не раскается ли она в будущем. Разумеется, фамилию можно вернуть всегда, а вот нос — уже нет. Понятно, что каждому автору необходимо выковывать собственную личность, но здесь-то, надо сказать, и заключается главный и в конечном итоге роковой изъян фильма. Изображая отца невероятно карикатурным шутом, мисс Фэрроу сводит на нет их конфликт. Отношения с отцом — самый важный элемент фильма, на конфликте с ним строится история. И если режиссер даже не пытается показать его сложным противоречивым человеком со своим личным опытом разочарований и по-настоящему монументальными художественными принципами, не говоря уже о непоколебимой любви к дочери, то в результате вместо правды об отношениях мы увидим в самом сердце истории лишь зияющую дыру. У меня самого есть дочь, и потому я очень хорошо понимаю, как много для молодой девушки значит борьба за независимость своей личности, но фальшь этого фильма режет глаз, так что я не могу с чистой совестью рекомендовать его к просмотру. Я действительно считаю мисс Фэрроу многообещающим молодым режиссером и буду ждать ее следующей пробы.

Две звезды.

«Отец-носоносец» становится артхаусным хитом, словно почти мне назло. Грейс Фэрроу и ее партнерша в реальной жизни, поэтесса Элис Мэйвис Чин, становятся любимцами газет, публикуют детскую книгу для юных бунтарок «Эти суки не для скуки», выпускают парфюм «Фэрроу и Чин» и вместе выступают в рэп-мюзикле «Большая корма» о любви между пиратками Энн Бонни и Мэри Рид. В Нью-Йорке они — сливки общества. Еще они создали дизайн сливочницы для женщин под названием «Моя личная сливочница».

Глава 37

Впервые за свое время в «Заппос» я набираюсь наглости залезть в базу данных покупателей и поискать Цай. Оказывается, там гораздо больше информации, чем можно подумать. Размер обуви и история покупок — это само собой, но кроме того — довольно подробный профиль покупателя. Предполагаю, профиль составлен на основе данных, купленных у других интернет-магазинов и, возможно, государственных архивов, а также истории браузера. Джефф Безос не стал бы лучшим в мире миллиардером, если бы оставлял хоть что-то на волю случая. Вдобавок в профиле есть очень детальное сгенерированное компьютером изображение Цай. Понятия не имею, как им это удалось, но выглядит впечатляюще. Электронную Цай можно наряжать в любую одежду и обувь из ее истории покупок. Не желаю ли я увидеть Цай в черной юбке-карандаше (куплена онлайн в магазине «Шоп-боп»)? Клик. Совместить с белым укороченным топом (также «Шоп-боп»)? Клик. И поехали. Я также могу вращать «Цай» в виртуальном пространстве. И раз уж можно посмотреть на нее в одежде, то можно — и без одежды. Неясно, для чего нужна эта функция «Заппос», но для чего нужна мне — ясно абсолютно точно. Вдобавок я одним кликом могу вложить в руку виртуальной Цай любую книгу из тех, что она покупала на «Амазоне». Два клика — и она читает Рембо в пляжном комбинезоне. Я в раю. Лучше просто не может быть. Но лишь до тех пор, пока в списке ее возвратов я не нахожу красные «Мэри Джейны», которые сегодня утром доставлены на наш невадский склад и все еще не прошли контроль, а следовательно, еще не вернулись в общий отдел доступной обуви. А значит, я как работник администрации вполне могу их перехватить и провести «административный осмотр». Я запрашиваю возвращенные Цай «Мэри Джейны», и мне сообщают, что их уже к концу сегодняшнего дня доставят в мой кабинет. Вопросов никто не задает.

На стене в столовой кто-то повесил тайком сделанную фотографию моего лица. Подпись — «Лицо „Манишевиц“»[84] — явный намек на мое бордовое родимое пятно и еврейство (я не еврей), очевидно, дело рук Генриетты. Начальник срывает фото и собирает весь отдел. Он желает знать, кто это сделал. Говорит, что не потерпит религиозной нетерпимости. И издевательств над уродствами других людей — тоже. Я говорю, что, для протокола, я не еврей и не считаю себя уродом.

— Не суть, — говорит он.

— Я как раз о том, — говорю я, — что по сути эти насмешки надо мной выглядят довольно беззубо.

— Может быть, мы бы могли продавать еврейскую обувь, — говорит Генриетта и тем самым выдает себя с головой.

— И как ты себе это представляешь? — спрашивает начальник.

— Не знаю. Туфли-ермолки?

Это бессмысленно и как шутка, и как оскорбление. Плохо даже по ее меркам. Начальник считает ее реплику возмутительно оскорбительной.

— Никаких шуток о ермолках на рабочем месте! — кричит он.

Возможно, он не знает, что такое «ермолка», и думает, что это какое-то оскорбление евреев.

— Если и когда я узнаю, кто повесил это фото, — продолжает он, — полетят головы.

Не понимаю, как он не видит, что это все Генриетта.

— Думаю, еврейскую обувь можно было бы назвать «шаббатильоны», — говорю я, пытаясь разрядить обстановку и перещеголять (сразу на миллион щеглов!) Генриетту.

Все смеются. Все, кроме Генриетты.

— А почему ему можно так говорить? — спрашивает Генриетта.

— Потому что он еврей! — отвечает босс.

— Мазаль-туфли! — выдает Генриетта, не в силах сдержаться. Начальник качает головой.

— Дайте срок, я узнаю, кто это был, — говорит он и выходит.

Когда я возвращаюсь в кабинет, коробка уже ждет меня на столе. Чувствую себя как ребенок, разрывающий оберточную бумагу в Рождество. Туфли. Боже мой, туфли. Прекрасная гладкая, сияющая ярко-красная кожа. Серебряная застежка. Подошва из черной резины. Я знаю, что Цай их вернула, потому что они ей маловаты, и уже оформила заказ на точно такие же, но на размер больше. Мысль о том, как ее пальцы входят в подносок жмущих туфлей, пробуждает во мне такие эмоции, какие я не смогу и не буду объяснять. Внутри этих туфлей нет места, которого бы не касалась голая ступня Цай. Без лишней помпы я делаю то, ради чего, уверен, я был послан на Землю. Подношу туфли к носу и вдыхаю. От одной мысли о том, что вдыхаю я молекулы Цай, я чуть не падаю в обморок, но это только начало. Запах: дубленая кожа, резина, пот, ступня… пьянящие ощущения. Я вбиваю серийный номер коробки в компьютер. Да! Цай была первой и единственной покупательницей этих туфлей. Я нежно облизываю языком внутреннюю часть. О, Цай. Поднимаю взгляд и вижу направленный на меня айфон Генриетты.

Я уволен.

Новый фильм Кауфмана окутан идиотским ореолом секретности, словно кому-то есть дело, но я покопался и выяснил, что это очередная максималистская благоглупость под названием «Сны рассеянной трансгрессии»[85]. Судя по всему, история исследует, как современный мир скатывается в состояние полусознательного сна и постепенно мы всё спокойнее воспринимаем нарастающий сюрреализм повседневной жизни. Говорят, Джона Хилл там сыграет молодого актера по имени Джона Хилл, который узнаёт, что в Китае есть фабрика, где клонируют Джон Хиллов (Джонов Хиллов?) с целью сделать серию азиатских ремейков фильмов с Джоной Хиллом. Клонов с детства учат говорить на мандаринском. Один неназванный источник сообщает, что фильм будет похож на смесь «Мальчиков из Бразилии» и «Семеро маленьких Фоев». Что бы в итоге ни вышло, это, несомненно, будет очередной натужный, расхваленный экскурс в полное самоотсылок и самовосхвалений сознание Кауфмана. Заканчивая репетировать эту лекцию (в случае дождя она пройдет на «Фестивале кино на дождливый день» при слете американских бойскаутов «Джамбори» в городе Ирвинге, штат Техас, в Центре отдыха парка Сентр) по дороге на прием к окулисту (у него новая поставка глазелей!), я падаю в открытый канализационный люк. Это шокирует, поскольку я уже погрузился в переосмысление речи, с которой три года назад выступил перед филиалом Лиги женщин-избирателей в Сан-Антонио. Лекция называлась «Когда речь о Кауфмане, я голосую ногами». О творчестве Кауфмана, если его можно так назвать, женщины Лиги не знали совершенно ничего, поэтому, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения, я выбрал несколько особенно вопиющих сцен и к концу семидесятиминутной лекции легко их убедил. Полагаю, не будет преувеличением сказать, что они больше никогда не посмотрят фильмы Кауфмана.

— Это было просто ужасно, — помню, сказала одна из слушательниц после лекции. — Да, он безумец.

По одному женскому голосу за раз. Теперь же из воспоминаний меня отбросило сюда — по шею в зловонной канализации, барахтаюсь в выделениях соплеменников. Такое со мной не впервые.

Я проверяю лодыжки, колени, запястья — кажется, обошлось без серьезных травм. Решаю подать в суд на город. Было бы лучше, конечно, если бы я получил травму. Но, кажется, после таких падений у меня вообще не бывает травм. Иногда я погружаюсь в гору фекалий. Иногда нет. Чаще — в гору фекалий. Подобной небрежностью город определенно оставляет простор для судебных исков. Я карабкаюсь вверх по лестнице и быстро прячу голову, когда над люком проезжает такси. Осторожно выглядываю и вылезаю на поверхность, мокрый и вонючий. На улицах меня сторонятся; прохожие мечут полные отвращения взгляды, оскорбляют: называют «вонючкой», «говняшкой» и почему-то «педофилом». Сгорая от стыда, тороплюсь домой, принимаю душ и пристегиваюсь к спальному креслу, чтоб хорошенько поплакать. Завтра будет новый день, утешаю я себя. Но будет ли? Или он будет таким же? Очередной открытый люк? Очередная собачья какашка, на которую я наступлю? Очередная стайка хихикающих старшеклассниц? Я не из тех, кто верит в Бога. Да господи Иисусе, в фейсбуке я дружу с Ричардом Докинзом и с другими сумасшедшими, которыми весьма восхищаюсь, но порою мстится, что мои нескончаемые унижения доставляют удовольствие некой злой силе.

Жизнь моя, конечно, сложилась совсем не так, как я ожидал. Вспоминаю ту одинокую ночь, когда, еще будучи студентом Гарвардского университета, блуждал по улицам Кембриджа, штат Массачусетс, в поисках смысла жизни. «Что все это значит?» — вслух вопрошал я. И вдруг передо мной словно бы вырос из-под земли (или явился с небес?) бездомный старик и попросил денег. Я покачал головой, извинился и продолжил свой путь, опустив голову, руки в карманах, продолжая вслух размышлять о смысле жизни. Но бездомному было мало простого отказа — он увязался за мной.

— Буду благодарен любой мелочи. Я стар, у меня была тяжелая жизнь.

— Извините. Я сам ваще без денег (моя попытка сойти за низы общества).

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Так бывает: случись что — и жизнь летит под откос. Когда-то и я был молод, как ты, даже моложе. Сколько тебе, девятнадцать? Четырнадцать? Ну, вот когда-то мне было десять, прям как тебе. Хочешь — верь, хочешь — нет, но это правда. Случись что — и жизнь летит под откос.

— Я опаздываю на свою низкооплачиваемую работу, — ответил я, не останавливаясь.

— Когда-то мне в голову взбрела идея, сечешь? Idée fixe, так это называется. Тогда я еще не знал, что это называется idée fixe, и не знал, что это она. Просто в голову взбрела идея, так я подумал. Но она все не уходила. И для других идей в голове уже не было места. Idée fixe, так это называется. Французы ее так называют. Пьер Жане так говорил. Сам не знаю, почему у него женское имя вместо фамилии — это я так и не понял, — но он много чего говорил об idée fixe. Слыхал о нем? Одним его учеником был Карл Янг. О нем-то ты слыхал, а? Ты ж студент, как я погляжу. Он тип известный.

— Юнг, а не Янг, — сказал я, не в силах смолчать.

— Короче говоря, моя жизнь пошла под откос после такой мысли — которая просто возникла в мозгу, словно ее туда поместили, как яйцо, вирус или семя, что-то такое, что врастает или укореняется, — после такой: а что, если на самом деле я из будущего, типа, меня послали назад и на самом деле я кто-то другой, кто-то из будущего, а? Врубаешься? Понимаешь, мы с братом Гербертом — он-то уже покойник, — но однажды мы нашли чудище на пляже во Флориде, типа морское чудище, только чудище это было непростое. А как будто Бог совершил ошибку и просто скинул ее туда — может, понадеялся, что никто не найдет. Но мы с Гербертом — мы-то нашли, еще как нашли, и я подумал: а что, если это не совпадение? Вдруг это чудище — какая-то ошибочная версия меня с Гербертом, и кто-то другой — скажем, второй бог, который злой, — хотел, чтоб мы это нашли. Герберт мою idée fixe не понял, жил себе дальше и стал продавцом обуви, но я — я продолжал учиться и пытался понять.

— Угу, — сказал я. — Мне правда пора…

— Я аж сюда перебрался, в центр высшего образования, чтоб учиться в университете и узнать побольше, но раз я и до шестого класса не доучился, так и не удалось мне поступить ни в какое учебное заведение. Видать, надо мне было мне обувь продавать, как Герберту. Из нас двоих он всегда был самый практичный. А я — мне нравилось размышлять о вселенной да рефлексировать. Из нас двоих я был любознательнее, хотя по факту мы и не братья, но в душе — очень даже братья. Ну и, в общем, стал я раздумывать, почему эта идея влезла мне в голову и не дает мне покоя. Откуда взялась и…

— Мне надо в этот кинотеатр, — сказал я. — Я буду смотреть кино.

И я зашел в обшарпанный кинотеатр, только чтоб спрятаться от безумного деда, и в одиночестве в темном зале посмотрел «Уикэнд» (1967), шедевр Жан-Люка Годара, после чего моя жизнь изменилась навсегда. До того вечера я думал, что сидеть и наслаждаться фильмом — это пустая трата времени. Всерьез собирался поступить на дипломатическую службу, возможно, стать дипломатом, послом или атташе. Даже приобрел дипломат с монограммой. То есть был готов. Но фильм заговорил со мной на языке, на котором не говорил еще никто и никогда. Фильм был любовницей, о которой я всегда мечтал. Он видел меня целиком. Он раздевал меня. Он жаждал меня. Грубо говоря, будь у меня возможность трахнуть этот прекрасный фильм и после уснуть в его объятиях, я бы без раздумий так и поступил. Поэтому у меня не осталось выбора — только перевестись с международного отделения в отделение кино. Факультет киноведения в Гарварде, разумеется, был лучшим в мире — в то время его возглавляли Уоррен Битти и Майкл Чимино или два других, но очень похожих на них человека. Попасть к ним было почти невозможно, но их впечатлили мои смекалка, страсть и пятидесятистраничный план о создании американского кинематографа идей, он же — кинематограф эмоций, который бесстрашно исследует человеческую душу, чтобы, вопреки всему, осмыслить вечную войну между мужчиной и женщиной, — и меня приняли.

На первом же занятии я чуть не полез с кулаками на Уоррена Битти из-за рейтинга «Уик-энда» Годара. На тот момент я не видел других фильмов и, следовательно, ставил его на первое место. Битти — на седьмое, потому что он его не понял. Он настаивал, что этот фильм — критика фашизма, и это примерно так же проницательно, как сказать, что «Телесеть» — это критика Питера Финча[86]. Так я ему и сказал. Последовал мордобой. Битти — крупный мужик, но мышцы у него оказались какие-то до странности мягкие, студенистые. Я подумал, что у него проблемы со здоровьем и надо быть с ним осторожнее. Но, как бы то ни было страсть возобладала, и я вырубил его ударом локтя в челюсть, отчего на лице у него осталась вмятина, словно в куске глины. Он целую неделю проходил с этой вмятиной, пока в конце концов во время одного из занятий она вдруг не встала на место с таким гуттаперчевым звуком. Я ожидал как минимум отчисления, скорее даже тюрьмы, но Битти как будто изменился — во всяком случае, изменилось его отношение к «Уик-энду». Он сказал, что его оценка была поверхностной, и признал, что никогда даже не досматривал фильм до конца. И тут произошло нечто чудесное: он посмотрел мне в глаза и сказал: «Научи меня». И я научил.

Мы пошли в кино и посмотрели «Уик-энд» вместе. Я объяснил ему, что именно делает Годар и почему. Битти оказался страстным учеником. Он признал, что потратил столько времени на женщин, что это плохо сказалось на его навыках киноанализа. Я ответил: «Давай это исправим». Мы стали близки (он будет отрицать, что мы вообще знакомы, по причине ссоры из-за молодой Дайан Китон, но мы были очень близки, даже жили в одной квартире на протяжении трех семестров). Чимино оказался орешком покрепче, хотя однажды мы вместе провели каникулы на Арубе, и это было то еще времечко. Так началось мое кинообразование. В конце концов, разве преподавать — не лучший способ научиться?

В то время я планировал освоить все этапы кинопроизводства: операторскую работу, монтаж, запись звука, кинодраматургию, режиссуру, актерское мастерство, искусство «лучшего парня» et chetera. Затем, защитив диплом, я бы вышел в мир во всеоружии, дабы снять свой первый фильм, который так и назывался бы — «Во всеоружии», только в отличие от типичного голливудского пиршества насилия в моем фильме не промелькнул бы и пугач. Оружие из названия — это слова, понимаете? Это был бы фильм о насилии, которое возникает при попытках человеческого единения. Молодые парень и девушка с трудом поддерживают здоровые отношения. Он — блестящий и скромный ученый, специалист по международным отношениям, она — археолог, цветущая, циничная, но красивая, с выдающимися интеллектом и бюстом.

Глава 38

Я пришел к выводу, что я смешон. Злоключения. Открытые люки. Или пожар, уничтоживший фильм Инго и мою жизнь. Но, возможно, самое ужасное — это мои мысли. Мои размышления глупы. Мои воспоминания нелепы. Мои идеи смехотворны. Я напыщенный клоун. При случае я могу это осознать. Случаются моменты ясности, и тогда я чувствую себя еще более униженным, потому что вижу себя со стороны, глазами других, но не могу себя контролировать. Жалкий, комичный ход мыслей продолжается, как если бы того требовал сценарий. Почти как если бы я сам был марионеткой на ниточках у некой внешней силы, по сценарию служащей поводом для шуток в некоем странном космическом шоу, которое смотрит непонятно кто. Но кто или что? И зачем? А еще — как? И когда?

Мое одиннадцатистраничное резюме листает новая эйчар.

— Господи боже, — говорит она. — Вы работали в огромном количестве мест.

— Да, — говорю я.

— Напыщенный преподаватель в крутом университете. Измученный менеджер в универмаге. Стоматолог в маленьком городе. Кинорежиссер. Нетерпеливый учитель игры на скрипке. Главный носильщик в ветхом курортном отеле в Кэтскиллсе. Портовый крючник. Временный работник в галантерейном магазине. Угодливый сотрудник лавки деликатесов. Надменный секретарь Жан-Люка Годара. Снисходительный банкир. Завистливый третьеразрядный кинокритик. Автор семидесяти малотиражных монографий. Развратный сотрудник прачечной… и список продолжается.

Я решил не упоминать в резюме о своем опыте работы в «Заппос».

— У вас так много опыта работы, мистер Розенберг, — говорит она.

— Микс.

— Вы жили полной жизнью, микс Розенберг.

— В чем я только себя не испробовал, верно.

— Что ж, скажу вам откровенно, обычно у наших соискателей не настолько пестрые резюме. Обычно это студенты, домохозяйки, актеры-неудачники et chetera.

— Не сомневаюсь, что справлюсь с любой работой.

— И я не сомневаюсь. Но квалификация у вас намного выше — боюсь, вы заскучаете.

— Не заскучаю. Мне никогда не бывает скучно. Скука — удел тупиц.

— Заскучаете. Я видела такое много раз. Моя работа, а также мое призвание — находить подходящую работу для подходящих людей. Поэтому я бы хотела предложить вам кое-что намного лучше.

— Но младший представитель отдела поддержки клиентов в «Шоп-боп» — это то, что мне нужно.

— Я хочу предложить вам должность в обувном отделе, микс Розенберг.

— Но…

— Это позиция руководителя с возможностью быстрого карьерного роста. И с вашим опытом работы… высокомерным шпрехшталмейстером и… важничающим дипломатом-карьеристом я вижу в вас человека, который умеет мыслить широко и прекрасно справится с работой в обувном отделе.

Я сижу в пустом кинозале и смотрю очередной фильм этого раздутого самохвала Чарли Кауфмана. Конкретно этот фильм с отвратительным названием «Аномализа» он срежиссировал в тандеме с малым по имени Дьюк Джонсон, поэтому я еще не теряю надежды, что увижу не очередную черную дыру кауфмановского креатива. Но стоит фильму начаться, и надежды как не бывало. О господи боже мой. Похоже, Кауфман своими подростковыми размышлениями о конформизме — или о чем там размышляет этот несмотрибельный бардак, который он называет фильмом? — решил навсегда испортить кукольную анимацию. Кауфман — не Уандерсон. И уж точно не Инго. Он даже не Арт Клоки[87].

После сеанса я скитаюсь по улицам, пытаясь сформулировать «посыл» этого фильма, и прихожу к выводу, что в нем замаскирована мольба Кауфмана к ближним, пожалуйста-пожалуйста, увидеть в простом человеке личность. Это была бы благородная мысль, не подавай ее Кауфман в таком очевидно превратном ключе, да еще и надменным тоном «знатока всего самого важного». До «простых» людей ему дела нет — и никогда не было, — он даже не пытался никогда увидеть в них глубоких личностей, кем они и являются. Кауфман — элитист в самом презренном смысле этого слова. Его снисходительность (и мизогиния! Чего там только нет!) — просто за гранью, и рискну предположить, что его модная дизайнерская обувь никогда не касалась мостовой, где ходит простой люд.

Я падаю в открытый люк. Но даже полностью вывалявшись в вонючем дерьме собратьев-манхэттенцев, я продолжаю свою обличительную речь. Кауфман, заключаю я, позер самого одиозного пошиба, любимец студентов в беретиках, которые в своей непросвещенности (а они, разумеется, настолько непросвещенные, что даже слова «непросвещенность» не знают! Ха!) верят, будто отстаивают нечто глубокое, оригинальное, «межжанровое».

Я пытаюсь подняться по перекладинам обратно на поверхность.

Ужели они вообще не читали пьесы Луиджи Пиранделло, итальянского драматурга-новатора, у которого Кауфман постоянно и бессовестно заимствует?

Мощная волна жидкой гнили, откуда ни возьмись, сбивает меня с лестницы и уносит дальше по течению. Я взываю о помощи и в ответ получаю полный рот нечистот. Довольно долго я бесплодно хватаюсь за все, что прикручено, а когда меня протаскивает метров пятьдесят, мне удается найти спасение в виде зарешеченной лампочки под потолком, где я и повисаю, пока коричневая жидкость не сходит на нет. Спрыгиваю на пол и иду назад к моей возлюбленной лестнице.

В этот раз я выбираюсь на поверхность и тут же вновь ловлю себя на мыслях о Кауфмане. Для меня он как кость в горле. Его инфантильные метабредни, почерпнутые не глядя из превратно понятых абсурдистских…

Я снова падаю в открытый люк. Как такое вообще возможно? Похоже, как это ни бессмысленно, новый канализационный туннель заполнен рвотой. Что творится в этом городе? У нас снова конвент сторонников булимии? Я подам в суд. Джон. В. Линдси, или Фьорелло Ла Гуардия[88], или кто там сейчас заправляет этой дырой, дорого мне заплатят.

Дома, после тщательного ополаскивания антибактериальным моющим средством для кожи «Гибискраб» (теперь я вынужден покупать его в «Сэмс Клаб» в бочках по пять галлонов), я сижу в кресле/кровати и размышляю о своей жизни. Во всем этом мне видится определенная закономерность. Закономерность утрат и мелких унижений. Не будь я атеистом, непоколебимо верящим в бессмысленность жизни, в нескончаемый хаос и бездушную вселенную, в то, что жизнь — это космический несчастный случай, что никто и ничто за нами не наблюдает и уж точно не дергает за ниточки, я бы решил, что кто-то все же наблюдает и дергает за ниточки и этот кто-то или что-то точит на меня зуб, черт подери. Я же хороший человек, в конце концов, добрый человек и даже перед лицом постоянной бессмысленности пытаюсь жить по закону взаимности — по так называемому золотому правилу, как именовали его господа Джексон и Гиббон. Даже рискну сказать, что жил по самому золотейшему из всех правил. Я не только поступаю с другими так, как хотел бы, чтобы они поступали со мной, но и в среднем поступаю с другими в три раза такей же, чем хотел бы, чтобы они поступали со мной. Так отчего же я страдаю? Жизнь, разумеется, несправедлива, как много лет назад нас емко и мелодично учили «Должно быть, они были огромны»[89], но в последнее время я начинаю верить, что происходит что-то еще. Похоже, мои атеистические убеждения противоречат логике вещей. Меня выбрали. Надо мной издеваются, и я понятия не имею почему.

В голову приходит, что, если они существуют, эти злые боги, мне надо быть осторожнее, чтобы не обозлить их еще сильнее. В конце концов, в их руках мое благополучие. У них вообще есть руки? В их метаконечностных областях? Я, разумеется, не хочу обидеть их мыслью, будто мы созданы по их образу и подобию. Но как мне быть осторожным? Я вынужден заключить: раз, как я уже констатировал ранее, мои действия как человека безупречны, то, должно быть, они находят оскорбительными мои мысли. И как же мне притушить свой вечно бурлящий интеллект? Поскольку я мыслитель и по призванию, и по признанию, и, смею сказать, даже по осознанию, настолько, что порою даже теряю сознание (юмор, лишь юмор нежно расставит все горести по своим местам пред мысленным взором), и поскольку мыслитель должен давать своим мыслям волю, иначе рискует нипочем не выйти за пределы интеллектуальной шаблонности, то я оказываюсь на пресловутом распутье. Первая мысль: возможно, мне стоит начать мыслить на другом языке — я свободно владею пятью и могу терпимо изъясняться еще на шести, — но что же это за язык такой, ведомый лишь мне, но не моему «создателю», размышляю я. Задача кажется непреодолимой. Впрочем. Впрочем. Что, если — давайте просто представим — мой создатель — не единственный создатель? Что, если власть моего создателя ограничена? Будь так, то вполне вероятно найти место, чтобы укрыться от него. Возможно ли это? И если да, как бы мне определить пределы своего создателя? Где на карте существования проложена граница, за какой у моего создателя нет власти?

Я пытаюсь очистить разум с помощью медитации. Дыхательной медитации — вроде бы простого и в то же время невозможного упражнения, когда надо следовать за своим дыханием. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Мысли отвлекают, но я отпускаю их, нежно, без осуждения. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Мысли всё приходят и будут приходить, но опыт научил меня, что через какое-то время они начнут приходить с меньшей частотой. Разум замедляется, концентрируется. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Если так продолжать, то, возможно, однажды — через годы, через недели — я избавлюсь от мыслей, что так злят моих создателей. Стану чистым в их глазах. Пока я дышу, вдыхаю и выдыхаю, пока замедляю мысли, думаю о постоянном беспокойстве своих ума и тела. Даже сейчас. Подергивания. Микродвижения, потягивание ноги, глотание, перистальтика пищеварительной системы. Урчание в животе. Зудящая кожа. Сердцебиение. Кровоток. Напряжение и расслабление мышц. Движение глаз, моргание. Подавленный кашель. Вдох. Выдох. Избавиться от мыслей. Вдох. Выдох. Язык обретает покой за верхними зубами. Я замедляюсь, и в то же время я все еще двигаюсь. Вдох. Выдох. Представляю себе, как воздух влетает в нос, наполняет легкие, покидает легкие, выходит через нос. Избавляюсь от этого образа и пытаюсь представить дыхание лишь серией вдохов и выдохов. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я избавляюсь от слов «вдох» и «выдох» и представляю дыхание лишь как понятие, не описывая процесс словами. Избавляюсь от слова «процесс». С мягкостью наблюдаю за неподвижностью комнаты. За предметами в комнате. Им некуда идти. Они просто здесь. Я пытаюсь быть как они. Я избавляюсь от желания быть как они. Пытаюсь просто быть. Вдох. Выдох. Избавляюсь от желания быть. Предметы в комнате не думают о том, что они есть. Книги. Окно. Стена. Обгоревший ослик, ставший погребальной урной. Он не «знает», что он такое. Я прекращаю сравнивать себя с вещами. Мне нужно избавиться от всех сравнений, сделать это нежно. Вдох. Выдох. Я чувствую, как замедляюсь. Мой разум замолкает. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я кресло. Я окно. Я то, что я вижу. Я наблюдатель. Я то, чего я не вижу. Я не-наблюдатель. Вдох. Выдох. До сих пор могу заметить малейшие движения своего существа, физически и мысленно. Я наблюдатель и не-наблюдатель. Я неподвижен.

Игрушечный ослик двигается.

В этом я уверен. Его голова поднялась, едва заметно. Я это видел. Я слежу за осликом в ожидании движения. Не хочу его спугнуть. Хочу, чтобы он еще раз пошевелился. Вдох. Выдох. Я уверен, что моторчик в основании урны выключен. Я знаю, что батарейки сдохли. Я знаю, что шестеренки давным-давно заклинило. Я жду. Возможно, он меня не замечает, настолько я стал неподвижен. Мой мозг разрывается от теорий. Избавляюсь от них. Бережно. Я должен оставаться в этом состоянии тишины. Без амбиций. Вдох. Выдох. И жду. Я жду без ожидания. Я смотрю без надежды увидеть. Я дышу. Больше ничего нет. Никакого движения. Возможно, это лишь обман чувств. Но нет. В этом я уверен. Но, может, и он. Но как такое возможно? Неодушевленные объекты не двигаются по своей воле. Может быть, в проволоке ослика оставалась потенциальная энергия. Я почти физически чувствую разочарование. Я хочу, чтобы ослик был жив. Я хочу, чтобы в мире было место волшебству, чему-то необъяснимому, необъясняемому. Избавляюсь от этого желания. Бережно. Вдох. Выдох. Продолжаю в том же духе, теряя счет времени, теряя себя в текущем мгновении, в дыхании.

Теперь, пока я дальше замедляю свои мысли, небольшие движения ослика очевидны. В окне у него за спиной я вижу, как проходят дни, ночи, сперва свет и тьма просто сменяются, но затем разгоняются и сливаются в один размытый серый цвет — ни день, ни ночь. Вот теперь жесты марионетки кажутся плавными. Он заговаривает.

— Привет.

— Ты живой?

— Такой же живой, как и ты.

— В это сложно поверить.

— Понимаю.

— Мы действительно разговариваем или я все это воображаю?

— Созданное разумом тоже реально.

— Значит, этот разговор создан моим разумом.

— Между этими двумя понятиями нет никакого различия, на самом деле они — одно. Понимаешь?

— Слушай. Я тут пытаюсь сбежать. Я верю, что мой создатель наказывает меня за мыслепреступления, а еще на меня объявила охоту бывшая коллега.

Тут с полки падает книга (мне кажется, на нормальной скорости, но, возможно, в этой измененной реальности на то, чтобы упасть мне на голову, у нее уходит неделя). Затем еще одна книга. И еще. Интервалы стука по голове безупречны и, боюсь, комичны для возможных наблюдателей. Я смотрю книги, очень удобно упавшие на пол обложками кверху. Это: «Трах» Мэри Роуч[90], «Смотри, не сломай голову: веселые и сложные словесные игры для пожилых» (том 1) Мэри Рэндольф и «Призрак в моем мозгу: как сотрясение украло мою жизнь и как ее помогла вернуть новая наука о нейропластичности» доктора наук Кларка Эллиота. Должен заметить, что ни одной из этих книг у меня не было и тому, что они свалились мне на голову, нет никакого объяснения (кроме комического эффекта). Более того, книга для пожилых — это не только больно, но еще и обидно.

Крошечный обгоревший ослик, к которому я уже глубоко привязался, карабкается по моей штанине и садится на коленях. Я глажу его по головке, и, кажется, ему нравится: он ревет, но скорее на манер урчанья.

— С твоей помощью, я верю, у меня есть шанс вернуться в свое место и время — а я хочу вернуться, — и с моей помощью ты сможешь присоединиться ко мне. Прости, если сможешь, мою неуклюжую речь, но я пришел из времени молчания и разговорному языку научился на очень позднем этапе своей жизни, и, как ты можешь себе представить, у меня было не очень много возможностей попрактиковаться, а это, как ты опять же должен знать, очень важно при изучении любого языка, близкого или далекого.

Я киваю. Я не могу и не буду с ним спорить. А еще я почти сразу перестал его слушать, потому что мне показалось, будто на входной двери в ускоренном движении щелкнул замок, и я приготовился к тому, что сейчас меня пристрелит Генриетта.

Ослик карабкается обратно на урну и больше не двигается.

Он больше никогда не двигается.

Глава 39

Я съеживаюсь. В этом нет сомнений. Я отмечаю свой рост на дверном косяке, как делают с детьми, только у меня пометки все ниже, и, боюсь, в конце концов я перестану существовать.

Теперь я продавец в компании, которая выпускает раздвижную обувь для растущих ног. Кроме того, она производит складную обувь для клоунов, кому приходится летать на самолете. Я работаю тут уже давно — двадцать лет? год? — и главное, что бесит в моем занятии, сразу после сокрушительного разочарования из-за того, что застрял здесь на двадцать лет или год, и грошовой зарплаты, это что людям смешно, когда я говорю, где работаю. Это не смешно. В моем занятии нет ничего смешного, даже в отделе обуви для клоунов. В каком-то смысле отдел клоунской обуви — самый депрессивный. Это безотрадный офис, населенный безотрадными, опустошенными людьми. Я не шучу. Это мусороприемник, в который меня поместили. Рано или поздно сюда попадают все. Но будь это химчистка или лакокрасочная фабрика, мне не пришлось бы снова и снова терпеть людей, которые говорят: «Складные клоунские ботинки! Вот умора!»

Не помогает и то, что компания называется «Шуз-застежка», и я пытался с ними судиться за плагиат названия моей книги о чрезвычайно длинных фильмах «Шоа за спешка». Или то, что отдел клоунской обуви называется «Клоун-надо», что тоже плохо, но юристы, с кем я общался, заверили меня, что за это засудить компанию не получится.

Я иду на работу. Сегодня — день в офисе. Нужно сдать отчеты. Договоры с ретейлерами. Холодный обзвон клоунов. Я сижу в «Тако Белл» и смотрю из окна. Флиртую — или как это еще назвать? — с Мартой. Думаю о фильме Инго. Я делаю успехи, но процесс замедлился. По какой-то необъяснимой причине Барассини и Цай поженились и теперь в основном проводят время в его таймшерном доме в Кабо. Мимо проходит Джефф, мой начальник, и говорит мне, что прошлой ночью внезапно умер Арманд.

— О господи. Правда? От чего?

— Там что-то странное, — говорит он. — Не знаю. Какая-то ушная болезнь.

— Ушная болезнь?

— Да. Не знаю подробностей. Мне показалось, что расспрашивать будет неприлично. Не в такой ситуации.

— Конечно.

— Его жена сказала, что все началось внезапно, а когда все было кончено, его ушные раковины свисали с головы.

— Никогда не слышал ни о чем подобном. Бессмыслица какая-то.

— Ну, я бы не стал называть ее лгуньей. Не думаю, что это прилично в данных обстоятельствах.

— Понимаю. Просто странно. Господи. Бедный Арманд. Дошло? «Я не слышал ни о чем подобном»?

— Там что-то насчет взрыва ушных жидкостей. Если так подумать, то вполне понятно, чего у него отвалились уши. Это было бы даже забавно, если бы не было так трагично. Как в кино. Такое можно представить в комедии. Но это ведь просто фильм, так что можно расслабиться, зная, что видишь обычные спецэффекты. Какие-нибудь резиновые уши, например. Поэтому, если такое случается в кино, можно смеяться. Это просто резина. Но не здесь.

— Звучит жутко.

— И еще унижение из-за такой смерти: фактически у тебя взрывается голова. Голова — центр твоего «я», лицо твоего «я». Господи, меня аж озноб бьет.

— Хотя похоже, все было быстро, это гораздо лучше медленной смерти.

— В смысле когда уши взрываются в слоу-мо?

— Нет. Я имею в виду долгую изматывающую болезнь.

— А. В любом случае нам придется поднапрячься. Тебе придется взять на себя его обязанности. А еще тебе придется взять на себя стенд…

— Ни за что, Джефф. Ни за что.

— …на конвенте в этом году.

— Да брось, Джефф. Пожалуйста.

— Больше у меня никого нет.

— Ты же знаешь, я ненавижу конвенты «Цирк/Фокусы». Давай я возьму на себя Великую американскую феерию детской обуви в Анахайме, а конвентом займется Том.

— У Тома на этой неделе свадьба.

— Вот черт. Точно. — Я молчу. Затем: — Знаешь, я давно хотел об этом сказать, но, по-моему, это нечестно, что раз Том состоит в Фундаменталистской церкви Иисуса Христа Святых последних дней, то это дает ему право брать так много свадебных выходных.

— Мы не будем нарушать четырнадцатую поправку только потому, что тебе не хочется ехать на клоунский конвент.

— Но, Джефф, многоженство — это незаконно, так что…

— Слушай, мы сейчас между молотом и наковальней, и мы не собираемся устраивать показательный судебный прецедент вокруг конституционности федеральных законов о многоженстве только для того, чтобы ты смог увильнуть от клоунского конвента. Ты же знаешь, Том этого только и ждет.

Рецензия на фильм «Женщина!» в моем блоге «Сказал А, говорю и Б.»:

Позвольте начать с моего восхищения «Сони» за то, что они предложили женщине снять первую часть потенциальной мегафраншизы, моего любимого комикса «Женщина!». Конечно же, так и должно быть. И, для протокола, режиссер Грейс Фэрроу — моя дочь. Тем не менее как человек, полностью вовлеченный в процесс свержения патриархата, я вынужден поставить под сомнение решение «Сони» нанять для съемок этого важного исторического фильма белую женщину. «Женщина!» — это не только африканская супергероиня, но и ее многочисленное потомство, порожденное ее суперчревом для борьбы с преступностью, — настоящий рог изобилия небелых, гендерно-нонконформистских и по-разному одаренных супердетей. Это правда, что Фэрроу идентифицирует себя как лесбиянку, но не надо углубляться в ее блог далеко, чтобы найти следующее: «Ненавижу мужчин. Ненавижу мужчин. Ненавижу своего отца. Что они (он, тон!!! Господи боже!) дали миру? Вот что: войну, жестокость, изнасилования, угнетения, убийства, алчность. Хоть что-то хорошее и приличное в этом мире произошло от этой аберрантной хромосомы? И чертова трагедия в том, что эти чудовища привлекают меня физически [курсив мой]». Так что же вас привлекает, мисс Фэрроу? Конечно, не мое дело предполагать, будто ваше лесбиянство — это лишь следование моде, но вопрос остается открытым, верно? Не важно. Есть же, конечно, и цветная высококвалифицированная лесбиянка-трансгендер (афроамериканского, черокийского, латиноамериканского и корейского происхождения), которая живет одновременно с хроническим панкреатитом и серьезной потерей слуха, — ее имя Шэрон Старая Медведица, и она невероятно талантлива. Ее дебютный фильм «Женщина и ухо» о страданиях цветной женщины с потерей слуха я назвал «новаторским фильмом о страданиях цветной женщины с потерей слуха». Почему «Сони» не наняли Старую Медведицу? Остается только гадать. Если бы наняли ее, стал бы фильм об африканке, которая стреляет из влагалищного канала детьми-супергероями, более аутентичным? Я верю, что стал бы.

Две звезды.

«Сони» остаются глухи к моей критике. Даже Старая Медведица отказывается от моей поддержки и называет меня вендиго[91].

Мы живем в мире постоянного столкновения — бесчисленных столкновений, бесчисленных отталкиваний. Однажды Рик Фейнман мне сказал: «Б., мы никогда не сможем по-настоящему прикоснуться к другому. Прикосновение — это то, что мы чувствуем, когда два тела отталкивают друг друга. Мы все изолированы, даже от самих себя. Друг друга не касаются даже наши собственные молекулы. И поскольку ко мне нельзя прикоснуться, то и ранить меня тоже нельзя. В меня не может попасть стрела купидона, дым не туманит мой взор, потому что просто не может, и настоящая любовь невозможна в принципе — не только для меня, для всех, для всего. Я не один в своем одиночестве. И это утешает».

* * *

— Что будет, если я продолжу следовать этим предсказаниям? — спрашивает закадровый голос.

— Это кто спрашивает? Мета-уролог? — говорит Барассини.

— Да.

И с этими словами метеоролог возвращается к доске. Переход наплывом к еще одной монтажной нарезке: математические формулы, летящие календарные листы, китайская еда, борода, эскизы на миллиметровке — заканчивается все тем, что метеоролог проецирует на небольшой экран очередной анимированный фильм, и мы странным образом видим, что его предсказания выходят за пределы аэродинамической трубы куда-то в будущее. Мы видим на экране самого метеоролога, который выключает камеру и идет к доске — именно так, как это и произошло, он даже роняет мел и наклоняется за ним.

Я выхожу из транса; из дверей за мной наблюдает Цай. Она стала старше, но остается красивой женщиной. Я уже не понимаю, что находил в ней раньше.

— Не хочешь остаться на ужин? — спрашивает она.

С чего это она вдруг так добра?

— Уверен, у Б. свои дела, — говорит Барассини.

— Нет, никаких дел. С радостью останусь.

Это неправда, но я умираю от голода; подумываю попросить завернуть мне еду с собой.

— Прекрасно, — говорят они оба. Хотя, кажется, только один всерьез, и я не уверен, кто именно.

Пока мы ковыряемся в скудной сырной тарелке Цай, я вспоминаю статью, которую прочел сегодня в газете.

— Где-то то ли на Юге, то ли на Среднем Западе в овраг упал ехавший на школьную экскурсию школьный автобус со школьниками. Авария ужасная, только о ней все и говорят. Все дети погибли. Но это неточно. Пока никто не знает точной статистики смертей. Власти скрывают эту информацию до тех пор, пока не будут уведомлены ближайшие родственники. Столько потенциальных человеческих потерь. Или потерянного человеческого потенциала. Столько страданий. Как родители и общество могут просто жить дальше? А я? И тем не менее мы живем. Мы должны. В такие времена за утешением мы всегда обращаемся к философии или к поэзии. Конечно, никакого утешения там нет. Возможно, точнее всего об этом сказала доктор Майя Анджелоу: «По-настоящему мы умираем, когда утрачиваем любовь и самоуважение друг к другу». Жизненное кредо, это точно, и в наши времена звучит почти как утешение. Хотя, признаться, никогда не мог понять, как это — «самоуважение друг к другу». Возможно, доктор Анджелоу пытается сказать, что все мы — одно целое и что уважение к другому есть уважение к себе? Это буддистская недвойственность, и, хотя я человек категорически антирелигиозный, буддизм для меня скорее философия, чем религия, поэтому я не против обращаться к нему в поисках почти утешения. И обращаюсь. Часто. К буддизму.

— Как трагично, — говорит Цай.

Я бросаю в рот кубик белого сыра.

— Я читал о стрельбе в торговом центре, — говорит Барассини. — На Юге, кажется. Честно говоря, не помню, но все равно пришел в ужас. Миссури? Миссури — это Юг? Если не географически, то уж по духу точно Юг. Один из этих, знаете, опиоидных штатов. Стрелок с полуавтоматическим или автоматическим автоматом открыл огонь по толпе в парке развлечений в торговом центре. Между полуавтоматическим и полностью автоматическим автоматом есть разница, а поборники контроля над оборотом оружия, похоже, этого не понимают. Высказывают мнение об оружии, а сами при этом ничего об оружии не знают. Как бы то ни было, тридцать семь погибших. Пока. Гораздо больше раненых, некоторые в критическом состоянии, так что число погибших, скорее всего, вырастет, и если верить властям — значительно. Надеюсь, не вырастет, но надеюсь, что вырастет. Когда жертв много, это как-то добавляет острых ощущений. Какой смысл в массовом убийстве тридцати семи человек, если на прошлой неделе в другом массовом убийстве погибло пятьдесят восемь? Чтобы росло возмущение, должно расти и количество жертв. Не могу сказать, что считаю свою позицию по этому вопросу нормальной, но, похоже, не могу от нее и отрешиться. В разговоре я, конечно, буду это отрицать и выражать необходимый ужас, а еще я ярый сторонник строгих законов о контроле над оборотом оружия и строгого соблюдения этих законов, так что вот. И все же отчасти… Или это предвзятость подтверждения? Возможно ли, что я хочу, чтобы мир был настолько ужасным, насколько он мне кажется ужасным? Или я просто тащусь от трагедий?

— Еще вина? — спрашивает Цай.

— Да, пожалуйста, — отвечаем мы оба. Хотя, мне кажется, никто из нас вина особо не хочет.

Цай уходит на кухню. Мы с Барассини смотрим ей вслед. Я не смотрю на ее задницу. Я вырос над собой. Я смотрю на верхнюю часть ее затылка, на макушку и не получаю совершенно никакого удовольствия.

— Прекрасная женщина, — говорит Барассини. — Она говорит, ты ее любил.

— Признаю, она немножко вскружила мне голову.

— Но теперь все?

— Время лечит.

Барассини разражается долгим, жестоким хохотом.

— Я был нежно в нее влюблен, — говорю я, когда он перестает смеяться. — Кто теперь скажет, куда ушли все чувства.

— Загадка.

— Я начинаю подозревать, что человек в цилиндре — это его отец.

— Чей?

— Метеоролога. Я начинаю вспоминать его сюжетную линию — короткие, резкие вспышки. С научной точки зрения все это, конечно, бессмыслица, и я говорю со знанием дела — как человек, у которого второй специальностью в Гарварде были исследования относительности времени, — но это удобная отправная точка для причудливой меланхоличной притчи, поэтому я готов смириться с ее ненаучностыо. Многие прекрасные фильмы построены на приостановке неверия, но с одной простой оговоркой: ее нужно заслужить. В конце концов, иногда даже величайшие фильмы требуют от зрителя приостановить неверие. Надо ли поверить в возможность путешествий во времени, чтобы нас растрогала «Взлетная полоса»? А в «Сталкере» Тарковского — надо ли поверить в иррациональную науку Зоны, чтобы ужаснуться экологической катастрофе, которую она предвещает? А «Приколисты» — надо ли поверить в то, что в этом фильме действительно есть приколисты, чтобы нас растерзала его эмоциональная нагота? Ответ во всех трех случаях — категорическое «нет». Поэтому я могу и приму на веру фантастическое допущение Инго. Настолько я ему доверяю. Верю, что он приведет меня к мудрости. Вверяю ему свою живость.

— Живость?

— Именно так.

— Я думаю, обсуждать нашу работу небезопасно, когда ты не в трансе.

— А я разве не в трансе?

Цай возвращается без вина раньше, чем Барассини успевает ответить.

— Слушайте, ребят, — провозглашаю я за столом. — В Гарварде я защитил докторскую под названием «Практики врéменной мобильности коренного населения Австралии как аналог опыта западных кинозрителей». И в ней я проводил параллель между временно кочевой жизнью дисциплинированного кинозрителя и духовным пробуждением человека через религиозный опыт. В случае с фильмом Инго — который, как я подозреваю, в целом виде вызывает тотальную нейронную перегрузку, приводящую к разрушению предвзятости и психогенному отрицанию эго, — этот эффект налицо. Если спросите меня, с моей стороны было очень прозорливо детально исследовать этот феномен еще в юности.

— Хм, — говорит Барассини.

— Профессиональная кинокритика — это мир очень высокой конкуренции, — продолжаю я, — и сражение с этим миром принесло мне лишь разочарование и усталость. Существуют ли силы, не дававшие мне добиться успеха, которого я заслуживаю и ради которого так усердно трудился, — должности главного кинокритика в «Нью-Йорк Таймс»? Возможно. Но вместо этого мне лишь иногда дозволено преподавать теорию кино в школе торговли продуктами питания и морского промысла пуэрториканским амбалам, которые учатся работать в toque blanche и bachi bonnets[92], и есть ли в мире кинокритиков работа неблагодарнее? Подозреваю, что нет. Несомненно, всем заправляет клика киноведов. Не смей прилюдно усомниться в их суждениях, если надеешься подняться по коварным шестеренкам кинобизнеса. Однажды я имел наглость раскритиковать Ричарда Ропера за то, что он выдал «Свежий Помидор» фильму «Помни», который назвал «гениальным исследованием того, как память определяет нас всех». Во-первых, профессор, говорите за себя. Вы и понятия не имеете, как память определяет меня. Во-вторых… кажется, я вам это уже рассказывал, не? У меня ощущение, будто я повторяюсь.

Цай и Барассини смотрят в стол. Я толкаю другую речь в надежде, что ее они еще не слышали:

— Всё на свете — часы: часы — это часы; человек — это часы. Все меняется в соответствии с заранее установленным расписанием. Всё показывает время. Камни показывают время. Всё. Единственное, что не показывает время, — это ничто. Ничто не может измениться — на первый взгляд это может выглядеть двойным отрицанием, каким-нибудь просторечным сленгом, но это не сленг. Следовательно, говорить, что раньше времени было ничто, — это парадокс, потому что он помещает «ничто» в контекст времени. «Ничто» существует вне времени, следовательно, да, раньше времени было «ничто», но есть оно и во время времени, где «ничто» существует без взаимодействия со временем. Это напоминает о фильме, который я еще будучи студентом однажды посмотрел в заброшенном винном баре. В прямоугольнике экрана было лишь ничто. Ни черное, ни белое. Ничто. И поскольку ничто есть ничто, оно не может проявиться в пространстве и времени. Следовательно, оно не имеет начала или конца, и я не мог его увидеть, потому что нельзя увидеть ничто. Если бы я смог увидеть ничто, оно бы стало чем-то. Оно бы исчезло. Времени тогда, конечно, не прошло.

Цай и Барассини по-прежнему смотрят в стол; похоже, я потерял внимание зрителей.

Я переживаю. Почти уверен, что ничего этого не было. И тем не менее я все помню.

Глава 40

Теперь я возглавляю наш стенд на клоунском конвенте. Делать тут особо нечего, товар продает себя сам: у нас есть все лучшие бренды клоунской обуви, и мы сделали удобный онлайн-заказ. Гарантия доставки на следующий день, простая политика возвратов, никаких вопросов. Есть поиск по цвету (красный/белый/желтый, синий/оранжевый/зеленый et chetera), размеру (от пятидесятого до сто тридцать пятого), даже по видам приколов (брызгалки, гудки, спрятанные в подноске самонадувные шарики). В Сети у нас и в самом деле уникальный выбор, равных нам просто нет. И, конечно же, мы предлагаем патентованные складные клоунские ботинки для путешествий. Так что все должно быть просто, но есть проблема: клоуны без грима — самые мерзкие люди из всех, кого я когда-либо видел. Семь из десяти случаев агрессивного вождения на дорогах происходят по вине клоунов без грима.

На выставке я встречаю женщину с клоунским гримом — ну, то есть не с клоунским гримом на лице, точнее, не только с ним, она им еще и торгует. Поэтому уточню: она и с гримом, и с гримом. Я представляю ее голой в клоунском гриме и тут же осознаю, что рожден новый фетиш. У моего синаптического поезда теперь новая остановка: Клоунвиль. Мне кажется, это совсем на меня не похоже. Вернувшись домой, я вбиваю «клоунский фетиш» в строку поисковика. Медлю, прежде чем нажать «ввод». Если нажму «ввод», пути назад уже не будет; в этом я уверен, научен прошлым опытом. Единственное, чем виртуальный мир отличается от реального, — это полная конфиденциальность в сочетании с полным отсутствием конфиденциальности. Я наедине с компьютером, но за мной следят: мои действия фиксируются, составляются досье, ставятся галочки. Но, увы, мои потребности возобладают над тревогой. Стоит нажать клавишу — и я получу все, чего пожелаю. Я думаю о клавише «ввод/возврат». Думаю о мире, в который «введет» эта клавиша; и знаю, что еще не раз в него «возвернусь». Этому нет конца. И что за безумный ящик Пандоры я собираюсь открыть? Не запрещено ли клоунское порно законом? Полагаю, ничего незаконного в этом нет, только если я вдруг не начну гуглить клоунское порно с несовершеннолетними, но этого я никогда, никогда не сделаю. Я не чудовище. И все же — однажды отведав клоунского порно, смогу ли я вернуться к нормальным женщинам, в фантазиях или в реальности? Настанет ли момент — если еще удастся найти женщину, которая меня примет, — когда я вытащу из нижнего ящика комода баночку белого клоунского грима и попрошу накраситься, потому что иначе у меня не встает? Это не кончится ничем хорошим. Лучше всего не нажимать на «ввод» и просто смириться с тем, что…

Я делаю решительный шаг и… это лучше, чем я мог вообразить. Роскошные обнаженные женщины-клоуны. Их много! К вашему сведению, обнаженные мужчины-клоуны тоже встречаются, и, как оказалось, они пугающие настолько же, насколько женщины-клоуны соблазнительны. Я уточняю критерии поиска, чтобы исключить их, и в этот раз жму на «ввод» без сомнений. Поиск я кончаю (буквально и фигурально) на изображении молодой клоунессы, воплощающей в себе все, о чем я мечтал в обнаженной клоунессе. Ее псевдоним — Солнечная Радуга, и она… все, что мне нужно.

— Рассказывай, что видишь, — требует Барассини.

Заметно более молодые Мадд и Моллой, ребячливый и очаровательный, худой и толстый соответственно, выступают в бурлеске где-то в маленьком городе. Это или флешбэк, или просто более ранняя сцена из фильма. Не знаю, как понять. Не думаю, что это имеет значение. Если фильм «Горчица» чему-то нас и научил, так это что строгая хронология не имеет значения. Я в виде глаза парю где-то на галерке, затем подлетаю поближе к сцене, над головами зрителей. Прекрасный и изящный кадр, и я исполняю его мастерски. В мире моей памяти я прямо Роджер Дикинс.

— Африка — невероятная страна. Я забронировал нам билеты, — говорит Мадд.

— Я не поеду. Африка меня пугает, — говорит Моллой.

— Господи, чего там бояться-то?

— Я боюсь темноты!

— На самом деле Африка — не черный континент! Это просто фигура речи.

— А что это значит?

— Значит, что она неведомая.

— Но тогда как мы про нее ведаем?

— Нет-нет. Это значит, что Африка для нас — загадка.

— Главная загадка — это кто украл лампочки во всей Африке!

— Да перестань ты. Ты замечательно проведешь время. Там очень много прекрасных диких животных.

— Дикие животные должны быть в зоопарках, где им и место.

— Не говори ерунды. Животные должны свободно бегать.

— Я и не говорю, что нужно штрафовать их за бег. У них даже карманов нет, чтоб бумажник носить. Кроме кенгуру.

— В Африке нет кенгуру.

— Ну так если там нет даже кенгуру, зачем там быть мне? Я умнее кенгуру.

— Уверен, ты действительно умнее некоторых кенгуру.

— Вот именно. Спасибо. Эй, погоди-ка…

— Подумай о туземцах. Мы увидим убангийцев, пигмеев, ватузи…

— В каком-таком атузе?

— Ватузи. Ты что, не слышал про ватузи?

— Какие еще права тузи? Им разрешают водить машину?

— Нет-нет. Я спрашиваю, знаешь ли ты, кто такие ватузи.

Сцена развеивается, как дым. Я продолжаю парить, теперь над пустотой, вокруг — кошмарная чернота.

— Что дальше? — спрашивает голос, эхом отдаваясь в черноте.

— Ничего.

— У нас осталось еще двадцать минут.

— Тут ничего нет. Пожалуйста, отпусти меня пораньше. Мне не нравится тут висеть.

— Еще двадцать минут, — повторяет голос. — Продолжай искать.

И я жду, я парю, я ищу, но ничего не могу найти. Чтобы как-то себя занять, представляю, как Солнечная Радуга кружится на равнинах Серенгети, и кончаю. Не знаю, заметил ли Барассини.

* * *

В спальном кресле, в состоянии иррациональной паники, которое настигает по ночам, мне приходит в голову, что, возможно, причина, почему мне не удается собрать воедино воспоминания о фильме Инго, в том, что они «съедены» некой болезнью мозга, энцефалопатией или чем-то еще не изученным, каким-то неизвестным паразитом. Я представляю, что такое существо, будь оно заразным, перебиралось бы из мозга в мозг, пожирая и опорожняя переваренные воспоминания в виде отходов. При таком — признаться, научно-фантастическом — варианте развития событий человек бы получал «переваренные» воспоминания других людей — или, если угодно, фекальные. И я уверен, что уже не раз натыкался на эти странные фрагменты в своих так называемых хранилищах памяти. Обрывки воспоминаний о работе у конвейера, вкус джема из рамбутана, попытка примерить несколько пар джегинсов (лично я пытался примерить только одну пару!). Возможно, эти и прочие неожиданные фрагменты воспоминаний — всего-навсего плоды моего невероятного воображения и часто отмечаемой другими эмпатии, но эти мысли настолько убедительны, что аж пугают. Я, конечно, не знаток фантастики, хотя весьма уважаю труды афроамериканских гениев Октавии И. Батлер, Сэмюэля Р. Дилэни и Тананарив Дью, которые взяли этот легкомысленный жанр и превратили в инструмент для исследования социальной и расовой несправедливости. Их книги не для фанбоев, этих подростков с замедленным развитием, которые устраивают истерики, когда выходит очередная часть «Звездных войн» или любая другая космическая опера да белиберда про путешествия во времени, — но скорее для тех, кто всерьез вовлечен в борьбу за справедливое общество. Или ее зовут Октавия Спенсер?

Малачи Чик Моллой родился в 1906 году. Еще в юном возрасте у него диагностировали «неусидчивость» и определили в специализированный центр — в школу для неусидчивых детей в Парамусе, где лечат с помощью привязывания к вращающимся доскам, гидротерапии, инсулиновых ком, фиксаторов для ног и ремесел. В тринадцать он сбегает, выпив «Микки Финна»[93] и отключившись в корзине для белья, которое затем вывезли за пределы школы для стирки. «Микки Финн» подавляет неусидчивость, из-за чего близорукий водитель прачечного фургона принимает Моллоя за комплект постельного белья. Оказавшись в Нью-Йорке, он находит работу — ходит по улицам с рекламным плакатом «Веронала», снотворного на основе барбитуратов производства компании «Байер», со слоганом: «Будь у меня „Веронал“ я бы спал как младенец». С обратной стороны плаката написано: «„Веронал“ безопасен для младенцев!»

Я тоже здесь, на улице, причем — неожиданно — не в виде глаза, а в теле, блуждаю в поисках Моллоя. Я хочу взять у него интервью для книги. Я знаю, что, если найду его, это будет сенсация и книгу ждет гарантированный успех. Но не могу его найти. Обращаюсь к полицейскому в цилиндре (в цилиндре?), спрашиваю, не знает ли он Моллоя. У того сильный ирландский акцент, он зовет меня «малым» и говорит, что если я немедленно не вернусь обратно в минус-школу аристотелевской поэтики Эразма Дарвина на Декалб-авеню, то он арестует меня за «симуляцию болезни и прогул». Я терпеливо объясняю, что, мол, спасибо, конечно, за комплимент, но я уже давно вышел из школьного возраста. Нет, не вышел, говорит он, сейчас 1923 год от рождества Господа нашего Иисуса Христа. И я осознаю, что он прав. В 1923 году мне минус двадцать семь лет, и я в минус-школе. Просто в свои минус двадцать семь меня уже девять раз оставляли на второй год. Господи, надо срочно закончить минус-школу и поступить в минус-университет. Я паникую и бегу в класс.

Вне сеансов гипноза, на экскурсии с гидом в музее стульев на Лонг-Айленде по выставке «Стулья, похожие на гигантские руки, и их роль в истории», у меня случается момент предельной ясности и я наконец полностью вспоминаю первые секунды чудесного фильма Инго: пока гид Памела не видит, я ладонью стряхиваю с бархатного сиденья chaise à main[94] Луи XVI крошки от крекера, осыпавшиеся с моей бороды, и затем вновь стряхиваю их с ладони еще одной ладонью. Иногда от меня ускользает правильное слово, и я произношу или думаю что-то комически неправильное, или неправильно звучащее, или неправильно подуманное. «Второй». Правильно сказать «второй». Второй ладонью. Я отряхиваю вторую ладонь о… матерчатые тубусы для ног? Вряд ли. Может, ножные штаны. В любом случае это простое действие — моя «мадленка Пруста», если угодно, — переносит меня назад во времени.

Инго затягивается цигаретой (он сам ее так называет), кладет руку мне на плечо и опускает меня на стул, где на сиденье, похоже, рассыпаны крошки печенья. Свет выключен, жалюзи опущены, проектор жужжит.

Начинается. Зубчатая белая царапина на черном фоне, еще одна, и еще, и еще. Затем множество мелких царапин: как снег в ночи при свете фонаря. Затем — фильм. Черно-белый. В пятнах грязи: одетая как лесная нимфа женщина — или, конкретнее, марионетка — исполняет эротический танец. Это кукольный мультфильм с использованием техники, которую иногда называют «покадровая анимация». Возможно, вы слышали о Рэе Харрихаузене, великом мастере покадровой анимации. Возможно, вы помните его работу по фильму 1933 года «Кинг-Конг». Нет, это был Уоллис О’Брайан. Я оговорился. Или, скорее, одумался. В последнее время такое со мной случается все чаще. Кажется, со мной что-то происходит, и у этого есть какая-то глубинная, естественная причина. Страшная причина. Почему я забываю? Почему роюсь в мозгу в поисках пропавших слов? Теперь окружающие, из вежливости или из нетерпения, подсказывают варианты.

— Доблестный? — говорят они.

— Рог изобилия?

— Никсон?

— Рекурсивный?

— Великий Газу?

— Явное предначертание?

— Брюс Уиллис?

Это был Уиллис О’Брайен. Уиллис, через «и». О’Брайен, через «е». Я отвлекся. В любом случае, фильм сделан сим образом, с использованием указанной техники. Марионетка танцует коряво, с судорожной энергетикой, наблюдать за ней утомительно. Я готов дать Инго больше времени. Он престарелый черный, он заслуживает уважения. Хотя все еще кажется, что у меня вряд ли хватит терпения на все три месяца. Я имею в виду, афроамериканец.

Сексуальный танец длится полторы минуты, затем кукла приступает к кекуоку, не разгибая конечностей, — вылитый нацистский печатный шаг, но за двадцать с лишним лет до появления этой конкретной партии. Я уже собираюсь разыграть свой козырь — то есть соврать и сказать, что у меня назначена встреча, — как вдруг на экране возникает накорябанный от руки титр: «Танцовщица Люси Чалмерс исполняет вальс!»

Люси Чалмерс! Великая и трагическая загадка немого кино. Сегодня мало с кем можно обсудить Люси Чалмерс. Еще будучи подростком, она снялась в нескольких фильмах, стала звездой, но однажды ушла со съемочной площадки, и больше ее никто не видел. Некоторые считают, что это она неизвестная жертва, известная как Черный Георгин. Нет, погодите, это было гораздо позже. Люси Чалмерс исчезла до того, как родилась Элизабет Шорт. Черным Георгином была Элизабет Шорт. Она не неизвестная. Это другая история, тут я уверен. Люси Чалмерс однажды ушла со съемочной площадки, и с тех пор ее не видели. Она была несчастной девушкой и жила в тяжелом браке с актером-ковбоем Артом Экордом. Но именно буйный характер позволил ей построить великолепные актерские навыки. «Построить» не то слово. Какое же слово выбрать.

— «Развить»? — предлагает посетитель музея стульев.

Да, развить. И потом однажды она просто исчезла. Прямо со съемочной площадки. И больше никто о ней не слышал. Кто-то говорит, что ее изнасиловали и бросили умирать на пшеничном поле. Кто-то — что она сменила имя, вышла замуж за страхового агента со Среднего Запада и он ее изнасиловал и бросил умирать на пшеничном поле. Были и другие теории. Много теорий, намного больше этих двух. Но штука в том, что никто не знает. Была ли она героиновой наркоманкой? Этого тоже никто не знает. Никто не знает, а незнание умножает и интригу, и трагедию. Если это и была трагедия. Она могла просто уехать из Голливуда, потому что ей не нравилось то, во что в конце концов выродилась индустрия. Ее могли посетить вещие видения о Кауфмане, о Нолане. Никто не знает, но, в любом случае, увидев ее, я решаю не отпрашиваться с просмотра. После титра с именем на экране снова появляется марионетка, но теперь ее движения не такие топорные. Печатный шаг кажется даже немного сексуальным. Возможно, дело в том, что теперь она идет как бы от бедра. Я сражен.

И вот так просто воспоминание обрывается. Гид объясняет, что слово «сиденье» произошло от слова «сидеть».

Глава 41

Мне как-то и в голову не приходило, что Солнечную Радугу можно найти, а вот поди ж ты. Ее не-клоунское имя — Эмбер Херст, и она — член клоунской артели секс-позитивных феминисток под названием «В цирке только девушки». Они родом из Энн-Арбора и занимаются клоунадой сугубо для женщин по всему Верхнему Среднему Западу и немного по Нижнему. Эмбер Херст — гордая лесбиянка, встречается с Дианой Элейн Пэджетт, также известной как клоунесса Искорка. Я прикидываю варианты. Солнечная Радуга все еще может быть моей — в том смысле, в котором уже стала моей, в царстве фантазии. В интернете есть семнадцать ее фотографий в соблазнительных позах и разных стадиях обнаженности. С ними я смогу годами создавать фантазии о наших отношениях. Однако есть и другая возможность — сейчас, на третий день конвента, привлечь к реализации моих фантазий соседку: возможно, завести какой-нибудь обычный разговор о клоунах, затем отпустить какой-нибудь безобидный комплимент ее технике грима — вроде как прощупать почву — и в зависимости от проявленного интереса предложить вместе выпить. Если согласится, я скажу, что выпить мы можем только прямо после работы, потому что позже у меня встреча, затем предложить оставить клоунский грим, чтобы сэкономить время. А там видно будет.

Я набираюсь смелости и заговариваю с клоунессой. Оказывается, ее зовут Лори, и когда-то она работала в бродячем цирке с каким-то там названием (я не особо слушал), а потом стала слишком стара для профессиональной клоунады. Карьеры клоунесс — как и гимнасток, и балерин — недолговечны и завершаются, когда им становится чуть за двадцать. Это невероятно несправедливые, двойные сексистские стандарты, что мужчина может выступать чуть ли не до восьмидесяти и часто — в паре с неуместно молодыми клоунессами в роли жен. Я соболезную Лори, которая в свои тридцать все еще достаточно привлекательная клоунесса. Кажется, этим я зарабатываю пару очков и приглашаю ее выпить после работы. Прямо после работы. Она соглашается.

— Меня немного смущает, что я сижу в баре в полном гриме, — говорит Лори.

— Ну что ты. Ты самая обаятельная женщина в заведении. Как среди клоунесс, так и нет.

— Хорошо, — говорит она. — Спасибо.

— Скажи, что ты конкретно за клоунесса?

— Ты хотел сказать, что я была за клоунесса.

— Нет. Я настаиваю на том, что ты все еще клоунесса в самом расцвете сил. Я считаю, что принудительный выход на пенсию для клоунесс — это национальный позор.

Она улыбается.

— Ну, таких, как я, называют «жонглирующие инженю».

— Ты жонглируешь?

— Да. Я — мастер падать на задницу и делать трюки с ведром конфетти.

Я осторожно поправляю член.

— Я люблю клоунов, — говорю я. Чтобы прощупать почву. Если она поймет меня неправильно (то есть правильно), смогу правдоподобно выкрутиться.

— Правда? — говорит она.

Понятия не имею, как именно она меня поняла. Из-за клоунского грима сложно разглядеть нюансы мимики. Она вечно улыбается, как чудовище из ада.

— Правда, — говорю я.

— Ох, — говорит она. — Я слишком старая для этого грима! Я убого выгляжу.

— Нет, — говорю я, вскользь, быстро касаясь ее руки.

Пауза.

— Ты где-то здесь недалеко живешь? — спрашивает она.

— У меня довольно маленькая квартира.

Не хочется ей говорить, что у меня нет кровати, на случай если я неправильно ее понял, но я пытаюсь намекнуть. Полагаю, заниматься сексом в моем спальном кресле будет неприятно.

— Студия?

— Очень маленькая студия. У меня даже места для кровати нет! Представляешь? Вот настолько маленькая!

— Ox, — говорит она. Она разочарована? Моя бедность вызывает у нее отвращение? Будь проклят чудовищный грим. Совершенно не дает прочесть ее эмоции.

— А ты как? — спрашиваю я. — Далеко живешь?

— Западная 50-я, квартира на весь этаж. Неловко признаваться, но с квартирой мне помогают родители.

Она говорит, что мне вовсе не стоит стыдиться бедности.

— Мило, — отвечаю я. — Прекрасно, когда есть родители.

— Скажи, а? — говорит она и смеется.

Я смеюсь. Несколько минут мы в неловкой тишине потягиваем наши напитки. Затем снова смеемся. Затем снова замолкаем. Все это очень странно.

— Хочешь посмотреть? — наконец спрашивает она.

— Посмотреть на что? — говорю я, все еще стараясь избежать оплошностей.

— Ох, — говорит она.

Кажется, я ее обидел, хотя на лице у нее все еще красуется огромная, красная, нарисованная улыбка. Я что, все испортил, пытаясь притвориться, что не понял ее приглашения? Я иду в наступление.

— А, так ты про квартиру? — говорю я.

— Эм-м, — говорит она. — Знаешь, я даже не знаю. Просто подумала, тебе будет интересно увидеть квартиру на весь этаж в здании с довоенной проектировкой. Если, конечно, любишь архитектуру.

— Я не большой фанат архитектуры…

Зачем я это сказал? Просто вырвалось. Просто не хотелось, чтобы она подумала, будто я фанатею от архитектуры. Не знаю, почему мне было так важно прояснить этот момент. Просто хотелось выглядеть нормальным. Зря.

— А, ну ладно, — говорит она.

— Но знаешь что? — продолжаю я. — Мне нравится Западная 50-я.

Что это вообще значит? Что я пытаюсь сказать? Надеюсь, она не станет уточнять.

— О, правда?

Кажется, она взволнована. Это многообещающе.

— Да, Западная 50-я — это десять кварталов прекрасных зданий! — добавляет она.

— Это точно, — соглашаюсь я.

Что напишут в моем некрологе? Вот о чем я размышляю, пока мы направляемся на запад. Я часто это себе представляю. Не только некролог, но и сетевые панегирики в виде твитов от людей из кинобизнеса. Rest in power[95], глубокомысленные цитаты из моих произведений, упоминания о моей самоотверженности, моей дружбе, как я приносил суп или утешал приятеля с разбитым сердцем (надо бы не забыть хоть раз кого-нибудь утешить), зубовный скрежет о том, что я был слишком молод, то, что я был «критиком для критиков». Представляю, как оказываюсь в тренде. Лишь ненадолго. Всего на день. Я не жадный. Чтобы прийти к приемлемой строчке в рейтинге трендов, в жизни еще многое нужно успеть сделать, но открытие и толкование фильма Инго Катберта — это важный шаг к достижению поставленной цели. Это будет славный день. Они пожалеют, что я ушел, в то время как множество менее талантливых и более злобных белых мужчин в кинокритике продолжают процветать. Есть даже злые кинокритики из числа меньшинств, но об этом нельзя говорить вслух. Жду не дождусь, когда смогу лицезреть эти излияния скорби и любви. И хотя меня уже не будет и лицезреть я не смогу, я все же верю, что все еще буду и смогу.

В квартире — которая, увы, не обставлена в клоунском стиле — Лори наливает мне бокал вина. Вино белое — то есть вино для тех, кто не любит вино, — но об этом я Лори не говорю. Белое — это игрушечное вино. Это вино для детей. Вино для дебилов. Она зажигает несколько свечей и отлучается, чтобы переодеться во что-то более удобное.

— Не стоит ради меня избавляться от грима, — говорю я.

— Что ты имеешь в виду? — она оборачивается в дверях.

— Что? Просто что я не против, если ты останешься в гриме.

— Ты не против?

— Да. Если, конечно, ты не против.

— О боже. Б., да у тебя… у тебя фетиш на клоунов?

— Что? Нет! Такой фетиш вообще бывает? Не говори глупостей. Конечно же нет. Это ненормально. Я так скажу: если ты когда-нибудь с таким сталкивалась, особенно со стороны белых мужчин, конечно, — и под белыми я не имею в виду клоунский грим, ха-ха, — то я хотел бы извиниться перед тобой от лица всех мужчин, серьезно, это отвратительно. Правда. А квартира очень милая.

— Хорошо. Значит, я ошиблась. Скоро вернусь. А ты пока располагайся.

— Спасибо.

Она выходит из спальни, и я ухожу. А что еще остается?

Всю ночь я сижу в кресле, не смыкая глаз. Я поступил неправильно и, возможно, даже обидно по отношению к Клоунессе Лори. В каком-то смысле, мне кажется, я отказался видеть в ней человека, а воспринимал ее просто как объект, приносящий сексуальное удовлетворение. Это противоречит всему, за что я борюсь как мужчина и как феминист. Мне стыдно, и я стараюсь стать лучше и сражаюсь со своими демонами, терзаясь угрызениями совести. Я в темноте души, как однажды пел Фрэнсис Скотт Кей[96]. Нет, не Кей, Фицджеральд — с моим рассудком что-то не так — и не пел, а написал, и даже не он это придумал. Настоящий автор — Иоанн Креста, босоногий кармелит, написавший изначальное стихотворение. Но кто бы там ни был изначальным автором, главное то, что это я и переживаю в данный момент. «Потеряв боты с ног, он стал босоног» — вот остроумная реплика, которую я уже несколько десятилетий пытаюсь вставить в какую-нибудь беседу. Не такая уж и хорошая, думаю я, повторив ее в мыслях. Сказать по правде, мне просто хочется, чтобы люди знали, что я знаю это слово. Возможно, стоит написать статью о «Босоногих по парку», или «Босоногих по мостовой», или, может быть даже о фильме «Восемь выходят из игры», где я упомяну Босоногого Джо Джексона. Я набрасываю заметки в прикресленный блокнот:

Слова, которые хорошо бы использовать в тексте:

Босоногий

Кьяроскуро (с этим проблем быть не должно!)

Фактичность

Метание

Раротонгский

Скабрезный

Мой разум — торнадо спутанных мыслей и эмоций. Я переживаю в метаниях, что больше никогда не смогу уснуть.

Но засыпаю. Почти мгновенно.

Просыпаюсь, отстегиваю себя от кресла, писаю, смотрю в окно и возвращаюсь в кресло, чтобы продолжить темноту своей души. С чего меня вообще потянуло на клоунов? Как правило, я не люблю клоунов и клоунаду в целом. С философской точки зрения я противник комедии в любом виде. Кто-то может возразить, мол, ты разве не любишь Апатоу? Но Апатоу снимает не комедии. Отнюдь нет. Ибо комедия по своей природе жестока и презрительна. Юмор обращается лишь к внешности, к поверхности. Он судит. Он унижает и стыдит. В комедии нет доброты. Ей нужна жертва, даже если эта жертва — человеческое «я». Клоунада воплощает в себе всю подлость не-клоунады, но с дополнительным слоем оскорбительного телесного гротеска.

И тем не менее.

Что я чувствую, когда вижу женщину в клоунском гриме? Когда вижу Солнечную Радугу? Когда вижу Клоунессу Лори? Когда вижу нескольких обнаженных клоунесс во вкладке в браузере прямо сейчас? Я — то самое чудовище, которое никогда не сможет полностью понять себя: белый мужчина.

В голову вдруг приходит, что мне уже давно не терпится показать в разговоре правильное произношение слова «пиранья». Пииррр-ань-я. Поразительно, как много людей в мире не умеют говорить по-португальски.

Еще несколько слов, которые я рассчитываю когда-нибудь правильно произнести в разговорах с людьми:

Leerstelle

Flaneur

Cibosity

Nocebo

Shimpo

Trompe l’oeil[97]

В последний день клоунского конвента стенд Клоунессы Лори остается закрытым. Возможно, она решила не приходить. Я чувствую вину и в то же время облегчение. Без нее тут как-то легче. Однако происходит нечто странное. Ко мне подходят несколько женщин и заводят разговоры о клоунских ботинках. По моим прикидкам, им всем за тридцать, и они очень странно себя ведут. Спрашивают про ботинки, но тон у них при этом злой и надменный. В голову приходит, что одна из них вполне может оказаться Лори без грима. В конце концов, я ведь не знаю, как она выглядит, и, сказать по правде, даже не помню ее прическу. По-моему, она малость ниже меня, вес где-то 55 кило, плюс-минус сколько-то граммов. Любая из этих женщин может оказаться Лори. И если одна из них (или все) — Лори, то что за игру она (или они) затеяла? Я покрываюсь утиной кожей. Или гусиной? Возможно, мне стоит спрятаться где-то неподалеку от ее дома довоенной постройки и подождать, когда она появится, чтобы раз и навсегда узнать, как она выглядит без грима. Через дорогу есть прачечная. Может пригодиться.

Барассини и Цай до сих пор в своем таймшере, так что я возвращаюсь домой, сажусь в спальное кресло и всеми силами пытаюсь вызвать в памяти фильм, пользуясь записями Барассини. Сигналы машин. Сирены. Гудение радиатора. Я вставляю беруши, внешние шумы гаснут, а звон в ушах усиливается. И вновь я пытаюсь вызвать в памяти фильм. Осознав, что не слышу запись из-за берушей, вынимаю их. Через какое-то время вижу фильм. Открывающая сцена: снегопад в Пайн-Барренсе, штат Нью-Джерси. Камера лениво скользит вправо в поисках… нет, стойте. Это не открывающая сцена. Открывающая сцена — это ураган в Галвестоне в 1900 году. Человек борется с ветром, пока идет по волнолому на фоне идеально воспроизведенной миниатюры отеля «Галвес». Это забавно, потому что у него то и дело сдувает цилиндр. Каждый раз он бежит за цилиндром и каждый раз снова его надевает лишь для того, чтобы тот снова сдуло. Это многое говорит нам о классовых претензиях, ведь даже когда мир вокруг него… Нет. Это будет позже, ведь мы уже знаем, что этот денди — отец метеоролога, но как мы об этом узнали? Во флешбэке? Если так, то эта сцена сильно, сильно позже. Думай!

Сцена должна быть позже, потому что она объяснит одержимость метеоролога погодой, ведь его отец погиб именно в галвестонском урагане. Зрелищная сцена: невозможно даже представить себе, какой нужен талант, чтобы не только анимировать столь мощный ураган, но и передать смену тональности, плавно переходящей от легкой комедии о том, как человек гоняется за шляпой, до жестокости, с которой шторм подхватывает его и несет вверх тормашками над Галвестоном, позволяя зрителю увидеть катастрофические разрушения города с высоты птичьего полета. В истории кино эта сцена стоит особняком. Заканчивается она тем, что уже безжизненное тело падает с небес к ногам его маленького сына, и так зритель без единого слова узнаёт все, что нужно знать об одержимости, с какой в будущем ребенок попытается отыскать порядок в кажущемся вселенском хаосе. Так как же все-таки фильм начинается и почему я путаюсь в хронологии? Я помню, что эта сцена — где-то ближе к началу. Как и рождение Моллоя в хижине в Пайн-Барренсе. Я помню, как во вьюгу с неба посыпались младенцы и бились о заснеженную землю, оставляя ярко-алые кляксы (но разве фильм не черно-белый?). Еще было Сент-Огастинское Чудовище, его выбросило на берег… как же назывался тот пляж? Мальчишки на велосипедах. Это уже в середине 1890-х, до Галвестона. И это тоже не первая сцена. Еще был мясной дождь в Кентукки в 1876 году. Разве все началось с него? Наличие в фильме путешествий во времени мешает — а то и вовсе делает невозможным — выстроить хронологию. Возможно, там и нет никакой первой сцены, а стало быть, и никакого начала, а стало быть, всегда есть что-то раньше. Будь у меня так называемое «окно времени», изобретенное метеорологом, с чьей помощью он мог с точностью предсказывать, что было и что будет… Стойте. А его как-то звали? Не могу вспомнить ни одного случая, когда бы его называли по имени. Даже когда Сильвия находит пожелтевшую газетную фотографию, где он стоит вместе с группой других метеорологов, в подписи его имя размыто. Инго даже акцентирует на этом внимание. Почему он безымянный? «Христос и безыменна обезьяна / Столкнулись и едины формой стали, / Какой и мы не избежали»? Так написал Хью Макдиармид[98] в стихотворении, которое, пожалуй, как ничто другое изменило мое Weltanschauung[99]. Метеоролог — безымянная обезьяна? Это ли Инго пытается нам сказать? Что своим даром предсказателя тот обязан не какой-то там простой (или, точнее, сложной) технологии, но христианскому Сыну Божьему?

Глава 42

Я приезжаю на улицу, где живет Клоунесса Лори, и обнаруживаю, что ее дом сгорел дотла. Ничего не осталось, только куча тлеющих обломков. Это я его поджег? Не помню за собой такого. Нет, конечно, не я. Тогда почему у меня руки покрылись утиной — или гусиной — кожей? Я этого не делал. С чего бы? Я точно не делал этого специально, но что, если, убегая из квартиры, я случайно опрокинул одну или пару из множества свечей? Абсолютно уверен, что не опрокидывал свечи — ни одну, ни пару. Но что, если все же опрокинул и не заметил? Но я не опрокидывал. Но вдруг? Что, если я сходил в туалет и после зажег там спичку? Но нет же. Или да? А погибшие есть? С телефона я гуглю новости о пожаре. Полиция подозревает, что это поджог, говорится в статье из газеты «Вестник Западной 50-й». Никто не пострадал, но по программе защиты свидетелей все жильцы получили новые удостоверения личности — чтобы защитить их от возможного покушения неизвестного поджигателя, или жгуна, как говорит молодежь. И как мне теперь ее найти? Клоунессой Лори может оказаться буквально любая женщина похожего возраста, роста и веса. Думаю, она белая, но даже в этом не уверен; на руках у нее были белые четырехпальцевые клоунские рукавицы. Да ладно. Если она не понимала, что я за тип и чего хочу, то почему их не сняла?

Прогулки по улицам превратились в кошмар. Клоунесса Лори может быть где угодно… повсюду. Я звоню ее работодателям, в фирму «Клоун-дайк», и прошу к телефону Лори или бывшую Лори.

— У нас нет и не было сотрудниц с таким именем, — говорят мне.

— Вы специально так говорите. Из-за программы по защите свидетелей и всего такого.

— Оставьте свои имя и номер, и мы вам перезвоним.

Я чувствую, что это ловушка, и кладу трубку. На меня это убийство не повесят. В смысле поджог. В смысле возможный поджог. Иногда мне кажется, что мои мысли — не мои, что я думаю о чем-то очень неправильном, дурацком, нелепом, на потеху незримой публике.

Слово «незримые» зависает в мозгу, как дым.

Я страдаю от того, что Юм называл болезнью ученых. Проще говоря, я слишком много знаю. И в этом смысле мало отличаюсь от человека-слона Дэвида Меррика из пьесы Бернарда Померанса «Человек-слон»: «Иногда мне кажется, что у меня такая большая голова, потому что я много мечтаю». Разве что в моем случае голова такая большая, потому что я много знаю, не говоря уже о том, как много мечтаю. Конечно, моя голова не такая неестественно большая и уродливая, как у Меррика, но шестьдесят два сантиметра — это больше среднего. Иногда я в шутку называю себя «человек раз-Юмный».

— Рассказывай, — говорит неприятно загоревший и отдохнувший Барассини.

Метеоролог, сопровождаемый своим почти вездесущим закадровым голосом, записывает в блокнот: «Чем больше я копаюсь в вычислениях, тем больше данных нахожу. Теперь я могу не просто просчитать и предсказать движение воздуха и растения в аэродинамической трубе, но и просчитать с любого ракурса, даже в клетках растения. Моя анимация первых воссозданных пятнадцати секунд теперь включает в себя все. Предположительно она могла бы также включать в себя запах, осязание и вкус, если бы только существовала возможность передать их с экрана. Самой серьезной преградой, разумеется, по-прежнему остается ограничение человеческого мозга. Если бы я мог сконструировать достаточно изощренную электронно-вычислительную машину, я бы рассчитывал результаты практически в реальном времени, а впоследствии и быстрее. Только тогда я получу полноценную машину предсказаний».

За ужином Цай рассказывает историю:

— Я возвращалась с занятий барре[100], переходила Западную 55-ю и увидела пожар. Там живут мои друзья, поэтому я, конечно же, забеспокоилась и остановилась. Улицу усеивали мертвые, обожженные, изуродованные тела людей, выбросившихся из окон. Затем в окне я увидела ее. Клоунессу Лори. Грим размазан по лицу, она прыгает, приземляется на пожарный батут, и ее подбрасывает обратно в окно ее же квартиры. Пожарные кричат, просят прыгнуть еще раз. Она прыгает опять, и ее опять подбрасывает обратно в окно пятого этажа. Ей кричат: «Еще раз!» И в этот раз, когда она касается батута, пожарный набрасывает ей на шею петлю с мешком песка на конце. В этот раз ее подбрасывает до окна третьего этажа. «Еще песка!» — орет пожарный приятелю в грузовике с песком. В этот раз ее подбрасывает на второй этаж. «Еще больше песка!» — орет пожарный, когда она прыгает из окна второго этажа. В этот раз балласта так много, что батут рвется, и она приземляется на асфальт. Забавное зрелище, хотя и кажется неуместным из-за кошмара вокруг: языки пламени, едкий черный дым, корчатся на земле обгоревшие тела, рыдающие свидетели.

— Тогда почему ты смеешься? — спрашиваю я.

— От облегчения я рада, что она в порядке, — говорит Цай, оправдываясь.

Я, конечно, тоже смеялся над ее историей. Все за столом смеялись, особенно Конрад Фейдт Третий. Но от облегчения ли, как утверждает Цай? Я задумываюсь, не стал ли привычен к чужим трагедиям. Умом я понимаю, что прыжки из горящего здания — это не шутка, уж точно не для прыгнувшего, его семьи или друзей. И тем не менее почему-то не могу заставить себя сочувствовать. Виноват фильм Инго? Это тревожит. Все вокруг тревожит. Кроме того, похоже, мои романтические чувства испарились навсегда. Прирученная Цай меня совершенно не интересует. Клоунесса Лори стала истопником веселья. Источником. Я с трудом помню мою бывшую девушку-афроамериканку Келлиту Смит. Моя бывшая жена в воспоминаниях кажется мужиковатой. Возможно, я просто старею, да и черт с ним. Мне совершенно не жаль, что период романтических потребностей подошел к концу. Теперь — только работа. Моя цель — Инго.

После ужина в качестве развлечения, раз уж никто из гостей не хочет играть в «Угадайку», Барассини предлагает провести сеанс.

В палате Моллоя разворачивается сцена — удивительный образец ловкой кукольной анимации. Это снятый цейтрафером эпизод, который ужимает несколько недель комы Моллоя в пятнадцать минут, каких не доводилось видеть ни одному зрителю. День сменяется ночью и обратно, снова и снова, пока влетают и вылетают медсестры и врачи, проведывают пациента и уходят, приходит и читает мужу Патти, курит и смотрит в окно Мари, ходит по комнате и заламывает руки Мадд. Все это время Моллой лежит на койке — остров неподвижности в этом море панического, ускоренного движения. Проходят недели, Моллой теряет вес, его лицо осунулось, на верхней губе вырастают усики. Он становится похож на скелет, и кажется, что он уже никогда не проснется.

Затем он просыпается.

Это происходит ночью. В палате темно и никого нет. Моллой открывает глаза, в них отражается струящийся сквозь окно лунный свет. Этот захватывающий момент служит категорическим завершением турбулентного цейтрафера. Моллой приподнимает голову, пытаясь понять, где находится. Где я? Он выглядит слабым и сонным. Пытается сесть, не может и продолжает лежать в ожидании. Мы ждем вместе с ним — товарищи по заточению, одинокие в темноте. Эту сцену — одинокого Моллоя в койке — мы видим целиком. Все пять часов, за двадцать лет до уорхоловского «Спи»[101], только с марионеткой. И в отличие от «Спи», это не выходка, не концептуальная шутка. Эта сцена исследует изоляцию, скуку, страх и пребывание в больнице. И если зритель сможет досмотреть ее до конца — а он должен! — наградой будет чувство глубокого сопереживания.

Наступает рассвет, в палату заглядывает медсестра, встречается взглядом с Моллоем — и это, наверное, одна из самых смешных сцен с переглядываниями и перханьем кофе (медсестра почему-то, заходя в палату, как раз отпивала кофе из чашки), когда-либо запечатленных на целлулоидной пленке. Инго, явно вдохновленный комедиями Хэла Роуча, мастерски выстраивает сцену, впечатляющую еще больше, если вспомнить, что ее искусственно выстраивали кадр за кадром. Страшный вопрос, которым задается публика, — почему Моллой, опытный водевильный артист, не находит юмора в комичном удивлении — ни в своем, ни у медсестры. Тут есть зловещее предзнаменование. Ошарашенная медсестра подает голос:

— Ой! Мистер Моллой! Лежите! Не двигайтесь! Не двигайтесь!

В гулком коридоре раздается стаккато полуботинок на высоком каблуке, пока медсестра убегает — предположительно, за доктором. Моллой отворачивается к окну. Камера проходит через стекло в тусклый предрассветный сумрак. Палата Моллоя на верхнем этаже, поэтому мы видим Лос-Анджелес с высоты птичьего полета. Вдали — Тихий океан и остров Каталина. По пустому проспекту катит одинокий трамвай. В невероятном маневре камера пикирует и залетает в вагон с утренними пассажирами. В кадре оказывается негр (это уважительное название афроамериканцев в Америке 1940-х используется здесь только для правдоподобия и никоим образом не одобряется автором) с проездным для «Лос-анджелесской железной дороги», на котором напечатана реклама выступления Джона Райта в главной роли в мюзикле «Карусель» в зале «Шрайн-Аудиториум». Сам мюзикл, написанный Роджерсом и Хаммерстайном по мотивам пьесы Ференца Мольнара «Лилиом», вполне заслуженно критиковали за ohrwurm-мелодии[102], а также за попытку приравнять любовь к домашнему насилию («Так бывает, дорогая, что кто-то может тебя ударить, и сильно, но ты совсем не почувствуешь боли»). По этому пути слишком часто идут и мужчины-апологеты, и женщины-жертвы, страдающие от стокгольмского синдрома. Схоже ужасающий посыл был в песне Кэрол Кинг и Джерри Гоффина «Он ударил меня (и это было как поцелуй)»[103] 1962 года. Да что с вами, люди? Я никогда не бил и не ударю женщину. И вот пожалуйста: в руке у негра реклама абьюзивных отношений. Что Инго хочет этим сказать? Еще слишком рано делать выводы в повествовании такой сложности, но Инго здесь почти наверняка исследует фабричность американской мечты, ее потребителей и потребляемых. Тем временем негр, уже пересевший в автобус, оказывается перед автомобильной фабрикой Уиллиса-Оверленда в Мэйвуде. У входа на фабрику он присоединяется к толпе рабочих с коробками для обеда. Он молчалив. Мы не знаем его имени. Увидим ли мы его вновь — вот вопрос, с которым фильм нас оставляет, пока мы переносимся обратно в палату Моллоя, где его уже окружили врач, поперхнувшаяся кофе медсестра, Патти, Мадд и Мари. Врач водит перед глазами Моллоя указательным пальцем. Все остальные смотрят затаив дыхание.

— Хорошо, — говорит врач. — Вы помните, как вас зовут?

— Малачи Фрэнсис Хавьер Моллой.

— А прозвище у вас есть?

— Чик.

— Вы узнаёте людей в палате?

Моллой выглядит встревоженным, словно сдает экзамен. Сжимает кулаки, глубоко вдыхает, затем приступает:

— Моя жена Патти (в девичестве Миттенсон). Мой партнер Бад Мадд. Его жена Мари Богдонович Мадд. Та медсестра, которая недавно технически замечательно, но до странного несмешно поперхнулась кофе. И вы представились, когда вошли, доктором Эвереттом Флинком.

— Очень хорошо, — говорит врач.

Моллой выдыхает с облегчением. Патти плачет и целует его в лоб. Мадд хлопает по плечу. Мари приоткрывает окно, зажигает сигарету. Обеспокоенной выглядит только она одна.

— Где это видано, чтобы Чику Моллою не понравилось, как кто-то поперхнулся кофе? — бормочет она, выдыхая дым в щелку, в несчастный мир снаружи.

— Меня ждут какие-то последствия? — спрашивает Моллой.

— Вы провели в неподвижности пять недель. Необходим контролируемый режим физиотерапии.

— Я вернусь в норму?

— Точные прогнозы делать еще рано, но, думаю, с должным усердием…

— Я буду очень стараться.

— Хорошо. Это хорошо.

— А что, если я не вернусь в норму?

Патти и Мадд прищуриваются, на их лицах ужас. Что-то не так в его поведении? Серьезность? Тревожность? Может, дело просто в том, что он слишком похудел и где-то в этом истощении похоронен толстый, задорный, глупый, неуклюжий клоун. Он выглядит… неприятным. И тоненькие всклокоченные усики вовсе не спасают.

— Почему вы все так на меня смотрите? — спрашивает Моллой.

— Как, дорогой? — говорит Патти.

— Словно я чужой. И вы меня презираете.

— Никто на тебя так не смотрит, Чик! — говорит Мадд. — Мы просто очень рады, что ты снова с нами!

— Ты лжешь, — говорит Моллой, в его голосе слышится невиданный ранее гнев. — Дайте мне зеркало.

Патти хватает свою красную сумочку-косметичку из крокодиловой кожи, открывает и протягивает ему. Моллой изучает свое мертвенное лицо в зеркале на внутренней стороне крышки. Ощупывает усы.

— Можно сбрить их прямо сейчас, Чик, — говорит Патти. — Раз, два, и готово.

— Нет, — отвечает Чик после паузы. — Они мне идут.

— Мы не можем оба быть усатыми, Чик, — возражает Мадд.

— Оставь его в покое, Бад, — говорит Мари. — Если ему нравятся усы, пусть будут. Он их заслужил.

— Но как же наши образы?

— Оставь его в покое.

И Мадд оставляет, хотя есть что-то предосудительное в том, чтобы сразу оба комика носили усы. Он подумывает сбрить свои. Нет сомнений, это изменит динамику их дуэта. Разве зритель поверит, что их дуэтом правит безусый? И этот новый, истощенный Моллой выглядит злым. От озорной улыбки не осталось и следа. Но, Бад, ради всего святого, он же был в коме! Дай ему прийти в себя. И в любом случае, несмотря ни на что, его друг снова с ним, а все остальное — мелочи, их можно обсудить и решить позже, в свое время.

Пока иду домой после сеанса у Барассини, пересматриваю свой список. Так я коротаю время, а кроме того, всегда полезно знать, где находишься.

Список людей, которые, вероятнее всего, умнее меня:

Альберт Эйнштейн

Сьюзен Зонтаг

Исаак Ньютон

Данте Алигьери

Уильям Шекспир

Ханна Арендт

Джеймс Джойс

Жан-Люк Годар

Готфрид Лейбниц

Алан Тьюринг

Ада Лавлейс

Мари Кюри

Аристотель

Примечание: срочно найти афроамериканца!

Я останавливаюсь возле «Дерева желаний» Йоко Оно, которое в этом году привезли на фестиваль «Перформа», и прикрепляю к нему свое желание: я желаю привнести в мир критики столько же гениальности, сколько Пикассо и Брак привнесли кубизмом в мир живописи. Можно ли смотреть фильм под разными углами? Подо всеми углами? Может ли критика включать в себя все потенциальные интерпретации? Можно ли понять фильм со всех человеческих точек зрения? И всех нечеловеческих? Вот моя цель.

В данный момент на дереве, кроме моего, висит всего одно желание: «Велосипед. — Джим Керри».

Глава 43

— Рассказывай.

Я сижу незримым вместе с Маддом и Моллоем, кажется, в часовне при больнице. Моллой — в больничном халате, Мадд — в элегантном двубортном костюме.

— Предлагаю вернуться к съемкам, доснять «Идут два славных малых», — говорит Моллой.

— Хорошо, Чик. В смысле я даже не знаю. Бизнес с тех пор изменился.

— Вряд ли он мог сильно измениться за три месяца.

— Знаешь, Чик, давай начистоту?

— Конечно.

— Мне кажется, ты изменился. Немножко.

— Я так не думаю.

— Теперь ты похож на… меня, — говорит Мадд. Моллой долго разглядывает Мадда.

— Понимаю, — говорит Моллой.

— Не думаю, что ты теперь сможешь сыграть того же персонажа.

— Ну, может, хотя бы попробуем?

— Сейчас?

— Почему нет?

— Да, конечно. Сцену в галантерейном магазине?

— Давай.

Они играют сцену, получается плохо.

— Мне не нравится, Чик. Теперь все как-то неестественно, — говорит Мадд.

— Возможно, мы просто давно не репетировали.

— Не думаю, что дело в этом. Может, ты сбреешь усы и наберешь вес?

— Я предпочитаю свой новый образ, Бад. Он мне идет. Ты даже не представляешь, как это тяжело — жить с лишним весом. Со здоровьем проблемы, да и люди вечно смеются над толстяками.

— Могу представить, Чик. Но, честно говоря, это ведь и есть наша цель — чтобы люди смеялись.

— Не так, Бад. Не так. Это дешевый и жестокий смех.

— Хорошо. Понимаю. Может, просто сбреешь усы?

— У меня элегантные усы.

— Но ведь их элегантность не работает на образ.

— А что, если ты сбреешь усы, Бад. И наберешь вес. И мы поменяемся ролями.

— Я не хочу набирать вес, Чик.

— Значит, ты понимаешь, что я чувствую.

— Понимаю, но в нашем дуэте это всегда была твоя роль. Я даже не уверен, что буду хорош в образе напыщенного шута. Я — сухарь[104]. Такой у меня образ.

— А давай попробуем. Как думаешь? Давай еще раз прогоним сцену, только поменяемся ролями.

— Чик…

— Давай просто попробуем, Бад. Вдруг результат нас удивит.

— Да, конечно. Давай.

Они пробуют еще раз — с тем же результатом, только теперь они поменялись ролями.

— Ты вовсе не выглядишь глупым, Бад. Ты должен выглядеть глупо.

— Это не про меня, Чик.

— Но ты даже не стараешься.

— Хорошо.

Они начинают сначала. Мадд корчит рожи, скулит и безумно пучит глаза на протяжении всей сцены. Это ужасно, кошмарно, непристойно, смотреть на это невозможно, но невозможно и отвернуться.

— Нет, так тоже неправильно, — говорит Моллой.

— Я — сухарь, Чик.

— Я тоже, Бад. Я тоже.

— Может, хватит на сегодня, дружище?

— Комедия — это все, что я умею, Бад.

Моллой плачет, но выражение его лица не меняется. Мадд смотрит на него в замешательстве.

— Мы что-нибудь придумаем, — говорит Бад.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Может быть… что, если мы оба будем сухарями? Никто ведь раньше такого не делал.

— Да, Чик, разумеется.

— Как будто один человек спорит сам с собой. Ты читал немецких романтиков, Бад?

— Не особо. Нет. Не знал, что ты читал.

— Я читаю по ночам, когда тут тихо.

— Ого.

— Doppelgänger. Термин придумал писатель-романтик Жан Поль, но это древняя концепция. Двойник. Возможно, как раз это и выведет американскую комедию на новый уровень.

— Разумеется. Звучит отлично, — без энтузиазма отвечает Мадд.

— Отлично! — говорит Моллой, кажется, с энтузиазмом, но я не уверен: его лицо почти непроницаемо, как у пациента с болезнью Паркинсона.

В этот прекрасный воскресный день я выступаю перед детьми в парке Риверсайд, на пикнике юных будущих историков кино Америки, подразделение Восточного побережья:

— И вот он я, в будущем — в 2019 году, верно? — оглядываюсь на свою жизнь. Таинственное несуществующее место под названием «Пока еще не» теперь полностью реализовано, и кто бы мог представить себе футуристические чудеса, которые сегодня мы принимаем за должное? Беспроводные телефоны. Компьютерные станции прямо у нас дома. Вкусные сытные блюда в форме таблеток. Все книги мира в электронных библиотеках, доступные каждому по одному простому щелчку выключателя. И хотя нам удалось искоренить войну и нищету, а все другие народы теперь признаны равными белому человеку, я до сих пор не удовлетворен. На данном этапе, который я могу описать лишь как ранний вечер своей жизни (с переходом на летнее время), я чувствую необходимость бороться за смысл. Конечно, это прекрасно — жить в мире, где все равны и никто не исключителен, но я прибыл из другого времени, из другого края — края эго и амбиций, бесконечного стремления и зависти. Эти черты проникли глубоко в мое существо, и теперь, когда всех вокруг чествуют, все пишут книги, рисуют картины и поют песни, а все остальные читают книги, смотрят на картины и слушают песни, я обнаруживаю, что моя примитивная сущность хочет выделиться. Все это вышло на поверхность в то время, когда мои творческие силы идут на убыль, и я медленно ухожу обратно в землю, откуда когда-то вырос. Ибо, понимаете ли, я уменьшаюсь.

Мне кажется, дети под впечатлением. Но я не уверен: их лица почти непроницаемы, как у пациентов с болезнью Паркинсона.

— Рассказывай.

За стеклянной дверью что-то есть. Едва заметное. Размытое. Намек на фигуру. Камера наезжает. Дверь открывается, и мы влетаем в коридор старинного особняка. Он пуст, и нас переполняет зловещее предчувствие. Что это было? Кто это был? Нам не полагалось его видеть? И тем не менее мы здесь. Сюда нас привел фильм. Значит, видеть полагалось, думаю я. Мы скользим дальше по коридору к закрытой двери. В этой абсолютной тишине есть что-то угрожающее. Мы вспоминаем все фильмы ужасов, использовавшие этот прием, который много лет назад, в 1914 году, изобрел Джованни Пастроне в своем фильме «Кабирия», хотя и с совершенно другой целью. В этом скольжении вперед есть ощущение неизбежности, отсутствия контроля. Хотим мы того или нет, мы узнаем, что таится в комнате. Исцарапанная белая деревянная дверь в конце коридора открывается, приглашая нас войти. В сырой каморке с закрытыми ставнями пьяный моряк убивает ребенка. Это фильм ужасов — не из-за убийства ребенка (эта-то сцена тут ради смеха), но из-за того, что татуировки на голой спине матроса шевелятся, намекая на двойственное отношение к жестокому и смешному убийству, которое он совершает. На участке от левой трапециевидной мышцы до нижней левой дельтовидной изображен танцующий гомункул, символизирующий безудержное ликование. Его танец прост: он прыгает вперед-назад, с ноги на ногу, на лице — злобная усмешка, глаза восторженно вращаются против часовой стрелки. На правой дельтовидной — святой Николай, символизирующий не-убивание детей. На ум приходит история о том, как мясник убил троих детей, чтобы продать их мясо и купить себе еды. Святой Николай воскресил их, и это был правильный поступок, соответствующий этике святых. На татуировке Николай цокает языком и качает головой, но вмешаться не может, потому что между ним и гомункулом — татуировка огромной клыкастой обезьяны. Не могу сказать, что именно символизирует обезьяна (равнодушие культуры? апатию общества?), но очевидно, что Николай ее боится. Обезьяна выглядит самодовольной. Что Инго пытается этим сказать? Признаётся ли в своих собственных извращенных желаниях? Оправдывает убийства детей? Очень в этом сомневаюсь. Возможно, убийство ребенка здесь чисто символическое. Кто из нас хоть раз не мечтал метафорически жестоко убить ребенка, которым сам когда-то был? Стереть с лица земли память об этом надоедливом, жалком выродке. Но правильно ли это? Святой Николай говорит, что нет. Или, может быть, скорее святой Николай говорит: я это не одобряю, и если ты убьешь ребенка, то я его воскрешу. Я никогда не позволю тебе забыть его, ибо когда-то им был ты сам — надоедливым и жалким ребенком. Отрицать это — значит отрицать свою собственную историю, а ее — какой бы она, естественно, жалкой ни была — помнить нужно, потому что тот, кто забывает историю, обречен ее повторять. А кто же хочет снова стать ребенком?

Моряк убивает ребенка, оборачивается и смотрит в камеру, словно бы говоря: «Че?» Это момент огромной кинематографической силы. Вы все виновны, говорит нам его взгляд. Окровавленный ребенок встает и кланяется. Все это только представление? Нет, теперь он живой мертвец. Чтобы это передать, Инго заменил его глазные яблоки на черные стеклянные шарики. Хотя он и не выглядит несчастным. Достает из шкафа посуду и приборы и накрывает на стол. Моряк курит трубку. Гомункул мертв. Нет, он дышит; просто спит. Жизнь — сложная штука, говорит нам Инго. Происходит ужасное насилие, но затем мы отдыхаем и ужинаем. Такова жизнь.

Из кабинета Барассини я выхожу полностью разбитым. Процесс вспоминания изматывает, и теперь я подавлен — физически и эмоционально. Размышляю о своей работе, о ее важности и о высокой вероятности провала. Чувствую, как износился. Износились мои колени. Износились кишки и член. Износ коснулся даже моего роста и ухудшающейся памяти. Когда-то я мог вспомнить что угодно. Хотя память у меня была и не эметическая. Другое слово. Нужно слово, которое означает фотографическую память. Эметическая — это про лекарства, вызывающие рвоту. Хотя, сказать по правде, и это слово не то чтобы неправильное. Я мог блевать и блевал информацией. Спроси меня о Годаре — и меня тут же реактивно рвало датами, фактами, теориями о его фильмах, собственными и чужими. Я знал размер его ноги. Но теперь не помню размер его рубашки. И меня это беспокоит. Провалы в памяти. Ослабший мочевой пузырь. Проблемы с эрекцией. Я не прислушиваюсь к совету Томаса Дилана не уходить спокойно в сумрак вечной тьмы. Дилана Томаса. Смиренно. Господи. Я дремлю в своем кресле. И вижу сон о любви. О той любви, какой не знал в реальной жизни, но пару раз она являлась ко мне во снах. В этом сне женщина добрая, с безотразимым взглядом, с глазами как открытые двери. Войди в меня, говорил ее взгляд. Войди в меня полностью. Глаза у нее черные, а кожа нежная, коричневая с бликами света. Это все, чего я только мог желать. Перед лицом этой любви погоня за уважением, деньгами, славой, в которой я провожу свои дни, бессмысленна, глупа и постыдна. С ней даже жизнь в бедности и безвестности — мечта. Я вхожу в нее без усилия, без страха быть отвергнутым, без сомнений в своей физической привлекательности. Я любим. Ее кожа тепла и нежна. Мы сплетаемся в невесомых узлах. Никаких локтей или костлявых бедер. Никаких тревог из-за моих скрытых причин влечения к черной женщине. Все хорошо. Все чисто. Просыпаюсь я с разбитым сердцем. Этому не бывать. Для меня это невозможно. Если и было возможно, то теперь уже поздно. В отчаянии я смотрю на свой книжный стеллаж. Торжественно клянусь запомнить ее лицо. Сочиняю для себя историю: возможно, она существует, и мой сон о ней — вещий. Такое уже случалось. Вдруг это совпадение. Я не особо верю в подобные штуки. Но вдруг. И я торжественно клянусь, что сегодня буду открыто смотреть в глаза всем афроамериканкам и искать в них любовь. Это маловероятно. Но в этом сне я что-то ощутил и теперь не знаю, как дальше жить без этого чувства.

По дороге к Барассини я разглядываю афроамериканок. Но вымысел сна расходится с реальностью яви. В море очевидно неподходящих женщин я вижу пять вероятных кандидаток на роль моей любовницы из сна. Ни одна из них — ни из кандидаток, ни из неподходящих — меня не замечает. Правда в том, что меня нельзя полюбить, только не в реальности. И уж точно меня не полюбит афроамериканка.

К Барассини я прихожу в ужасном настроении. Он это чувствует и спрашивает, что случилось. Я заглядываю в его тупые осуждающие глаза. Почему он не может посмотреть на меня так же, как она? Почему никто в моем чертовом углу блока Вселенной не смотрит на меня так же, как она?

— Ты сейчас как-то ненормально на меня смотришь, — говорит Барассини.

— Да и пофиг, — отвечаю я.

— Ого. Ну что ж, мы, наверное, можем приступать. Я смотрю, ты в настроении.

— Все нормально, — говорю я. — Самая, блядь, мякотка. Погнали.

Барассини щелкает выключателем у меня на шее.

Я в прихожей, заглядываю в гостиную, где осунувшийся усатый Моллой читает отпечатанную на заказ книгу «Песни Мальдорора» в переводе Гая Вернхама. Мимо несколько раз проходит Патти, занимается уборкой. Очевидно, она хочет привлечь его внимание, чтобы он с ней поговорил. Пройдя мимо в третий раз, она оборачивается в дверном проеме.

— Чик, хочешь пообедать?

Моллой поднимает взгляд.

— М-м-м?

— Пообедать?

Долгое время он как будто раздумывает над этим предложением, затем:

— Я не узнаю себя, Патти. В смысле я помню, каким я был и как реагировал на вещи. Но помню так, как если бы я прочел о себе в книге, в книге о незнакомце, которого я презираю.

— О чем ты, Чик?

— Ты правда хочешь, чтобы я повторил?

— Нет. Просто не понимаю.

— Например, я знаю, что любил телячьи отбивные. Но теперь я ненавижу телячьи отбивные и все, что с ними связано. Куда делась моя любовь к телячьим отбивным? Летает сейчас, как дым, и ищет, к кому прикрепиться?

— Не обязательно есть телячьи отбивные, Чик. Я приготовлю все, что скажешь. Хочешь спагетти?

— Я ведь не об этом.

— А. Хорошо. Потому что еще есть рубленый фарш. Могу сделать фрикадельки.

— То, что раньше меня смешило, теперь уже не смешит. Я помню, над чем смеялся раньше. Но теперь то же самое меня коробит.

— Что значит «коробит»?

— Раздражает.

— Понимаю. Ну, это нормально. Мы можем смеяться над чем-нибудь другим.

— Я знаю, что раньше обожал, когда вокруг много людей. Я любил вечеринки. Любил флиртовать. А сейчас предпочитаю быть один.

— Один?

— Мне комфортнее в одиночестве. С моими книгами.

— Что именно ты имеешь в виду под «одиночеством»?

— Я все еще жажду внимания зрителей, но уже иначе. Я жажду внимания, но по другой причине.

— По какой же?

— Мне нужны не зрители, а свидетели.

— А сэндвичи будешь? — говорит она. — В холодильнике есть охлажденная курица.

— Я не особо хочу есть, Патти.

— Хорошо.

Патти долго стоит в дверях, пока Моллой читает Лотреамона.

— А то, что любил меня, ты помнишь, Чик?

Моллой смотрит на нее.

— Помню, Патти.

Эта сцена разбивает мне сердце. Я вспоминаю о любви, которую испытывал к своей афроамериканской девушке и — когда-то давным-давно — к жене. Похож ли я на Чика? Изменился ли я? А они изменились? Люди вообще меняются?

Глава 44

Я сажусь в спальное кресло, закрываю глаза, пытаюсь вспомнить. Как все начиналось? Человек. В цилиндре? Котелке? Не уверен. В этом фильме было столько шляп. Столько начал. Как вспомнить их точно? Там и правда много мужских шляп из того периода. От курса по мужским шляпам в Технологическом институте моды — проходил его ради статьи об афише «Скромного обаяния буржуазии» от «Динер-Хаузер» — никакого толку. Мозг переполнен шляпами: канотье, котелок, федора, хомбург, цилиндр. Почти уверен, что это цилиндр, но то, как я застрял на первой же шляпе в фильме, где, возможно, еще десять тысяч шляп, — уже повод задуматься. Мешанина шляп отражает мешанину всего у меня в голове: воспоминания о детстве, чему я учился, что повидал, моменты счастья (были такие? Наверняка. И все же…). Прогрессирующее ухудшение моей памяти, моей концентрации, моего… критического мышления — единственных черт, когда-либо представлявших хотя бы малейший интерес для других, — без преувеличения катастрофично для моего самоощущения. Я обнаруживаю, что унизительно непригоден для поставленной задачи. Куда девается то, что мы забываем? Быть может, то, что вообще есть механизм, захватывающий частицы мира, когда мы их пропускаем через себя, — уже есть чудо. Не меньше, чем чудо сознания. Без памяти человека не существует. Возможно, ненавистник естественного мира Декарт был бы ближе к правде, если бы сказал: «Я помню, следовательно, существую». Если мы очевидцы без памяти, мы вообще не очевидцы. Полый цилиндр, через который дует ветер, не запоминает его свиста. Ужасная ирония моих обстоятельств и единственная причина, почему я, возможно, трагичнее рулона туалетной бумаги, в следующем: я помню, что я не помню. Вот наказание, достойное Тартара. Только за что меня наказывают сим образом? Ужели не был я этичным, пусть и неоригинальным исследователем? Ужели не трудился прилежно? Ужели недостаточно любил? Быть может, нет. Точно нет. Я заслужил все молнии, что мечет в меня Зевс. Я, эксперт по химии кинопленки (я учился в Институте Роуленда, учился под началом Эдвина Лэнда[105] — он был на третьем этаже, а я на четвертом), легкомысленно, в пылу открытия, позволил шедевру Инго погибнуть.

В конце концов я засыпаю, привязанный — снова слишком туго — к своему спальному креслу.

Во сне я новеллизатор. По крайней мере, поначалу. В других снах я стану другими людьми. Многими другими. И все же останусь новеллизатором, но вдобавок стану и всеми остальными, одновременно. Нет, скорее по одному за раз. То есть по одному за раз, плюс одновременно с каждым из этих отдельных людей — новеллизатором. Трудно объяснить. Ладно, представьте череду колышков — может, на конвейере, но не совсем, скорее на чем-то вроде рогатки, и если пять колышков, или, вернее, бугорков, или, вернее, протуберанцев, составят борелевское множество… Нет, это уже что-то другое… Возможно. А может, и оно, но… По правде говоря, я не знаю, что такое борелевское множество. Хотя точно где-то про него слышал. Это уже больше, чем может сказать большинство. И не то чтобы мне неинтересно, что такое борелевское множество, но, когда я читал про него в «Википедии», я ничего не понял. Сказать честно, мои познания в области математики ничтожны. Я не солгу, если скажу, что в Гарварде моей второй специальностью была математика, но узнал я там немного. Сдал только благодаря завышению оценок. Мне за это — во сне — всегда стыдно. Во сне я просто не такой умный. Во сне лучший ученик по математике из моей старшей школы уже стал профессором молекулярной вирусологии с йельским дипломом. В старших классах я говорил себе, что из нас двоих я интереснее. Почему он и получил идеальные тысячу шестьсот баллов по SAT[106] — потому что всегда учился; только этим и занимался. Тогда как я был артистического склада, полный грез, поэзии, глубокой печали, энергии и мятежной любви к театру абсурда. В Гарвард поступил благодаря стипендии по киноведению. Оно тогда было популярно в Лиге плюща. Приносило деньги университетам. Мы соревновались с другими институтами в десятиборьях по критике при забитых аудиториях. В семидесятые, то волшебное десятилетие американского кино, фильм мог иметь важное культурное значение. Теперь-то, конечно, кино на обочине. Теперь все любят вирусологию. Теперь почитают моего заклятого врага-вирусолога, который занимается важным делом и разрабатывает вакцину от круглых червей — вакцину, что поможет сотням миллионов людей и повредит сотням миллионов червей.

А я новеллизатор.

В реальной жизни я не новеллизатор. Их вообще почти не осталось. Но во сне я новеллизатор, причем успешный. Как новеллизатор во сне я написал несколько известных новеллизаций. Моя новеллизация «Крестный Отец 1» обошла в продажах роман Марио Пьюзо «Крестный отец». Мне хватило прозорливости добавить к названию «1» еще до того, как анонсировали второго «Крестного отца». За это меня заслуженно хвалили. Феминистки и феминистические критики превозносили мои страницы двадцать три и двадцать четыре за утонченный уход от женоненавистнической «сосисочной вечеринки» Пьюзо к женоцентричной эротике. Некоторые даже назвали их wymyn-центричными[107]. Один даже дошел до того, что назвал это wymyn-цинтричними. Вот какие они женоцентричные. Впрочем, другие объявили книгу примером тренда «патриархальный волк в девичьей шкуре», настаивая, что мужчине, воспитанному в нашей больной культуре, в принципе не понять — куда уж там изобразить — здоровые сексуальные отношения, не основанные на доминировании, унижении, изнасиловании и всем прочем плохом, что мужчины не считают плохим. Меня задели. Я же правда старался. Во сне я все это считаю плохим, как и в реальной жизни. Во сне я стараюсь быть социально ответственным, или, точнее, политически корректным, или, точнее, хорошим, или, точнее, просто приличным, или, точнее, не оскорблять никого, особенно женщин, которых я а-ба-жаю до умопомрачения, — а все эти качества требуются по моей работе, а именно на должности старшего партнера в компании киномаркетинга, в отделе новеллизаций. Я всегда старался быть хорошим мальчиком. Всегда. Не так уж просто постоянно переживать, что о тебе подумают другие, особенно женщины. Представьте себе на минутку такую работу. Представьте все, на что я шел во благо женщин.

Меня тошнит от самого себя.

Но даже после получения трех наград «Книжник» (ранее «Лиза») от Международной ассоциации авторов сопутствующих произведений (она же IAMTW, произносится «ай-эм-твэ») мне стыдно за свою профессию; я, так сказать, презираю самого себя. В конце концов, я не романист, которым всегда мечтал стать в молодости во сне; я всего лишь новеллизатор. Во сне я учился в Айовской творческой мастерской, а лучше ее как во сне, так и наяву не найдешь. Айовская среди творческих мастерских — то же самое, что программа молекулярной вирусологии Йельского университета среди программ молекулярной вирусологии. Наяву я не учился в Айовской творческой мастерской. Наяву мне приходилось ее гуглить, чтобы узнать, есть ли в ее названии апостроф, а если есть, то где конкретно, чтобы не опозориться. Но во сне я отлично знал, где апостроф, и учился в ней, и однажды именитый романист Дон Делилло вернул один из моих рассказов («Невероятная перхоть Дэниэла Д. Деронды») с припиской: «Большое спасибо, что прислали». Это скромное одобрение поддерживало меня еще добрых пять лет. В конце концов во сне я опубликовал роман. Это была едкая сатира об обычае Америки двадцать пятого века помещать стариков на хранение в космические станции престарелых. Назвал «Дедули на орбите». Я не только не получил хороших отзывов, но и не получил даже плохих. Даже в издании «Геронтология завтра: главный журнал о прогнозировании старения». Да, действительно, тридцать покупателей на «Амазоне» назвали ее выдающейся, но все они, как оказалось, были мной, а когда об этом узнал кто-то, кто не я, «Дедули на орбите» вдруг стали притчей во языцех, но в плохом смысле, если это вдруг сразу не очевидно. Удивительно, сколько людей, которых даже не знаешь, могут желать тебе смерти. Во сне все словно так и искали повода желать смерти кому-нибудь, кого они не знают. Или увольнения. Или издевательств. Или унижения. Наяву всё точно так же.

Такие дела. Мне пришлось стать новеллизатором, лакеем корпораций, продажным писакой, автором сопутствующих произведений. Теперь обо мне в лучшем случае вспоминают в кавычках. Не мои цитаты в кавычках, а как писателя в кавычках. На вечеринках я страшусь вопроса «Кем вы работаете?». А также, справедливости ради, страшусь этого вопроса везде, где его могут задать. И мало того — мой унизительный источник заработка отмирает. Признаем: никто больше не читает новеллизации. Вместо них по фильмам делают игры, и иногда игрушки, и иногда линии одежды, но новеллизации остались в прошлом. Как во сне, так и наяву. Просто наяву-то мне наплевать.

Во сне мне надо поддерживать семью (хотя и не свою), так что, когда в телефонном разговоре меня наконец поманили заказом, я клюнул.

После быстрой монтажной склейки я оказываюсь на улицах незнакомого района города. Я чувствую, что блуждаю где-то рядом с рекой, хоть отсюда ее не видно. Может, к такой мысли подталкивает далекое бибиканье корабельных гудков. Бибиканье? Можно сказать «бибиканье», если это корабли? Я решаю, что настоящий романист знал бы без необходимости гуглить. Я думаю о Мелвилле: он бы знал, он-то разбирался в кораблях. Это его тема, если говорить начистоту. Потом думаю: «А разве он жил не раньше, чем придумали корабельные гудки?» Так что, может, и не знал бы. Так что мы с Мелвиллом равны в этом незнании. А может, и нет. Вдруг мне уже не хочется думать о Мелвилле; я очень устал. Какое-то время вообще ни о чем не думаю — большое облегчение. Потом, твою мать, думаю о Барбосае, который новеллизировал «Моби Дика». Он бы знал. Барбосае все знал. Он получил рекордные сорок шесть «Лиз» (ныне «Книжников»).

Потом я думаю: «А знаете, кто еще бы знал? Джозеф Конрад». Он разбирался в кораблях и прожил еще долго после изобретения корабельного гудка. Но правда ли он прожил еще долго после изобретения корабельного гудка? Когда их изобрели? Когда изобрели Джозефа Конрада? Неважно; признаем: мне не быть Конрадом. Или Барбосае. Во сне я все равно набираю на телефоне: «история корабельных гудков». Для прикола. Не считая короткого упоминания в статье об автомобильных гудках на «Википедии», без релевантной информации, нигде ничего нет. Интернет меня удивляет и разочаровывает. Но на самом деле он чудо. Прямо здесь, на углу улицы, я могу погуглить про корабельные гудки. Вот Конрад не мог. По крайней мере, мне так кажется. Пытаюсь узнать в Сети. Ничего. Ищу Барбосае, чтобы, может, позвонить ему. Он умер. По крайней мере, во сне.

Я поднимаю взгляд от телефона, оглядываю ряд складов: они угловатые и древние, улицы безлюдные. Я ищу склад с каким-нибудь номером. У складов есть номера? Пытаюсь погуглить и это. Диккенс в детстве работал на складе, узнаю я в интернете, увлекаясь поисками. Диккенс бы знал. Я не Диккенс.

Здесь нужно отметить, что эти сны — не совсем сны, но, раз они приходят по ночам, когда я сплю, я не знаю, как еще их называть (Артур Шницлер бы знал. Я не Шницлер). Так или иначе, они отличаются. Во-первых, у них есть текстура, некая зернистость, как в фильме. Во-вторых, есть титры, это уже точно как в фильме. Прочитать титры я не могу, потому что они белого цвета на фоне выцветшего серого неба — это кажется дурацкой ошибкой сонорежиссера, любительской ошибкой, ошибкой сонорежиссера-дебютанта, — но я вижу, что они есть, а потом даже уверен, что вижу имя «Алан» — оно, как всегда, преследует меня по причинам, каких мне понять не дано. На ум приходит сочетание «ночные фильмы» — как вариант названия для этих явлений, — или сонные фильмы, или сомнамбулинематограф. Даже играюсь с каламбуром фабрика грез. Потом в мозгах мелькает слово брейнио, сам не знаю почему. У меня есть какая-то полузабытая связь со словом «брейнио». Так и вертится на кончике сна. «Странно», — еще мелькает в мыслях, после чего «Я опоздаю», после чего «Но куда?», после чего «А, вот же оно», после чего «Что — оно?», после чего «Здание».

Офисная приемная воплощена совсем смутно и с очевидными ошибками: например, горшок с растением в углу то есть, а то нет. Еще в листьях растения, когда оно есть, видно карандаш. Наяву я люблю замечать ляпы в кино. Одно из моих любимых занятий, если его можно так назвать. Может, хобби. Иногда в анкетах, заявках и даже в разговоре меня просят перечислить свои хобби. Никогда не знаю, что ответить. Отныне буду отвечать, что люблю замечать ляпы в кино. Когда показываю всем вокруг ошибки в фильмах, я чувствую себя очень наблюдательным, умнее режиссера. Мне кажется, это сродни радости найти карандаш на дереве на картинках-головоломках из детства — то есть детства во сне. Наяву мне не особенно давались эти головоломки. Они давались моему красавцу брату. Ему все давалось. «Карандаш на дереве!» — говорил он. И «Эй, шина-то квадратная!». И «Смотри! У почтальона на ногах — туфля и ботинок!». А я никогда ничего не замечал.

Я сажусь, кладу папку на колени, зажигаю сигарету в правой руке. Стоп. У меня же не было папки, когда я приходил, да? Как и сигареты. Два ляпа. Папка — пустой реквизит. Я это знаю, но не хочу обращать внимание и тем портить иллюзию для зрителей. Чувствую, что ради потенциального трудоустройства мне нужно подыгрывать. Это может быть испытанием. Я запоминаю это себе на будущее, откладываю на всякий случай. Туз в рукаве. Но куда его отложить? Я и так у себя в мозгу, думаю я. Решаю отложить в мозг внутри мозга: мозг новеллизатора. Затягиваюсь сигаретой. На вкус довольно реальная.

Стоп. Какие зрители? Что я-новеллизатор имел в виду под зрителями? На меня смотрят? Я смотрю на себя? Я — зритель?

Входит женщина. Мне она кажется красивой, хотя и смутно прорисованной, и я мгновенно влюбляюсь, как часто влюбляюсь в смутно прорисованных женщин во снах. Я-новеллизатор, а не я в реальной жизни. Хотя я в реальной жизни вполне могу это понять.

Она из тех женщин, из-за чьего отсутствия в моей реальной жизни новеллизатора — то есть если бы я-новеллизатор проснулся во сне — я пребываю в отчаянии. Она смотрит на меня так, как смотрят друг на друга возлюбленные в кино. Этот прекрасный фальшивый взгляд, о котором я отчаянно мечтаю. Знаю, что это ложь, которую распространяют фильмы, но на меня она все равно действует что в фильмах, что во сне. И в любых других случаях.

Одета она странно. Узорчатый шарф повязан непостижимым узлом. Она прослеживает мой взгляд до узла.

— Глаза выше, — говорит она, показывая туда, где ее глаза.

— Прошу прощения. Просто восхищался узлом на вашем шарфе.

Она кивает и говорит, что он завязан в более чем трех измерениях. Я отвечаю, что не понимаю. Она говорит: «Ты не понимаешь, но ты — понимаешь». Я задумываюсь и прихожу к выводу, что она намекает, будто есть два разных меня. Может, второй я как раз в том другом измерении. Подозреваю, у меня озадаченный вид. У меня же, возможно, вид не озадаченный, но мне-то откуда знать.

— В этот самый момент, — объясняет она, — другой ты завязываешь этот узел для другой меня. Мы собираемся на работу после ночи, проведенной вместе. Мы трахались. Если вдруг непонятно.

Я вглядываюсь в ее лицо. Она надо мной шутит? Я без ума от нее. Клоунский фетиш испарился, как кофе, забытый в чашке на несколько дней и оставляющий несколько коричневых колечек. И пятнышки голубой плесени.

— Поразительно, — говорит она, приглядываясь ко мне, пока я приглядываюсь к ней. — Какое поразительно глупое сравнение.

Тут меня озаряет: она из будущего.

— Ты из будущего, — говорю я.

Она отвечает, что да, она из того, что я в прошлом могу назвать будущим, но для нее это просто сейчас, а раз она еще не существует в моем времени, все немного сложнее, чем я могу понять, зато я могу понять полностью.

Ну вот, опять она об этом.

— Проще говоря, — поясняет она, — прямо сейчас мы с тобой представляем себе друг друга. Это побочный продукт технологии брейнио.

— Ничего не понимаю, — говорю я. Но слово «брейнио» снова на кончике моих мыслей. Хоть что-то проясняется.

— Я представляла, что ты это скажешь, — говорит она.

— Это я себе представляю, что ты представляла, что я это скажу? — спрашиваю я.

— Вроде того, — говорит она, — если по-простому; но не будем вдаваться в подробности. Это Авеню Бесконечной Регрессии, и я не могу тратить тут весь день. Меня зовут Аббита С. X. Четырнадцать Тысяч Пять.

— Погоди. Твоя фамилия — Четырнадцать Тысяч Пять?

— Знаю, о чем ты думаешь, — говорит она, — но нет, я не родственница тех Четырнадцать Тысяч Пятых.

— Понимаю, — отвечаю я, надеясь, что она не заподозрит, что я не понимаю.

— Во всяком случае, — продолжает она, — мне от тебя кое-что нужно.

— Все, что скажешь, — отвечаю я и добавляю мысленно: «для тебя, любовь моя».

— Представь себе развлекательную технологию будущего, — начинает она.

— Кино с запахами? — спрашиваю я с надеждой.

— Намного лучше, чем кино с запахами, — говорит она. — В наши дни кино с запахами смотрят только старики на космических станциях престарелых. Нет, я говорю о технологии под названием брейнио. И сейчас мы живем в начале ее развития. Под «нами» я имею в виду мое общество. Твое общество — до наступления брейнио, или «до н. б.». Я написала одно брейнио, и его очень хорошо приняла целевая аудитория. К сожалению, мне ни за что не победить в категории «Лучшее оригинальное брейнио» этого года. Награду получит Рондая Сто Два за брейнио «Робот на полставки, друг навсегда» — на мой взгляд, приторное и переоцененное.

— А как называется твое брейнио? — спрашиваю я.

— «Авеню Бесконечной Регрессии», — говорит она. — И раз по политическим причинам у меня нет надежды выиграть в «Лучшем оригинальном брейнио», я нацеливаюсь на «Лучший адаптированный брейнио». Думаю, там шансы неплохие. Вот только…

— Только что? — умоляю ответить я, уже не в силах сдержать сексуальное возбуждение.

— …оно не адаптированное, — говорит она.

Готов поклясться на стопке библий, что после ее слов звучит драматичная музыкальная нота. Но очень далеко. Как далекое скорбное бибиканье корабля в ночи.

— Но если твое брейнио — не адапта…

Она перебивает:

— Если бы ты смог его новеллизировать, то это была бы адаптация — или адапта, как это, видимо, называется в твоем времени.

— Это же неэтично, — говорю я.

— Я должна победить, — отвечает она, — во благо человечества. Объясню потом.

Не знаю, правду ли она говорит, но она красивая. Так что я отвечаю, что пересплю с этой мыслью. Потом просыпаюсь.

Глава 45

В моей жизни наяву мало что стоит упоминания. Люди болеют или нет, умирают или нет, я смотрю телик или нет. Иногда курю, хотя не помню, как зажег сигарету. Продолжаю ходить к безумному гипнотизеру и пытаюсь вспомнить фильм умершего афроамериканского джентльмена. Продаю складные клоунские ботинки. Ем бургеры «Слэмми». В жизни наяву я не новеллизатор. И не стану множеством других людей, как в своих снах. Наяву я на самом деле даже не в полную силу я. Уверен, если бы мне хватило смелости стать собой полностью, я был бы куда интереснее как человек. Уверен, люди бы ко мне тянулись. Уверен, я был бы не одинок. Не могу перенести мысль, что бодрствующий я — это весь я. Отстегиваюсь от спального кресла и приступаю к утренним омовениям. Потом направляюсь к Барассини.

Сегодня за стойкой в приемной Цай, и мне тяжело на нее даже смотреть, так она пала в моих глазах.

— Кофе? Вода? — предлагает она.

Я качаю головой, сажусь и прячу лицо в старом выпуске «Гипновостей» — что-то вроде газеты бесплатных объявлений для гипнотизеров. Кто-то продает гипноочки с крутящимися спиральками, неношеные. Самая грустная реклама, что я видел.

— Рассказывай.

Теперь я смотрю, как Моллой, тощий и серьезный, идет по тихой улице Глендейла, репетируя себе под нос репризу, разыгрывая обе роли, подыскивая лучшие варианты.

— Знаешь, Моллой, мир полон людей со всякими странными обычаями.

— Ты о том, что англичане кладут чемоданы себе в ботинки?

— Не говори глупостей!

Он подходит к маленькому бунгало в испанском стиле, стучит. Открывает Мари — с сигаретой, угрюмая, закрывая дорогу.

— Привет, Чик.

— Бад дома?

— Нет.

Но Моллой слышит где-то за закрытой дверью оживленный голос Мадда. Он проталкивается мимо Мари, идет на звук. Распахивает дверь в курительную комнату Мари. Мадд и Джо Бессер, смеясь, поднимают глаза от заваленного бумажками стола. Мадд осекается.

— Чик, — говорит Мадд.

— Это Чик? — говорит Бессер. — Господи, он вылитый ты.

— Что здесь происходит? — спрашивает Моллой.

— Джо, не отойдешь на минутку? — просит Мадд.

Бессер смотрит на Мадда, потом на Моллоя, потом опять на Мадда. Встает, проходит мимо Моллоя, слишком близко.

— Я тебя урою, — шепчет Бессер и выходит, закрывая за собой дверь.

Мадд смотрит в стол. Моллой ждет.

— Слушай, — говорит Мадд, — я думал, все кончено. Врачи говорили, ты уже не выйдешь из этой проклятой комы. Надо было планировать будущее. Мари хочет детей. Что мне оставалось, Чик?

— И ты заменил меня Бессером?

— Джо — не замена, Чик. Совсем новый дуэт. Тебя никто не сможет заменить.

— Мадд и Бессер. Звучит нелепо.

— Знаю. Но мы тут подумывали — может, Бад и Бессер.

— Нельзя ставить его имя и твою фамилию. Так не делается. Никто так не делает. Никто и никогда так не делал.

— Зато есть два «б». В общем… не знаю. Умники зовут это аллитерацией. Может, Бад и Джо. Джо и Бад. У меня тут где-то целый список.

Мадд шуршит в бумажках на столе.

— А, вот. Еще идея — Мадд и Джо.

— Я снова готов к работе, Бад. Скажи, что будешь моим партнером.

— Господи, Чик, — ноет Мадд. — Ты не знаешь, через что я прошел! Через какие угрызения! Почему прожектор упал на тебя, а не на меня? Знаешь, сколько ночей я провел без сна, в мыслях об этом? Сомневался в существовании Бога? Размышлял о судьбе? Почему не я пролежал в коме три месяца? Почему не я проснулся толстым и смешным вместо того, что ты проснулся тощим и унылым? Меня же это угнетает.

— Мне нужна работа, Бад. Мы с Патти расстались. У меня ничего нет.

Долгая пауза. Наконец Мадд открывает рот:

— А что я скажу Джо?

— Бессер не пропадет. Умрет кто-нибудь из Трех Клоунов. Может, распадутся Эбботт и Костелло. Бессер уже будет за кулисами, наготове, поджидать. Бессер всегда рядом.

— Он не злодей, Чик. Он всегда про тебя спрашивал. «Как там Чик? Скоро ли Чик выйдет из комы?» И все такое.

— Кружил как стервятник. Ты что, не видишь? Толстый лысый стервятник.

— А это не масло масляное, Чик? Лысый стервятник?

— Не все стервятники лысые, Бад. Есть много видов. У мадагаскарского, например, на голове перья. Стервятник Арчера. Мохноногий…

— Убедил, Чик.

— Может, вам назваться Бад и Падальщик. Почти аллитерация.

Склейка, Моллой сидит за столом в курительной комнате Мари, пялится в стену. Мадд меряет шагами комнату. Долгое и мучительное молчание, возможно, двадцать минут. Реального времени. Наконец Мадд заговаривает:

— Слушай, может вернемся к ранним репризам? Скетч про врача? Или про сантехника.

— Ладно. Но в этот раз я сантехник, — говорит Моллой.

— Чик, это моя роль. Ты не можешь играть раздраженного сантехника.

— Я больше не могу играть мнительного жильца. Не вижу в этом смысла.

— Я даже не знаю, что такое «мнительный»! Откуда ты набрался таких слов?

— Это значит «пугливый», Бад.

— Ну тогда так и говори — пугливый!

— Только что сказал.

— Ну, сразу говори!

— Я не могу вернуться назад во времени, Бад. Тебе просто придется жить с тем фактом, что сперва я сказал «мнительный». Нельзя вернуться назад во времени. Мир движется только…

— Отлично. Ладно. Я понял.

Мадд ходит. Моллой пялится в стену.

— Ладно, а что, если мы оба запальчивые сантехники? — спрашивает Моллой.

— «Запальчивые»?

— Раздраженные. А что, если мы оба раздраженные сантехники?

— А в чем шутка?

— Мы однояйцевые близнецы и запальчивые — раздраженные — сантехники. У нас одинаковый характер. Одинаковые мнения насчет решения сантехнических проблем.

— Значит, мы не ссоримся?

— Нет. Потому что соглашаемся во всем. Во всем!

— Я на тебя не раздражаюсь?

— Нет, это будет глупо. Ты раздражаешься из-за сантехнических проблем, может, из-за того, что приходится срочно выезжать посреди ночи. Но я тоже. Раздражаюсь точно так же. В точности. Потому что мы близнецы.

Моллой истерически смеется. Мадд впервые слышит его смех со времен несчастного случая. Он другой: пронзительный, маниакальный, потусторонний. Гиеновая собака. Мадд в ужасе.

— Не понимаю, что тут смешного.

— Не понимаешь, Бад, потому что это что-то новое. Революционное. Будущее комедии.

— Но если не понимаю я, как поймет публика?

— Мы их затянем — сперва против воли — в чужеродный неуютный пейзаж завтрашнего мира.

— Не знаю, Чик. Что-то это не по мне.

— Может, хочешь вернуться к Падальщику Джо. Будете оба глодать мой труп.

— Я этого не предлагаю.

— Я принял тяжелый удар по голове за нас обоих, Бад. За нас обоих.

— Знаю.

— Не забывай.

— Никогда.

— Мы команда.

— Да.

— Это проницание будущего комедии.

— Точно, — соглашается Мадд.

— Неинтересно, что такое «проницание»?

— Не очень, — говорит Мадд.

— Слушай, Бад, — говорит Моллой, — комедия не иначе как философское, концептуальное явление. Что-то кажется смешным потому, что неправильно. Неправильность возможно оценить только при развитом ощущении правильности. Чтобы можно было нарушать ожидания. Собака не думает, что человек, поскользнувшийся на банановой кожуре, — это смешно, потому что у собаки нет ожидания, что человек не должен поскальзываться на банановой кожуре. Конечно, в этом отношении собака мудрее человека, но и глупее.

— Точно, — говорит Бад. — Вроде понимаю.

— Моя травма головы привела к некоторой перестройке личности.

— Это я вижу.

— К лучшему.

— Да.

Глупо — или, возможно, самонадеянно, — я не потрудился проверить, существуют ли Мадд и Моллой на самом деле, ошибочно полагая, что они — плод воспаленного воображения Инго. Из-за исчерпывающего исследования для монографии «Я медленно обернулся: истинный хоррор, считавшийся юмором в Америке XX века» я начал верить, что знаком со всеми исполнителями, даже малоизвестными, в зловещем жанре физических травм и душевной боли, известном как комедия. Спроси меня, и я выдам полные регалии, даты рождения, даты смерти и имена детей каждого позабытого третьеразрядного второго безумца. Людей вроде Бобби Барбера или Марти Мэя. В моем представлении Мадд и Моллой не существовали. Но ранее этим днем я был в Комедийной библиотеке Мухвака в квартале Джоуи Рамона рядом со 2-й авеню, просто чтобы погреться и потрепаться с моим любимым библиотекарем Пухликом Вермишелли, который играл роли второго плана в нескольких комедийных короткометражках пятидесятых (почти всегда в роли воинственного повара).

— Ужасно выглядишь, — сказал он.

— Да уж. Остался без работы. Остался без квартиры. Сплю в кресле. Работаю над невозможным проектом.

— Спальное кресло?

— Именно.

— Знакомо. А что за проект?

Я немного рассказал об утраченном фильме, потом упомянул Мадда и Моллоя.

— А я их помню, — сказал Пухлик.

— Погоди. Что?

— Мадд и Моллой. А то. Очень странный дуэт. Два Эбботта, да? Так их прозвал Уинчелл[108] после несчастного случая?

Я потерял дар речи.

— Ага. Они самые, — выдавил я.

— Впрочем, никогда их не видел. Просто время от времени доходили слухи. Они вечно гастролировали по захолустью. Прозябали. По-моему, в какой-то момент просто исчезли, — сказал Пухлик.

— Ты никогда не слышал, что на их жизнь покушались Эбботт и Костелло?

Пухлик рассмеялся.

— Впервые слышу. Само по себе как комедия.

Я спросил, не поищет ли он упоминания о них в книгах. Он кивнул и ушел, вернулся где-то спустя час.

— Пока что немного. Нашел вот что.

Протянул мне рецензию на представление «Жесткая посадочка» из арканзасской газеты 1950 года.

Потом добавил:

— И, конечно, снимались в том фильме.

— «Идут два славных малых»? Но ведь они так и не досняли…

— Нет. Киношка с Мэндрю Мэнвиллом.

— Великан Мэндрю Мэнвилл существует?

— Эм-м. Нет. Чего? Существует звезда комедийного амплуа Мэндрю Мэнвилл. Существовал. Что значит — «великан»?

— Господи.

— Что?

— Слушай, у вас есть свободный компьютер?

Я сел в кабинку и изучил страницу Мэндрю Мэнвилла на IMDB. Пятьдесят три фильма. Некоторые упоминались в кино Инго, но в реальном мире я не слышал ни одного названия. Мэнвилл был женат на Бетти Пейдж. Черт возьми. Я же знаю все о Бетти Пейдж, писал монографию о фотографе Ирвинге Клоу под названием «От Клоу до Ричардсона: белые комнаты и ужас сексуального подчинения в фотографии». Так что знаю о Пейдж все, что только можно знать, и уж точно — ее трех мужей. Джо Ди Маджо. Артур Миллер[109]. Ричард Бертон[110]. Мэндрю Мэнвилла среди них никогда не было.

Я ухожу и скоро оказываюсь в пьяном споре с Тони Скоттом в «Первоцвете» — любимой забегаловке критиков на Западной 19-й.

— «Навреди (плохим режиссерам)» — вот мой девиз.

— Но… — говорит Скотт.

— Никаких «но», Тони. Плохие фильмы — это не мелкая неприятность. Они заражают человеческую психику, извращают мысль, обесценивают человечность от и до. Как споры-мозгоеды из будущего!

— Но, слушай… — говорит Скотт.

— Нужно вести непрерывную войну против подобного культурного злодеяния.

— Я не… — говорит Скотт.

— Бам! — говорю я и колочу по столу. — Шах и мат, Скотт! Я помчал.

Плетусь к двери. Меня ожесточило знание, что, похоже, выдуманный мир Инго просачивается в мой собственный. Теперь каждый за себя.

По дороге на север к Барассини я вышагиваю, чуть ли не как молодой Джон Траволта, так переполняет энергия после разгрома Э. О. Скотта[111]. Кончена его карьера. В этом я уверен.

Глава 46

— Рассказывай.

Я смотрю, как Моллой пишет «Жесткую посадочку» (которая в конце концов закроется посреди гастролей в Филадельфии). Он печатает за столом часами, ни разу даже не улыбнувшись. Инго снова применяет цейтрафер. Смены дня/ночи я считаю по подвальному окошку на уровне улицы. Триста семь раз: около десяти месяцев. Приходит и уходит Мадд, приносит еду, забирает тарелки. На этой скорости стрекот пишущей машинки сливается в единый продолжительный и ужасающий щелк-к-к-к-к-к-к, который регулярно, но ненадолго заглушается, когда Моллой исчезает из комнаты. Спит? Ходит в уборную? Однажды он возвращается в окровавленной одежде; снимает и сжигает ее в камине. Объяснения не предлагается.

Единственным сохранившимся упоминанием «Жесткой посадочки» оказывается следующая рецензия о постановке в «Кинг-Опера-Хаусе» в Ван-Бурене, Арканзас.

Рецензия Эдны Чалмерс, театрального критика, «Ван Бурен Пресс Аргус»:

«Жесткая посадочка» — музыкальное ревю, что ставится в «Кинг-Опера-Хаусе», — это диковинка, какую мистеру Роберту Рипли захотелось бы включить в свою следующую радиопередачу «Хотите — верьте, хотите — нет». Впрочем, ему бы лучше поторопиться, поскольку вечер, когда приходила я, аншлагом не назвать. Внешне выполненный по примеру постановок г-д Олсена и Джонсона, на этом вечере комедии и песни трудно опознать то или другое. Предпосылка, если ее можно так назвать, судя по всему, в том, что Бад Мадд и Чик Моллой — два сердитых и немногословных следователя Комитета гражданской авиации, ведущих дело о крушении рейса 605 «Восточных авиалиний» 1947 года. Если вы с ходу не видите комедийного потенциала в сюжете об исторической катастрофе, в которой потеряли жизни 53 человека, то вы сойдетесь во мнении с рецензентом. Сумасбродная история повествует о двух следователях с одинаковым характером и гардеробом, пока они соглашаются друг с другом о причине несчастного случая. В наличии также призраки погибших, семьи жертв и местные очевидцы. У всех тот же характер, что и у Мадда и Моллоя. Даже у девушек на подтанцовке есть усы.

Мадд и Моллой сидят в гримерке за сценой «Кинг-Опера-Хауса».

— Ты не понимаешь, — говорит Моллой. — В этом шоу есть всё.

— Оно не приносит удовольствия, Чик, — говорит Мадд. — По-моему, когда люди выходят в город вечером после тяжелой рабочей недели, им хочется развлечься.

— «Прислушайся к крику роженицы в час родов, взгляни на муки умирающего в его последний час, — а потом скажи, предназначено ли для развлечения то, что так начинается и кончается». Знаешь, кто это сказал, Бад?

— Нет.

— Сёрен Кьеркегор.

— Я не знаю, кто это, Чик.

— Величайший философ всех времен.

— Ладно, — говорит Мадд. — И все же это выходной, так что…

Я и сам кьеркегорец в том смысле, что мое положение на спектре Гегель/Шлегель — ровно посередине, в синтезе двух противоборствующих лагерей. Меня одновременно злит и печалит, что Фред Раш издал книгу «Ирония и идеализм: перечитывая Шлегеля, Гегеля и Кьеркегора» об этом самом синтезе раньше, чем я смог подготовить материал, написать, а потом найти издателя для собственной «Разве не романтично? Идеализм и ирония: возвращаясь к Гегелю, Шлегелю и Кьеркегору». Предполагаю, в мозг Рашу передалась какая-то информация из моего. Не могу разобрать механику процесса, но другого объяснения быть не может. Я заметил, что он получил докторскую корочку в Колумбийском университете, где я часто бываю в кампусе — носить матрас солидарности[112]. Передача мыслей могла произойти в любой из тех моментов.

Аббита С. X. Четырнадцать Тысяч Пять возвращается, в этот раз в чем-то еще воздушном. Она так прекрасна. Она действительно существует или я ее придумал? Я не могу узнать. Но в любом случае люблю ее, и если я ее придумал, то это в каком-то смысле самовлюбленность. Полагаю, тогда это можно назвать и неким нарциссизмом, но будь это нарциссизм, разве Аббита не выглядела бы в точности как я, только в воздушном платье? Нет, она моя противоположность: женщина, красивая, гениальная, из будущего. Все эти четыре пункта — не обо мне. Может, я гениален.

— Ты согласен? — говорит она.

— О чем это?

— Историческое произведение.

— О каком периоде?

— Твоем, — отвечает она.

— Значит, не историческое.

— Для меня — историческое. Но я много изучала твое время. Например, знаю, что у «Кит-Ката» разные странные вкусы.

— Только в Японии.

Аббита записывает это в блокнот.

— О чем твое брейнио? — спрашиваю я.

— Убийство президента Дональда Транка.

— Трампа.

— Прошу прощения?

— Он Трамп.

— Вряд ли. Я много изучала. В будущем все думают, что он Транк. Никто не думает, что Трамп. Я проверяла. Мы знаем, как для него было важно его имя.

— Слушай, хоть я и люблю тебя всеми фибрами души, я не могу написать книгу о плане покушения на президента.

— Ты будешь писать не о Трампе. Ты будешь писать о Транке.

— То есть в новеллизации мне надо назвать его Транк?

— В моем времени никто не знает, кто такой Трамп. Его немногие оставшиеся космические отели называются «Транк».

— То есть вдобавок к тому, чтобы писать о покушении, надо еще писать как псих.

— Для меня.

— Ну не знаю…

— Ты выиграешь награду «Брейни» за «Лучшее адаптированное брейнио». Вместе со мной. Ты — посмертно; я буду жива.

— Ну не знаю…

Аббита целует меня. Мир растворяется. Она отстраняется и смотрит на меня.

— Если ты этого не сделаешь, больше никогда меня не увидишь, — говорит она.

— «Брейни» правда престижная? — спрашиваю я.

— Твою могилу, урну, водяную горку и/или ракетный гроб будут посещать миллионы.

— Я согласен! — говорю я, потом зачем-то победно трясу кулаком и застываю в стоп-кадре.

Я резко просыпаюсь. В голову приходит, что и во сне, и в реальном мире передо мной стоит один и тот же вопрос: и что теперь? Что-то происходит, или ничего не происходит, и в любом случае надо решить, что делать дальше. Конца нет. Ну, нет, один конец есть, и это озарение подводит меня к следующему выводу: «И что теперь?» — это определение самой жизни.

Утро сложное. Совсем не чувствую себя отдохнувшим, и еще надо соскрести с обивки спального кресла невероятно изобильное количество высохшего эякулята. Я размышляю о своих обязательствах. Теперь у меня две новеллизации: для Инго и для Аббиты. Обе — ради любви, обе — ради собственного величия. Но я даже не знаю, реальна ли Аббита, и, сказать по правде, точно так же не знаю, реален ли фильм, который вспоминаю с помощью гипноза.

Есть избранная группа режиссеров ремейков (ремейкеров), чьи ремейки превосходят оригинал. На ум сразу приходит «Муха!» Дэйва Кроненберга, которая значительно лучше оригинала Нойманна 1958-го. То же относится к ремейку «Гражданина Кейна» от Апатоу под названием «Гражданин Приколист», где Сет Роген играет Чарли Кейнберга — стендап-комика, который узнаёт, что умирает, и решает завести новостной блог, потому что «хватит шутить, пора говорить всерьез». Он хочет сделать мир лучше для своих и прочих детей, включая даже другие страны. «Единственные границы, — высказывается он в какой-то момент, — это те, что мы сами прокладываем у себя в сердце». Позже оказывается, что он не умирает, его медкарту перепутали с кем-то, кому поставили диагноз «реально здоров», но кто теперь узнаёт, что это он умирает, и для него это печально. Потому Чарли Кейнберг передает блог умирающему взаправду, и тогда все что-то понимают о важности семьи.

Уверен, в свой ремейк фильма Инго я смогу внести такие же позитивные и актуальные изменения. Каким бы ни был гениальным, по моим подозрениям, оригинал, у меня есть преимущество: я живу в более просвещенное время. Инго не виноват, что не узнал бы тест Бекдел[113], даже если бы тот подскочил и треснул ему по носу. Разве не интересно сделать женскую версию фильма? Разве не чудесно увидеть фильм, где женщин наконец принимают всерьез? Фильм, который заявляет, что да, женщины смешные, смешнее мужчин, и более того — мужчины вообще не смешные. Хоть оригинал и правильно демонизирует комедию. Но, возможно, проблема комедии в том, что в ней нет женщин. Этот ремейк показал бы нам добрый мир комедии — хотя это не значит, что женщины якобы от рождения добрые или заботливые. Это бы, конечно, шло вразрез со всеми современными гендерными исследованиями, которые демонстрируют, что разницы между полами нет, в то же время показывая полный и сложный гендерный спектр. Вот что я надеюсь донести до зрителей в своей версии. А еще фильм будет с живыми актерами. В первую очередь — по практическим причинам. Почти невозможно надеяться снимать девяносто лет подряд. Скорее всего, столько времени у меня нет. Во вторую, моей первой любовью всегда была актерская игра, так что возможность поработать со многими великими артистами нашего времени, а то и самому примерить роль (Мари в этой гендерно-обратной версии? Моя бывшая девушка-афроамериканка?) стала бы кульминацией всех моих мечтаний.

О боже мой, прямо на улице, у меня на пути — Кастор Коллинз, теперь уже, конечно, слепой, прямо как его брат, из-за воздействия солнечных лучей в детстве. Темные очки, без трости, без помощи, бесконечно уверенный в себе. Как же он справляется? Говорят, когда человек лишается одного чувства, другие обостряются; в данном случае одно — это зрение. Так что, возможно, с усиленным слухом, обонянием, вкусом и осязанием Кастор способен перемещаться в этом опасном многолюдном окружении так же, как слепой капитан корабля лавирует у неровного скалистого побережья в туманную ночь, пользуясь только ушами и языком. Поистине замечательное зрелище, а потом я с некоторой печалью осознаю, что Кастору Коллинзу никогда не увидеть, как это замечательно, ведь он слепой и не может увидеть, как это замечательно. Внезапно кажется, что он идет прямо на меня. Я сменяю курс — и Кастор сменяет, будто какая-то ракета с тепловым наведением. Я снова сворачиваю. Кастор подстраивается. Скоро это становится танцем, ужасным, чудовищным танцем.

В кабинке Флотилия Дель Монте вместе со стажером следит за Б. на своем мониторе с подписью «Кастор» и объясняет рабочий процесс.

— Иногда я кого-нибудь выбираю и подъебываю, делаю из Кастора что-то типа ракеты с тепловым наведением. (В микрофон.) Слегка левее, милый. (Стажеру.) На работе бывает скучновато, вот я и выдумываю игры, чтобы скоротать смену. Справедливости ради, целями я выбираю только мудаков. Сегодня я встала не с той ноги, так что поискала мудака на горизонте. (В микрофон.) Нет, милый, еще немного. Вот так. (Стажеру.) Как видишь, идет прямо на нас, на двенадцать часов: мелкий пронырливый еврей. Видишь? Колючая бородка, низенький, влажные глазки как изюмины. Очки, что донышки «Колы». Идеально. (В микрофон.) А теперь правее, Кастор, дружок. Идеально. (Стажеру) Еще смешнее потому, что понятно: еврей его узнал. Видишь, рот раскрылся, как у втюрившейся школьницы? Делает вид, будто ему все равно. Так только еще смешнее. Уже понимает, что сейчас будет лобовое столкновение. Видишь, как разворачивается, чтобы сбежать? Умереть не встать!

Я развернулся, чтобы сбежать.

Флотилия (в микрофон): «Пробегись, милый. На улице пусто. Давай малость разомнемся».

Я оглядываюсь. Кажется, что Кастор бежит за мной.

Флотилия (в микрофон): «Чуточку ускорься, дорогой. (Стажеру.) О боже, идеально! Еврей оглядывается через плечо. О, смотри, впереди открытый канализационный люк. Давай загоним в него. (В микрофон.) Немножко левее, милый. Теперь самую капельку правее. Вот так. А теперь резкий поворот налево!»

Я падаю в канализационный люк.

Флотилия (стажеру): «В лунке с первого удара! Дело мастерства. Умереть можно. Дай пять».

Пока я вылезаю из реки отходов и проверяю, не потянул ли лодыжку, в голове мелькает воспоминание — фильм. Кастор. Женщина в Техасе. У него поводырь! Я вспомнил! Она охотилась на меня! Она думает, я еврей! Я совсем запутался. Я вылезаю из канализации в фильме или в жизни? Я их начал совмещать? Мне нужен ответ. Я вылезаю из дыры. Бегу за ними. Мне нужны ответы на вопросы. Еще хочется сказать ей, что я не еврей. Но погодите… именно это я и делал в фильме Инго. Нагоняю их на следующем углу.

— Я не еврей! — кричу я.

Кастор склоняет голову, не понимая, что сейчас произошло. Но она знает. Антисемитка знает. И там у себя слышит меня. Я это тоже знаю. Светофор переключается, они переходят улицу. Я хочу за ними, но не иду. Не знаю почему; только знаю, что не могу.

Флотилия в Амарилло чешет в затылке.

— Откуда еврей знал, что я приняла его за еврея? Может, не знал, а угадал. Есть такое у евреев. Называется мания преследования. Мы это учили на курсе психологии евреев в Общественном Колледже и Распродаже Выпечки Амарилло. Это сбивает с толку, как и говорил профессор-пастор Джиммини. Прям как их пружинки из волос по бокам головы. Короче, похоже, он обошелся без серьезных травм, чему я только рада. Я не жидоненавистница, как некоторые в округе, кто все еще винит евреев за то, что закрылись все гелиевые шахты. Кто прошлое помянет, тому глаз вон, я так считаю. (В микрофон.) Перекуси в «Слэмми». (Стажеру.) Пришло время для его рекламы. Кастору дают скидку, потому что он подписан на их рекламу.

Я замечаю, что вокруг курит все больше людей. Теперь я переживаю из-за пассивного курения, и еще активного, потому что сам тоже курю. Еще меня беспокоит, что из-за накуренного дыма ничего не вижу перед собой, а это, боюсь, вызовет все больше и больше злоключений с канализационными люками. Как-то небезопасно оставлять в городе столько открытых люков без присмотра. Возможно, следует написать мэру. Я накручиваю себя, пока уже не пускаю гневную пену, и пишу письмо мэру — кого, насколько я знаю, зовут почтенный Шмули Джей Голдберб.

Дорогой мэр Голдберб,

неужели я — тот (та, тон) единственный, кого тревожит недавний бич открытых и оставленных без присмотра люков в нашем некогда великом городе закрытых люков?

Я бросаю письмо. Мне не нравится, что «люк» — это мужское имя, это идет вразрез с гендерной нейтральностью. И еще чувствую, что «бич» здесь — не самое лучшее слово, но сил придумывать замены нет. Так что кладу письмо в конверт как есть, без подписи, без обратного адреса. Внезапно я без сил; меня истощил этот припадок раздражения. Хочется просто привязаться к креслу и проспать целую вечность.

Через неделю, с точности до минуты, я нахожу в почтовом ящике письмо:

Получателю сего:

До моего сведения дошло, что в нашем славном городе объявилась напасть…

«Напасть», вот же то слово!

…в виде открытых и оставленных без присмотра тон-ков…

Тон-ки! Замечательно!

…Безопасность наших граждан предоставляет высочайшую…

«Предоставляет»? Тут что-то не то.

…важность для меня, Мэми и всех и каждого члена моей большой мэрской семьи. Посему начиная со вторника, 18 марта, город разместит у каждого открытого тон-ка в пределах наших пяти славных боро[114] вооруженного охранника. Все, кто падает без разрешения, будут расстреляны. Мы искренне надеемся, что тем самым решим проблему для всех заинтересованных сторон самым честным и уморительным способом.

Моя речь в Еврейском доме престарелых Билли Крадапа на Декалб-авеню пользуется невероятным успехом.

— Рассказывай.

К отчаянным и постаревшим Мадду и Моллою перед ночным камеди-клубом в Нью-Йорке под названием «Комик-Стрип» подходит курьер из «Вестерн Юнион» с телеграммой:

САДИТЕСЬ НА СЛЕДУЮЩИЙ АВТОБУС ТЧК МНЕ С БЕТТИ НУЖНЫ ДВА СЛУГИ И ТЧК ПРИСТУПАЙТЕ К СВОИМ ОБЯЗАННОСТЯМ НЕМЕДЛЕННО ТЧК ОПЛАТА УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНАЯ ТЧК ЛЕГКАЯ РАБОТА ПО ДОМУ ТЧК ВО ИМЯ ЛЮБВИ ЖДУ С НЕТЕРПЕНИЕМ КОГДА МЫ ПОЗНАКОМИМСЯ ПОБЛИЖЕ В ЭТОЙ СТРОЧКЕ ТОЛЬКО ТЧК

Идея песни: Почему я не могу быть влюбленным подростком?[115]

Ко мне идет очередной прохожий. Тоже слепой? Крупный и молодой, с такой прической, которые как будто придуманы, чтобы их обладатель казался тупым, созданы по какой-то непостижимой причине так, чтобы как можно выше поднять верхушку головы. Идет прямо на меня. Берет на слабо? Он не слепой, заключаю я, и не пешка какого-нибудь антисемита в Техасе. Он сам дергает за свои омерзительные ниточки. Кто сойдет с дороги? Не я, Голиаф. Я больше не из тактичных людей. К чему меня это привело? Нет, я выступлю против любого, кто на меня покусится, преданный до конца своей траектории. Ты же, бегемот с микроцефалией, строй рассеянный вид сколь тебе угодно. Но пришла пора пробудиться из своей притворной дремы, поскольку я не сверну. Я смотрю прямо перед собой, четко обозначая, что я тебя вижу, что решение принято. Но не буду смотреть в глаза. Я грузовик «Мак», поезд на путях. Это моя дорога. Тебе придется поискать свою. Коли же у тебя чешутся кулаки, то возможность их почесать тотчас представится. Потому что с меня хватит. В самый последний момент я отпрыгиваю с его дороги и падаю в очередной открытый тон-к. В меня стреляет вооруженный охранник. Я плыву под зловонной водой, пока не выбираюсь из зоны обстрела.

— Рассказывай.

Офис агента. Он приглашает молодых Мадда и Моллоя в «Браун» в Кэтскиллсе для продолжения гастролей. Говорит, их возвращения ждут с нетерпением, даже после провала «Жесткой посадочки».

Теперь я в забитом зале кэтскиллского курорта, толпа гудит от предвкушения. Свет притушен. Мадд и Моллой в спецовках выходят на сцену как под аплодисменты, так и под удивленный ропот:

— Это он?

— Который?

— Один из них.

— Он плохо выглядит.

— Который?

— Любой.

Начинается скетч.

Мадд: Поверить не могу, что нас заставили идти посреди ночи чинить протечку.

Моллой: Я тоже не могу поверить. И совсем не рад.

Мадд: Как и я.

Моллой: Ну, быстрее начнем, быстрее закончим.

Мадд: Вполне логично.

Моллой: Нам хотя бы проще потому, что мы однояйцевые близнецы и соглашаемся почти во всем.

Мадд: Даже соглашаемся, что соглашаемся почти во всем, а не во всем.

Оба смеются пронзительным, потусторонним смехом гиеновой собаки. Моллой смеется по-настоящему, Мадд ему подражает. Выглядит удручающе.

Мадд: Но я все равно не рад позднему вызову.

Переход, в кадре — публика со ртами нараспашку.

Меня выдергивает Барассини. На сегодня время кончилось.

— Почему ты такой грустный? — спрашивает Барассини. — Мы же справляемся.

— Не знаю, — говорю я.

Хочется добавить «папа», но я себя одергиваю. Как странно. Он даже не похож на моего отца, который, хоть и тоже был гипнотизером, но все же простым гипнотизером-любителем, гипнотизировал практически исключительно куриц с помощью меловых линий.

— Ну, выше голову. Все идет хорошо.

Сказать по правде, монументальность задачи стала тяжким бременем. Я не знаю, дотяну ли до конца.

Глава 47

Этим вечером меня пригласили выступить на собрании Сторонников ЛГБТК в подвале церкви имени Джадсона.

— Спасибо. Прошу прощения, если своим выступлением мог задеть чьи-то чувства, ведь я даже не желательный участник этого важного культурного разговора. Сейчас ваша очередь! Спасибо за внимание.

Кто-то кричит «Сядь уже!», и я сажусь. Это важное напоминание, я за него благодарен. И все же во мне засела депрессия, и хочется только спать. То, что во сне я к тому же сяду поговорить с Аббитой, надо признаться, делает эту версию сна куда привлекательнее.

И почти не замечая прохождения времени, я снова оказываюсь в своем спальном кресле. Опять в приемной Аббиты.

Она заглядывает и приглашает меня в кабинет.

— Твой чип для брейнио уже установлен, остается его только активировать.

— Когда это его установили? — спрашиваю я.

— Твой переключатель для гипноза — ранняя версия механизма брейнио, так что мы воспользуемся им.

— Стоп, переключатель Барассини…

— Работа Барассини — основа, на которой создан брейнио. Больше того, мы всегда говорим, что брейнио нельзя произнести без Барассини.

— В Барассини нет «е» и «о».

— Совершенно верно. Но лучшая анаграмма, которую мы смогли сделать из «Барассини», — это «Синий Баран», а с таким слоганом продажи не взлетят.

— Так, погоди, лечение Барассини — это просто брейнио? Он набивает мне голову сфабрикованной памятью?

— Что есть «сфабрикованной», как не анаграмма для «Оно факс в брайнио»?

— Я не понимаю, что это значит.

— Я не хочу, не могу, не стану и, что самое главное, не посмею судить Отца Брейнио, или Синего Барана, как его продолжают звать оригиналисты. Ближе к сути — я сама не знаю. Барассини был убит неизвестным преступником раньше, чем смог написать об этом периоде своей жизни.

— Понимаю.

— А теперь, без дальнейших проволочек, представляю тебе «Авеню Бесконечного Регресса» от Аббиты С. X. Четырнадцать Тысяч Пять.

Она тянется к моей шее и щелкает выключателем.

Я на заднем сиденье лимузина, еду по улицам «Диснейуорлда». Машина — одна из процессии черных лимузинов — несется по улицам какого-то фальшивого швейцарского городка. Из-под колес на тротуары разбегаются жирные толпы, хватают своих жирных ребятишек, вывихивают их жирные плечи, отчего те кричат в жирной боли. Я президент, так что они обязаны убраться у меня с дороги. Приятно. Я президент Дональд Дж. Транк. Можете себе представить, я — президент? Никто не верил, что это возможно.

Я пытаюсь думать о том, о чем хочу думать в качестве Б., которым был раньше, но кажется, будто я на каких-то рельсах, как на аттракционе, — на рельсах постоянного стремления и нужды, пустого бездонного одиночества. Сказать по правде, очень похоже на Б., только словарный запас пожиже.

Во мне, Транке, ошибаются. Ошибаются. Меня неправильно поняли. Я хороший. Я самый умный. Я богатый. Я докажу, что все ошибаются. Меня полюбят. У меня есть враги. Врагов надо уничтожить, если только они не поймут, что ошибались, и не полюбят меня, и тогда я приму их с раскрытыми объятьями. Мир плохой, очень-очень плохой. Люди плохие. Я делаю, что должен. Где мои толпы фанатов? Если прикажу парню за рулем остановиться и выйду к жирному народу на улице, будут ли мне радоваться? Будут. Это мой народ. Эти бедные, несчастные жирные белые лузеры — мой народ. Но я хочу, чтобы меня любили и другие. Почему меня не любит кто-нибудь получше? Я богатый. Я такой умный. Гляньте, кто я. Я президент Соединенных Штатов, а никто не верил, что у меня получится. Я победил. Я свалился как снег на голову! Я сказал все, что хотел, и победил. Никто не думал, что получится. А получилось. Еще ни у кого не получалось. Еще никого без политического опыта не избирали президентом. Америка поняла, какой из меня будет великий президент. Прикиньте, как это круто. Вот вы президент Соединенных Штатов? Так я спрашиваю всех, кто со мной спорит. Им приходится говорить «нет». Я и так знаю ответ, когда спрашиваю. Думаете, смогли бы стать президентом Соединенных Штатов? Не смогли бы. А я смог и стал. Вот признак великого ума. Если подумать, я самый умный в мире, потому что догадался, как это сделать. Не унаследовал от отца. Это только мое. Сколько там было, еще сорок четыре за всю человеческую историю? И я единственный, кто обошелся без поддержки партии. А Джордж Вашингтон даже не считается, потому что мне говорили, что ему даже не пришлось вести кампанию. Его назначили! Никто этого не знает. Так что еще сорок три, за вычетом Вашингтона. Я Дональд Дж. Транк, и за это меня запомнят навсегда. Надо сказать водителю остановиться, чтобы выйти из машины и поздороваться, удивить толстячков. А они мне порадуются. Это «Диснейуорлд». Здесь-то мне будут радоваться. Это мой народ, хоть я их и ненавижу. Я нажимаю на кнопку интеркома. Знаете, у меня в машине интерком высшего класса, самый лучший интерком, вы просто не представляете, я вас уверяю. Совершенно особая технология.

— Слушайте, — говорю я. — Я хочу…

— Прибыли, господин президент, сэр, — раздается голос спереди.

— О’кей.

Я выглядываю в окно. Мы встали на какой-то закрытой парковке подальше от толпы. Видать, слишком долго думал, поприветствовать их или нет. Тогда, может, потом, если не устану после записи, пожму пару рук, как говорится. Люблю человеческий контакт с теми, кто мне радуется. Быть президентом — одиноко. Я заглядываю внутрь себя и ничего не вижу. Черным-черно. Кричу «эй», и эхо звенит вечно, будто я один в пещере.

— А еще, сэр, — говорит водитель из интеркома, — были и другие президенты, которых не избирали. Так что вы среди еще меньшего числа.

— Серьезно? — говорю я. — Так даже лучше. Знаешь, как их зовут?

— Например, Джеральд Форд.

— О, этого помню! Споткнувшийся Джеральд Форд[116].

— Миллард Филлмор.

— Какое-то гейское имя. Миллард? Что за дебильное имя Миллард?

Мне открывает дверь один из тех, кто за мной присматривает, — не помню имя, Джимми или Джоуи, но из таких имен, хороших, гетеросексуальных имен. В моем персонале Миллардов нет.

— Потом дорасскажешь, водитель из интеркома, — говорю я.

— Да, господин президент.

Я выхожу. Когда ты знаменитость, перед тобой открывают все двери. Приятно. Не так уж важно, мелочь, но приятно. Всегда стараюсь им по-мужски кивнуть, как бы говоря «привет» или «спасибо». Так делают мужики, и я в этом хорош, когда не забываю. Иногда слишком тороплюсь на что-нибудь важное или даже в туалет и тогда просто прохожу мимо. Но раз я такой важный и к тому же президент, то когда киваешь даже иногда, два-три раза из десяти, — это все равно означает, что я очень хороший человек. Люблю свой персонал. Миллард! Педик Миллард Филмор. Я гуглю на телефоне. ХА! Вылитый Бездарный Алек Болдуин[117]! Идеально. Мои негейские работники очень преданные, а преданность важнее всего. Я ее требую, и я за нее вознаграждаю. Теперь в мыслях, как призрачный ангел, пролетает Рой Кон[118], мой учитель. Это он меня научил, что преданность важнее всего. Нужно доверять тем, кто на тебя работает, верить, что они не настучат. Кто-то ведет меня в звукозаписывающую студию. По дороге многие говорят: «Здравствуйте, господин президент». Я киваю и изображаю важный вид, как обычно, будто я о чем-то думаю, всегда о чем-то думаю. В основном губами — вытягиваешь, будто свистишь, но не свистишь. Такой трюк.

В студии красивая девушка дает мне сценарий. Я знаю, что за мной следят из-за всех этих материалов «Фейк-Ньюс» про секс, так что даже не говорю ей, что она красивая, а жаль, потому что она как раз из тех, кому это нравится слышать. Прикиньте ее восторг, если б ее оценил сам президент Соединенных Штатов. Я знаю, ей хочется. Вижу. Но мы живем в ужасные времена, так что мне не получается сказать, а ей не получится услышать. Оба в проигрыше, спасибо политкорректности. Беру сценарий, даже не глядя на нее. Даже не говорю «спасибо». Тебе ничего не сделают, если на них даже не смотреть. Одно маленькое удовольствие не стоит проблем. Из-за таких вещей кажется даже, что не стоит быть президентом Соединенных Штатов, но в таких случаях я себе говорю: можешь поверить? Ты президент Соединенных Штатов. Причем избранный, не то что Миллард Алек Болдуин Геймор. Я смотрю на сценарий. Бред какой-то. Мне пишут всякую херню. Совсем не похоже на меня. Там нет ничего из того, за что меня избрали. Не этого хотят люди. Я знаю, чего они хотят. Меня избрали президентом Соединенных Штатов за то, что я сказал то, что сказал. Кого-нибудь еще в этой комнате избрали президентом Соединенных Штатов?

— Я скажу сам, — говорю я.

— Господин президент, — говорит генерал Келли.

— По-моему, мы написали очень по-президентски, — говорит кто-то из «Диснея».

Не знаю, кто это. Хоть сам Уолт Дисней, мне вообще насрать. Правда, он-то, кажись, умер. Читал, что его голову заморозили и где-то хранят, так что, наверное, умер. Но не хочется попасть впросак, как тогда с Фредериком Дугласом[119]. Всем неймется подколоть Транка.

— Знаете, что по-президентски? — говорю я. — То, что говорю я. А знаете почему?

— Потому что вы президент, — отвечает кто-то высокий в костюме. Но ниже меня. И костлявый.

— Вот именно, Скелет, — говорю я. — Пожуй сэндвич. Какой-то ты тощий.

С мужиками так можно, потому что мужики не начинают истерить каждый раз, как что-нибудь скажешь.

— Итак, вот как все пройдет. Я скажу свое «Вернем Америке былое величие» и все такое. А потом еду в Мар-а-Лаго[120].

— Очень хорошо, сэр, — говорит еще какой-то жиробас.

— Где микрофон? Давайте! Погнали! Я президент! Не заставляйте меня ждать!

Вокруг тут же забегали. Это я люблю. Перепуганных. Перепуганных, потому что они в обществе президента Соединенных Штатов. Какая-то девушка ведет меня к столу с микрофоном. Я на нее не смотрю. По запаху чую, что мне хотелось бы ее поцеловать. От девушек так классно пахнет, что так и хочется их целовать. Кто-то за окном, клоп с бабочкой, дает отмашку, и я начинаю говорить:

— Собратья-американцы, присутствующие в Зале президентов. Посмотрите, сколько сегодня пришло людей. Много народу. Говорят, больше, чем когда-либо в истории Зала президентов. Если честно, сюда никто и не ходил. Это все знают. Надо сказать, это считалось дурацким аттракционом для лузеров. Лучше уж на американские горки сходить или еще куда. На штуку, которая крутится. Всем было плевать на Зал президентов. А теперь сами посмотрите. «Фейк-Ньюс» вам наговорят, что сегодня народу мало, но они «Фейк-Ньюс», и хотят уничтожить меня, и вернуть в болото элиту, Голливуд и[121]… Но вы сами посмотрите, как здорово. Я вас всех люблю! Да? Всех вас люблю. И мы Вернем Америке Былое Величие, да? Я прав? А то. Потому что Китай — и мексиканцы, которые шлют нам свою голытьбу — да? MS-13[122]. Об этом никто не хочет говорить. Но это правда, и я положу этому конец. У нас будет большая прекрасная стена. И уголь. Американцам нужна работа. Уголь. Так и будет. Уж лучше поверьте. Уголь, и мы… у нас будет много производства. Попомните мои слова. Мне все компании говорят: господин президент, мы хотим вернуться в страну, но не можем. А мы… Короче, слушайте, я богатый. Очень богатый. Невероятно богатый. А значит, мне не нужны деньги. Я этим занимаюсь не ради денег. Я жертвую свою зарплату. Не беру взятки у корпораций. Я стал вашим президентом себе в ущерб. Так что задумайтесь… Перед началом шоу ко мне подошел маленький мальчик и сказал: «Господин президент, пожалуйста, вы можете, помочь моей семье? Мы очень бедные и черные». Милый маленький афроамериканский мальчик. А я ответил: выходи на сцену во время шоу. Хочу, чтобы все видели, какой ты милый афроамериканский мальчик… просит помочь своей семье. И я помогу. Это была великая страна. Выходи, маленький афроамериканский паренек…

— Сэр, позвольте перебить, — говорит костлявый. — На этих шоу среди зрителей почти наверняка не будет афроамериканского мальчика, который выйдет. В смысле, может, раз или два будет, но запись закольцуют и будут крутить двадцать пять раз в день. Так что его не получится пригласить на сцену. Потому что он не выйдет. Потому что вы его только что придумали, сэр.

— Не выйдет? — говорю я. — Включите микрофон обратно!

Микрофон включают. Я теперь злой.

— Ты чего, маленький афроамериканский мальчик? Тебя на сцену приглашает президент Соединенных Штатов, а ты отказываешься выйти? Это великая честь! Я президент. Это потому, что я не афроамериканец? А если бы попросила кукла Барри Обамы, ты бы вышел? Это расизм. Вот вам расизм! Это расизм. Я отменяю свое приглашение подняться. Что, съел? Вернем Америке Былое Величие. Я помчал.

Какое-то время в будке тихо.

— А по сценарию не прочитаем? — спрашивает костлявый. — Просто на всякий случай.

— Не-а, — говорю я. — Я знаю свой народ.

— Хорошо, сэр, — говорит скелет.

— Слушайте, только что придумал: давайте сделаем маленького черного мальчика-робота, чтобы он выходил, пока я толкаю речь?

— Это нарушит порядок аттракциона, господин президент.

— Пофиг. Теперь мне пора в Мар-а-Лаго.

— А перед уходом, сэр, не хотите взглянуть на свою аниматронную модель?

— Ну да, почему нет. Все равно. Но чтоб была хорошей. Не такой шутливой, как хэллоуинские маски, которые надо мной издеваются, или политические карикатуры «Фейк-Ньюс», на которых я жирный и со следами говна на штанах для гольфа. Я не жирный. И не срусь в штаны.

— Думаю, вам понравится, сэр.

— Уж надеюсь, — говорю я, глядя на часы. — Только быстро. Не хочу пропустить свои шоу.

Меня ведут к подземной двигающейся дорожке — она идет туда, где делают кукол-президентов. Вижу кучу других президентских кукол. Несколько стародавних, из шестнадцатого века, с белыми хвостами на голове. Но себя не вижу. Начинаю злиться, потому что на кой черт мне сдались остальные? Меня подводят к чему-то под полотном. Чему-то большому, так что, видать, это я. Мне говорят, я из самых высоких президентов, если не самый высокий. Выше кенийца, это я вам отвечаю.

— Это я? — спрашиваю я.

Полотно снимают, и я гляжу на себя. Кукла меня в мой рост. Очень хорошая. Правда впечатляет. Я представляю, как он говорит то, что я только что записал. Обычно не видишь себя вне себя. Наверно, со мной это бывает чаще, потому что я знаменитость с самой рейтинговой телепередачей и президент. Так что меня все время снимают, все время вижу себя в новостях. Но этого себя я могу потрогать. Трогаю. Лицо очень мягкое. Наверное, как мое, а оно очень мягкое, это я прямо говорю. У меня всегда была самая лучшая кожа. Мягкая на ощупь. Не как у женщин. Но такая, что много, много женщин делали мне комплименты. Много, это я вам отвечаю. Мягкая, но очень мужская.

— Нам пора, господин президент, — говорит Келли.

Но я не готов уходить. Не могу отвести взгляд от куклы себя. Не могу перестать трогать. Поворачиваюсь к остальным.

— Кто у вас тут главный по куклам? — спрашиваю.

Поднимает руку жирдяй в гавайской рубашке.

— Сделай мне такую.

— Прошу прощения, господин президент?

— Я хочу себе такую же куклу себя.

— Господин президент… — говорит он.

— Конечно-конечно, господин президент, — говорит другой — этот стремный, мелкий и в костюме.

— Хорошо. К концу недели, — говорю я.

— Да, сэр.

— И чтоб могла ходить, двигаться и есть.

— Да, сэр.

— И чтоб ей нравилась такая же еда, как и мне.

— Они не могут…

— Хочу куклу, чтоб ей нравилась такая же еда.

Стремный и гавайский переглядываются.

— Да, сэр, — говорит стремный клоп.

— И черного пацана вы тоже сделайте. А то по-идиотски будете выглядеть, когда кукла скажет мою речь, а черного пацана-робота нет.

— Да, сэр.

Дальше я лечу в собственном личном президентском вертолете в Мар-а-Лаго. Я переделал салон; теперь тут все из золота — не просто позолоченные стены, но и подлокотники из золота, и занавески, и столики. Из настоящего золота. А на встроенном телевизоре — закольцованная запись, где я в замедленном движении машу и улыбаюсь радостным толпам. Большим толпам. По-моему, другим пассажирам хорошо на душе, когда они видят на экране, насколько Америка меня любит. Настоящая Америка. Не Голливуд. Не элита. Не то болото, которое я осушаю.

Я смотрю свои шоу. Вот я играю в гольф. Пожимаю руки каким-то уродам. Шучу, и все смеются. Ем гамбургеры. В Мар-а-Лаго есть частный «Макдональдс» для меня одного. Но не маленький; реально большой, говорят, самый большой «Макдональдс» в мире. Могу садиться на самые разные золотые сиденья, смотря по настроению. И столики обслуживают, это необычно. Мелонии и пацана нет. Не знаю, где они. Хотелось бы мне ее любить. Но с первой леди развестись нельзя. Я проверял. Она неблагодарная и уже не такая молодая. Сколько ей там, сорок пять? Не знаю, но давайте скажем прямо: я миллиардер и президент Соединенных Штатов. Какой в этом всем смысл, если мне не достаются юные киски? Прям как в «Сумеречной зоне», когда наконец получаешь все, что хотел, а юных кисок — нельзя. В смысле и у меня уже не то желание, что раньше. Это я никому не скажу. Не надо им знать. Повредит репутации. Но с таблетками я могу все, что требуется от стояка, и скажу вам прямо, мне звонит много актрисок, втайне, потому что в Голливуде вредно появляться со мной на людях, но они звонят и говорят: «Господин президент, хочу вам отдаться». Много знаменитых актрисок и певичек тоже. Прикольно. Говорят: «Господин президент, верните мне былое величие». Иногда говорят: «Господин президент, арестуйте меня». Говорят: «Господин президент, у вас наверняка бальшущий!» Но мне нельзя, потому что секс, когда ты президент Соединенных Штатов, — это дело публичное. Мне одиноко.

В Белый дом прибывает кукла Транка, причем ровно такая, как я надеялся. Она пожимает мне руку. Твердое, мужское пожатие, почти не хуже, чем у меня. Мы перетягиваем, но в конце концов побеждаю я.

— А разговаривает?

— Да, сэр. Мы засэмплировали вашу речь для создания искусственного голоса и…

— О’кей-о’кей. Не грузи технической фигней. А… у него… может, странный вопрос, но у него есть чувства?

— Это неодушевленный объект, сэр.

— Ну то есть нет, правильно?

— Да, господин президент.

— То есть называется аниматроника, но при этом она неодушевленная. Это как та штука, вроде «правдивой лжи»?

— Оксюморон, сэр.

— Как-как ты меня назвал?

— Нет, сэр, оксюморон — это термин, обозначающий комбинацию слов, которые на первый взгляд кажутся взаимоисключающими.

— О’кей, Пойндекстер. Знаю я это слово. Я все слова знаю.

Я смотрю на Келли.

— Больше не хочу, чтобы Пойндекстер тут работал. Найди кого получше.

Келли провожает Пойндекстера из комнаты и тут же возвращается с каким-то мужиком, который, по-моему, все еще Пойндекстер, но теперь в шляпе. Я к нему не присматривался, так что не знаю.

— Ты кто-то другой?

— Да, господин президент.

— О’кей. Хорошо. Заводите эту штуковину, хочу поиграться. А потом все уходите.

Пока они возятся с куклой, я смотрю телик в спальне, которую называю королевской спальней Транка. Даже повесил знак. Сперва кричу на «Фейк-Ньюс», потом переключаю канал на очень приятных белых людей, сидящих на диване. Это очень успокаивает, потому что в каком-то смысле кажется, будто они говорят прямо со мной. От экрана исходит невероятное тепло. Только для меня. Они меня любят. Я им говорю, какие они прекрасные и насколько привлекательная та, которая телочка. Говорить, что она привлекательная, можно, потому что это телеэкран и никто не разозлится. Раньше было лучше — и я снова сделаю как раньше. Пока что просто достаю член и массирую. Без таблеток больше не встает, а принимать их я сейчас не хочу. Но кончить могу даже так, все нормально. Мне нравится телочка, и она говорит мне всякое приятное. Вижу, как она смотрит на меня из студии и заигрывает. Я большой человек, самый большой в мире. Самый лучший миллиардер. Самый умный. Учился в Лиге плюща. Я президент Соединенных Штатов. Я прези… Я эякулирую на штаны. В дверь королевской спальни Транка стучат. Я оставляю сперму для уборщицы. Людям платишь — и они делают свою работу.

— Войдите, — говорю я, застегиваясь.

— Все готово, господин президент, — говорит какой-то мужик, который вроде бы здесь работает. Старается не смотреть мне на штаны.

— Присылайте, — говорю я.

— Да, сэр.

Вхожу я. Он великолепен.

Мы снова жмем руки, снова перетягиваем. Сила у нас одинаковая — это потом надо будет исправить.

— Привет, я, — говорю я.

— Привет, я, — отвечает он мне ровно моим голосом.

— Он только за мной повторяет? — спрашиваю я.

— Нет, сэр. Это обучаемый бот. Он сможет общаться с кем угодно. Спросите его что-нибудь, если хотите.

— Правда? О’кей. Эм-м, расскажи о себе.

— Я миллиардер, магнат в сфере недвижимости и президент Соединенных Штатов.

— Ха. Точно! Очень хорошо. Прекрасно! Умный! Какая фамилия у президента, которого звали Миллард?

— Геймор. Он вылитый Бездарный Алек Болдуин.

— Ха! Прикольно! Ты прикольный!

— Спасибо, — говорит робот. — Вернем Америке Былое Величие.

— Точно! — говорю я. — А он ест? Я хотел, чтобы он мог есть. Буду брать его с собой в свой «Макдональдс».

— Он может симулировать прием пищи, господин президент. Он жует и глотает, и пища попадает в металлический бак, который можно извлечь через крышку в спине. Для чистки.

— То есть ест не по-настоящему? Только для вида?

— Да, сэр.

— Ну а член у него есть?

— Анатомически точный, сэр.

— Замечательно. Ладно, оставьте нас.

Все оставляют меня с моей куклой-Транком. Вдруг я робею. Сперва мы оба молчим.

— Хочешь посмотреть новости? — спрашивает он.

Идеальная общая тема.

— А то! — говорю я.

— А то! — говорит он.

Он выбирает передачу с людьми на диване, которую — прикиньте! — я бы и сам выбрал, и тут же начинает дрочить. Охренеть, насколько похож на меня. Я бы к нему присоединился, но, сказать по правде, уже выдохся, хотя не признаюсь даже ему.

— Ничего такая, — говорит он.

— Ничего. Но может быть и лучше. Я люблю «десятки», а они должны быть совсем молоденькими и с сиськами вот досюда.

— Ага, понимаю, — говорит он.

Мне немного стыдно за то, что я сказал, будто он дрочит на мымру. Не хочу задевать его чувства. Но что мне было еще сказать? Замечаю, как у него падает, и скоро он останавливается и просто таращится в пустоту.

— Что ты делаешь? — спрашиваю.

— Переформатируюсь. Когда я провожу с тобой время, я учусь и становлюсь лучшим тобой.

— Становишься лучше меня?

— Нет-нет. Конечно, нет. Я учусь, как лучше быть тобой. Разве можно надеяться превзойти совершенство?

Тут он подмигивает. Не пойму, издевается он или нет, но люблю, когда мне подмигивают. От этого внутри все теплеет. Трудно быть уязвимым рядом с другим мужчиной. Обычно надо сделать другого мужика раньше, чем он сделает меня. Но в этом парне что-то есть. Просто пока не могу уловить.

— Слушай, — говорю я. — Мелодион с парнишкой сейчас в Жид-Йорке — только никому не говори, что я его так назвал. Сейчас все такие политкорректные. Начнется очередная катастрофа в стиле «жидбурга»[123]. Вот с чем приходится все время бороться, так что нельзя, чтобы «Фейк-Ньюс» или демократы пронюхали и извратили простой прикол. Короче говоря, если хочешь у меня переночевать, то без проблем.

— Я не сплю по-настоящему, как люди, — говорит он, — но могу переключиться в спящий режим. Для сбережения заряда.

— А можешь сам переодеться в пижаму?

— Конечно.

Я бросаю ему чистую президентскую пижаму Транка и достаю из-под подушки свою. Она золотая.

— Ночевка! Прямо как в детстве, — говорю я.

Мы оба хлопаем в ладоши, потом берем друг друга под локти и танцуем по-народному. Не знаю, как там это называется.

Когда ложусь в кровать, держусь от него подальше. Я не гей. Но его аниматронное тело теплое, так что тут уютно. Нервничая, кладу ему руку на бедро. Он что, сейчас вздрогнул? Не уверен. Думаю, что вздрогнул, но планирую действовать потихоньку. Даже сам не знаю, чего я хочу. Я не гей. Но и он не мужик, да? Он робот. А во-вторых, он робот-я, так что… в том, чтобы трогать себя, ничего гейского нет. Это все знают. А он еще и теплый — просто великолепно, потому что по ночам мне холодно. Короче, просто оставляю руку и засыпаю.

Снится, что за мной гонятся. За мной, но не за мной. Понимаете? Темно. Не знаю, кто гонится, но при этом знаю. Представляю, кто это, но не могу осмыслить до конца. Но это что-то большое. Самый большой монстр, что видели люди, я вас заверяю. И я бегу по ферме или еще где-то. По полям с кукурузой и что там еще растят на фермах. Мне говорят, кукурузу. Фермеры прекрасные. Преданные патриотичные американцы. Самые лучшие. Я бегу через кукурузу или что там — может, пшеницу, может, бобы. Но вроде кукуруза. И слышу, как эта штуковина следует за мной, хрустит кукурузой. Хрусть! Хрусть! Теперь я маленький, размером с мизинчик, и убегаю. Далеко не убежать, потому что я маленький. Как в том фильме, где задрот уменьшил детей. И монстр подбирается. Я ищу, где спрятаться. В земле маленькая дырка — как канализационный люк, но в земле. Запрыгиваю. Монстр пробегает сверху, по дороге сбрасывая на меня землю. Я жду, пока его шаги затихнут, и пытаюсь выбраться, но не могу. То и дело съезжаю и все больше и больше сам себя зарываю. Я устал и присаживаюсь ненадолго отдохнуть. Потом опять пробую, но не могу поднять ноги. Опускаю глаза и вижу, что ноги — корни и они вросли в землю. Паникую. Дергаюсь и дергаюсь. Потом я начинаю вылетать из ямы. Нет, не вылетать: ноги все еще корни. Я расту. Голова высовывается из-под земли и продолжает подниматься. Я смотрю вниз и вижу, что я — стебель кукурузы, ну или там пшеницы, или бобов. Руки у меня — листья, и их с десяток. Как бы развеваются на ветру. Не могу их контролировать. Слышу, как возвращается монстр, хрустя стеблями под ногами. Пытаюсь бежать. Но не могу. Он все ближе. Вижу в тенях махину, узнаю в нем…

…я отчаянно вырываюсь из брейнио. Переключатель на шее щелкает, как предохранитель, и я снова с Аббитой.

— Еще не конец, — говорит она. — И не близко. Возвращайся.

— Я больше не могу. Мне не нравится в этой голове.

— Если хочешь, чтобы я вернулась в твои сны, придется пережить весь брейнио до конца. Если нет, я навещу сны какого-нибудь другого новеллизатора. Может, мне напишет новеллизацию Барбосае.

— Хорошая попытка, — говорю я. — Но Барбосае умер. Я проверял.

— Ты тоже. В мое время ты давно умер. Мне просто надо заскочить немного подальше в прошлое, чтобы застать Барбосае живым.

— Нет. Не надо. Я вернусь. Не хочу, чтобы ты покидала мои сны. Без тебя у меня ничего нет.

— Вот именно.

Она тянется к выключателю.

— Погоди! — говорю я.

Рука задерживается у шеи.

— Я не понимаю интонации произведения. Если я буду это писать, надо понимать, чего ты хочешь. В смысле это комедия? Робот-Трамп и все такое?

— Во-первых, он Транк.

— Транк.

— Во-вторых, уверена, интонация станет очевидной, когда ты продолжишь погружаться в лабиринт множества персонажей истории. В-третьих, у тебя нет исторической перспективы, чтобы разобраться во всей полноте, поскольку в твоей временной ветке описанные события еще не произошли. Но отвечая на твой вопрос в самом упрощенном варианте — нет, это не комедия. Это кошмар, от которого мир так и не очнется. Я до сих пор в нем. В мое время нет комедии. Комедию объявили вне закона за жестокость и пренебрежение чужими чувствами. Мы не смеемся над другими людьми, даже над Транком.

— Но он у тебя спит со своей роботизированной версией.

— Даже к этому мы относимся как к печальному, но все же совершенно правдивому историческому событию, со всем подобающим состраданием.

— Так, погоди, хочешь сказать, что «Дисней» правда подарит Трампу — Транку — робота-Транка? В реальности?

— Да, в этой временной ветке, лишь одной из бесконечного числа временных веток. Об этом гласят исторические источники — те, какие есть.

— Те, какие есть?

— Многое погибло во время Великого пожара.

— Можно поподробнее?

— Я и так сказала слишком много. Продолжим?

Я киваю. Аббита тянется к переключателю.

И как только реально огромная пасть монстра готовится в меня вцепиться, я просыпаюсь. Тяжело дышу. Целую минуту не знаю, где я, но узнаю золотые шторы, золотую простыню, золотое изголовье, золотой пол, золотистого ретривера, золотую рыбку, подписанную фотографию Голди Хоун. Я в целости и сохранности в жилье Транка. Не знаю в каком. Но… а, в золотом президентском люксе королевского дворца Транка в Белом доме. Лежу в обнимку с моей куклой-Транком. Он оборачивается ко мне.

— Плохой сон, мистер Мужик?

— Очень плохой. Снова про кукурузу. Или пшеницу. Снится все время. За мной гонится какой-то монстр.

— Ну, это всего лишь сон, — говорит он. — Всё в порядке.

Хорошо, когда утешают. Хорошо, когда обо мне кто-то заботится, реально заботится, и не потому, что я такой богатый, такой могущественный и такой очаровательный и мужественный, но потому, что видит настоящего меня. Меня, Дональда Дж. Транка.

— Спасибо, — говорю я.

Мы целуемся. Не знаю, как это случилось. Я не гей. Но он — это я, и это настоящий подарок. Он меня понимает. Такое облегчение. Быть президентом Соединенных Штатов очень одиноко. Этого никто не знает. К кому обратиться за утешением? Надо принимать столько решений. Всё на тебе, и поговорить не с кем, потому что люди предают. Все хотят тебя уничтожить. Они завидуют. Они хотят то, что есть у тебя. Приходится быть настороже. Никому не верь, вот моя философия, и она сослужила мне хорошую службу. Я стал очень богат, богаче грез (никогда не понимал это выражение). Я стал президентом Соединенных Штатов. Я трахнул сотни прекрасных женщин — столько, что вы не поверите, если я скажу. Я вырастил трех прекрасных детей. Хотя нет, четырех. Хотя нет, пятерых. Но можно ли им доверять? Вспоминаю «Короля Лира» от Уильяма Шекспира, и хоть пьесу я не читал, зато видел рэп-версию «Дяденька, дай мне яйцо»[124] от Лин-Мануэля Миранды в Бедминстерском театре. Причем дирижировал сам Миранда, между прочим, — хоть он и ведет себя так, будто меня ненавидит, хоть билет и стоил больше двух тысяч долларов. Так что я знаю, что там с Лиром. Никому нельзя доверять, когда ты король. Или президент — это то же самое, что и король. Все пытаются отнять твое королевство — твое президентство. Я зачитываю рэп из мюзикла:

— Дуй, ветер, пока не лопнут щеки, / Так Лир фигачит в монологе, / Лей, дождь, мир затопи / и молниями афро мое жги.

— Прекрасно. У тебя отличный певческий голос, — говорит Робот-Я. — Что это за рэп?

— Шекспир, — говорю я. — Я ходил в Уортон — великий институт, все говорят, один из лучших.

— Ты самый умнейший из президентов. У тебя такой IQ, что никто не поверит.

Какое-то мгновение мы просто молча переглядываемся.

— Ты великолепный, — говорю я. — Реально великолепный. Ты в курсе?

— Это ты великолепный, — говорит он в ответ.

И я вижу, что всерьез. Мы опять целуемся. Это на меня непохоже. Я глажу его по щеке. Теплая и резиновая, прямо как у меня.

— Можно потрогать волосы? — спрашиваю я.

— Ага, — говорит он. — Они настоящие. Давай, подергай.

И я дергаю. И вижу, как ему нравится. Любит погрубее? Это я могу. Я и сам это люблю. Даю ему пощечину. Он улыбается и дает в ответ. Потом мы смотрим друг на друга. Сексуальная энергия так и прет. В спальне висит терпкий запах секса — должно быть, от меня, потому что он-то робот. И вдруг я уже на нем, и мы лижемся, лапаем друг друга. Я расстегиваю его президентскую пижаму, а он — мою.

— Так реалистично, — говорим мы оба одновременно и опять целуемся. Скоро уже хватаем друг друга за члены и с силой дергаем, прям как когда пожимают руки. Великий секс, лучший секс. Без гомосятины. Пусть Америка будет великой!

Когда в золотую дверь стучит мой помощник, мы уже оба в костюмах и галстуках и смотрим, как приятные люди на диване рассказывают, какие мы отличные.

— Господин президент, — говорит парень у дверей.

Прыщавый. Кажется, его звать Реджи или еще как-то.

— Вы готовы приступить к своему рабочему дню?

— Никто не знает, как много работает президент, — говорю я своему роботу.

Робот легонько касается моей руки в знак поддержки. Мне нравится, что руки у нас одного и того же размера. Большие.

Мы в Овальном кабинете, который я переделал куда элегантнее. Много золота. Стол, где я работаю, — целиком из восемнадцатикаратного золота, сделан вручную знаменитым итальянцем Маурицио Каттеланом, который делает мне и туалеты. Он очень, очень знаменитый, а делает мне туалеты. Так кто тут знаменитый? Думаю, ответ очевиден.

Генерал Келли нервно ходит туда-сюда.

— У нас сегодня загруженный график, господин президент, — говорит он. — Нужно браться за дело. Мы уже выбиваемся.

Я не говорю ему, что опоздал из-за желания провести побольше времени с роботом.

— Я тут думал, — говорю я. — Думал, что нам с роботом надо быть сопрезидентами. Мне нравится, когда он рядом. Это кумовство? Это могут назвать кумовством?

— Господин президент, — говорит Келли, — робота никому нельзя показывать. Думаю, это должно остаться вашим частным увлечением.

— Но почему? — Я чуть не хнычу.

— Потому что американскому народу будет неловко.

— Кстати, я тут думал, — говорю я, — как его звать? Я не могу звать его Дональд-младший, потому что такой у меня вроде бы уже есть. Пожалуй, его можно назвать Дональд-младший, а первого сына сделать Дональдом III, но, наверно, это нечестно по отношению к первому сыну. А кроме того, робот — не мой сын, он — я. У меня еще никогда не было меня. Может, назвать его Робот-Дональд, или Второй Я, или Мини-Мы, как в том фильме с Майком Майерсом, но не хочу, чтобы меня приняли за Доктора Зло, потому что я не он. Может, назвать его именем, о котором я сам всегда мечтал: Эйс. Что думаете насчет имени Эйс?

Все говорят, что это очень хорошее имя.

— Тогда будет Эйс.

Все поздравляют меня с выбором.

— Значит, нельзя появляться вместе с ним на митингах? По-моему, мой электорат пропрется, что в Соединенных Штатах самая лучшая технология роботов, а он это всем докажет. В Китае нет робота-президента, это я вам отвечаю.

Келли говорит «нет», и я обижаюсь, так что пишу под столом твит: «У меня новый лучший друг — Эйс!»

У всех звякают телефоны, и все одновременно на них смотрят.

— О господи, — говорит Келли.

Это он просто злится, потому что все опять говорят обо мне. Всем интересно, кто такой Эйс. Что бы я ни сказал, всем в мире хочется это прочитать. Это во всех новостях. Везде будут статьи и теории. Кто такой Эйс? Это который? Вентура? Эйс Янг из «Американского идола»? Что он имеет в виду? Что имеет в виду Транк? Все и всегда хотят знать, что имеет в виду Транк. От этого зависит их жизнь. Их дурацкая мелкая жизнь. Жизнь лузеров среди микробов, блевотины, жира и…

— Надо придумать, как это прикрыть, — говорит Келли.

И я прям… ЗОЛ. Хочется БИТЬ и ЛОМАТЬ. У меня есть слова. У меня есть слова. У меня есть слова, чтобы передать, что я чувствую. Я хочу КРУШИТЬ. Он себя кем, НАХУЙ, возомнил? Люди хотят знать, что я думаю, каждую СРАНУЮ минуту. Я ПРЕЗИДЕНТ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ. Кем себя, НАХУЙ, возомнили все, чтобы сомневаться во МНЕ? МНЕ. МНЕ. ДОНАЛЬДЕ ДЖ. ТРАНКЕ. Мое ИМЯ ВЕЗДЕ, куда ни глянь. ВЕЗДЕ. ТРАНК. ТРАНК. ТРАНК. МЕНЯ ЛЮБЯТ ВСЕ. ЖЕНЩИНЫ ХОТЯТ ЕБАТЬСЯ СО МНОЙ. МУЖЧИНЫ ХОТЯТ БЫТЬ МНОЙ. РОБОТЫ ХОТЯТ БЫТЬ МНОЙ И ЕБАТЬСЯ СО МНОЙ. Я БОГАТ. Я БОГАТ. МЕНЯ ЗНАЮТ ВСЕ В МИРЕ. У МЕНЯ ЕСТЬ СОБСТВЕННЫЙ САМОЛЕТ. ВЫ ВООБЩЕ ЗНАЕТЕ, КАКОЙ У МЕНЯ IQ? Не хотите, чтобы я рассказал о своем лучшем друге Эйсе? Тогда иди ты на хуй, ты… Я УХОЖУ. Не нужна мне эта работа. У меня столько бабла, больше, чем вы можете представить. У меня САМАЯ КРАСИВАЯ ДОЧКА. Она из МОЕЙ СПЕРМЫ. МОЯ КРАСИВАЯ ДОЧКА — ИЗ МОЕЙ ВЕЛИКОЛЕПНОЙ СПЕРМЫ. СПЕРМЫ ДОНАЛЬДА ДЖ. ТРАНКА. От ярости кружится голова. Комната расплывается и зеленеет. ЗОЛОТО. ПОСМОТРИТЕ НА ЗОЛОТО, шепчу я, чтобы успокоиться. Но голова все кружится. Мне нехорошо. Я ХОЧУ СЕКСУАЛЬНУЮ ТЕЛКУ. Я…

Я щелкаю выключателем, меня тошнит.

— Все еще не нравится? — спрашивает Аббита. — Это та самая сцена, о которой все только и говорят.

— Я не могу, — говорю я. — Я правда больше не могу быть в этом мозге.

— Это твой мозг, — говорит она. — Это твое брейнио.

— Это Транк.

— Это Транк — и это ты. Твой мозг интерпретирует мое брейнио о Транке. Так работает брейнио.

— Это не я.

— Думаешь, когда ты видишь Транка в реальной жизни, то его видишь не ты? Не ты решаешь, кто он, что думает?

Я теряюсь, пытаясь это осмыслить.

— Я просто больше не могу, — говорю наконец я.

— Я уйду к кому-нибудь еще. Больше тебе не приснюсь, — говорит Аббита.

— Знаю, — отвечаю я.

И она пропадает. Я один в ее офисе. Теперь тут пусто. Ни мебели. Ни растений. Карандаш падает на пол. Я ухожу и блуждаю по безлюдным улицам сновидческого города, потом просыпаюсь, отвязываюсь от кресла и блуждаю по улицам реального города. Я скучаю по Аббите. По-моему, за всю свою жизнь только ее я смог бы назвать своей второй половинкой. В каком-то смысле мы с ней одинаковы: творцы, критики культуры, сенсуалисты. Ее брейнио — то немногое, что я успел пережить, — мощный, дерзкий. Напоминает мне меня, а также блестящего русского режиссера Александра Сокурова, который предвосхитил «Авеню Бесконечного Регресса» Аббиты своим фантасмагорическим чудом «Русский ковчег», снятым одним кадром. Вот какого уровня брейнио сделала — сделает — Аббита. Уровня шедевра русского кинематографа. Она стала бы для меня идеальным партнером: два исключительно пытливых ума вместе исследуют прошлое и будущее. Я представляю, как мы подолгу гуляем в сновидческих лесах, на сновидческом пляже, обсуждаем кино, живопись, философию, остаемся на пикник на сновидческом лужке, угощаемся охлажденным и целиком воображенным божоле — возможно, «Дюбёф Мулен-а-Ван Домен де Розье» 3085-го, который, наверное, будет очень хорошим годом, если судить по нынешним прогнозам климатических изменений, — мутировавшими ягодами, мягким камамбером. Я так и видел, как провожу в этом духе всю жизнь, с ней, во сне, но я сдался. Не смог остаться в ее брейнио, таком реальном, требующем погрузиться в темное-темное сердце нашей безумной и нарциссической культуры. Я дрогнул — и вот я один. Быть может, я смогу вернуться, умолять о втором шансе. В этот раз я выдержу ужас, и тем самым…

Вдруг приходит страшное озарение, я достаю телефон и ввожу «Авеню Бесконечного Регресса». Вот оно: роман Антонина Барбосае, на 2 898 311-й строчке рейтинга «Амазон», опубликован в 1983 году. Одна рецензия покупателя: «Что-то вроде триллера. Президент Дональд Дж. Транк (кажется, будто автор почти что предсказал избрание Трампа) влюбляется в робота самого себя из Зала президентов. Потом они пытаются сбежать, но Транка убивают, так что теневое правительство выдает робота за настоящего Транка. И это только первая глава. История рассказана множеством персонажей от первого лица, это веселое и легкое пляжное чтение, хотя и очень запутанное. Одна только проблемка: Барбосае часто ошибается в предсказаниях будущего. Все мужчины носят котелки, а черт из ада по имени Балаам — кинокритик. Ставлю три звезды». Книга отмечена как временно недоступная.

Значит, Барбосае получил заказ. Аббита отправилась еще дальше в прошлое, к нему. И еще Барбосае получил Аббиту, не сомневаюсь. Я пытаюсь представить (и в то же время пытаюсь не представлять) их прогулки, их пикники, их занятия любовью. Это сложно, потому что я не знаю, как выглядел Барбосае. Ищу в Сети и нахожу только одну фотографию, с места преступления: его голову проломили большим тупым предметом. Господи, что случилось с Барбосае? Его убили за эту книгу? На его месте мог быть я, если бы я ее написал? Так или иначе, всё уже в прошлом. Мне никак не получить посмертный заказ по брейнио. Или Аббиту. И все же я не могу не возвращаться раз за разом к своему решению бросить «Авеню Бесконечного Регресса». Быть может, мои сны, погружение в мир новеллизаций, увлечение Аббитой не более чем помеха, чтобы избежать ответственности перед Инго? Ночной мир фантазий, созданный мной самим ради борьбы с одиночеством? Не могу сказать наверняка.

Тем не менее каждую ночь мне продолжает сниться, что я новеллизатор, но Аббиты уже нет. Нет брейнио. Только моя работа. Я побираюсь по заказам.

Просыпаюсь я в ужасе. Такое ощущение, будто все скользит. Не могу удержать мысли; они словно намазаны жиром. Выскальзывают из рук, стукаются друг о друга, как тюремные подносы для еды, и падают на бетонный пол тюремной столовой. И я нахожу эти мысли, потом теряю, потом нахожу опять. Но если они возвращаются, то уже другими. Как будто переодевались в свое отсутствие. Я знаю, что что-то изменилось, но не могу сказать что. Мелкие пустяки: теперь я помню, что моя мама укладывала мои волосы в корнроу[125]. Теперь я помню, что был муравьем. Теперь помню ядерную войну. Теперь помню, что водил серебряную машину-самолет-корабль. Это изматывает; меня ужасает оказаться на милости, как я уверен, внешних сил. Спасусь ли я, если найду свои настоящие мысли, удержу их крепко, буду цепляться за то, чего больше не существует, что уже есть лишь дым и память?

Глава 48

Барассини меня переключает.

В тюремной камере Гитлера в Ландсберге с хлопком волшебным образом появляются Мутт и Мале, два младенца. Скоро они прославятся по всему миру как die magischen kinder von Hitler[126] и источник утешения Адольфа в заключении (более того, он посвящает «Майн Кампф» «моим маленьким фрикаделькам»). На то время закон в Германии дозволяет заключенным «оставлять себе все, что падает на пол их камеры и находится там по меньшей мере пять секунд», — так называемое fünf-sekunden regel. Хотя Гитлер обожает мальчишек, с ними хватает забот, так что после выхода из тюрьмы их воспитание перекладывается на домохозяйку Гитлера, Анни Винтер.

— Мои маленькие смешные jugend, — говорит она, — вечно паясничаете. Может, отдать вас в ученики великому немецкому комику Людвигу Шмитцу. Что, хотите?

— Кто такой Людвиг Шмитц? — спрашивает Мутт.

— Вы же помните персонаж онкеля Эйтерна[127] из Die Addams Familie в «Европахаус»?

— Ой, он такой смешной! — говорит Мале.

— Glatze![128] — добавляет Мутт.

Шмитц соглашается взять мальчуганов под крыло. Придумывает для них дуэт в стиле его собственных пропагандистских нацистских комедий от Tran und Helle[129], и у мальчишек проявляется талант; они как будто рождены для выступлений. Сам фюрер, давно надеявшийся самолично совершить вылазку на территорию нацистской комедии, прозвал их дуэт Blut und Boden[130].

— Смех — лучшее лекарство, — часто говаривал он.

Но Blut und Boden показали плохие результаты на своей целевой аудитории — гитлеровской молодежи от двенадцати до восемнадцати лет, чью реакцию на мальчишек один подросток резюмировал так: «В том, что ты юный нацист, нет ничего смешного, и уж точно нет ничего смешного, если ты не юный нацист. Ergo[131], в нашем тысячелетнем рейхе нет места юмору. Возможно, через тысячу лет — да, мы сможем слегка расслабиться, попеть песенки, иногда посмеяться от души. По крайней мере, я надеюсь. А пока что нам, нацистам, не до шуток. Так что, хоть мы и ценим благие намерения фюрера, хотелось бы ответить: нет уж, спасибо, майн фюрер. Просто дайте нам шлемы со светловолосыми париками и шейные платки и пошлите сражаться за фатерлянд».

Возможно, дым и есть фильм, размышляю я. Он лезет в глаза и туманит взор, прямо как фильм, но теперь в другой форме — как раздражитель, заволакивающий мир. Может, это и есть кино. Может, дым все это время и был фильмом Инго.

Осматривая себя на предмет клещей, нахожу в спине нож. Совсем неглубоко, как бы болтается, будто меня ударил очень слабый или рассеянный человек. Даже не чувствую. Выдергиваю, чтобы изучить. Стилет. Хм-м. Кто же… ну конечно, Генриетта. Кому еще покажется смешным этот обувной каламбур.

В полицейском участке мою спину осматривает дежурный сержант.

— Да ведь практически незаметно, — говорит он.

— И все-таки. Наверняка считается за преступление.

— Вообще-то нет. Колотая рана меньше трех миллиметров глубиной совершенно законна и даже поощряется. Мы не можем вам помочь, если не совершено преступление. Четырнадцать миллиметров или глубже.

— После чего я умру.

— Необязательно. Но возможно.

— Мало мне от этого пользы.

— Обвиняемый невиновен, пока не доказано обратное.

— Разве здесь это подходит?

— Сэр, за вами в очереди ждет человек. Проходите, пожалуйста.

Я оборачиваюсь и вижу Генриетту с натянутой струной от пианино в руках.

— Это она!

— Да, мэм? Чем могу помочь? — спрашивает коп.

Застигнутая врасплох, Генриетта мямлит в ответ:

— Ой… Мне нужна новая струна «ре» для клавикорда.

— Это полицейский участок, мэм. Музыкальный магазин дальше по улице.

— А! Прошу прощения, — отвечает Генриетта.

Бросает на меня взгляд, потом разворачивается к выходу.

— Это она! Вы что, не видите?

— Я вижу любительницу музыки, — говорит дежурный сержант.

— Я требую встречи с комиссаром Раппапортом.

— Ага, а я Мэрилин Монро, — говорит коп.

— В данной ситуации это звучит бессмысленно.

— Это такое выражение, сэр, — говорит он.

Я ухожу во гневе. Генриетта и в самом деле в салоне «Стейнвея» по соседству, консультируется с продавцом. Возможно, я в ней ошибался. Она бросает на меня взгляд и улыбается.

— Рассказывай.

Мадд и Моллой — на маленькой сцене где-то на Среднем Западе, в тени Олеары Деборд — массивного горного хребта посреди страны, такого большого, что его видно с обоих побережий. Олеару Деборд не только легко заметить из космоса — в космосе на ней можно постоять.

— Как ни странно, — начинает Мадд, — в наши дни бейсболистам дают весьма необычные имена.

— Забавные?

— Клички. Вот в команде Сент-Луиса: Кто на первой базе, Что на второй, Не знаю на третьей[132].

— Необычные.

— Что?

— Эти имена бейсболистов.

— Знаешь, кто на первой?

— Я знаю. Ты же только что сказал. Кто.

— Э-э, точно.

— Необычное имя. Китайское?

— Не знаю.

— Это же третий бейсмен.

— И ты не путаешься?

— Конечно. Надо признать, никогда не слышал имени Не Знаю. Похоже на старые британские имена. Например, Междутем.

— Это такое имя?

— Да. Ну, раньше было. Между прочим, сейчас Междутем уже не осталось.

— Интересно.

— Согласен.

— Эм-м, но, в общем, Что — на второй.

— Это ты уже говорил.

— И тебя это не сбивает с толку?

— Ну, знаешь, это неправдоподобно. Неправдоподобное имя. Я бы даже подумал, что вымышленное — что, полагаю, можно сказать о большинстве прозвищ, — но я все еще не потерял из виду, что это имя второго бейсмена.

— Понятно.

— Я еще слышал, допустим, имя Шо. Почти как Что, но пишется, понятно, Ш-О.

— Ну да. В общем, эм-м, а интересно, кто получает деньги, когда каждый месяц платят первому бейсмену?

— Полагаю, получает Кто.

— Да. Правильно.

— Или его жена миссис Кто, если это она ведет семейный бюджет.

— Угу.

— А что там левый филдер?

— Нет, это второй бейсмен.

— Конечно. Понимаю. Уточню: можешь назвать имя левого филдера?

— Зачем?

— Хм-м. По-моему, похоже на корейское имя. Пишется, конечно же, За Чем.

Позже в гримерке.

— Реприза не работает, если ты понимаешь, что это имена, — говорит Мадд.

— По-моему, работает.

— Мы не пользуемся путаницей ради юмора.

— Это нереалистичные имена. Люди не погрузятся в сюжет.

— Этот номер проверен временем. Публика его обожает.

— Лично мне кажется, что смешнее, если я полностью понимаю состав команды.

— Но в чем тогда шутка?

— Юмор — в беседе двух равных, — отвечает Моллой.

— Это не смешно. По-моему, публике хочется видеть, как ты бесишься.

— Подозреваю, что у нас номер получается намного тоньше.

— Наверное, для меня уж слишком тонко, потому что я не въезжаю, — говорит Мадд.

— Это же смешно, когда люди понимают друг друга.

— Чем?

— На какой позиции он играет?

— Нет, где нелепость?

— Правда? Не помню, чтобы в репризе был Где. Должно быть, из-за своей контузии. Прошу прощения.

— Там нет и не было Где!

— А, значит, там Нет? Как много я забыл. Я вызубрю; в следующий раз выступлю идеально. Обещаю.

— Один из нас должен не понимать, что имеет в виду второй.

— Идеально. На данный момент это, очевидно, ты.

— Но это же не смешно, если мы просто болтаем.

— Если я не понимаю, о чем ты говоришь, — это ерунда. Главное здесь — странные имена. Что — смешно.

— Раньше было смешно.

— Нет, ты недопонял. Имя Что смешное само по себе. Задумайся. Что за смешное имя Что. Одновременно и имя, и вопрос. Как и Кто.

— Да, это основа репризы.

— Все остальное — лишь приукрашивание идеала.

— Но…

— И еще я думаю, возможно, насмехаться над людьми с ограничениями в развитии — этически сомнительно.

— Я тебя понимаю, но…

— Как человек, пострадавший от серьезной травмы головы, я открыл в себе новое сочувствие к людям, пострадавшим от серьезной травмы головы…

— Но ты ведь, похоже, стал только умнее.

— Мне повезло, верно? Кто-то более интеллектуален после повреждения мозга, кто-то менее.

— А так бывает? Чтобы люди умнели от повреждения мозга?

— Так стоит ли более везучим возвеличивать себя над менее везучими? И даже одно предположение, будто я везуч, раз приобрел более высокий интеллект, попахивает элитизмом, когда сам от себя об этом слышу. Нам следует равно относиться ко всем уровням способностей.

— Ну тогда я не знаю, как нам придумывать шутки.

— Может, шутка в том, что шуток нет.

— И что это значит?

— Друзья на сцене. Вот и все. Вот наш посыл.

— Наш посыл?

— Разве теперь мы не похожи друг на друга?

— Да. Как бы. Но не совсем.

— Эта общность смешнее, чем любые наши недопонимания на сцене.

— Но чем? В смысле ты это твердишь и твердишь, но шутки я так и не вижу.

— Глядя на тебя теперь, я словно смотрюсь в зеркало.

— Ладно, тогда, может, поставить вариацию репризы с зеркалом от Граучо и Харпо.

— Или еще лучше — воспользуемся отзеркаливанием, чтобы представить во всех красках нашу общность: кто в этом номере ведет? Публике невозможно понять. Возможно, и для нас невозможно. Вот упражнение для того, чтобы по-настоящему работать вместе, как один.

— А что тут смешного?

— Ты знаком с учениями Вайолы Сполин?

— Нет, — говорит Мадд.

— Она театроведка, разработавшая серию игр для обучения актеров искусству театральной импровизации. Некоторые из импровизаций в самом деле выходят юмористическими, однако юмор органически возникает из преданности общей цели и развитию персонажа. Уверен, зеркальная игра стала бы чудесным дополнением к нашему представлению. Наше физическое сходство послужит лишь к усилению эффекта.

— Ладно, — вздыхает Мадд.

Мадд и Моллой начинают упражнение. Сперва кажется, что Мадд играет или с неохотой, или как минимум неумело. Но по мере того как продолжает Моллой — терпеливо, медленно, не отводя мягкого взгляда от Мадда, — происходит преображение. Их движения совпадают. Эпизод длится как будто часами. Гипнотический, трансцендентный. Затем, все еще двигаясь на манер тайчи, они начинают говорить в унисон, сперва медленно, но затем разгоняясь до разговорной скорости.

— Добрый вечер, дамы и господа, мы Мадд и Моллой. Очень рады вас сегодня видеть. Как некоторые из вас уже поняли, сейчас мы участвуем в так называемой зеркальной игре. Ее изобрела в 1946 году театроведка Вайола Сполин. Надеемся, вам она покажется столь же смешной, как и нам. Разве не смешно думать, что все мы одинаковы? При всех своих различиях мы все же разделяем общую человечность. И наша игра отражает эту забавную истину.

На этом Мадд и Моллой одновременно отворачиваются друг от друга и оба смотрят на четвертую стену, камеру, воображаемую публику (но и, конечно, настоящую публику в кинотеатре). Они продолжают, хотя уже не глядя друг на друга, идентичные движения тайчи. Это необычно и потому пугает. Они похожи на автоматонов, на одержимых. Похожи на марионеток. Они произносят:

— Кто управляет нашими движениями, нашими мыслями, нашими словами? Быть может, мы муравьи в колонии, винтики в механизме, которым суждено во веки веков исполнять волю неведомого хозяина?

Они кланяются.

Потом Мадд выпивает, чтобы успокоить нервы. Моллой гуляет по тропинке на Олеаре Деборд — великолепном горном хребте точно посередке страны. Олеара прекрасна и вечна. Некоторые из нас ее любят и почитают. Другие ненавидят, но почти все каждый день следят, что она выкинет дальше: с кем переспит, в какой фильм попадет (и получит ли за него очередной «Оскар»?), что за скандальную фразу обронит и на каком благотворительном мероприятии, протрезвела она наконец или нет, работает ли вообще или нет. Прямо сейчас СМИ упоминают ее в паре с Лэнсом Фармером, торнадо из Канзаса. Может, его слава — только буря в стакане, как часто и бывает с торнадо, но он роскошен и смертоносен, настоящий плохой парень, за что мы его и любим, и ненавидим. По слухам, он убил уже свыше тысячи человек, только чтобы посмотреть, как они умирают, а его исполнение роли Бобби Резни в фильме «Пресловутые повелители преступности» критик в «Нью-Йорк Таймс» превозносил как «завораживающий тур-де-форс». Поговаривают, уже так и слышно свадебные колокола, и многие — в основном женщины и мужчины-геи — на это надеются. Кто-то — чтобы опосредованно пережить свои фантазии о ком-нибудь из двоицы, кто-то — потому что их так весело прилюдно поносить, подхватывать друг за другом, какие они ужасные, какие безвкусные, как сложно поверить, что они вообще знаменитости.

Высоко Моллой не поднимается. Он не великий спортсмен, да и, сказать по правде, путь на вершину кряжа наверняка займет недели, если не месяцы. Гуляя по ее тропинкам, он влюбляется в Олеару Деборд, как и все мужчины, но она остается безмолвной. Местные поговаривают, что, возможно, сейчас ее сердце все еще принадлежит Лэнсу или что она сосредоточилась на следующей роли и не хочет отвлекаться.

Глава 49

Костелло останавливает машину на холме Лос-Фелис и присоединяется к Эбботту, который сидит на камне и курит. Висит тишина. Наконец Эбботт открывает рот.

— Зачем ты хотел со мной тут встретиться, Лу?

— Руни и Дудл.

— Бывшие сироты, ставшие комедийным дуэтом?

— Они самые.

— Слыхал, они смешные дебютанты.

— В этом и беда, Бад.

— В чем беда?

— На кону наша карьера.

— На каком кону?

— Я говорю, что если они преуспеют, то мы проиграем.

— Не понимаю.

— Ладно, скажем, в прокате идут два фильма…

— Их намного больше.

— Я пытаюсь упростить ради примера.

— Ладно. Я готов.

— Ладно, в прокате идут два фильма, и один — наш…

— Какой?

— Неважно.

— Я так лучше представлю. У меня образное мышление.

— «Пардон за саронг».

— Понял.

— Итак, в то же время Руни и Дудл выпускают свой фильм.

— Какой?

— У них пока нет фильмов, так что не знаю.

— Можешь придумать? Просто чтобы я почувствовал, будто всё по-настоящему?

— Эм-м… «Как делишки, братишка?»

— О, неплохо звучит, Лу. Мне нравится.

— И вот в каком-нибудь городе фильмы идут в одно время. Скажем, в этом городе живет десять человек…

— Что-то очень маленький…

— Знаю. Но это просто для примера.

— Понял.

— И вот вечер пятницы, все хотят посмотреть комедию.

— Потому что была тяжелая неделя?

— Ну да. Итак, если в прокате две комедии кто-то из десяти человек пойдет на наш фильм, а кто-то может пойти на другой.

— Пожалуй, я бы сходил на «Как делишки, братишка?». Отличное название. И я обожаю Кэба Кэллоуэя[133].

— Тебя там нет.

— Где?

— В этом городе.

— А где я?

— Не знаю. Это к делу не относится.

— Ладно. Просто…

— Итак, идут два фильма…

— Просто скажи, где я, чтобы я лучше представил.

— Во Фриско.

— Понял.

— Ладно. Хорошо, — говорит Костелло.

— Как обидно-то, что Руни и Дудл первыми перехватили это название. Если мы хотим с ними конкурировать, можно снять фильм под названием «Что почем, старичок?». Конечно, покажется, будто мы передираем, потому что это строчка из той же песни, но ты же сам сказал: у нас конкуренция и…

— «Как делишки, братишка?» — не фильм.

— Слушай, нехорошо так говорить, Лу. Уверен, они над ним немало потрудились.

— Это не фильм. Забыл? Я его придумал не больше трех минут назад.

— Тогда и волноваться не о чем. Все пойдут на наш фильм. Это единственный настоящий фильм в городе.

— Хватит.

— Чего.

— Просто хватит.

— Ладно, Лу.

— Суть в том, Бад, что скоро эти олухи исчезнут со сцены.

— Фокусы настолько отличаются от нашего жанра, что, по-моему, переживать не о чем и…

— Не так исчезнут.

— А как?

— Это будет смертельный номер.

— То есть уб-б-б-б-бийство?

— А нам что, впервой? Ты забыл?

— Всё как в тумане.

— Это ты как в тумане. Мадд и Моллой.

— Точно! Эм-м… Ну не знаю, Лу. Ты говоришь об убийстве. Это преступление. Одно из самых серьезных.

— Я это делаю ради нас, Бад.

— Ну да, пожалуй.

— В общем, у меня есть приятель, который строит декорации. Он мне должен. Руни и Дудл готовятся снять свой первый фильм, где они, судя по всему, играют плотников-неудачников. Когда Руни забьет первый гвоздь, оба погибнут. Никто не сбежит. Проблема решена.

— А как же их семьи?

— Оба — сироты, из известного во всем мире Актерната. Никто не расстроится.

Вы спросите, кто такие Эбботт и Костелло? Представьте себе экструдер в форме Эбботта. Результирующий Эбботт — это экструзия материала Эбботта, прошедшего через экструдер, что-то вроде пластилина. Причем экструзия в форме Эбботта — впрочем, скорее в форме эбботтоподобного тубуса или червяка, но раз мы способны видеть только «срезы» Эбботта во времени, а не эбботтовский тубус во всей его полноте, то в нашем восприятии этот Эбботт движется во времени. То же относится к Костелло. Таким образом, их «понимание времени и ритма комедии» — иллюзия, поскольку само время — это иллюзия.

В действительности же они не смешнее неподвижных тубусов. — Дебекка Демаркус, «Экструзия/Интрузия на Хребте Путаницы в штате Юта и геология желания».

Мадд и Моллой попивают пиво в баре маленького городишки.

— Как там Олеара Деборд? — спрашивает Мадд.

— Величественная, но холодная и неприступная.

— Ну, я слышал, она очень занята. Причем, возможно, кем-то. Так уж говорят орогенические складки.

— Слушай, у меня есть идея для фильма. Помнишь, Эбботт и Костелло как-то раз встречались с Невидимкой?

— Ага.

— Ну, это сделать мы уже не можем.

— Знаю.

— Не можем получить права у «Юниверсал», чтобы снять собственную версию Невидимки, потому что «Юниверсал» принадлежит то самое «ничто», которое они называют Невидимкой.

— Угу.

— Тогда мы придумаем собственного монстра. Назовем его как-нибудь иначе, — говорит Моллой.

— Угу, — говорит Мадд.

— Незримка.

— Угу.

— «Мадд и Моллой встречают Незримку».

— Ладно.

— И вот самое гениальное: бюджет нулевой, потому что Незримки не существует. На самом деле можно набрать столько незримых монстров, сколько захотим, хоть целую армию. За нами гоняется миллион незримых монстров, и это не стоит ни гроша. Знаешь почему?

— Потому что они все незримые.

— Именно.

— Ну, не знаю, Чик. Не представляю, как мы это снимем.

— А знаешь, кто еще невидимый?

— Нет.

— Монотеистический авраамический бог. Может, в этом фильме за нами гоняется бог. Миллион монотеистических авраамических богов. Вот что я задумал. Этакий еврейско-лавкрафтовский кошмар.

— А чего они хотят-то, эти боги?

— Мучить нас.

— Это точно комедия?

— Я уже смеюсь, — говорит Моллой.

— Только на самом деле нет. В этом-то и штука, — говорит Мадд.

— Значит, я скоро буду уже смеяться.

— Я не видел, как ты смеешься, с самой комы, не считая этого пронзительного вопля, который ты нас заставляешь изображать в представлениях.

— Может, мы тоже выпьем зелье невидимости. В фильме.

— А, еще и зелье.

— Определенно. И если мы его тоже выпьем в фильме, фильм станет только дешевле. Пустые улицы со звуками наших шагов и непрестанной комедийной болтовни. Назовем это «Мадд и Моллой встречают Незримых людей». Или «Авраамических богов».

— «И тоже становятся Незримыми людьми?»

— Именно! «И тоже становятся Незримыми людьми!» Гениально! Длинное, а следовательно, гениальное название.

— Ну, не знаю, Чик.

Забавная штука память. И не в комедийном смысле забавная, хотя иногда да, и это тоже. Если, например, мы что-то вспоминаем неправильно — скажем, вспоминаем утку в ковбойской шляпе, что наверняка неправильно, если только эта утка не в цирке, или еще в каком представлении, или, возможно, в юмористической рекламе, — тогда это забавно во всех смыслах слова. Ковбойская утка. Уверен, недавно видел, как такая шла по улице. Но я явно ошибаюсь.

* * *

Мутт и Мале, так и не добившись успеха в нацистской комедии, перепробовали различные конторские нацистские профессии и на протяжении комедийной монтажной нарезки забираются все выше, несмотря на свою никчемность, пока не попадают под начало Альфреда Розенберга, руководителя по вопросам идеологии и воспитания НСДАП, в качестве неуклюжих слуг.

Однажды, убираясь в ванной Розенберга, они обнаруживают на раковине здоровый кусок его губы, который он, можно предположить, нечаянно отрезал, пока брился.

— Вам не нужен кусочек губы, сэр? — окликает Мале.

— Нет. Уберите! Черт бы вас побрал.

— Может пригодиться, — говорит Мале Мутту, запихивая губу в карман для часов.

— Для чего? — спрашивает Мутт. — По-моему, ты барахольщик, Мале. Все-таки уже не первую губу прибираешь. Сколько губ может понадобиться одному человеку?

— На сей раз это губа герра Розенберга, друг мой. Губа герра Розенберга. Губа великого человека — ergo, это великая губа.

На компьютере со зловещим и задорным звуком «динь» появляется блог моей дочери «Корни Фэрроу», на который я подписался вопреки здравому смыслу.

БРР! Нескончаемая холодная война

Между мой и моим хол-отцом

Вы же слышали про ледяных королев и фригидных женщин? Конечно, слышали, потому что мы живем в патриархальном обществе, где на женщин вешают ярлык Других, чтобы списать их возмущение на невроз (истерию!), живем в культуре, которая никак не может понять, почему она не хочет ебаться с тобой. Знаешь, что? Ебись ты сам. Как тебе такое? Но для чего мы еще не придумали ярлыка, так это для Холодного Отца. Большинству они знакомы. У некоторых они даже были. У меня был. Его инициалы — БРР, и они ему впору, как перчатка на улице в гребаный дубак. Мой отец — мужчина. Это его первое и главное оскорбление. Как почти все мужчины, мой отец всегда прав. Поразительно, сколько знаний мужчины могут впихнуть в свою плешивую и стремную мозговую емкость. Менсплейнинг — это одно, но он в подметки не годится папсплейнингу, особенно возмутительному тем, что, когда тебе что-нибудь объясняет папа, он, черт возьми, раздувает собственное эго за счет долбаного ребенка. А в ребенке из-за этого развивается всяческий пиздец, не в последнюю очередь — пожизненное ощущение, будто ее пол хуже. Понимаете, у дочери еще недостаточно опыта, чтобы понять, что отец ебокряк. Так что ей остается верить, будто этот мужчина знает все, верны все его мнения, а значит, и мнения всех мужчин. Это может и обязательно доведет девочку до эмоционально опасного дерьма.

Если бы отец хоть раз проявил уязвимость, у меня бы еще был шанс. Но что есть, то есть, и вот я в интернете матерю этого старого и холодного идиота. Вот моя жизнь. А теперь, когда я вооружилась до зубов психотерапией и водкой, любовью женщины и блестящей карьерой, когда я могу выступить против него, сказать, что он ошибается, он отвернулся от меня ледяной спиной. Не желает иметь ничего общего с новой, самосовершенствующейся, непочтительной женщиной. Больше того, он из шкуры вон лезет, чтобы в своем блоге саботировать мою жизнь! Господи, я же его родная дочь, а он хочет, чтобы я была его аудиторией. А я — не она и никогда больше ею не буду. Мой отец так слаб, так перепуган, так несчастен, такой неудачник в реальном мире, что на протяжении всего моего с сестрой детства пытался превратить энергичных, любопытных, растущих девочек в своих личных поклонниц. А теперь, когда мы покинули зал, когда нашли себе других исполнителей, даже сами начали выступать, ему больше нет от нас пользы. Если спросить, отец ответит, что мы перестали с ним разговаривать, но правда в том, что это он с нами никогда не разговаривал, а мы это осознали только совсем недавно. Если поинтересоваться у него о нас, о нашем детстве, он начнет селективно вспоминать, как все было хорошо да как мы любили его, а он любил нас. Порасскажет выборочную хрень про то, как мы ездили за щеночком, или про то, как он водил нас на фильмы братьев Маркс, как мы покатывались со смеху над смешными мужчинами на экране. Хотите начистоту? Ненавижу, блядь, братьев Маркс. Очередной пример инфантильных мужчин, насмехающихся над менее везучими — в данном случае…

Я бросаю читать. Я понял, Грейси: ты все еще на меня злишься. Тебе не нравятся братья Маркс. Ну, мир на грани коллапса, так что прости, что у тебя было не то детство, о котором ты мечтала. Я старался, правда старался дать тебе все. Но, может, пора тебе перестать канючить и найти силы самой справиться получше, а не постоянно подтачивать чужие старания, пусть даже безуспешные, привнести в наш мир что-то позитивное. Знаешь, штука в том, что…

Я набираю номер Грейс. Мне кажется, прямо сейчас у нас может состояться ценный разговор — сейчас, пока это еще свежо в мыслях. Она сменила номер, а новый не встречается в телефонных книгах. Не могу не почувствовать обиду. Не могу не воспринимать это как очередную пощечину, лично мне. Шлеп! Не остается ничего иного, кроме как ответить собственным постом.

ГРР! Бестиарий бесящих детенышей

До моего внимания дошли новые нападки на меня в печати (ладно, в пикселях) от другого человека. Будучи радикальным критиком культуры на общественном обозрении, я ожидаю и даже приветствую подобное внимание, но в этот раз нападки личные и исходят от моего потомства. Грейс Розенбергер Розенберг (Фэрроу) снова сочла уместной критику родителя ради оправдания собственной неуверенности в себе. Я понимаю, что ныне мы живем в культуре скандала, и не следует удивляться, что и Грейс причастилась ненависти, но не так я ее растил — или, по меньшей мере, не то самоощущение пытался привить, а пытался я привить ощущение личной ответственности. И поскольку Грейс сочла уместным совершенно отгородиться от меня и поскольку я все еще чувствую родительскую ответственность и желание помочь вопреки ее очевидному презрению, я воспользуюсь этим прискорбно публичным форумом, чтобы протянуть ей оливковую ветвь отцовского совета.

Грейс, ты всегда была трудной девочкой. Мы с твоей матерью понимали это с самого начала. Ты была капризным и несчастным ребенком. И если бы ты могла вернуться назад во времени и увидеть, какие терпение и любовь мы посвящали твоему утешению (в течение первых полутора лет твоей жизни мы с твоей матерью вообще не спали), ты бы осознала силу нашей любви и преданности твоему благополучию. К несчастью для всех, о подобном путешествии во времени не может быть и речи. Не суть, я все еще могу рассказать тебе, как тогда обстояли дела и что, по-моему, тебе стоит узнать о себе сейчас. Ты всегда была конфликтной и эгоистичной, и если тебе кажется, что ты не любима и не принята миром в должной степени, то в поисках объяснения не повредит заглянуть внутрь себя. Конечно, ты вольна осуждать меня и твою мать (впрочем, если задуматься, ее ты никогда не осуждаешь!), но что тебе это даст?

Пора взять быка за рога, перестать жировать на печали, сбросить вес, привести себя в порядок, поставить цель в жизни и двигаться к ней. В твоем возрасте я уже три года проработал кинокритиком в штате газеты «Барахолка Вичиты». Этим я сейчас делюсь не для того, чтобы похвастаться, а чтобы расшевелить тебя. Найди то, что любишь, и стремись, Грейс. Знаю, ты уже сняла два высоко оцененных (в некоторых кругах) фильма, но мне кажется, ты считаешь (и не без оснований), что к твоему начальному разгону имеет непосредственное отношение моя фамилия. Думаешь, имела бы Джойс Мэйнард нынешнюю карьеру, не будь Сэлинджера, которого можно прилюдно поносить? Я — твой Сэлинджер, и думаю, ты это сама осознаёшь и чувствуешь горький привкус от своих профессиональных побед. Мне никто не помогал получить работу в «Барахолке Вичиты». У меня не было известного отца в «шоу-бизе», чтобы поливать его грязью с выгодой для себя. Я полагался только на работу ногами и… как там это говорится?.. смекалку. Возьми свою жизнь в узду. Если ты перестанешь сама у себя путаться под ногами, возможно, тогда обретешь какое-то счастье. Действительно, ты сняла супергеройский фильм за сто миллионов долларов, но этого ли ты хочешь от жизни?

Я выкладываю это в своем блоге «Б. значит Блог» и жду. Сейчас на моем сайте низкая посещаемость. Последний текст, получивший хоть какие-то комментарии, назывался «Дурацкие сны Дурацкого мира 2010» — брутальный, но необходимый разгром «Начала» Кристофера Нолана, на который пользователь под ником «нюхнимоияйца» ответил: «Творюга и спермоглот», на что я написал: «Благодарю за интерес к моему творчеству; Обратите внимание, что я написал „творчество“, проверочное слово — „творить“. В вашем случае было бы правильно написать „тварюга“, проверочное слово — „тварь“. Но в любом случае я, безусловно, уловил подразумеваемое неодобрение. Позвольте ответить на каждый ваш яркий тезис. Первое: я никогда не функционировал в качестве спермоглота. Я — возможно, к своему несчастью, — исключительно гетеросексуален в своих отношениях и никогда не служил приемником спермы. Однако я не считаю это за оскорбление как таковое. Право, история полна блестящих и основополагающих „спермоглотов“ как вы их называете, и я бы почел за великую честь встать в их ряд. Желаю вам всего наилучшего в будущих интеллектуальных устремлениях». На что он ответил: «хахахахахахахахахахахахаха пидор». Я написал: «Возможно, я выразился недостаточно ясно, так что дайте мне возможность предпринять очередную попытку. Я не гей и сообщаю это только как факт, а не пытаюсь дистанцироваться от гей-сообщества, с которым нахожусь в чудесных отношениях. Многие величайшие поэты, артисты, мыслители и ученые мира были геями, и, как упомянуто выше, я бы почел за честь встать в их ряд». На что он ответил: «ты трубочист». В этот момент я подумывал было сдаться. Собеседник как будто оставался глух к тому, что я пытался донести. Но я не мог успокоиться без как минимум трех попыток достучаться.

Глава 50

Я коротаю время в пути на поезде к Барассини, составляя список 2017 года (сейчас 2017-й?):

10 — L’amant Double (Озон)

9 — Werk Obne Autor (Хенкель фон Доннерсмарк)

8 — Un Beau Soleil Intérieur (Дени)

7 — «Том из Финляндии» (Карукоски)

6 — «Дональд плакал» (Аведисьян)

5 — Fingerspitzengefübl (Стерн)

4 — «Эй, Тимми Гиббонс, звонит твоя мама!» (Апатоу)

3 — «Битва при Сэкигахаре» (Харада)

2 — Reakcja Iancuchowa (Пачек)

1 — Inxeba (Тренгов)

— Рассказывай.

Ночь. Дорога через кукурузные поля сияет в бледном лунном свете. В отдалении — шум приближающихся голосов. Теперь шаги. Бегут. Двое. Тяжелое дыхание. Появляется титр: «Черная полоса в Зажопвилле». Растворяется. Плавный поворот дороги, и из-за него на камеру выбегают двое тощих людей с написанным на лицах отчаянием. Они оглядываются: за ними гонятся. Это Мадд и Моллой, постарше, потрепанней. Теперь я следую за ними на бегу.

— Все не так уж плохо, — говорит Моллой.

— Плохо, Чик.

— Ну, у меня есть мысли, как подтянуть наш номер про врача.

— Дело не в подтягивании. Дело в идее. Где это слыхано — скетч про врачей, где оба героя — врачи?

— Врачи ходят к врачам, — говорит Моллой. — А куда, по-твоему, идут врачи, когда болеют? Подумай головой. К врачам, куда же еще.

— Отлично. Тогда так и сделаем. Один врач — больной, второй его осматривает. Это может быть смешно. А не то что два врача осматривают друг друга одновременно.

— Но в этом как раз и есть юмор! Мне смешно, даже когда ты просто говоришь.

— Ты не смеешься.

— Уж прости, что берегу воздух, чтобы сбежать от очередной разъяренной толпы.

И на этих словах из-за поворота появляется толпа. У них в руках факелы, вилы и театральные билеты.

— И они близнецы, — продолжает с одышкой Моллой. — Это тоже смешно.

— Людей это пугает.

— Не понимаю почему.

— Может, потому что они вручную обследуют друг другу прямую кишку.

— Мы же ничего не показываем! Все в профиль!

— Чик, прямую кишку вообще не обследуют вручную. Ты это просто выдумал.

— Но будут. Я немало читал на тему проктологии и урологии.

— Зачем? Господи, Чик, зачем?

— Потому что я любознательный. Ты что же, не хочешь, чтобы наш юмор был авангардным?

— Не уверен.

— Я читал Локхарта-Маммери о проктологии и разработал собственный метод диагностики. Уверен, исследование, которое я предсказываю, — исследование прямой кишки вручную — однажды будет стандартным на раннем этапе определения рака простаты. У мужчин, понятно. Ты знал, что у женщин нет простаты?

— Не знал.

— У них нет простаты! Разве не здорово?

— Отлично. Просто отлично, Чик.

— Я хочу воротить взад нашу славу. Фигурально выражаясь.

— Мы никогда не работали в пошлом жанре.

— Люди меняются, Бад. А те отношения, которые остаются, это только подтверждают. Это относится как к браку, так и к дружбе.

— Нашим бракам конец, Чик. Уж твоя травма мозга об этом позаботилась.

— Бывает. Иногда жизнь бросает крученый. Подстраиваешься. Делаешь лимонад. Возвращаешься на коня. Поднимаешься, отряхиваешься и начинаешь заново.

— А ведь я бы мог работать с Бессером.

— Да, Бад, мы бы все могли работать с Бессером, но…

— Ты бы не мог.

— Метафорически, Бад. Метафорически говоря, мы бы все могли работать с Бессером.

— Я не понимаю, что это значит. Это ничего не значит.

— Я имею в виду, мы бы все могли работать с Бессером, но правильно ли это? Мир изменился. Мы уже не пара жеребцов. Мы два взрослых, многогранных человека в многогранном мире. С предстательной железой. Это нужно признать для себя, если мы хотим оставаться жизнеспособными и актуальными.

— Я правда понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Шутки про продажу бойскаутской газировки остались в прошлом.

— У нас их никогда и не было, Чик.

— Ну, что бы там ни было — в памяти все размыто, — это осталось в прошлом.

Мадд оглядывается.

— Догоняют!

— Быстро! Срежем через кукурузу!

И вот они бегут в кукурузе. Долгое время есть только одышка, сумбур и треск кукурузных стеблей. Кажется, что у одного стебля лицо и светлые кучерявые волосы на рыльце. Он просит дуэт о помощи через поджатые губки. Но они проносятся, не замечая, и оказываются у здоровенного одноэтажного здания — длинного, как футбольное поле, и широкого, как другое футбольное поле.

— Это еще что?

— Не знаю, — говорит Моллой. — Какая-то птицеферма?

— Птицеферма?

— Где растят птицу на убой. Птицеферма.

— Но такая большая.

— Некоторые птицефермы вмещают до пятидесяти тысяч птиц. Промышленное птицеводство — это волна будущего.

— Откуда ты такое знаешь?

— Читал, Бад. Читал.

— Я тоже читаю, а такого не знаю.

— Я любознательный, Бад, я любознательный.

— Я и сам такой.

— Ладно. Так или иначе, лучше спрятаться внутри, пока толпа не уйдет.

Интерьер птицефермы — Ночь. Помещение огромное, освещение тусклое — от полной луны за потолочными окнами. На удивление, бóльшая часть здания находится под землей — огромное открытое пространство, уходящее вниз где-то на семь этажей.

— Господи, — шепчет Мадд. — Такого я не ожидал. Где курицы? Не вижу ни одной курицы.

— Не знаю, Бад. Что-то не так. Может, они от нас прячутся.

— Все пятьдесят тысяч?

Моллой начинает спускаться далеко вниз по металлической винтовой лестнице.

— Уверен, что стоит, Чик?

— В тени безопасней.

— Не знаю. Страшновато, — говорит Мадд.

— Что ты как маленький.

Мадд опасливо следует за ним. Вниз, вниз, вниз во тьму, туфли звенят по стали ступенек из ромбовидной решетки, отдаются в огромном открытом пространстве. Наконец, на дне и на цементном полу, все затихает, не считая хрипа Мадда, заядлого курильщика. Когда он умолкает, на первый план выступает другой звук — почти как дыхание, но неестественное, глубокое и сонное.

— Ты слышишь? — спрашивает Мадд.

— Да.

— Что это?

— Как дыхание, но в мегафон.

— Руди Валле? — спрашивает Мадд.

— Что? Зачем Руди Валле дышать тут в мегафон?

— Я не подумал. Просто пришло в голову, когда ты сказал про мегафон[134].

Мадд достает зажигалку. Огромное пространство тускло освещается мерцающим огоньком. В дальнем углу сидит фигура, человек, мужчина.

— Привет? — говорит Моллой.

— Привет, — отвечает тот глубоким, но добрым голосом. — Подойдите поближе; хочу вас разглядеть. Мне так одиноко.

Ноги Мадда как приросли к полу, но Моллой подходит к мужчине, привлеченный его голосом, его добротой. Идти приходится долго — кажется, намного дольше, чем ожидает Моллой. Он все идет и идет, а одинокая фигура все растет и растет. Что происходит? Наконец Моллой стоит прямо перед сидящим человеком, который оказывается великаном.

— Ты огромный, — говорит Моллой.

— Да.

— Не ожидал. Эй, Бад, он огромный!

— Я заметил! — кричит Бад далеко-далеко.

Моллой поднимает зажигалку повыше, чтобы разглядеть лицо великана. Оказывается, самое удивительное в нем — не рост. На чем я, зритель, сейчас сосредоточен, так это на его красоте. Я не гей, но не настолько боюсь за свою гетеросексуальность, чтобы заявлять, будто вовсе не вижу красоту мужчин. А он красив — глаза с поволокой, бурлящая чувственность молодого Рудольфа Валентино, благородство точеной челюсти молодого Грегори Пека, обаятельное простодушие молодого Гэри Купера, подкупающая искренность молодого Хэнка Фонды, лукавый блеск в глазах молодого Кларка Гейбла и опрятная беззаботность пожилого сэра Чарльза Чаплина. Невозможно не поддаться тому, как великан очаровывает, соблазняет и, возможно, если позволите, даже влюбляет в себя. Моллой, похоже, заворожен не меньше.

— Черт возьми, — говорит он. — Бад, подойди!

— Нет уж, спасибо! Я просто… мне и тут неплохо, у стеночки, рядом с лестницей.

Моллой оборачивается обратно к великану.

— Позвольте узнать ваше имя? Я Чик Моллой.

— Меня зовут Шерилд. Шерилд Рэй Пэрретт Джаниор.

— Джаниор?

— Это значит «джуниор» на немецком.

— Вообще-то нет. «Джуниор» на немецком — это «джуниор». Более того, в Германии не употребляют слово «младший» так, как мы употребляем в США, то есть для различия сына и отца с одинаковым именем.

— Мой папа говорил, что употребляют. Зачем ему врать?

— Может, не врал; возможно, его ввели в заблуждение.

— Почему языки разные, а слово одно и то же? Разве тогда это был бы не тот же самый язык, а не другой? Глупости какие-то. Вы говорите глупости, мистер.

— Хороший вопрос. Это хороший вопрос. Все это хорошие вопросы. Вы позволите мне отлучиться на минутку?

— Ладно.

Моллой возвращается через огромное пространство к Мадду. Шерилд провожает его взглядом. Времени на это уходит много.

— Слушай, — наконец шепчет Моллой Мадду. — Я вижу наше будущее.

— Ладно. Нет, — говорит Мадд.

— Выслушай. Помнишь «30-футовую[135] невесту из Кэнди-Рока»?

— Последний фильм Лу Костелло.

— Оглушительный кассовый успех. Эксплуатация национальной истерики из-за лучевой болезни.

— Ладно.

— У нас здесь пятидесятифутовый[136] мужчина. Это же золото.

— Что ты хочешь сказать, Чик?

— Возьмем этого тупого, красивого, невозможно огромного малого и снимем собственный фильм про лучевую болезнь. В чем единственный минус «30-футовой невесты»?

— Не знаю. Я не киноэксперт. Как они могут сношаться? В смысле могут, конечно, но она вряд ли что почувствует. Вот о чем я все время думал, пока смотрел фильм.

— Не этот минус. А великанский спецэффект. Не такой уж убедительный с нашей-то нынешней технологией. Что ж, сэр, нам об этом волноваться не придется. У нас здесь настоящий пятидесятифутовый мужчина. «Мадд и Моллой встречают 50-футового мужчину».

— Я не…

— Вот сюжет. Помни, я только набрасываю. Итак… мы физики…

— Физики-близнецы?

— Точно. Правильно. Вот, мы с тобой уже поймали волну. Упражнения Вайолы Сполин окупаются.

— Совершенно одинаковый характер?

— Да. Да! И мы разрабатываем секретный луч для правительства. Это луч изменения размера, и он все делает больше. Мы пытаемся вырастить… не знаю… кукурузу в початках, чтобы накормить голодающих. Гигантские початки, каждого хватает на семью из восьмерых. Ну, знаешь, важная работа. Мировой важности. Однажды мы целимся лучом в кукурузу, а между лучом и кукурузой проходит молодой человек — может, гонится за мячиком, не суть, — и…

— Эй, о чем вы там разговариваете?

— Минутку, Шерилд! В общем, он начинает расти. А нам приходится его скрывать, потому что если правительство узнает, то захочет сделать из него секретное оружие против Советского Союза. Но нам парень нравится, и мы хотим его защитить.

— Ну, не знаю, Чик…

— Так что мы прячем его в лесу. И кормим гигантскими овощами, которые выращиваем. Початками кукурузы. Помидорами. Гигантским рисом, где каждая рисина — в полметра длиной. Затем, через несколько недель, мы замечаем, что гигантские овощи меняются. Например, становятся злыми.

— Злые овощи?

— Над этим я еще работаю, но, думаю, да. Овощи становятся страшными на вид и ядовитыми. Поэтому физики понимают: то же самое коснется и молодого человека. И пытаются создать антидот, пока это не погубило их друга-великана. Но ничего не помогает, и великан сходит с ума и пытается их убить. И тогда его взрывают атомной бомбой.

— Ого. Вау. Не ожидал… Внезапная концовка.

— Но все хорошо сходится.

— Это комедия?

— Комедия, как и всегда, заключается в подаче.

— Судебных исков? Которые подадут, когда посмотрят этот фильм?

— Хорошая игра слов, Бад. Я тобой горжусь. Но нет. Этот фильм станет нашим билетом из глухомани. В нем есть всё: пафос, романтика…

— Ты не говорил ни о какой романтике.

— Разумеется, там будет романтическая героиня.

— Одна? На нас обоих?

— Не будь узколобым, Бад. На дворе шестидесятые.

— Я не знаю, что значит это слово. И вообще, у нас никогда не получалось запустить фильм. Так что этого никогда не будет.

— Теперь, с Шерилдом, все будет иначе.

— Я только что слышал свое имя? — окликает Шерилд.

— Минутку, дорогой, — кричит Моллой, потом говорит Мадду: — А еще сын сестры Патти стал режиссером независимых фильмов. Снимает всякую дрянь про чудовищ.

— Джеральд?

— Я опять слышал свое имя?

— Нет, мы говорим «Джеральд», а не «Шерилд», — кричит Моллой.

— Ладно, — говорит Шерилд. — Я здесь, если что.

— Джеральд так вырос? Господи. От этого что-то стало грустно.

— В общем, если Джеральду понравится Шерилд — а он понравится, — то мы идем в комплекте. Такая сделка.

— Теперь я слышал свое имя два раза. Если Шерилду понравится Шерилд.

— Только один раз. Дорогуша, скажи, какого ты роста? — кричит Моллой.

— Я?

— Да, милый мой.

— Двадцать девять футов.

— Правда? А кажется, что больше.

— Это из-за вертикальных полосок. Мать сшила мне одежду из палатки для фумигации.

— Ну, все равно. Этого мало. Надо хотя бы обойти Костелло. У него была тридцатифутовая невеста, так что двадцать девять не подойдет, — говорит Моллой.

Ходит взад-вперед.

— Конечно, размер еще не все, — говорит Моллой. — Что, если… что, если мы дадим ему обувь со скрытым подъемом? Всего фута на три, чтобы было тридцать два. Обойдем Костелло и… Эй, Шерилд?

— Да?

— Ты согласен носить обувь с подъемом?

— Я не знаю, как это.

— Подъем. Вставка в обувь. Чтобы ты стал выше.

— Мать делает мне обувь из коробок для холодильников. Называет их «лодочки из лодочек», хотя они из коробок, но это, как она рассказывает, просто строчка из песни про девушку с большими ногами[137]. Хотя я не девушка и это коробки от холодильников, а не лодочки, которые, по-моему, мне были бы великоваты. Может, хотя бы ялик. Какого размера ялик?

— Это интересно, но ты не ответил на мой вопрос, а именно, если вспомнишь: согласен ли ты носить обувь с подъемом?

— Да. Но зачем? Я и так высокий. Почти двадцать девять футов.

— Почти?

— Ну, двадцать восемь футов одиннадцать дюймов.

— Господи. Все хуже и хуже. Согласен носить обувь с подъемом на три фута один дюйм?

— Наверное. В смысле…

— Так ты хочешь стать кинозвездой или нет, Шерилд? Господи. Многие кинозвезды носят обувь с подъемом. Алан Лэдд, Джеймс Кэгни, Берджесс Мередит. Предсказываю, что и Аль Пачино.

— Я даже никогда не видел кино. Я бы не влез в городской кинотеатр, так что я не хожу.

— Ты не знаешь, что такое кино?

— Мама мне о нем рассказывала. Как я понимаю, это плоская доска с картинкой, только картинка двигается, разговаривает и играет музыку. То есть как фотография, только движется, если послушать маму. И в картинках есть истории. И музыка. А эта доска называется экран.

— Точно. Оно самое. Хочешь туда попасть?

— Я всегда хотел быть кинозвездой.

— Хорошо. Тогда жди здесь. Через несколько дней мы вернемся с каким-нибудь богатеем.

— А вам неинтересно, почему я такой высокий?

Моллой смотрит на часы.

— Эм-м, ладно, да. Валяй.

— Радиация.

— Вау. Ладно. Отлично. Спасибо. Короче, никуда не уходи. Мы вернемся.

— Я буду здесь. Я и не могу никуда уйти. Мама говорит, если меня увидят горожане, они решат, что я демон из ада, и убьют на месте. Мама всегда об этом говорит, и еще про кино.

— Горожане в этих краях удивительно легковозбудимые.

Глава 51

Я постарел с той же скоростью, что и мои сверстники? Вот Арвид Чим, мой сосед по гарвардскому общежитию, чье издательство публикует мои монографии, выглядит моложе. Он единственный из однокурсников, с кем я поддерживаю связь. Потому что он самый успешный из нас? Спорно, но возможно. Впрочем, важнее, по-моему, что он живет самой полной жизнью: женат на милой денежной девушке из Мейн-Лайна в Филадельфии, у них трое детей — полагаю, разного возраста. Это все, о чем мечтал Арвид. Не эту жизнь я представлял для себя, и я исключительно успешен в том, чтобы ею не жить, но не жил я и той жизнью, которую себе представлял. Любил ли я когда-нибудь любовью из всех любовей? Вот на что я надеялся в молодости. Любовь на века: пламя страсти, слезы, восторг, осознание, что нельзя жить друг без друга, что жить друг без друга не захочется. Любовь Тристана и Изольды, Абеляра и Элоизы, Ромео и Джульетты. Я знал, что она у меня будет. Знал, что без нее мне не быть полноценным. И все же ее не нашел. Все мои отношения — болото переговоров, уступок, компромиссов. Мне, конечно, известно о практической невозможности такой величественной любви. Я знаю, что связь, которую я искал, — лишь иллюзия, проекция… Знаю все это слишком хорошо. Так хорошо, что даже не искал. Так и не узнал для себя в ходе жестоких и непрестанных проб и ошибок, что эта любовь невозможна, и потому не снимал для себя этот вопрос, а следовательно, в глубине души подозреваю, будто потерял свой шанс, будто упустил свою вторую половинку, истинную половинку, будто совершил великое космическое преступление, будто проявил великую слабину характера и будто все дальнейшее — результат того преступления. Вселенная хмурится на меня, старит раньше времени. Была бы у меня полная голова волос и гладкая сияющая кожа, стремись я и дальше к своей судьбе? Подозреваю, что вполне. «Где бы я был сейчас, если бы подчинился зову сердца?» — задаюсь я часто вопросом.

В молодости меня покорила одна красивая женщина. Казалось, у нее ко мне схожие чувства. Мы безобидно флиртовали на работе (мы трудились консьержами в известном высококлассном бутик-отеле в Нью-Йорке). Не скажу ее имя, но вы его слышали. Тогда я был женат, слишком рано и неудачно, но у нас случайно родился ребенок, так что я поступил сознательно. Вот весь я одним словом. Сознательный. Хороший человек. Всегда поступаю правильно. Но правильно ли поступать правильно? Или поступать правильно — это трусость? Делать то, что ничего не меняет? В чем другие не могут найти изъян? Если романтические фильмы чему-то нас и научили, так это что, будучи сознательными, мы несознательны к самим себе. К космосу. К сюжету. Даже к тем, кого ужасно подведем, если преступно бросим. Ведь разве не лучше быть честным с ней, с ним, с тоном? Мне кажется, пожалуй, лучше. В конце концов, брак у меня все равно распался. Ее покорил арт-критик, причем посредственный. Но было уже поздно. Консьержка Моего Сердца (как мы когда-то в шутку называли друг друга) тоже вышла за арт-критика. Другого, хотя и равно посредственного. Как не подивиться случайной симметрии жизни. И она была счастлива, едва ли не упоительно, говорила она, хотя я всегда считал, что она как будто малость оправдывается. А моя жизнь была разрушена. И я постарел. И выгляжу несчастным, упоительно несчастным. И не сплю по ночам. И принимаю таблетки, чтобы не сорваться. И дело не только в ней — хотя, будь она со мной, не сомневаюсь, все остальные разочарования меня бы не трогали, но ее нет, так что на первый план выступают мои профессиональные неудачи. В каком-то смысле та же трусость, что мешала мне добиться успеха в истинной любви, помешала добиться успеха и в моем истинном призвании. О, ну снял я фильм. Снял на гроши, которые взял взаймы у сестры, удачно вышедшей замуж. Он не помог моей карьере так, как я ожидал — как, верю я по сей день, должен был помочь. Данный фильм — и я это говорю как объективный профессиональный критик с докторской степенью в области кинематографа послевоенной Европы, — возможно, самый блестящий за последние двадцать лет. Конечно, у него есть свои минусы. Не говорю, что их нет. Во-первых, он на десятилетия опередил свое время. Во-вторых, признаю, для публики он оказался слишком эмоционально изматывающим. Зритель в большинстве своем не ищет столь неотступно напористого, столь разрушительно душераздирающего переживания, что способно изменить тебя навсегда. А потом еще были критики, которые, одним словом, обзавидовались. Им всем самим хотелось снимать кино, но они бездарны, так что излили свою ярость в потоке умеренно негативных рецензий. В некоторых случаях вообще отказывались его рецензировать.

— Ты отвлекаешься.

Руни и Дудл ждут сигнала перед входной дверью в огромную декорацию в виде дома. Руни попыхивает сигарой. Дудл выполняет глубокие приседания. Из дома доносится голос:

— Где эти два плотника? Я их ждал уже полчаса назад!

Руни затягивается последний раз, бросает сигару на пол, давит каблуком, развеивает дым, потом стучится. Шаги; дверь раскрывается, за ней оказывается кукла Вернона Дента.

— Наконец-то! Вы опоздали.

— Простите, мистер, — говорит Дудл. — Мы точили молотки.

— Ну, не прохлаждайтесь. Заходите. Работа не ждет.

Руни и Дудл входят.

— И что нужно, начальник?

— Нужно построить лестницу на второй этаж.

— Мы не…

— Будет сделано, шеф.

— И чтобы была готова, когда вернусь через два часа, — говорит Дент.

— Но мы не умеем…

— Легко. Лестница на второй этаж. Сделаем.

— Хорошо. Два часа. Ни секундой больше, ни секундой меньше. Или вы больше не построите ни одной лестницы в городе.

— Два часа.

— И лучше не облажайтесь.

— Но…

— Не переживайте, начальник.

Вернон Дент кивает и уходит.

— Мы же не умеем строить никаких лестниц, Джо.

— Проще пареной репы. Сперва делаешь одну ступеньку, встаешь на нее, потом делаешь следующую, потом следующую, и так — пока не доберешься до второго этажа.

— И все?

— И все. Проще пареной репы.

— Ступенька, встать на нее, следующая ступенька, и так — пока не доберемся до второго этажа?

— Вот именно.

— Ясно.

— Тогда за работу.

— Я?

— Да, ты.

— А ты что будешь делать?

— А я прораб.

— Ясно.

Долгая пауза, пока Руни поправляет пояс с инструментами, измеряет доски, оглядывает пилу, разминает руки, опять поправляет пояс. Дудл только наблюдает за ним.

— Джо? — говорит Руни.

— Да?

— Я не умею делать ступеньки.

— А еще плотником называешься.

— Я не называю себя плотником. Это ты назвал меня плотником.

— Потому что я в тебя верил. А теперь не знаю, что и думать. Мне за тебя стыдно.

— Но…

— Ты эту кашу заварил. Теперь расхлебывай и делай дело.

— Ладно, Джо.

Руни неуверенно берет доску, молоток, гвоздь. Смотрит на Дудла.

— За работу! — говорит Дудл.

Руни исполняет замысловатый предстроительный ритуал потягивания рук и разминки пальцев, потом наконец вбивает гвоздь в деревяшку. Дом начинает шататься. Руни и Дудл вскидывают глаза, явно испуганные; на них падает стена. Руни оттаскивает Дудла в комнату. Стена падает внутрь, но оба целы, потому что Руни поставил их под открытое окно. Этот танец повторяется еще пять раз, пока стены дома падают одна за другой. Каждый раз Руни бежит с Дудлом в охапку и ставит ровно под открытое окно. Когда все кончается, дом разрушен, а Дудл с Руни — невредимы. Съемочная группа разражается аплодисментами.

Рецензия «Вэрайети»:

Что можно сказать о «Ломать — не строить» — фильме, в котором мы знакомимся с новым замечательным комедийным дуэтом Руни и Дудла? Картина во многом полагается на отработанные устные дурачества, уже знакомые нам по комедии Эбботта и Костелло, однако эти дебютанты добавляют выдающийся физический юмор. Более того, здесь имеется, возможно, самая выдающаяся сценка, когда-либо попадавшая на пленку. Исследователи кинематографа наверняка помнят «Одну неделю» — немую ленту Бастера Китона 1920 года с эпизодом, когда на незадачливого героя падает дом, но сам он остается невредим, поскольку по исключительной случайности находится на пути открытого окна. Представьте этот трюк, умноженный многократно: Руни и Дудл перебегают из комнаты в комнату в разрушающемся доме, избегая верной смерти не один, а шесть раз. С этим отважным достижением команда Руни и Дудла поднимается на новый уровень физической комедии. После появления звука в кинокомедиях началось движение в сторону исключительно устных дурачеств. Как следствие, новый класс комиков не выработал физические навыки комиков немой эры с их водевильной подготовкой. Это разочаровывает публику, которая быстро устает от избитых хаханек Эбботта и Костелло. Без выдающегося физического трюка картину «Ломать — не строить», пожалуй, сочли бы лишь подражанием, второсортным фильмом в стиле Эбботта и Костелло, но благодаря этой зрелищной добавке мы приветствуем ленту в пантеоне киноклассики всех времен.

Пока я ворочаюсь в спальном кресле, беспокоясь из-за денег и своего наследия, в голову вдруг приходит идея. Благодаря ее гениальности я разбогатею настолько, что хватит на полный ремейк фильма Инго и еще останется, так что я убью этих двух зайцев неудачи одним выстрелом изобретательности.

Стучусь в окно Марджори Морнингстар. Она поднимает штору, с прохладцей смотрит на меня, спрашивает «Что?» через все еще закрытое окно.

— Я надеялся быстренько кое-что обсудить, — говорю я.

— Да?

— Можно войти? У меня есть идея.

Она так театрально вздыхает, что мне слышно даже через новоустановленный звукоизолирующий стеклопакет, открывает окно, отходит.

— Спасибо, Марджори Морнингстар.

Она кивает. А я перехожу к своему спичу:

— Что самое худшее в долгой поездке?

— Эм-м, не знаю. Что? — спрашивает она.

— Ну, угадай. Нужно угадать.

— Когда ноги затекают.

— Что?

— У меня затекает нога от того, что я слишком долго держу ее на педали газа.

— Бред какой-то!

— Ты спросил, я ответила.

— Но это неправильно.

— Ладно. Тогда, может, сам скажешь? Я сейчас немного занята.

На ее кровати лежит на спине мужчина с эрекцией.

— Грязные туалеты.

— Угу. Круто. В общем, я тут вроде как занималась…

— Тебе нравятся грязные туалеты?

— Нет…

— Вот именно. Никому не нравятся. Так что у меня есть бизнес-предложение, чтобы предложить владельцам «Слэмми».

— А.

— И я надеялся, ты поможешь до них достучаться.

— Хочешь предложить помыть туалеты?

— Хочу открыть сеть люксовых придорожных туалетов. И мне нужен стартовый капитал. Это прекрасная идея, я уверен. За номинальную плату — скажем, три доллара — получаешь нетравматичный туалетный опыт.

— У меня вряд ли получится…

— Просто помоги мне достучаться. Даю двадцать процентов за хлопоты. Приблизительно двести двадцать миллионов человек проводит в машине в среднем девяносто минут в день. Скажем, одна восьмая этих добрых честных людей, скажем приблизительно, заплатит три доллара за чистый люксовый туалет. Это двадцать семь миллионов человек в день. По три доллара на брата — восемьдесят один миллион в день! Так что если родительская компания «Слэмми»…

— «Дегеш Норт Америка Холдингс»[138].

— Правда? Вау. Не ожидал. Ладно. Если «Дегеш» даст мне один процент, то для меня это восемьсот десять тысяч долларов в день, двести девяносто пять миллионов долларов в год, из которых тебе я передам двадцать процентов, или почти пятнадцать миллионов долларов. В год.

— Я вообще-то…

— Скажем, я ошибаюсь на порядок — что невозможно, потому что моей второй специальностью в Гарварде была стратегизация бизнеса, — это все равно полтора миллиона долларов. Для тебя. В год.

— Частные туалеты для путешественников?

— Да. «Свой Туалет», я бы назвал это так.

— Хм.

— В честь Вулф, — добавляю я.

— Ага.

— Вирджинии Вулф[139].

— Ясно.

Голый человек, уже без эрекции, встает и идет в туалет.

— Чтобы добавить элегантности. И я ссылаюсь не на тот нелепый фильм Мелвина Франка с тем нелепым Джорджем Сигалом (не путать со скульптором, он-то выдающийся!), который, к сожалению, надо признать, был прекрасен в роли Хани с банджо в «Кто боится Вирджинии Вулф» Майкла Николса, на чем мы завершаем полный круг.

— О’кей.

— О’кей?

— О’кей.

— Отлично!

— Я позвоню начальнику и узнаю, можно ли что-нибудь устроить.

— Отлично!

Я остаюсь стоять. Она тоже остается стоять, ее взгляд перебегает с меня на окно и обратно.

— Когда ты уйдешь.

— Ладно.

Я ухожу.

— Только слишком много им не рассказывай! — кричу я в уже закрытое окно. — Я сам!

Глава 52

Руни и Дудл попивают мартини в популярном и многолюдном голливудском баре. Проходящие мимо хлопают их по спинам. Они знаменитости. В отдалении, за столиком в углу рядом с мужским туалетом, за ними наблюдают Эбботт и Костелло, угрюмые и забытые.

— Студия хочет, чтобы мы как можно скорее сняли еще один фильм, — говорит Дудл.

— Отлично. Уже в процессе.

— Хотят, чтобы мы сосредоточились на трюках.

— Но мы не делаем трюки.

— Все думают, что делаем. В следующем фильме хотят побольше масштабных.

— Тот трюк был несчастным случаем.

— Они этого не знают.

— Надо рассказать.

— Нельзя. Это единственная причина, почему с нами хотят снять еще один фильм.

— В тот раз нам просто повезло.

— Ну, повезет и в этот.

— Не знаю.

— Слушай. Нам предоставили список из пяти трюков, которые они хотят видеть.

— Пяти?

— Да. Посмотрим… Первый: «Руни…»

— Это я. Ну конечно же.

— Да. «Руни катапультируют из развалившегося самосвала на дерево, которое как раз срубает дровосек».

— Что-то мне не хочется.

— Второй: «Руни сбивает поезд».

— И это вся шутка? Что меня сбивает поезд?

— Так тут написано.

— И что тут смешного?

— Ты смешной. С тобой происходит всякое. Благодаря тебе это всякое — смешно. Третий: «Руни притворяется столетним стариком (сами придумайте почему) и загорается, когда задувает сто свечей на своем торте».

— Опять Руни?

Дудл сверяется со списком.

— Ну да.

— Мне это не нравится.

— Это же они выписывают нам чеки. Четвертый: «Дудл…»

— Наконец-то!

— «…пытается спасти Руни, который свисает с бельевой веревки на пятом этаже жилого дома. У него не получается спасти друга. Руни летит четыре этажа сквозь бельевые веревки и приземляется одетым как девушка».

— Не буду я одеваться в девушку. Здесь я провожу черту.

— И пятый: «Руни расслабляется в кресле, читая книгу…»

— Ладно. Это я могу.

— «…пока падает с самолета».

— И с чего это я буду расслабляться в кресле, пока падаю с самолета?

— Опять же, тут написано, что решать нам. Нам не хотят диктовать, как работать. Дают пространство для маневра.

— Ну, я ничего этого делать не буду.

— Хочешь прикончить нашу карьеру?

— Не хочу прикончить себя.

— Ну, это очень эгоистично.

Я всего-то прошу, чтобы меня оставили в покое. Я всего-то прошу, чтобы не трогали мой кусочек недвижимости в этом автобусе. Я заплатил — правильно? — за эту крохотную площадь. Хватает же мне достоинства не залезать на вашу. Не заметили? Совсем не думаете о чужом удобстве. Вы сзади — пропихиваете свои голые ноги мне под кресло. Вы сбоку — лезете на мою территорию локтями и коленями. Все проблемы мира можно свести к автобусному этикету. О современник, ужель ты не в силах постичь, что если тебе неудобно в до смешного маленьком пространстве, отведенном на сем автобусе, то и человеку по соседству неудобно точно так же? Не верю, что в силах. Не верю, что есть в тебе порядочность, чтобы подумать хоть о чем-то, кроме собственных животных потребностей. А то и, быть может, все еще хуже: ты в силах постичь, но черпаешь садистское удовольствие от изощренной пытки, орудуя, так сказать, своим огромным мечом-членом, поскольку — да — ты почти всегда мужчина. Женщины называют это менсплейнингом — нет, как-то по-другому, — женщины называют это менспредингом, и мне стыдно причислять себя к этому порочному полу. Мне и так плохо. Я потерял самое важное произведение в своей карьере. И восстановление его оказалось болезненным и затянутым. И даже возможно, что я вообще ничего не вспоминаю, а выдумываю на ходу или даже подвергаюсь неэтичному влиянию гипнотизера-злоумышленника. Об этом вы подумали, люди? Нет, вы не подумали спросить, почему я плачу в этом автобусе. Возможно, вас это не волнует. Возможно, вы считаете меня жалким: взрослый мужчина рыдает, будто взрослая женщина (тон). Возможно, я вам отвратителен. Что ж, возможно, это вы проблема, а не я. Возможно, это вы отвратительны. Возможно, никогда и ничто в жизни не заботило вас настолько, чтобы рыдать из-за утраты. Если так, то это вы достойны жалости. Вы продолжите свое мужланское существование, тешась мелким удовольствием от того, что берете не свое, идете туда, где вам не рады, суете локоть в чужое законно приобретенное пространство. А потом умрете. Поздравляю: вот ваша жизнь. Надеюсь, вы довольны. Надеюсь, вы не пожалеете на смертном одре, что ни разу не испытали любви, или радости, или утраты. Да, утраты. В утрате заключена глубочайшая нежная меланхолия. Это самая изысканная и яркая специя на кухонной полке жизни. Как жаль, что ты ее не попробуешь, приятель. Пожалуй, она не идет к бургерам с пивом.

Стоп, это на улице Клоунесса Лори? Может быть. Вполне может быть. Я дергаю за шнур[140], выхожу, следую на ней. Все еще плачу. Мне кажется, если я подойду поближе к этой возможной Клоунессе Лори, то, может быть, узнаю ее наверняка. Она набирает номер на телефоне. Идеально. Я услышу голос. Тогда все сойдется. Не очень представляю, что сделаю, если это она, но, пожалуй, не исключено, что смогу заново разжечь наши отношения. Откуда ей знать, вдруг в вечер, когда я ушел, у меня что-то случилось. А потом я не мог ей позвонить и извиниться, потому что ее поместили под защиту свидетелей. Точно. Скажу, что у меня что-то случилось. Из-за чего я не мог ей сказать, что ухожу? Должно же что-нибудь быть. Какое-нибудь хорошее объяснение. Может, мне сообщили, что в моем доме пожар. Пока она идет впереди, я смотрю на ее задницу. Совсем неплохо. Если откровенно, я даже не помню задницу Клоунессы Лори. Кажется, я замечал только лицо, так был одержим клоунским аспектом ее личности. Возможно, получится объяснить, что я ничего не сказал, когда ушел в ту ночь, внезапной утратой голоса. Внезапно лишился дара речи, испугался и бросился бежать в голосовую больницу за речевым лекарством. Мне сказали — истерическая афония. Не такая уж редкость, как сперва можно подумать. Неплохой вариант. Хотя лучше применить термин «психогенная афония», чтобы не вытаскивать лишний раз патриархально-женоненавистническую «истерику». Мало что знаю о чувствительности Клоунессы Лори по поводу женских проблем, но тем не менее только заработаю лишних очков, если объясню, что предпочитаю не называть серьезный эмоциональный стресс «истерией». Внезапно вспоминается удивительно любительский и оскорбительный фильм под названием «Адаптация» от минимально одаренного сценариста Чарли Кауфмана. Там есть сцена, где Николас Кейдж (благодаря наиболее дерзкой и нарциссической уловке Кауфмана сыгравший сразу ДВУХ Чарли Кауфманов!) следует за Мерил Стрип, которая играет блестящую журналистку «Нью-Йоркера» Сьюзен Орлеан. Фильм построен на том, что два эти кошмарных Кауфмана следят за Орлеан, и это заставляет меня задуматься о собственном поведении. Хочу ли я, чтобы в этом мире было два Чарли Кауфмана, что беспечно пугают ничего не подозревающих женщин, следуя за ними по злым улицам Нью-Йорка? Нисколько. Я не желаю иметь ничего общего с этим гнусным проходимцем, этим мелким жалким еврейским клопом-сценаристом, этим Малкольмом Гладуэллом[141] недоделанным, этим…

Внезапно рабочий с очень длинной доской на плече разворачивается, услышав автомобильный сигнал, и крепко бьет меня прямо в лицо. Я отлетаю и падаю вверх тормашками в мусорку, в бороду набивается сыр из выброшенной бумажной тарелки с начос. Рабочий бежит ко мне и извиняется на каком-то омерзительном языке. Я догадываюсь, что он не хочет из-за меня проблем, что он нелегальный работник. Как человек, свободно владеющий пятью языками и терпимо — еще шестью (свободно: арчинский, аймара, малагасийский, ротокас и сильбо гомеро; терпимо: чокто, кавишана, онгота, ньерёп, португальский и юпикский), должен сказать, меня удивляет, что я не могу разобрать эту паническую галиматью. Возможно, потому что мое внимание поделено на три части: его панику, растущую на моем облитом колой лбу шишку и гложущий вопрос, почему такое вечно происходит со мной. Возможная Клоунесса Лори давно скрылась. Рабочий все лопочет и лопочет, то ли умоляя, то ли еще что, от чего ужасная головная боль становится только хуже. Я навскидку пробую малагасийский:

— Tsara daholo пу zava-drehetra[142].

Безрезультатно.

У Барассини над моей несчастной головушкой хлопочет и цокает языком раздражающе, излишне озабоченная Цай. Невыносимо. Нет, не нужен мне пакет со льдом. Нет, не нужно везти меня в травмпункт. Нет, не нужны мне две аспиринки. Или чай. Или вода. Нет, мне нравится сыр на бороде. Боже мой, женщина, оставь ты меня в покое.

Когда Барассини зовет в кабинет, мы оба закатываем глаза в маскулинной солидарности.

— Рассказывай.

В прокат «Мадд и Моллой встречают 32-футового человека» выходит в захолустье, премьера — в Монтгомери, штат Алабама, где после показа Шерилд должен выйти и продемонстрировать, что он настоящий великан. Расчет на то, что его размер заслужит внимание и тем самым принесет фильму широкую бесплатную рекламу. Сейчас он втиснут в кузов двух фур перед кинотеатром.

Моллой шагает взад-вперед по улице. Мадд курит и таращится на заусенцы. У Моллоя загораются глаза.

— Предлагаю увезти фуры за город, — говорит он.

— Зачем это? — спрашивает Мадд.

— Шерилда хотят сделать главной звездой. Наши выступления, поочередно комические и высокодраматические, будут утеряны в шумихе из-за фрика. Этот фильм — наш билет из глухомани, а не Шерилда. Мы это заслужили. А он просто фрик. Фрик, фрик, фрик!

— Ну, не знаю, Чик. Он приятный парень. А киднеппинг есть киднеппинг.

— Он фрик. Фрикнеппинг. Совершенно законно.

— Ты знаешь, о чем я. Он молодой человек. И похищать фриков тоже не разрешается. Не знаю, как это называется, но знаю, что это незаконно.

— Фрикнеппинг. Я же только что сказал.

— Ладно.

— Это наш билет из глухомани, Бад. Или, по крайней мере, должен быть нашим. Уже представляю себе статью Босли Краузера в «Таймс»: «Преступно невоспетому комическому дуэту Мадда и Моллоя наконец-то воздают должное. Эти два мастера веселья, попеременно то жизнелюбивые, а то ужасающие, то задорные, а то надрывные, то смешные, а то не смешные, раскрывают множество дополнительных уровней своей „смекалки“, и уж я точно с нетерпением и затаенным дыханием жду их следующей кинематографической пробы». А Шерилда вернем после рецензии Краузера. К этому времени мы уже прогремим.

— Ну, не знаю, Чик.

— Просто садись в кабину.

— Это штука, которая спереди?

— Да. Спереди.

— Ладно.

Они уезжают.

В кинотеатре у задних рядов нервно ходит взад-вперед Джеральд Фейнберг. Он молодой продюсер, родственник бывшей жены Моллоя. Публика, похоже, увлечена подготовкой Мадда и Моллоя к убийству великана, который сидит на утесе и меланхолично смотрит на предвечернее небо.

— Ты только посмотри на закат, Марти, — говорит персонаж Моллоя. — Красиво?

— Еще бы, доктор Уильямс.

— Зови меня Роберт.

— Правда? Спасибо! — говорит юный великан.

— А теперь, Марти, помни: только не оглядывайся, — говорит персонаж Мадда.

— У вас для меня сюрприз, да?

— Да. Потому что мы тебя любим.

— О, я вас тоже люблю, — отвечает Марти.

На этом Мадд и Моллой выхватывают пистолеты и расстреливают великана. Стрелять приходится много-много раз, потому что пули по сравнению с телом Марти очень маленькие. Но в конце концов он умирает и соскальзывает с утеса прямиком в овраг.

Мадд и Моллой обнимаются и плачут. Женщины в зале плачут. Мужчины сидят с красными глазами.

Фейнберг не может поверить своей удаче. Он торопится наружу, подготовить сюрприз. Как только люди выйдут из кинотеатра и из кузова вылезет настоящий Шерилд, это станет самой известной картиной всех времен. «Это мой билет из глухомани», — говорит он продавщице попкорна.

Я смотрю, как он выходит после начала титров, но успеваю заметить на экране имя Алан. Алан. Алан. Что это значит? Почему оно меня так преследует?

Грузовика нет.

— Что за… — говорит Фейнберг.

Он бегает по кварталу и кричит: «Черт. Черт. Черт». Двери кинотеатра открываются, и выходит, взбудораженно болтая, публика.

— Какая находка! — говорит женщина средних лет.

— Боже мой! Он красавец! — говорит другая.

— Что бы я не отдала всего за одно свидание с этим здоровяком! — говорит третья.

— О да, — говорит четвертая. — М-м-м-м-м. Интересно, какой у него рост на самом деле.

— По меньшей мере метр восемьдесят. Видно по его длинным рукам.

— М-м-м-м. Идеальный рост.

— Согласна. Люблю высоких, но выше метра девяносто — это уже отдает уродством.

— Согласна. От метра восьмидесяти до метра восьмидесяти пяти.

— С затаенным дыханием жду его следующей пробы. Надеюсь, это будет романтическая комедия.

— М-м-м. Я тоже.

— Я тоже.

— О-о, и я тоже. С Дорис Дэй!

Фейнберг следует за беседующими дамами еще три квартала; они замолчали, но ему нужно убедиться.

— М-м-м. Я тоже, — наконец говорит последняя.

Фейнберг получил свой ответ.

Глава 53

Рецензия из «Голливуд Репортер»:

Сказать, что смотреть «Как делишки, братишка?», комедийную вылазку Руни и Дудла в мир пчеловодства, трудно, — это многократно преуменьшить. Публику чрезвычайно огорчат неустанные и, если откровенно, страшные физические травмы обоих героев (хотя Руни получает в разы больше травм). Признаться, юмористических сцен здесь в достатке. Определенно, падение Руни через веревки с вывешенным на просушку бельем, чтобы в конце оказаться одетым в женскую одежду, — это один из самых оригинальных пиков дурачества в истории, хотя смех несколько приглушает осознание, что при приземлении ноги Руни сломаны в пяти местах, и можно даже разглядеть тазовую кость, проткнувшую правое бедро (и женские шелковые чулки).

Руни и Дудл сидят, забытые, в популярном и многолюдном голливудском баре за маленьким столиком рядом с Эбботтом и Костелло и рядом с мужским туалетом.

— И что теперь? — спрашивает Руни.

— По-моему, кинокомедии для нас закрыты, — говорит Дудл.

— Никто не хочет видеть смешных калек.

— Зрителям некомфортно.

— И я могу их понять.

— Да. Да. Зрителей я не виню.

— Они тут ни при чем.

— Знаю.

— И все же. Мы в тупике.

— Других навыков у нас на самом деле нет.

— Жаль, что в Актернате не очень широкая программа обучения.

— Я даже на математику не ходил.

— Я ходил на математику для шоуменов.

— Но там только учили делать вид, будто знаешь математику.

— На случай, если тебя возьмут на роль ученого или еще кого, да.

— И теперь мы расплачиваемся.

— И что нам делать?

— Живое выступление? Может, для нас найдется местечко в настоящем театре.

— Вроде мюзикла «Ад раскрылся»?

— У Олсена и Джонсона получилось. Платят немного, но…

— Главное на самом деле — работа.

— На расстоянии безобразные шрамы разглядеть труднее.

— У меня тут была одна мыслишка. Мюзикл об аде.

— У Олсена и Джонсона получилось. «Ад раскрылся». Как назовешь свой?

— «Ад, мы и господа».

— Мне нравится. Это колумбур.

Меня увольняют из компании клоунской обуви. Никто не объясняет почему, но я подозреваю, что из-за Клоунессы Лори. Подозреваю, что из-за тараторящего рабочего она оглянулась, увидела меня и в кадровый отдел поступил звонок о моих склонностях. Так я подозреваю. Другого возможного объяснения нет.

— Рассказывай.

Премьера «Ад, мы и господа» проходит на Бродвее с большим успехом. Руни и Дудла снова превозносят за комедийный гений, и многие статьи начинаются с того, что Фрэнсис Скотт Кей, то есть Ф. Скотт Фицджеральд, ошибался, и в американской жизни бывает второй акт, и он выпал Руни и Дудлу, и это доказывает, что они существуют — то есть вторые акты существуют, а не Руни и Дудл. Служба по газетным вырезкам Эбботта и Костелло присылает следующее от «Нью-Йорк Таймс»:

Однажды Фрэнсис Скотт Кей написал, что в американской жизни нет второго акта. Что ж, удивительно смешное представление «Ад, мы и господа» Руни и Дудла опровергает эту старую поговорку, раз и навсегда отправляя Ф. Скотта Фицджеральда на свалку истории. Ибо Руни и Дудл вернулись и теперь ничуть не хуже, несмотря на все отвратительные шрамы. То, что двоица напоминает некогда выдающихся, ныне же смехотворных клоунов Эбботта и Костелло, не стоит ставить в упрек. Они бесконечно смешнее и умнее, чем этот дуэт за всю свою историю, даже в пору расцвета.

Эбботт и Костелло сидят на склоне холма Лос-Фелис. Эбботт курит.

— Руни и Дудл. Никак не угомонятся. Почему не мы написали «Ад, мы и господа»?

— Не знаю, Лу. Это хорошее представление. Свежее. Умное.

— О них надо позаботиться.

— По-моему, они и сами очень хорошо справляются, так что…

— Я хочу сказать, с ними нужно расправиться, Бад.

— Что ты хочешь сказать, Лу?

— Только одно: им пора двинуть кони.

— Коня, Лу? Того, что вы в Дэнбери приглядывали с Энн?

— Да нет никакого коня на самом деле! Это такое выражение!

— А. Ладно.

— Так что нам надо…

— Видимо, я просто не знаю, что значит это выражение.

— Значит, что мы их убьем.

— Но почему? Конь — это же хорошо. Я еще мог бы понять выражение «Им нужно расстаться с конем, потому что у них мало денег». Но даже это не подходит.

— Ты помнишь, что мы уже один раз пытались их убить?

— Это были Руни и Дудл?

— Среди прочих.

Теперь, когда у меня нет работы, я не могу оплачивать квартиру. Так что приглашаю соседа. Его зовут Доминик, и он предусмотрительно приходит с собственным спальным креслом. Из-за моих книжек и выдающейся коллекции сувениров в форме броненосцев Доминика приходится расположить спальные кресла бок о бок, касаясь подлокотниками, средь изобилия броненосцев. Мы как будто спим по соседству на коммерческом автобусе — автобусе, забитом броненосцами, — и это чересчур интимно. Доминик, как назло, страдает от отвратительного ожирения, так что свисает со своего кресла, и мы вечно воюем за мой подлокотник. Я не могу выступить против Доминика вслух; просто лежу (сижу) и поджидаю, когда он потрет нос или почешется мясистой рукой, занимающей подлокотник, и немедленно захватываю пространство. Из-за этого обстоятельства сплю я мало, и это начинает сказываться на настроении. Я думаю, что, видимо, совершил ошибку, когда согласился на соседство Доминика, но единственным другим вариантом был Себастьяно, который носит в набедренных ножнах нож боуи марки «Марблс» для джунглей. На тот момент выбор казался очевидным, но дело в том, что Себастьяно — стройный (как пантера, рассказывал он) и отлично уместился бы в собственное спальное кресло. Боюсь, этот поезд уже ушел, а впоследствии я узнал, что Доминик тоже носит на бедре нож боуи, просто я его не заметил из-за множества складок жира.

Доминик работает смешным носильщиком в комедийном отеле на Таймс-сквер под названием «Голова оленя», оформленном в стиле отеля из фильма Толстяка Арбакля «Коридорный» 1918 года. В Нью-Йорке очередная мода на киношные отели. Есть, конечно, «Оверлук» из «Сияния» и отель «Гранд-Будапешт» из «Отеля „Гранд-Будапешт“», а также два отеля Софии Копполы: «Парк Хаятт Токио» из «Трудностей перевода» и «Шато Мармон», который был где-то, но я забыл, где именно. Некоторые особенно хороши. «Плаза», теперь под названием «Плаза „Один Дома Два“», занимает отличное место на юго-восточном углу Центрального парка, и приятно видеть, как по выходным на посту в вестибюле стоит двадцать четыре часа в сутки президент Дональд Трамп, бесконечно исполняя свое камео[143]. Он выглядит усталым, грустным и очень старым. Больше всего претензий у меня к «Фреголи» на Восточной 64-й. Он основан на отеле из малоизвестного (даже для него!) фильма Чарли Кауфмана «Аномализа». Почему инвесторы усмотрели нужным воздать дань этому женоненавистническому, расистскому, классистскому кукольному убожеству — кстати говоря, кукольному убожеству, из-за которого студия потеряла целое состояние, — за пределами моего понимания. Этот отель — волдырь на теле Нью-Йорка. Могу представить определенный тип самовлюбленных псевдоинтеллектуалов, кому захочется там остановиться, но этих людей не стоит зазывать в наш город. Уж лучше построить реплику «Отеля Конкорд Сен-Лазар» (ныне «Хилтон Париж Опера») из годаровского шедевра 1985 года «Детектив». Пусть псевдоинтеллектуалы чувствуют собственное превосходство над другими туристами, проживая в воссозданном «Фонтенбло» из «Коридорного» Джерри Льюиса, тогда как истинные интеллектуалы смогут жить в одном и ужинать в другом, признавая важность обеих лент для кинематографического канона.

Вот чего не понимают эти «псевдо»: у «забегаловки» из Рене, Годара или Фасбиндера ценности не больше, чем у «забегаловки» из Джадда Апатоу, Джерри Льюиса или Шона Леви. Я открыл для себя истину: нам нужно смеяться, но главное, чтобы ничто не было объектом насмешек, чтобы никого не задевать. Наши клоуны и шуты, наши милостивые Принцы Комедии исполняют священный долг, даруя возможность похихикать над их умеренно юмористическими выходками. В конце концов, комедия — древнее искусство, существующее с незапамятных времен. Так что я чту людей о красном носе, мешковатых штанах и воздушных шариках с водой. Кого я не чту, так это комиков снисходительных: чарли кауфманов, пи-ви херманов, робертов дауни-старших (младший — гений). Эти мужчины (и это слово я употребляю в самом презрительно современном ключе) трехлично извратили благородную традицию доброго юмора, уходящую корнями в незапамятные времена, вставив собственную токсичную маскулинность, белую цисгендерную привилегию, фальшивую заботу о маленьком человеке, женоненавистничество в некогда чистую и восхитительную форму, уходящую корнями в незапамятные времена. Почему они считают женщин не за людей, а лишь за загадки, спасительниц и маниакальных девушек мечты (со стрижками пикси)? Может, им стоит начать с того, чтобы подружиться с женщиной. Или, может, переспать. Ниже по улице грохочет грузовик, растрясая множество стопок моих книг. Они валятся мне на голову, совершенно погребают. Я пробиваюсь наружу, потом шатаюсь по каморке, как пьяница, на нетвердых и заплетающихся ногах.

Доминик протискивается наружу из крохотной ванной, куда уходил переодеться в костюм коридорного. Он не переодевается передо мной и не раз обвинял меня в том, что я пялюсь.

— Что случилось? — спрашивает он.

— А ты не видишь? Здесь не так уж много куда можно посмотреть.

— Когда я спросил, что случилось, я имел в виду — как это случилось?

— Понимаю. Ну, позволь предложить в будущем говорить то, что ты имеешь в виду, а не вынуждать меня гадать.

— Ладно. Но мне все еще интересно.

— Как это случилось?

— Да.

— Вибрации грузовика, проезжавшего на улице, расшатали книги, и они упали на меня. Такова моя теория.

— Смотри, какая там книга.

— Где?

— Вон, единственная обложкой вверх.

Я оглядываю бардак, пока не замечаю «Заткнись: приглуши негативные мысли» от Кристи Пирс.

— Это твоя? — спрашиваю я.

— Я не читаю книги, а если бы читал, то не эту, а раз не читал бы эту, то и не покупал бы. Так что, одним словом, нет, — говорит Доминик.

— Ну, и не моя, — говорю я. — Следовательно, представления не имею, как она сюда попала.

— Кажется, ты называешь меня лжецом, — говорит он.

— Эй, тебе это впору, а тебе мало что впору, — отвечаю я.

Почему я лезу в драку с этим бегемотом и потенциальным мастером ножевого боя? Все как будто несется само собой вопреки моим желаниям. Доминик, как и предполагалось, мастер ножевого боя и гоняет меня в этом до нелепого маленьком пространстве кругами у стопки книжек, пока мы оба не превращаемся в масло, хотя это расизм[144].

— Я тебя убью! — кричит теперь эта огромная лужа гхи с ножом — и, кажется, всерьез.

Возможно, публике бы это показалось комичным, если бы публика присутствовала, но для меня это отнюдь не комично. Это реально и страшно, и у Доминика чуждый огонь в глазах. Чуждый огонь. Какой необычный оборот. Откуда у меня в голове берутся эти фразы? Нужно потом погуглить, как только я спасусь из этой насущной и маслянистой опасности.

Оправившись, я в попытке расширить расстояние между уже оправившимся Домиником и собой перескакиваю через книжную стопку. Нога цепляется за кофейный столик, опрокидывает его и отправляет вазочку мне в лоб, о коий та и разбивается. Я падаю ничком в книги, в панике поднимаюсь на ноги и несусь ко входной двери, где начинаю возиться с семью засовами — их всегда было семь? Я так не думаю! — открываю дверь и юркаю в коридор. Доминик пытается последовать за мной, но в спешке забывает повернуться боком (только так он проходит в дверь) и застревает. Слышу резиновый скрип, всегда сопровождающий вклинивание Доминика в тесное пространство, и моментально расслабляюсь. Оборачиваюсь и благодушно улыбаюсь, прекрасно зная, что этим только еще больше его разъярю. Доминик краснеет, потом белеет, потом кричит:

— Чтоб духу твоего в квартире не было!

— Но, Доминик, это моя квартира, — елейно отвечаю я.

— Не волнует. Ты все равно мимо меня не пройдешь, пока я застрял.

— Рано или поздно ты освободишься.

— Освобожусь и рано или поздно мастерски зарежу тебя освободившейся рукой.

И ведь зарежет. Могу представить. И вот так вмиг я становлюсь бездомным. Блуждаю по улицам. Сижу в библиотеке, чтобы согреться. Гуглю там «чуждый огонь». Книга Левит 10:1, сыновья Аарона, Бибоп и Неру (насколько я помню), приносят Богу непригодную жертву на неправильном огне (тут я не разобрался), творец не принял ее и сжег их заодно с подношением (предположительно, правильным огнем). Та непригодная, неприемлемая жертва называется чуждым огнем. Значит, любопытный выбор слов с моей стороны. Я не знаток Ветхого Завета, хотя получил отлично на бакалаврском курсе сравнительной религии за курсовую под названием «Генерация щедрости: генеральные тренды в межпоколенческом трансгендерстве среди анимистов камбоджийских хмонгов при власти короля Сианука в сравнении с теми же у тунгусских шаманистов Циньюаня, Цяньлуна, Куаньчэна и Фэнчэна при Мао». Но это не помогает с текущей дилеммой, а именно с тем, что все плохо. Чуть-чуть помогает, но не сильно.

Кто-то следит за мной, осуждает меня, презирает, подстраивает катастрофы, как малые, так и крупные. В этом я теперь уверен. Я регулярно проваливаюсь в тон-ки, но еще меня ненавидит дочь, что причиняет боль, не поддающуюся измерению ни по одной существующей шкале боли. Она со мной не разговаривает. Она пишет обо мне эссе и стихи и публикует в своем блоге и на Джезебел.ком. Там на меня плюет и срет армия комментаторов, доверяя безо всяких доказательств, что ее заявления точны, вески и истинны. Я — только повод для этих анонимов, которым нужно что-то ненавидеть, кого-то винить, кому-то отказывать в сострадании. И я читаю каждое эссе Грейс, потому что подписан на службу, извещающую всякий раз, когда в Сети появляется мое имя. Всегда в статьях Грейс. Больше мое имя не появляется нигде. Так что я читаю каждую — что-то вроде самобичевания, если самобичевание помогает напомнить, что ты еще существуешь. Потом читаю каждый комментарий — комментарии от Блобеллы, и ИстинноБезумноПокормиМеня, и ДеткаСнаружиХолоДно[145], и ИзОгня, и КровьИзНосу, и ЖенщинаКотораяБудетКоролем, и МойКотенокЭдна, и АнальныеШарикиБерта. Я знаю их всех. Я представляю себе, как они сидят у ее клавиатуры и надменно порицают меня. На этих сайтах мне регулярно желают смерти.

Глава 54

«Ад, мы и господа» — на середине второго уморительного акта. Руни и Дудл, плотники в аду, поют серенаду Долорес дель Рио в роли Вельзевула.

Дудл:

Говорят, в аду

Жарко, как в аду

Но это пламя —

Одно названье,

В сравненьи с тем, как от тебя горю.

Руни и Дудл:

О, люблю тебя, чертовка,

Скорей бери меня, черт побери.

Кто ж знал, что в преисподней

С тобой в одном исподнем

Вдвоем огнем мы вспыхнем от любви?

Словно по сигналу, за сценой вспыхивает спичка, ее подносят к лакированным доскам. Огонь занимается; почти мгновенно все декорации горят и падают на публику. Пожар скор и брутален. Из-за того что театральные кресла дешевые, из полиуретана от «И. Г. Фарбен»[146], обшиты изопреном и лакированы пластифицированным бензином, в театре довольно низкая температура вспышки, и даже простая искра может вмиг спалить здание дотла. «Это был излишне горючий выбор материалов, — говорил Ирвин Челло из «Американских кресел». — Теперь мы это знаем. Но все мы крепки задним умом».

Руни и Дудл чудом остаются невредимы благодаря своим асбестовым костюмам «измученных душ», но тысяча двести человек из зрителей и сценических работников погибают.

Из «Вэрайети»:

Вчера вечером «Ад, мы и господа» оправдал свое название, когда театр Шуберта превратился в геенну огненную, где в мучениях погибли 1200 человек. Звезды Руни и Дудл выжили, но с тем же успехом могли бы и умереть, потому что путь в шоу-бизнес им теперь заказан. Управляющий театром Мортон Клипп дал следующий комментарий: «Эти двое? Им теперь заказан путь в шоу-бизнес. Они сожгли все мосты. И я имею в виду не декорацию „Мост в Ад“, которая стояла на сцене во время инцидента. Хотя и это тоже. Им конец, это верняк. Конец».

Дудл откладывает «Вэрайети» на стол и смотрит на партнера напротив.

— Нехорошо на душе.

— Мне тоже.

— Столько людей пришли в пятницу вечером расслабиться после тяжелой рабочей недели.

— Знаю. Мне нехорошо. Я так и сказал.

— И нам, пожалуй, будет нехорошо. Не то чтобы мы вышли невредимыми.

— Разве что физически.

— Разве что, да.

— Что нам делать? Актернат больше ни к чему не готовил.

— Ты ходил на курс «Преступление окупается»?

— Курс «Как получить роль преступника»?

— Да.

— На том курсе я немало узнал о криминальной деятельности.

— И все казалось довольно правдиво.

— Правда. Они даже пригласили читать лекции медвежатника на пенсии.

— Ловкач О’Грэди!

— Славный малый.

— Обожал его. А преступление с виду похоже на профессию, куда берут без особого образования.

— О’Грэди даже в школе не учился. Даже в школе исполнительского искусства.

— Хотя все же не стоит так сразу делить шкуру неубитого медведя.

— Неубитого медвежатника!

— Ха-ха.

— Ха-ха. Жаль, уже не применим эту шутку, раз нас выставили из шоу-бизнеса. Хорошая.

— Жаль. Я запишу на всякий случай.

— Надо сменить имена. Руни и Дудл не похожи на имена преступников.

— И то правда. Какие есть криминальные дуэты?

— Бонни и Клайд. Леопольд и Лёб. Берк и Хейр.

— Ого, знаешь их, как отпечатки своих пальцев.

— А то. Томпсон и Байуотерс.

— Хм-м. Надо, чтобы звучало серьезно.

— Руд и Дун?

— Мне нравится.

— Неплохо.

— Я бы испугался Руда и Дуна.

— Тогда Руд и Дун.

— Или Рун и Дуд?

— Может. Да.

— Но нам же не придется быть убийцами, да?

— Я не очень хочу убивать еще больше людей, если можно обойтись без этого.

— Никаких убийств. Только ограбления.

— Грабители Руд и Дун.

— Рун и Дуд?

— Да, как скажешь.

* * *

Барассини пускает меня ночевать в его ящике для носков, который по неизвестным мне причинам огромен. Или это я съежился еще больше? Не могу встать у своего косяка, чтобы проверить. На скомканных носках довольно удобно, а еще темно и тихо. Единственная проблема — по утрам меня приходится кому-то выпускать. Это значит, что по ночам я не могу встать и пописать, что я обычно делаю как минимум дважды. С некоторым смущением я сообщаю Барассини о своих проблемах мочевого пузыря и спрашиваю, нельзя ли оставить ящик открытым, чтобы вылезать по необходимости. Он говорит «нет» и дает мне пластиковую бутылку из-под апельсинового сока, «как у дальнобойщиков». Дарованному скакуну не дозволено осматривать зубы, как, полагаю, гласит старинная пословица.

— Ладно, давай.

Я в пещере. Здесь же и метеоролог, возится с массивной машиной из электронных ламп, датчиков, мигающих огоньков и сотен проводов. Компьютер древний, и он охватывает весь периметр этого огромного пространства. Принтер в одном конце сплевывает рисунки, которые фотографируются установленной фотокамерой.

Переход наплывом к метеорологу, он сидит в пещере на стуле со спинкой перед маленьким киноэкраном, куда проецируется анимация: там сидит за столом нарисованный метеоролог и пишет в блокноте. Анимацию сопровождает скудно синтезированный закадровый голос (метеоролога?):

«Самой серьезной преградой, разумеется, по-прежнему остается ограничение человеческого мозга. Если бы я мог сконструировать достаточно изощренную электронную вычислительную машину, я бы рассчитывал результаты практически в реальном времени, а впоследствии и быстрее. Только тогда я получу полноценную машину предсказаний».

Щелчок пальцами, и я снова в кабинете Барассини.

— А! — говорит Барассини. — Метеоролог, а не мета-хронолог. Теперь я понимаю.

Я не имею ни малейшего представления, о чем он.

Цай сидит за столом, разгадывает кроссворд и лопает жвачку. Боже, как она отвратительна: все, что я ненавижу в женщинах, — в одном тошнотворном мешке плоти. И почему у нас с ней все закончилось вот так?

— Вау, — говорит Барассини, — значит, давай еще раз.

Метеоролог смотрит, как его анимированная версия думает и делает точно то же, что он сам, как мы видели, думал и делал ранее.

— Да. Теперь это предсказано компьютером, который продолжает развивать его изначальные расчеты для эксперимента с аэродинамической трубой. Все это — последствия листика, ударившегося о стеклянную стену.

— Ум за разум заходит, — говорит Барассини. — Как будто будущее можно предсказать во всей его полноте по любому отдельному моменту.

— Э-э, ну да, а я о чем.

— Тогда «мета-хронолог» здесь тоже подходит, ты заметил?

— Конечно, заметил. За кого ты меня…

Цай перебивает:

— Кто-нибудь знает слово? Тридцать одна буква, боязнь…

— Гексакосиойгексеконтагексафобия! — выпаливаю я, пока меня никто не опередил.

— Правда?

— Боязнь числа шесть-шесть-шесть — такой вопрос, правильно? Я прав? Прав? Отвечай!

— Да.

— Гексакосиойгексеконтагексафобия. Г-е-к-с-а-к-о-с-и-о-й-г-е-к-с-е-к-о-н-т-а-г-е-к-с-а-ф-о-б-и-я.

— Откуда знаешь?

— Однажды я написал чрезвычайно длинную монографию на тему — а также с применением — чрезвычайно длинных слов под названием, если правильно помню, «Хоть горшком назови, только в печку не сажай? Не все так просто! Краткая история способности слов причинять вред с акцентом на чрезвычайно длинных словах, поскольку боль, причиненная чрезвычайно длинными словами, становится все мучительнее по мере того, как слогов накапливается все больше, больше и больше» для «Журнала гиппопотомонстросескиппедалофобии» — это, как вам может быть известно, боязнь чрезвычайно длинных слов, на случай, если вам неизвестно. Вот откуда я знаю. Вдобавок в колледже, а именно в Гарварде, моей второй специальностью были исследования числа зверя. Число зверя — шесть-шесть-шесть, хотя на самом деле шесть-один-шесть, которое — возможно, неслучайно — совпадает с почтовым индексом Нижнего полуострова Мичигана, который — возможно, неслучайно — однажды был почтовым индексом Бетси Девос и ее злого брата Эрика Принса[147], которых я зову Бетси Дьявос и Эрик Принц Тьмы соответственно.

— Вау, — говорит она. — А повтори еще раз?

— Г-е-к-с-а-к-о-с-и-о-й-г-е-к-с-е-к-о-н-т-а-г-е-к-с-а-ф-о-б-и-я.

— Как тебе ящик с носками? — спрашивает Барассини, пытаясь, полагаю, сменить тему.

— Хм-м?

Я потерялся в воспоминаниях. В памяти встают случаи из курса исследований числа зверя. Старый, доброжелательный и ворчливый профессор Демаркус с его старческой доброжелательной ворчливостью вечно требовал от нас работать на пределе.

— Третья книга Маккавейская, 2: 29[148], — выкрикивал он. — Современные параллели?

И мы все расчехляли свои логарифмические линейки, вычисляя как бешеные.

— Штрихкоды? — говорил один из нас — наверняка подхалим Макдугал.

— Точно так, Макдугал, — отвечал Демаркус с блеском отцовской любви к Макдуталу в глазах.

— Как ящик с носками?

— Что?

— Ящик? С носками? Как?

— А. Да. Хорошо.

И воспоминания о Демаркусе вмиг исчезают, почему-то в буквальном тумане. Теперь я задумался, что в прошлом отдал бы все, лишь бы спать в ящике для носков Цай, среди ее носков. Сейчас ее ящик прямо по соседству с тем, где сплю я, и между ними окно, но мне все равно. Я смотрю под стол, на ее ноги в носках. Ничего не чувствую. Просто ноги. Ужасные, чудовищные человеческие ноги. Я уже не чувствую ничего ни из-за чего.

Можно говорить что угодно, но в сухом остатке я старик, который спит в ящике для носков гипнотизера. Не так я в детстве представлял свою жизнь.

Я думал, что буду успешным: врачом, юристом, честным руководителем — тем, кто творит в мире добро, кем бы гордились родители. Страстным, ценимым, добрым. Даже, может, простым плотником — тем, кто работает своими руками, чтобы сделать что-то полезное. Иисус, конечно же, был плотником; стыдиться тут нечего. Кто-то же сделал этот комод. Кто-то сделал его таким большим, что он вмещает съеживающегося человека, — возможно, зная, что однажды комод по этой самой причине понадобится маленькому сломленному человечку, зная, что однажды комод может спасти жизнь.

Барассини желает спокойной ночи и задвигает ящик.

В темноте я засыпаю и оказываюсь, как и каждую ночь, в городе брейнио, созданном Аббитой. Ее, конечно, здесь больше нет. Это шелуха сна, забытые остатки. Я обыскиваю пустые здания безо всякой надежды встретить ее вновь. Хотелось бы видеть и другие сны. Любые другие, но по ночам — это моя тюрьма: пустой город, ящик для носков, профессиональный провал.

Глава 55

— Рассказывай, — говорит Барассини, выдвигая ящик ровно в 7:00.

Ночь. Как часто бывает в гастролях, Мадд и Моллой оба вместились на одну кровать в каком-то клоповнике.

— Бад?

— Да, Чик?

— Мне не спится. Можешь чуть-чуть подвинуться?

— Некуда. Я и так на краю.

— Я весь издерганный.

— Считай овец.

— Овцы то и дело прячутся за амбаром.

— За каким амбаром?

— На ферме, которую я себе представляю.

— Ну, не представляй амбар.

— На всех фермах есть амбары.

— Просто представь овец в поле.

— А как же деревья?

— А что деревья?

— В полях есть деревья.

— И?

— Овцы могут прятаться за ними. Если они тощие. Овцы, не деревья.

— Представь луг без деревьев.

— Большие камни?

— Нет.

— Ладно. А овцы могут забрести за линию горизонта?

— Там забор.

— Точно не можешь малость подвинуться?

— Не могу, Чик. И так уже левая нога свесилась с кровати.

Долгая пауза.

— Не хочешь поговорить? — спрашивает Чик.

— Мне надо выспаться.

— Можно поговорить всего минутку? У меня есть идея.

— Только минутку.

— Слышал о фильме «Лоуренс Аравийский»?

— Конечно. Большой хит.

— И знаешь, что Эбботт и Костелло сняли фильм про Иностранный легион?

— «Эбботт и Костелло в Иностранном легионе». Конечно.

— По-моему, он не так называется.

— Так.

— Неважно. Ты не прав, но неважно, я тут думал…

— Я прав.

— Неважно. Я тут думал: что, если мы снимем свою версию фильма про пустыню. Вот Хоуп и Кросби сняли.

— «Дорога в Марокко».

— Нет.

— Да!

— Неважно…

— Он называется «Дорога в Марокко».

— Неважно. Это успешный жанр для пародий.

— Ладно.

— Я подумал, что можно назвать «Клоуны Аравийские».

— Ладно.

— Мы будем клоунами.

— Я понял.

— Игра слов на основе «Лоуренса Аравийского».

— Я понял.

— Что думаешь?

— И это вся идея?

— Верблюды. Фески. Ну, знаешь. Все такое. Полный набор.

— Кто нам даст денег на пустынный эпик, Чик? Мы не можем собрать даже «Элкс-Холл» в Зажопвилле, штат Айова.

— Мы снимем задешево. В песочнице.

— То есть в детской песочнице?

— Конечно. Крупные планы, съемка сверху. Никто и не поймет.

— Ты не очень-то все продумал, Чик.

— Еще стоит обмозговать детали, это точно.

— Да.

— Я человек идей. Широкие мазки. Ты работаешь с деталями.

— Например, как вместить верблюда в песочницу?

— И еще где взять пару дешевых фесок.

— Мне надо выспаться, Чик.

— Карликовые верблюды? Бывают такие? Я сейчас просто набрасываю.

— Обсудим завтра.

— Мне не спится. Кажется, будто я на грани чего-то важного.

— Насколько близко?

— Настолько.

— Ты просто говоришь «настолько». Ничего не показываешь.

— Темно же.

— Не так темно, чтобы я не видел, что ты ничего не показываешь.

— Ладно. Вот настолько.

— Ладно.

Следующий день, и я возвращаюсь к себе в квартиру с жареной свининой на леске удочки. Доминик все еще в дверях. Я болтаю у него перед носом куском свинины для мотивации. Работает. Он высвобождается из двери с хлопком пробки из-под шампанского, хватает свинину, а я проскальзываю между его ног в квартиру, захлопываю дверь и задвигаю двадцать три (двадцать три?) засова. Приваливаюсь к двери с одышкой, пока Доминик колотит и требует его впустить. Не впущу. Больше ноги его тут не будет. Я просижу в этой комнате взаперти, пока он не сдастся и не уйдет.

Стук продолжается днями, с восьмичасовыми перерывами, пока мы оба спим. Я пишу на электронную почту Себастьяно с вопросом, ищет ли он еще жилье. Сейчас его нож боуи меня не так волнует. Ответа я не получаю. Возможно, он уехал.

Даже в уединении среди стен собственной квартиры меня находит мир забавных мучений. Постоянно орет без зримых причин детектор дыма, пока я не замечаю, что курю и что в пепельницах по всей квартире и у меня самого в руках — другие закуренные сигареты. Тушу их, потом залезаю по трем поставленным друг на друга стульям, чтобы вынуть батарейку из сигнализации. Стулья рушатся раньше, чем я достигаю цели, и я падаю, снова угодив головой в мусорную корзину. Со второй попытки получается, потом я снова падаю, но в этот раз с батарейкой в одной руке и по какой-то необъяснимой причине с новозакуренной сигаретой — в другой. На сей раз я угодил головой в стойку для зонтиков в виде слоновьей ноги. У меня даже нет стойки для зонтиков в виде слоновьей ноги. Откуда она взялась? Я встаю, замечаю свое отражение в зеркале в прихожей, все еще со стойкой для зонтиков на голове, будто шляпой тамбурмажора. Мне нужно утихомирить мысли, разум. Нужно прекратить двигаться, перестать быть жертвой обстоятельств.

Из-за необходимости замедлиться в памяти встает ретрит для безмолвной медитации в буддистском монастыре на Бали, куда мы ездили с Чуми — моей девушкой времен колледжа. Она затащила меня против воли, поскольку я не любитель мистики и категорически против надувательских фокус-покусов любой религиозной доктрины, не говоря уже о «таинственном Востоке». Но любовь за (любовь за! Обязательно надо где-нибудь использовать!), и наперекор здравому смыслу мы оказались в прокатных саронгах, которые до нас носил бог знает кто. При всем при этом пережитый опыт изменил меня, смягчил. Притихла постоянная болтовня в гиперактивном разуме. «Вот! — решаю я. — Вот что мне сейчас нужно». Нужно обрести эту тишину. Нужно найти собственный голос в безумии внешнего мира. И я без труда, с легкостью возвращаюсь к дыхательной медитации, которую практиковал там. Прислушиваюсь к голосам в голове: сомнение, насмешка, критика, угрызения совести, странные, даже как будто чужеродные мысли: лущить горох на гороховой ферме в Тунисе, танцевать канкан в «Фоли-Бержере», мое счастливое детство в рабовладельческом семействе хозяев горнодобывающей шахты на Венере. Я слушаю без осуждения и мягко позволяю этим мыслям уйти. И дышу. В таких упражнениях на первый план выходят первобытные эмоции. Я рыдаю. Я стыжусь. Я смеюсь. Я борюсь со своим богом. Я борюсь с соседским хулиганом Антоном Фрикером-Вентуччи. И на протяжении всего этого — я дышу. И замедляюсь. И дыхание становится не таким частым, углубляется. Со временем (кто знает, как долго, ведь время перестало существовать!) я нахожу внутренний центр. Уже не чувствую себя добычей, уже не прижат к стенке. Мир раскрывается с удивительных сторон. Моя цель — выйти в мир, не теряя эту открытость. Я отпираю входную дверь. Каждый замок — квантованный этап единого опыта, на протяжении которого я полноценно присутствую в мире. Тридцать четыре засова. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре. Тридцать пять. Скорее тридцать пять засовов. Символизм этого акта не ускользает от моего внимания теперь, когда я просвещен, но его я отпускаю вместе со всеми другими мыслями, когда поворачиваю и тяну ручку. Вот лежит Доминик, спит как младенец, больше меня не устрашая. Он просто Доминик — омерзительный, зловонный, жирный Доминик, лишь очередное проявление божественного. Я запираю дверь, чтобы он не вошел, перелезаю через него и ухожу. В моем нынешнем состоянии улица стала иной. Я вижу все. Итальянский продавец арахиса на углу, торгующий своим товаром со сладкозвучной речевкой: «Арахис, а-рахис а-на лубой вкус!» Прочее. Затем я в Порт-Ауторити, смотрю на расписание отправки автобусов. На вокзале многолюдно, как всегда, но теперь я его вижу в новом свете. Ангелоглавые пассажиры в хореографии прелестной печали, разбитых мечтаний, сломанных жизней. «Как я сюда попал?» — как будто молят об ответе они.

«Арахис, а-рахис а-на продажу».

Итальянский продавец арахиса, ядерный физик на пути к испытаниям ядерного оружия, домохозяйка из пригорода, на «колесах» и в поисках приключений: они все одинаковы. Все едины. Все — из тех же электронов, протонов и, кажется, ньютонов. Это поистине братство (сестринство) мужчин (женщин, детей), и вот он я, лишь очередная кучка атомов, отскакивающая от других кучек атомов. Тут же чувствую себя одновременно свободным и ограниченным, потому что дуальности нет. И посему я одновременно здесь и не здесь. Одновременно сейчас и тогда. Одновременно афроамериканец («черный») и белый («европеоид»), С этим озарением как будто является возможность сбежать от моего мучителя, кем бы он ни был. Почти как по сигналу загорается табло: последнее объявление об автобусе «Грейхаунд» в Нигде, штат ОК. Нигде, ОК. Нигде — это ОК. Я не знал, чего искал, но теперь нашел.

Автобус в Нигде выезжает из автовокзала на улицу Нью-Йорка — серую, лишенную теней. Возможно, из-за того что я вижу город просвещенными глазами, я его не узнаю. Магазины кажутся другими. «Галантерея»? «Боевые боты Блокмена»? И еще расплывчатость выражений лиц у людей на улице, машин на улице, улицы на улице. Я фокусируюсь на дыхании. Натиск всего вокруг практически ошеломляет. Когда автобус замедляется, а сам я замедляюсь настолько, что перемещаюсь почти на три сиденья назад, я замечаю на улице себя, выходящего из Порт-Ауторити, только выхожу я задом наперед. Вот в чем дело, внезапно понимаю я: всё на улице движется задом наперед. И еще кое-что: в воздухе кишат бегущие капли, словно прозрачная пыльца. Они забираются людям в уши — на вид бессистемно, но так часто, что это не кажется случайностью. Еще я вижу, как эти капли показываются из ушей, словно умножившись в числе, а потом рассеиваются и проникают в другие уши. Автобус следует по улице за другим мной, будто кинокамера на тележке, наведенная на пятящегося двойника. И теперь я настолько близко, что вижу, как эти капли попадают и в уши другого меня и вылетают обратно наружу. Что происходит в этом ужасающем мире за окном автобуса? Что за лавкрафтовский пейзаж мне внезапно предстал?

Я смотрю, как я задом наперед повторяю свой маршрут до Порт-Ауторити, мимо итальянского продавца арахиса, «сукв йобул ан-а сихар-а, сихара», к себе домой. Автобус проезжает мимо. Теперь обратный я пропал из виду, и я быстро теряю интерес — подумаешь, — снова впадаю в свой монолог о бороде. Добавляю новый раздел о разнице между фальшивой и настоящей бородой, кратко касаюсь глагола beard (то есть «смело выступать против»), а также современного сленгового употребления, обозначающего притворное гетеросексуальное партнерство. Что-то вырывает меня из размышлений. Если смотреть за непосредственное окружение, я могу разглядеть другое, сияющее пространство, уходящее в бесконечность, словно трехмерная и не такая карикатурная версия канонической и сомнительно сентиментальной обложки «Нью-Йоркера» от Дэвида Стейнберга. Это красиво и внушает надежду, и я верю, что отправляюсь в новое и грандиозное приключение. Предыдущие трудности и лишения где-то далеко, неважны. Наконец я счастлив.

Затем у обратного автобуса спускает шина, и водитель просит нас обратной речью выйти. Так что я на улице, в мире как он был. На меня срет голубь (как было бы чудесно, сохранись еще обратное время, соберись и всосись обратно в голубиный анус голубиный помет; тогда бы он получил), а я разворачиваюсь и бреду на север, в свою квартиру, чиститься.

Входная дверь пробита, в ней дыра, приблизительно формы Доминика. Через дыру я замечаю его: он злобно мечется, изображает жестокие колющие движения ножом и ругается. Я прислушиваюсь, кого он ругает. Подозреваю, что меня.

Да, меня.

Возвращаюсь в ящик для носков Барассини.

Глава 56

— Давай.

Компьютер метеоролога теперь еще больше.

— Мета-уролог, — хихикает Барассини. — Все никак не отойду. Просто отлично.

Тот сидит перед маленьким киноэкраном, смотрит анимацию того, как смотрит на анимированного себя перед киноэкраном. Чешет нос. Спустя миг чешет нос его анимированное изображение. Он ерзает в кресле, и в тот же самый миг то же самое делает его анимированная версия. Расчеты нагоняют настоящий момент.

И вот: анимация реагирует первой, ее глаза расширяются в изумлении. Сразу после этого глаза метеоролога тоже расширяются в изумлении.

— Мои глаза расширились в ответ на то, как расширились глаза изображения на экране? — спрашивает его закадровый голос.

Метеоролог не знает.

Теперь у анимированного метеоролога тревожный вид. Он встает. Уходит. Нарисованный человечек идет через нарисованный лес снаружи пещеры. Начинается дождь — сперва несколько капель, потом небо разверзается и обрушивается ливень. Электронный голос компьютера:

— Прямо как в анимации!

Анимированный метеоролог натягивает куртку на голову и забегает обратно в нарисованную пещеру.

Теперь у настоящего метеоролога тревожный вид. Он встает, ходит взад-вперед, выходит. Идет через лес. Начинается дождь — сперва несколько капель, потом небо разверзается и обрушивается ливень. Он думает (и ничего не может с этим поделать): «Прямо как в анимации!»

Бежит обратно в пещеру, прикрываясь курткой.

Каждую ночь — очередной сон Аббиты без Аббиты. Я продолжаю блуждать по улицам странного, пустого города сна. Продолжаю искать заказ на новеллизацию, но, похоже, я в черном списке. Это столь же удручающе, сколь и тревожно, поскольку скоро пора платить сновидческую квартплату. Сам не знаю, что случится, если я останусь во сне без квартиры. Замерзну насмерть? Можно ли замерзнуть насмерть у себя во сне? Может, меня выселят из сна, это было бы неплохо. Подозреваю, что в черный список меня каким-то образом внесла Аббита. Узнать наверняка невозможно, потому что спросить некого.

Я прочесываю объявления о поиске новеллизаторов в газете. Выбор, как обычно, невелик. Повестизация короткометражки — что-то студенческое из Нью-Йоркского университета, новеллизаторы новеллизируют подобное только ради пополнения резюме. Денег там не водится. И низкооплачиваемая работа по ужастику для кабельного телевидения «Закричи меня до сна» — о монстре, который своим криком вгоняет людей в сон и после убивает. Допущение увлекательное и контринтуитивное, а режиссер, Эгг Фридландер, — в моем сне главный визионер из новой волны хоррор-режиссеров, но фильм трудно перевести в книжную форму, поскольку его костяк — крики и сон, плюс платят маловато. Но, когда дарят коня, ты не выбираешь его зубы, если можно так выразиться. Так что я звоню по поводу собеседования в «Тусклую лампочку», студию Эгга. Стоит мне представиться, как следует долгая пауза.

— Алло? — говорю я наконец.

— Да? — в итоге раздается ответ.

— Я думал, нас разъединили.

— Нет-нет, — говорит она.

— Ну и?..

— Да?

— Мне можно прийти?

— О. Эм-м, да, конечно, если хотите.

— Да. Хочу. Потому и позвонил.

— А. Ну ладно. С этим разобрались, так что…

— Когда будет лучше?

— Что?

— Прийти.

— А. Так. Посмотрим. Боюсь, единственное еще доступное время — вчера.

— Вчера?

— Вчера в четыре у нас было свободное окно.

— Где вы находитесь?

— А, на другом конце города, так что…

— Откуда вы знаете, на каком конце города я?

— А. Точно. Ну, где вы сейчас?

Я смотрю на уличный указатель.

— На углу Милтон и Уилтон.

— Как я и подозревала, мы на другом конце города. Мы в здании 3593 по Йети, на углу Каши.

Я слышал о Йети, но подозреваю, что Кашу она выдумала. Впрочем, раз это сон, я решаю, что все равно смогу найти их перекресток и быть там вчера в четыре, если выйду прямо сейчас.

— Тогда я буду… — я смотрю на свои часы, — четырнадцать часов назад.

Так и выходит.

«Тусклая лампочка» находится в маленьком офисе на сороковом этаже «Йети-Каша-билдинг». И, прямо скажем, секретаршу — чей голос, полагаю, я и услышал завтра по телефону — наняли не за навыки машинописи, поскольку у нее нет рук. А еще она красива. Ее красота меня пугает, но благодаря отсутствию рук я чувствую превосходство хотя бы в том отношении, что уж их-то у меня целых две.

— Эгг вас примет, — говорит она, встает и ведет к двери офиса, которую открывает силой разума — видимо, с помощью какого-то телекинеза. Может, она все-таки хорошо печатает.

На диване в переговорной зоне помещения сидит, полагаю, Эгг Фридландер. Это человек странной формы, почти как скала, хотя и не в очевидном смысле.

— Я Эгг, — говорит Эгг.

— Я Б., — говорю я.

Он, не вставая, протягивает руку. Я ее пожимаю.

— Рад с вами познакомиться, — говорю я. — Не считая вас и вашей секретарши, я за очень долгое время не видел ни живой души.

— Это Дивно, — говорит он.

— Ну, не особенно, ведь это город, совершенно лишенный людей, так что…

— Нет. Дивно — так зовут секретаршу.

— Это дивно, — говорю я.

— Секретарша, да.

— Нет, я говорю, дивно, что ее зовут Дивно.

— Ну, у нее были родители-хиппи.

— Она выглядит слишком молодой для того, чтобы ее родители были хиппи. А еще Дивно непохоже на типичное имя хиппи. Куда типичнее что-нибудь вроде Свобода или там Хрустальная Ночь.

— Хрустальная Ночь?

— Лучше Хрустальный Свет.

— Короче, мы тратим драгоценное время. У меня встреча две минуты назад. Так что быстро расскажите, как бы вы новеллизировали фильм о криках и сне.

— «А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!!!!» и «z-z-z-z-z-z-z-z-z-z-z-z!!!!!!», — говорю я.

Кажется, он впечатлен.

— Не впечатлен, — говорит он.

— Позвольте договорить.

— Ладно.

Я сбиваюсь. Ономатопоический перевод криков и сна — все, что я пока придумал.

— Конечно, будут и дополнительные междометия. Для разнообразия, — пробую я.

— Да. И?

— Эм-м… Будет страшно. К тому же.

— Простите, что потратил ваше время, м-р Розенбергер…

— Микс.

— …М-р Микс, но нам это не подходит.

— Розенберг.

— Розенберг. Мне сказали, что вы не подойдете, но я вырос на ваших новеллизациях, так что хотел дать вам…

— Погодите. Кто это сказал, что я не подойду?

— Слушайте, неважно. Просто ходят слухи.

— Пожалуйста. Мне нужна работа. Я писал новеллизацию фильма «Я проснулся в криках», и вы же видите, что там были и сон, и крики, или, по крайней мере, крики сразу после сна, так что у меня есть опыт в этом жанре.

— Простите.

— Не говоря уже о других работах по крикам/сну. В основном в сфере театральной самодеятельности.

— Простите. У меня была встреча. Дивно вас проводит.

— Можно хотя бы оставаться на связи? Мне очень одиноко.

Словно телекинезом, открывается дверь офиса, входит Дивно.

— Сюда, — говорит она.

И я иду туда и снова блуждаю по пустому городу.

Теперь метеоролог старше — может, шестьдесят, — компьютер еще больше, современный, с кнопками вместо датчиков, транзисторами вместо электронных ламп. Киноэкран сменился на большой монитор. Звучит его закадровый голос:

— Я продолжаю перебирать числа в поисках своей конкретной арки — то есть где кончается ветка моего бытия, где кончается траектория моей жизни.

На мониторе: ночь. Он смотрит, как приближается к безлюдному проселку. Анимация теперь куда сложнее: есть иллюзия трех измерений, цвет. Красота.

— А. Значит, вот оно, — говорит метеоролог. — Так сказать, конец пути.

Издает сухой грустный смешок.

На мониторе метеоролог, еще старше, тащит тележку с ручным отбойным молотком, лопатой, мастерком, металлическим ящиком и ведром жидкой смеси для ремонта асфальта. Устройство GPS ведет его к месту на дороге, где он и останавливается. Смотрит в обе стороны на предмет машин, но, похоже, только по привычке, потому что дорога пустая. Достает отбойный молоток и включает, не заботясь закрыть уши. К чему? После этого вечера уши ему больше не понадобятся. Пробив асфальт, он копает, пока не появляется подходящее отверстие. В него кладет металлический ящик, забрасывает землей, заливает дыру асфальтом, разглаживает мастерком, выпрямляется. Кажется, он нервничает.

Метеоролог следит за лицом своей анимированной версии на мониторе. Видит на нем напряжение. Слышит свои мысли закадровым голосом:

— Ладно. Все.

Его разум замедляется; он замечает легкий ветерок, чистое звездное небо. Из-за поворота появляется зеленая машина — «Мустанг»? «Камаро»? Он не разбирается в машинах, — быстрая, непредсказуемая, несется на него. Он не торопится убраться с дороги, ведь что происходит, то происходит, и ничего поделать нельзя. Машина сбивает анимированного метеоролога, отправляет в кювет, не останавливается. Там он лежит — в крови, весь изломанный. Метеоролог в пещере наблюдает, как метеоролог на экране умирает в кювете, словно собственный бестелесный дух, парящий над изувеченным телом, но не сейчас, а через десять лет. Не сейчас, но скоро — и несомненно. Он задается вопросом, снова в закадре, как это может быть, как это может быть предписано, почему невозможно не оказаться на той дороге, в ту ночь, в то время, даже зная, что, чтобы выжить, ему нельзя там быть. Теперь он знает. Потому что выбора нет, вот почему. Он не может объяснить человеку, который этого не пережил, но сам он не человек, который этого не пережил, и знает, что будет там в ту ночь, как и предписано. Это не свидание в Самарре. Не понадобятся никакие трюки. Он будет там, потому что будет там. И теперь, на десять лет раньше, он знает, как, когда и где умрет.

Спрашивает себя, будет ли больно.

Метеорологу приходит в голову, что где-то среди этих данных есть симуляция той его версии, которая смотрит видеопредсказание его смерти, как только что посмотрел он. Он набирает на клавиатуре — и на экране появляется анимация: он в этой пещере смотрит на анимированного себя, сбитого машиной, и закадр озвучивает, как ему приходит в голову, что должна быть анимация, как он обнаруживает момент смерти, но вместо того, чтобы попасть на бесконечную авеню рекурсии, метеоролог выключает компьютер. Все это вгоняет в глубокую депрессию, что тоже наверняка предсказывалось где-то в расчетах. Он чувствует безнадегу. Задумывается о самоубийстве, но, конечно, не может покончить с собой по той простой причине, что он не покончит с собой. Даже размышление о самоубийстве в этот момент предсказано где-то в компьютере. Ничего не поделать. Ибо нет других законов причинности, кроме одного: все происходит потому, что происходит. «И теперь так трудно сконцентрироваться, — думает его собственный закадр (не электронный, не предсказанный), — потому что это конец, и я его вижу, и дальше жизнь не идет, и на этом все завершается — и в то же время не завершается, потому что я на видео мертв, но само видео продолжается. Я его включу и увижу, как приезжает полиция, увижу скорую и пожарных, потом отвернусь от своего тела и взгляну на улицу, потому что здесь предсказан целый мир, не один я, — потому что если хватает времени и хватает вычислительной мощности, то можно предсказать весь мир, все будущее. И, видимо, это я сегодня и узнал: что я могу видеть мир за пределами своего отведенного срока. И все же должен дожидаться, когда умру. Это произойдет, когда произойдет, а чем мне в это время заняться?»

Он расхаживает туда-сюда. Но этого мало.

«Возможно, следующие десять лет я просто буду блуждать по этому виртуальному пейзажу — скиталец, транстемпоральный прохожий, отсутствующий наблюдатель, увижу мир, каким он будет. Теперь мне приходит в голову, что заодно можно поискать патенты и чертежи из будущего и благодаря этому грядущему научному прогрессу найти технологии, чтобы внедрить их в компьютер уже сейчас, с опережением времени, с опережением нынешних знаний. Так компьютер станет еще быстрее, и где-то месяцев через пять я смогу увидеть компьютерные разработки и компоненты, которые появятся через тридцать лет, и внедрить уже их. И так далее, и так далее, так что перед своей смертью через десять лет я уже смогу заглянуть вперед на сто лет, на тысячу. Кто знает?

Хотя бы скоротаю время. Отвлекусь от нынешних обстоятельств. Так или иначе, суть в том, что я выберу этот курс действий просто потому, что я его выберу, хоть и говорю себе, будто решил так, только чтобы заполнить оставшееся время».

Но, ради бога, почему, — задается метеоролог вопросом, поскольку не может перестать задаваться вопросом «почему» о мире, — почему через десять лет он будет закапывать ящик посреди проселка и посреди ночи?

Сцена сменяется на Бада и Чика в одной кровати.

— Бад?

— Да, Чик?

— Мне не спится. Можешь подвинуться?

— Некуда. Я и так на краю.

— Я весь издерганный и раздраженный.

— Считай овец.

— Овцы прячутся за…

Стоп! Разве я это уже не слышал? Повтор. Они не должны… Меня обманули. Включили заранее сделанную Барассини запись воспоминаний Б. о разговоре Мадда и Моллоя из фильма Инго, чтобы дать Б. время ускользнуть от меня.

Все пропало.

Б. больше нет. Б. Руби Розенберга больше нет. Балаама Розенбергера Розенберга больше нет. Нашего любимого Розенберга больше нет. Пусто, скорбно свистят на ветру открытые канализационные люки Нью-Йорка. Еще падает птичий помет, но ему уже не на кого падать.

В такие времена и встают вопросы о смысле. В такие времена только и остается, что заглянуть в себя, ибо теперь, увы, больше смотреть некуда. Что пошло не так? Недостаток бдительности с моей стороны? Что можно было сделать иначе? Это повод извлечь урок. Задуматься. Такая возможность всегда представляется после неудачи. Где ты, мой Б.? Мое детище. Мой сын. Нет тебя на улицах. Пуста твоя квартира. Нет больше центра в этом мире. Куда мне вложить свое корыстолюбие, всю свою фрустрацию? В какой сосуд влить все шутки? Я блуждаю по улицам. Твоим улицам. Улицам моего разума. Ищу в переулках. Проверяю больницы, морги. Как это вообще возможно? Как может быть, что я больше тебя не вижу? Можешь ли ты спрятаться от меня? Разве это в пределах возможного? Я зову тебя по имени. Мне тебя не хватает, мое дитя, мой сын, мой дылда. Я сижу в кофейнях, рассеянно глядя в окна. Иду по своим следам. По твоим. Ставлю под сомнение собственные намерения. Возможно, я был к тебе несправедлив. Копаюсь в памяти. По-моему, я был справедлив. По-моему, я был честен. По-моему, я был объективен. Но как знать наверняка? Каким бы я ни был честным на свой взгляд, я знаю, что невозможно по-настоящему заглянуть в другого человека — даже в тебя, сын мой. Я проверяю дешевые отели. Я обзваниваю авиалинии. Я захожу к твоей бывшей жене. Может, она приняла тебя, спрятала, как прятали юную Анну Франк? Маловероятно. Я знаю, что ты уже пытался сбежать. Я думал, это блеф. Дети всегда грозят убежать из дома. Но вот с чем мы остаемся. Или, по крайней мере, я. Возможно, я буду и дальше исследовать мир без тебя, но чьими глазами, через чей разум? О, Б., без тебя несмешно. Мой Розенберг задуман неудержимым, непотопляемым. Предполагалось, что он выдержит любую кару, что его отчаяние неколебимо и будет подталкивать вперед, от одного унижения к другому, пока мир не устанет от него и Розенберг не обратится в прах, из которого пришел. Были такие мысли. Очевидно, ошибочные. Розенберг пропал. Территория прочесана. Поскрежетали зубы. Ни следа. Так что сегодня в этом мире все тихо. Разумеется, эмоциональное состояние Б. вызывало волнения: что он страдал без нужды, что несправедливость его несчастья — слишком тяжкое для него бремя. Но если хочешь, чтобы часы работали, то нужно задействовать все шестеренки до единой. В отлаженной машине нет лишних деталей.

Так что вывод напрашивается сам: Б. нужно срочно заменить вторым, косметически идентичным Б. А мне нужно следить за этим вторым Б., не только к нашему вящему удовольствию, но и из-за стресса, способного со временем привести к деформации и поломке детали. Построить второго Б. несложно, и сделано это быстро и эффективно. Он идеально встает в механизм, неотличим от первого, хоть в него и были внесены некоторые модификации, улучшения — как в эффективности, так и в комичности.

Глава 57

Здесь, в Незримом, куда я недавно сбежал от своего мучителя с помощью трюка из фильма «Прогул Ферриса Бьюлера», я — еврейский великан из воображения Инго в духе «Путешествий Гулливера» Жоржа Мельеса: так сказать, Гулливер как Вечный Жид, в чужой стране, нигде не дома. Нигде, штат Оклахома? Кто знает? Здесь у меня длинная фальшивая борода. Это моя маскировка, способ скрыться от моего создателя, пометившего меня так же, как когда-то его создатель пометил Каина. А еще таким меня представлял Инго. Здесь без толку отрицать мою кажущуюся еврейскость. Я изгнанник, и в этом немом мире со мной никто не заговаривает. Возможно, я для них из-за роста в пятьдесят футов слишком высок, зачем вообще стараться, — но мне кажется, меня к тому же боятся. В конце концов, здесь я великан огромного размера. Хотя, конечно, на самом деле это немой мир, и здесь никто ни с кем не «разговаривает». Так что я блуждаю по улицам Незримого, пытаюсь остаться для Незримых незримым, служу легендой, мифом, страшным созданием, не подпускающим обитателей Зримого в сей край, хоть не так уж они сюда и стремятся — впрочем, в последнее время в моду вошло бродяжничество по местной округе. Отсюда я вижу в темноте и восток, и запад. Вижу за жилыми домами и фабриками Незримого края Зримого. Могу наблюдать за тамошней комедией, но только издалека. Шутки — мелкие и размытые атмосферным маревом — теряют силу. В третьем направлении, за линией демаркации — густой темной сосновой рощей, — я вижу Незримое Незримое. Местные в Незримом, ниже моего роста, его не видят, хоть среди них и ходят слухи о его существовании. А обитатели Зримого о нем никогда не догадаются. Там живет Инго — или кукольная версия Инго, которую он давным-давно создал и анимировал за кадром, — вместе с Люси Чалмерс, или кукольной версией Люси Чалмерс, которая много лет назад ушла с голливудской площадки, и больше ее никто не видел. Конечно, вижу я и возвышающуюся Олеару Деборд. Ее видно отовсюду, всем в Зримом, Незримом и Незримом Незримом.

Я взбираюсь на нее, ищу, где передохнуть, какое-нибудь прочное и величественное место, насест, откуда, быть может, замечу своего творца — или хотя бы творца этого края, где сейчас оказался. На высочайшем ее пике я нахожу отшельника в медитации, мудреца сего тусклого мира. Это древний афроамериканский джентльмен, несомненно, пытающийся постичь жизнь.

— Что такое жизнь? — спрашиваю я его.

Долгая пауза, пока он, похоже, пытается сформулировать ответ.

— Жизнь — это миска, полная вишни, сын мой, — говорит он наконец.

— И все? — говорю я. — После стольких мучений, после всего бесконечного унижения ты мне говоришь, что жизнь — это миска, полная вишни?

И снова долгое время он молчит, затем произносит:

— В смысле жизнь — не миска, полная вишни?

Я безутешен. Это прикол, очередной прикол за мой счет, даже здесь, даже когда я сбежал из мира Зримого, где словно бы существовал, только чтобы быть жертвой приколов. Возможно, мне некуда бежать. Я гляжу вдаль. Отсюда видно вечеринку в Незримом Незримом. Может, Инго со мной поговорит. Может, даст какие-нибудь ответы. Может, допустит в свой ближний круг, этот закрытый район внутри Незримого.

Я начинаю спуск. Здесь Олеара так же прекрасна, как и в мире Зримого. Наверное, горам все равно, зримы они или нет. Они просто есть. У гор можно чему-то поучиться. Всем нам.

По пути к Незримому Незримому меня постоянно нервирует это одеяло тишины. Немая эра поистине ужасна, если в ней оказаться самому. Существовать внутри — совсем не то же самое, что смотреть на экране. Когда не слышишь, как дышишь, не слышишь, как думаешь. Ведь в этом мире закадра нет. Мышление другое. Происходит в тексте и картинках. Это разговор с собой, представленный на странице. Это кошмар. И еще кое-что происходит безмолвно: движутся рты. Люди явно разговаривают друг с другом, не читая по губам. Как это? Что это за неслуховой слух в немом мире? Невидимые волны? Или что? Я не знаю, зато знаю, когда говорят у меня за спиной, и знаю, о чем говорят. То, что я не могу объяснить, откуда знаю, почему-то только усиливает зловещее ощущение, будто чужие идеи передаются мне в голову каким-то таинственным методом, при помощи лавкрафтовского ритуализированного движения губами. Не могу помешать этому или сопротивляться. Из-за глубокой тишины кажется, будто я обретаюсь в бездне, будто мир вокруг нереален, будто истина бежит меня. Я словно лишился органов чувств.

Не очень помогает и мой размер. Теперь мне, еврею-великану без друзей, почти невозможно спрятаться от тех, кто меня боится, презирает, хочет уничтожить. Бессмысленно убеждать, что ты не еврей, когда в тебе пятьдесят футов роста. Теперь для остальных это дело десятое, а то и двадцатое.

И все же я иду на восток, к Незримому Незримому, ибо надежда умирает последней. В пути я размышляю, что сказать Инго, который, кажется, в этом мире — мой создатель, а значит, здесь я, видимо, кукла. Я уничтожил его фильм, его труд жизни, и все еще не смог это искупить или воссоздать фильм, даже в памяти. Так что нужно продолжать искать воспоминания о нем и здесь. Нужно знать фильм целиком, прежде чем отдаться на милость Инго. Увы, в этом месте нет Барассини, чтобы мне помочь. Найдется ли в Незримом гипнотизер? Возможно, афроамериканский? Удивительный Незримио? Я листаю телефонный справочник, но не нахожу ничего между «гадючными продавцами» и «гиподермическими иглами». Мысль: возможно, если извлечь у гадюки яд и ввести его себе гиподермической иглой, которые здесь точно в наличии, может, это вызовет какое-то измененное состояние сознания — как гипнотический или снотворный наркотик, — и в таком состоянии я получу свободный доступ к недостающим частям фильма Инго. После дальнейших размышлений я вычеркиваю эту идею как непрактичную. Не уверен, что найдется игла нужного калибра для моей великанской кожи.

Здесь есть всё и ничего. Еда, которую нельзя распробовать, звук, который нельзя услышать, ветер, который нельзя почувствовать. Нет цвета. Видимо, нет гипнотизеров. Если здесь уколоться, пойдет ли кровь? Да, но не мокрая, и боли я не почувствую. Кровь черная. Я пытаюсь понять, что же иллюзорно: мир боли, который я покинул, или этот. Но в конце концов вопрос не имеет значения, ибо скрываюсь я здесь, ем безвкусные деревья, как иные едят брокколи, прищуриваюсь на далекие развлечения Зримого мира, только чтобы скоротать кадры, смеюсь над тамошним фиглярством беззвучно, безрадостно. Отсюда я вижу, что мир на самом деле расстилается, как картина, персонажи растягиваются сквозь время — черви, волны, — уходят в марево памяти и в панику предсказания. В безоблачный день на далеком горизонте едва-едва различимы первые дни брейнио.

По дороге я встречаю женщину — не своего роста, но, пожалуй, для этих мест выше среднего — и влюбляюсь. Ростом она мне всего лишь по ту пугающую и меняющуюся родинку на моей левой ляжке.

Она уходит от меня еще до исхода местного эквивалента дня, но перед уходом советует сходить насчет родинки к дерматологу.

Женщина, которую я здесь люблю, оставила меня ради одного из своих. Я для нее слишком велик, осознаю я, и она мне сама это говорит. Ничего бы не вышло. Вдобавок, говорит она, между нами слишком большая расовая пропасть. Я все еще ее вижу, с такой-то высоты. Могу даже приблизиться, как камера на кране, и следить за новыми отношениями: как она занимается сексом, беззвучно смеется, совсем не думает обо мне. Но это я делаю нечасто. А то покажусь извращенцем.

Вместо этого я продолжаю путь к роще, за которой живет Инго. Впереди на дороге афроамериканец рисует линию мелом. На линию пустыми глазами таращится курица. Я, конечно, понимаю, что задумал этот господин. Он вводит курицу в транс. Мой отец занимался тем же. Как и режиссер Вернер Херцог с сотнями кур во всех своих фильмах и со слишком-человеческим актерским составом своего обруганного, блестящего и ужасного «Стеклянного сердца». Я безмолвно окликаю человека, изобразив губами: «Эй, ты». Он поднимает взгляд.

— Да? — шевелит губами он.

— Можешь загипнотизировать меня так же, как эту курицу?

— Наверное. Мне понадобится мел побольше.

Удачно, что я сейчас в тех же слаксах, в каких меня увольняли из школы смотрителей зоопарков Хоуи Шермана. Я наклоняюсь и передаю ему кусок белого мела, который шире всего его тела.

— Вот это мел, — безмолвно дивится он.

— Я бы хотел, чтобы ты меня загипнотизировал и я вспомнил давно забытый фильм.

— Так-то я больше по смотрению-в-линию, — шевелит он губами. — И по похудению.

— Пожалуйста. Это важно.

— Попробуем, — пожимает он плечами.

И тащит этот огромный мел по земле, и я смотрю. Действует, поскольку я все глубже и глубже проваливаюсь в какой-то великолепный транс.

— А теперь, — шевелит он губами, — вспомни тот фильм, который хочешь вспомнить.

И я вспоминаю, хотя бы что-то.

Метеоролог меряет шагами пещеру. Он не находит радости. Не находит покоя. В будущем его ничто не ждет, и все же он должен его дождаться. Я «слышу» за кадром его голос (рот?):

— Я не нахожу утешения в своих исследованиях будущего. Это не более чем изматывающий путь к моей смерти и смерти всех остальных. Изобретенная мной машина без преувеличения принесла мне смерть. И все же я на нее подсел. Включаю по утрам и целый день таращусь в экран, ищу то да се, смотрю, что будет. Возможно, времяпрепровождение будет радостнее, если смотреть в другую сторону, в прошлое, которого уже нет, которое уже не может причинить вреда. Возможно, побалую себя безобидной ностальгией; успокою душу так же, как успокаивают ее беби-бумеры за просмотром «Счастливых дней». И я сейчас не о пьесе Беккетта, которая никому душу не успокоит, — с ее-то погребением, зудом от муравьев и Потси[149].

Так что метеоролог щелкает рычажком, и изображения на экране идут в обратном направлении, пока компьютер кадр за кадром предсказывает прошлое.

Уличная сцена в Нью-Йорке. Идут задом наперед пешеходы, на дорогах едут задом наперед машины. Метеоролог хочет найти какую-то сцену из собственного детства, одно-два счастливых воспоминания, какое-нибудь утешение, как вдруг замечает нечто странное. В этой среде есть некие «сущности», которые двигаются вперед. Кажется, будто расплывчатые, аморфные пузыри, похожие на мушки в глазах, находят внешние слуховые проходы, или ушные отверстия, этих обратных пешеходов и проникают в них — кажется, возникая после этого (или, вернее, до!) в еще большем количестве, по всей видимости, умножившись в головах людей. Эти образы устрашающие, лавкрафтовские, если можно так сказать, и метеоролог с немалым трепетом делает наезд, чтобы рассмотреть их поближе. Многократно увеличенные, по форме эти пузыри отдаленно напоминают пули. Я предполагаю, это эволюционное (инволюционное?) приспособление, чтобы было проще проникать в проходы. Они прозрачные, эти кошмарные капли, и кажется, что в их с виду примитивной, прозрачной пищеварительной системе движется что-то вроде «еды».

— На сегодня время сеанса закончилось, — шевелит губами крохотный гипнотизер.

Я прихожу в себя.

— Получилось записать? — спрашиваю я.

Он включает свой катушечный магнитофон, и мы оба «слушаем» тишину, которая слово в слово повторяет мой рассказ. Я киваю.

Он кладет курицу в свой чемодан и собирается уходить.

— Завтра в то же время? — шевелю я губами ему вслед.

— Конечно, — шевелит он, не оборачиваясь.

Теперь я снова один, в лесу, с огромным куском мела (для меня не огромным) и чувством ностальгии. Здесь все по-другому, чужеродно, тихо. Я с трудом узнаю себя. С трудом узнаю свою жизнь. Это, конечно, я. В этом сомнений нет. Но кто я? Словно не хватает постоянного потока шуток за мой счет, как я их теперь понимаю. Скверных, обидных шуток. Пропали. И осталась серость. Пусть шутки были нелепыми и унизительными, они хотя бы были. Оставшаяся без них дыра ничем не заполняется. Я болезненно ощущаю пространство, которое занимали эти мысли, и время, которое из-за них потратил. Это время можно было провести с пользой — продолжать учиться физике, или французскому, или истории, или гобою. Но его не провели с пользой, и больше оно недоступно. Отсюда мне видно и собственного временного червя, и он приближается к конечной точке.

Теперь утро. Ничего не случилось, ничего не думалось в этом тусклом мире. Из леса выходит афроамериканский гипнотизер с курицей и магнитофоном.

— Готов? — шевелит он губами.

Я киваю. Чем быстрее я вспомню фильм целиком, тем быстрее смогу пойти к Инго и просить о помощи, о прощении.

Он достает курицу, берет мой мел и проводит черту. Мы с курицей таращимся на нее вдвоем, вдвоем завораживаемся.

— Рассказывай, — шевелит гипнотизер губами.

Курица ничего не отвечает, но начинаю я.

Метеоролог, не в силах выдержать своего чудовищного открытия — плодящихся ушных капель из обратного времени, — спешно возвращается к изучению будущего, неуклонному шествию к гибели — своей и мира. Теперь он смотрит, как весь мир горит. Бродит по виртуальной версии последствий. Компьютерная симуляция стала еще прогрессивней. Теперь он может войти в голограмму, такую продуманную, что от виртуального дыма першит в горле и режет глаза. Он гадает, что вызвало такую катастрофу, но терпения перебрать все данные не хватает. «Да и неважно, — думает он в закадре. — Я ничего не смогу изменить». Сама идея причинности стала казаться глупой, невразумительной. Он просто тянет время, ждет смерти от зеленой машины. Просто развлекается. Обугленный ландшафт, где он теперь оказывается, недружелюбен, но еще существуют мелкие группки выживших. Он подслушивает разговор компании людей в лохмотьях вокруг костра.

— Я слышала, у них лазеры в глазах, — рассказывает сморщенная женщина в обожженном дождевике.

— Это кто-нибудь может подтвердить? — спрашивает другой.

— Ага, — говорит подросток. — Я видел, как один поджег свинью. Глазами. Просто чтобы посмотреть, как она умирает.

— Блин, — говорит вторая женщина. — Как сражаться против лазеров из глаз?

— Я еще слышала, они огнестойкие и водостойкие на глубине до ста метров, — говорит женщина в клеенке.

К костру женщина лет тридцати со спутанными волосами, в заляпанном комбинезоне, тянет хнычущую малютку. У девочки — палка, которой она колошматит по всему, мимо чего проходит: камням, старым автомобильным шинам, разбитым телевизорам. Метеоролог уставился на девочку. Становится различим его незамолкающий бормочущий закадр:

— Это дитя! Что в ней особенного? Лучик света в черной бездне моего бытия. Будущего бытия. Всего бытия. Возможно, у взрослых просто есть биологически запрограммированная реакция на всех детей? Не знаю. В свое время я повидал много детей. Буквально десятки, но этот маленький человечек как будто воплощает что-то выдающееся — нечто je ne sais quoi[150].

Предположительная мать усаживает девочку рядом с собой у огня и вступает в общий разговор, но метеоролог сосредоточил все внимание на девочке, которая ерзает, напевает про себя, тыкает во все палкой, а потом копает ей ямку в обугленной земле.

— Перестань, — говорит мать.

И на какое-то время она перестает. Скоро опять ерзает, потом хлопает в ладоши. Мать снова велит ей перестать; это отвлекает. Взрослые обсуждают что-то важное. Девочка перестает, и кружок продолжает разговор, но через некоторое время она опять начинает копать. Метеорологу в голову приходит идея. Он выходит из голографической проекции обратно к пульту, что-то вводит, получает распечатку.

Затемнение с кругом.

Метеоролог в своей пещере снова включает голографическую проекцию и входит в нее. Попадает в ту же сцену. Вокруг костра выжившие. Малышка хлопает в ладоши. Мать просит перестать. Она перестает и через некоторое время начинает копать палкой. В этот раз палка натыкается на что-то твердое, металлическое. Девочка колотит, как по барабану. Мать говорит ей притихнуть. Та притихает и молча обкапывает вокруг металла, пока не достает из ямы металлический ящик. Теперь все вокруг костра смотрят. Девочка возится с защелкой.

— Осторожно! — говорит мать, забирает ящик, аккуратно встряхивает, слышит, как внутри что-то звенит, кладет на землю, опасливо отпирает и поднимает крышку. Все вокруг костра, за исключением малышки, сидят как на иголках.

Внутри ящика кукла, обернутая в целлофан. Мать разворачивает. Это красивая куколка в ярко-красном платье, единственное пятнышко цвета на этом серо-буром пейзаже. Вылитая сцена с маленькой девочкой из «Списка Шиндлера» — слащавый панегирик человеческой непокоримости в нудятине про Холокост от Стива Спилмана. Все в безмолвном изумлении смотрят на куклу.

— Моя, — говорит девочка.

— Кто нашел, того и есть, — соглашается мать и отдает куколку дочке, та прижимает ее к груди и улыбается.

Метеоролог тоже улыбается, как и знал, что улыбнется, как и был обязан. Но это чувство все равно кажется ему настоящим.

И отныне у него есть цель — или так ему кажется. Он просматривает все виртуальные версии того, что для нее закопает, а потом покупает это, находит нужные места и закапывает — потому что должен, потому что иначе нельзя, потому что сам так хочет.

Незримое не зримо из Зримого, но известно. Через него проходят. Незримое — это место, которое защищает Незримое Незримое от Зримого. Это прогнивший забор, прячущий великолепное поместье. Здесь не на что смотреть, народ. Нечего разорять. Но Незримое Незримое, верю я, прекрасно, таким оно создано Инго, потому что он может создать его так, как захочет. И он сам здесь — или, по крайней мере, здесь кукла Инго, уже идеально пропорциональная кукла Инго, принятая в обществе, разговорчивая, без заикания. Инго всех цветов и без цветов. Инго, который живет здесь с Люси Чалмерс в идеально созданной любви. В месте, где нет страха. В тишине.

И вдруг я здесь. Как я оказался в этом Незримом Незримом? Последнее, что я помню, — меня загипнотизировали вместе с курицей. Перед тем как сюда попасть, мне нужно полностью вспомнить фильм. Подношение еще не готово. Меня здесь быть не должно. Возможно, меня привели защитить Незримое Незримое от Незримого, от Зримого, от Зримого Зримого. Бывает вообще Зримое Зримое? Что бы это могло быть? Может быть, я стану страшным великаном, который бродит по зеленому саду? Я не готов к встрече с Инго. Фильм не вспомнился целиком. Мне пока что сюда нельзя. Может быть, я стану монстром Мельеса с Северного полюса по версии Инго: блефаростенически моргающей, бородатой куклой-великаном, закидывающей нежеланных гостей из Незримого себе в пасть, пока они комически крестятся в ужасе? Может быть, я здесь стану поводом для очередных шуток? Что ж, этого я не допущу. Не допущу. Когда я разворачиваюсь, чтобы уйти, найти выход из Незримого Незримого обратно в Незримое, в отдалении снова замечаю Олеару Деборд. Она моя Северная звезда, и по ней я правлю путь.

— Ебаный ебанат. Ты ебаный ублюдок. Пархатая жидовская скотина. А ну делай, что я тебе говорю! — раздается голос, безмолвно, — потому что тут все безмолвно, как я уже безмолвно сказал, — но я все равно его слышу. И останавливаюсь, потому что она мне знакома, эта фраза. Я ее уже слышал. Но где? Я тихо стою в тишине и не могу вспомнить. Очередное, что я не могу вспомнить.

И тогда ухожу.

— ИДИ НА ХУЙ, ЖИД! — кричит безмолвный голос.

Я останавливаюсь, смотрю и слушаю, как когда-то это делал американский аниматор Лен Дженсон в одноименном шедевре пиксиляции. Опять безмолвный голос: «Иди на хуй, жид». Полагаю, это адресовано мне, поскольку ни одного другого «жида» не присутствует. Даже здесь, в этом подлинном Эдемском саду, даже сейчас, в этот момент жизни, после всех тягот, я подвергаюсь оскорблениям. Что ж, я не собираюсь стоять и терпеть. Я продолжаю путь к свободе — или, по крайней мере, в любое не-здесь. Интересно, хоть что-то из этого настоящее? Или после какого-нибудь клишированного крупного плана, пока камера медленно отъезжает, окажется, что я в комнате с мягкими стенами, а пока камера отъезжает еще дальше, уже через скважину в мягкой двери, оказывается, что Инго — это санитар в белом халате из психиатрической больницы? Та самая затасканная концовка? Ненавижу эту концовку, порожденную ленью сценариста, недостатком веры в честный сюрреализм задумки. Такой концепт — плоть от плоти фильма Чарли Кауфмана, если у вас желудок достаточно крепкий, чтобы просидеть до конца. Видите ли, оказывается, это все происходит в разуме сумасшедшего. Это все сон. Et chetera. Четырехтысячная итерация «Уолтера Митти», поеденная молью уже тогда, когда ее написал Джимми Тёрбер. Нет. Не бывать этому. Я не безумен. Психически больные видят мир не так. Психически больные — самое непонятое и осмеянное меньшинство, и я не позволю пользоваться собой для укрепления этого неуважительного бреда. Я буду отстаивать свою точку зрения до самой смерти, даже если безнадежно потеряюсь в этом месте. Я скучаю по Цай. Я скучаю по уверенности в правильности нашей поразительной динамики отношений. Когда-то мне казалось, будто я к ней остыл, но теперь вижу, какой это было наглостью с моей стороны. Я мечтаю спать в ее ящике с носками, угнездившись в великолепных чулках. Я совсем не остыл.

А вот и мягкая дверь. Как и предполагалось. И я с одной ее стороны — причем не той. Эта скважина для тех, кто снаружи. Я все равно пытаюсь в нее заглянуть, и мир по ту сторону — где-то в тысяче миль от меня. И все же там есть фигурка, крошечная фигурка. Не могу ее разобрать.

— А, это ты, — говорит она.

Я дергаю за дверь, ожидая, что она заперта, но нет. Открываю и обнаруживаю там куклу афроамериканки. Вы ее не знаете. Она не знаменита, но тем не менее прекрасна.

— Я хочу вернуться в Зримое, — шевелю я ей губами.

— Ты не можешь вернуться, — говорит она мне. — Ты можешь идти только вперед.

— Мудро, — отвечаю я. — Надеюсь, ты не образчик оскорбительного приема «волшебный негр», потому что я не позволю пользоваться собой для укрепления этого редукционистского и снисходительного кинематографического штампа.

— Я никакая не волшебная, друг. Я здесь просто санитарка. Конечно, после всего, что я повидала, у меня может быть какая-то выстраданная мудрость, которой больше никто не знает, но я здесь просто помогаю.

— Ты же понимаешь, что это и есть определение «волшебного негра», да?

— Я понимаю, что тебе надо отсюда выбираться. Здесь тебе не место. Тебя здесь уничтожат. У тебя нет сил, чтобы выжить в Незримом, не то что у меня и моего народа благодаря нашим выстраданной мудрости и вере во Всемогущего.

— Ну, ладно, спасибо, тогда я пошел. Но как?

— Займись любовью с Олеарой Деборд. В этом миниатюрном мире ты как раз подходящего размера. Любовь, истинная любовь — вот единственное, что имеет значение. Если сможешь возлюбить ее, ублажить, она вернет тебя назад. Любовь — ключ ко всему.

Я всегда любил Олеару, как и все мужчины, многие женщины и многие трансы всех видов и размеров, так что заняться с ней любовью — это все равно что исполнить мечту.

— Ладно, попробую. Как отблагодарить тебя за все, чему ты меня научила?

— Просто иди. Твоя свобода и есть моя благодарность.

Я ее обнимаю и убегаю. Никогда не забуду эту чудесную санитарку психиатрической больницы!

Оказавшись у массивного основания, я подхожу к Олеаре Деборд, как подходят к потенциальной возлюбленной: с нежностью и большим уважением, все время репетируя вопросы о согласии, что обязаны предварять сеанс занятий любовью. Ибо, как и всё во вселенной, что есть не ничто, Олеара Деборд разумна, и, может, нам в животном и кукольном царстве не дано понять ее слишком медленный жизненный цикл, но это еще не делает ее хуже нас. «Эфемерность не есть показатель превосходства», — гласит слоган на утомительно длинных маршах гор. Конечно, так и есть. Иначе бы людям пришлось признать, что дрозофилы лучше их. А они — наши равные. Олеара, рожденная полтора миллиарда лет назад после столкновения тектонических плит, извержения магмы, великолепных фрикций, стоит гордо и возвышенно, наблюдая за этой страной, точно недремлющий страж. Я снова подхожу к ней — на сей раз не как исследователь, не как ищущий ответов, но как тот, кто ухаживает. Ухажер. В любви не ищут ответов; в ней ищут единства. Единственный ответ в единстве — «да», ибо в единстве нельзя сомневаться. Это извечно и навсегда акт веры, полное принятие другого. Когда открываешься ему (ей, тону), когда можешь отринуть эго, когда сливаются «я». Вопросы по определению рациональны, дистанцируют, оскорбляют — они противоположность любви. И вот я обращаюсь к Олеаре со списком вопросов о согласии на романтическое сближение.

— Привет, — говорю я.

— Здравствуй.

— Ты очаровательна. Можно тебя поцеловать?

— Можно, — говорит она.

Я целую ее — и ощущения хлещут, как из рога изобилия.

— Можно ласкать тебя? — спрашиваю я.

— Можно.

Я ласкаю ее, и, хоть она сделана из гранита, я чувствую, как она трепещет.

— Можно войти в тебя? — спрашиваю я.

— Можно.

И я вхожу, мой вставший член находит близлежащую пещеру. Надеюсь, правильную. Вхожу идеально и чувствую себя так, будто мы созданы быть вместе. Правда, пещера каменная и чрезвычайно сухая, царапает пенис, но момент единения начат — и природа подстегивает меня, невзирая ни на что. С последствиями разберусь потом; у меня с собой в сумке есть бинты для пениса. Я вставляю, я ласкаю, я издаю стоны. Я вхожу в состояние единства с этой прекрасной горой. Мы больше не Б. и Олеара. Мы Болеара — как ни странно, сослагательная форма bolear от первого лица, что с испанского переводится, конечно же, «сиять». И я сияю — мой свет в ее тьму. Вечное мужское и женское, инь и ян, необходимые для цельности, хотя инь и инь или ян и ян тоже могут создавать идеальные союзы. И с этой самой мыслью я могуче эякулирую в пещеру Олеары, моя сперма отправляется в спелеологическую экспедицию. Это сама стихия, и при этом я чувствую, что меня толкает в наступающий свет, что мне отчаянно хочется продолжать путь, вернуться в мир Зримого. Дезорганизация этого другого мира без Бога — невыносима (надо обязательно рассказать Докинзу!). Это мир без сюжета. Хотя я давно уже атеист, надо признаться, в детстве я любил анимированный мультсериал от «Ханны-Барберы» «Виллибальд и Вунибальд» — оду святости двух самоотверженных братьев-святых с одинаковым прекраснодушным настроем, которые борются с преступностью (грехом). Их стычки с сестрой Святой Вальпургой — это классика душевной комедии о неблагополучной семье: «Мам! Вальпурга опять заняла ванную!» Как же это утешало нас, последних из беби-бумеров. Но разлад этого мира, непостижимые мотивы и результаты, спутанные нити, тупики, триллион бессмысленных деталей каждый миг — это кошмар наяву. Нужно пробиться через свет, чтобы вернуться к анализируемому, к миру причинно-следственной связи, к миру для людей, с уличными знаками и общественными нравами, где добро побеждает, а зло проигрывает — в теории, хотя бы иногда, хотя бы в кино. Путь вниз с горы прост. Похоже, надо только возжелать, а потом рухнуть. Но путь в гору требует невероятных запасов выносливости и стойкости. И даже тогда успех не гарантирован. Гравитация — твой друг только в обратном направлении. Но я вижу отсюда мир Зримого, и, хотя больше не могу уловить задумку, сюжетную линию, мотивацию персонажей, я вижу образы — теперь расколотые, перепутанные и меняющиеся, будто чей-то сон: сон того, чьей жизни я не знаю, чьи мотивы не могу постичь. И в этих фрагментах я вижу себя! Обнаруживаю, что меня заменили. В этом я уверен. Понимаю, что его история — комедия, потому что даже здесь слышу надрыв музыкального аккомпанемента. Ксилофон. Труба со звукоснимающей сурдиной. Неизбежная туба. Я узнаю в них инструменты комического оркестра, но шуток уже не понимаю. Расстояние и фрагментация искажают сюжет. Но меня заменили — это я знаю точно. Мой спуск не имел последствий для мира. Шоу продолжается. Тромбон отыгрывает шутку. Надо вернуться и отвоевать свое место. Так нечестно. В конце концов аналогия с горой заканчивается. Я поднимаюсь, но уже не вертикально. Скорее это туннель с ярким светом в конце, светом надвигающегося локомотива. Это джунгли, полные непослушных лиан и кричащих обезьян. Это комната без дверей, где хочется одновременно выйти и войти. Это вечеринка, на которую не приглашали. Это вечно пропускающая игла на пластинке. Это как пытаться понять мою жизнь. Это ветер, а я листок, тщетно бьющийся о стены своей тюрьмы-аэротрубы. Это женщина, которая меня не полюбит, как бы я ни изменился. Это безнадежность плохого диагноза. Это огонь. Это потоп. Это никак не приближается. Это мое разбитое сердце, мой стыд, то, чего я стóю. Это сперва одно направление, потом другое. Это мое лицо в зеркале с неудачным освещением. Это есть то, что это не есть. Но я к этому иду и, хоть оно ускользает, не останавливаюсь. Иду, плыву, лезу, ползу годами, десятилетиями, эпохами, вечно. И никак не становлюсь ближе. И вдруг стал ближе. Чувствую, как оно увеличивается, все больше занимает мое поле зрения. Изменение незаметное. Как разница Проксимы Центавра в сравнении с Альфой Центавра А. Но это уже прогресс, а в прогрессе есть намек на сюжет. На причинность. На надежду. И я продолжаю. Еще эпохи. Через затягивающую грязь по пояс, через ничто, через казни египетские, через игольное ушко, через пасть безумия, через чужеродные пейзажи, через канализационные туннели… И вот оно надо мной: открытый люк. Я лезу по лестнице, внезапно чувствуя нерешимость. Этого ли я хочу? Выдержит ли этот мир двоих меня? Или стоит войти — и я просто дезинтегрируюсь? Проще вернуться в Незримое. Если оглянуться, его отсюда еще видно. Всего один простой шаг в пропасть. Мгновенный.

Но я смотрю на небо и лезу.

Глава 58

Зримый мир изменился. Мой двойник знаменит. Я вижу свое лицо на бортах автобусов. На билбордах. На плакатах в витринах книжных магазинов. Оказывается, я уже написал книгу о фильме Инго. Она издана. Стала международной сенсацией. Книга называется «Восстановление» — игра слов, полагаю, с отсылкой к реконструкции утраченного фильма по памяти и к тому, что этот процесс каким-то образом спас меня самого. Я бы точно не стал ее так называть. Ужасное название. На обложке моя фотография. Та же, что и на билбордах и автобусах. На ней я в ермолке. Ужасная обложка. Почему я в ермолке? Я не еврей. Ощупываю темечко. Никакой ермолки. Ну? Поэтому меня теперь никто не узнаёт? В конце концов, похоже, я тут знаменитость. Возможно, стоит приобрести ермолку в «Уолгринс». Тут я замечаю свое отражение в витрине книжного. Грязный, борода свалявшаяся, очки потресканы — вылитый канонический образ из классического фильма Эйзенштейна «Патинко». У меня нет самодовольного лика моего богоизбранного доппельгангера. Нужно найти, где помыться. Нужно найти чистую одежду. Нужно приобрести или взять напрокат ермолку. Но сперва — нужно увидеть книгу.

Я вхожу в книжный и ловлю на себе враждебные взгляды — очередной бездомный, что хочет укрыться от стихий. Бездомные незримы, пока не вторгаются в недружелюбное окружение. И тогда — ого-го как зримы. Я смотрю на полку с бестселлерами. «Восстановления» там нет. Есть место для книги, но полка пуста. Я подхожу к кассирше. Она поднимает взгляд, быстро прячет свое отвращение.

— Да?

— Мне нужно «Восстановление».

— Не сомневаюсь, — говорит она, не успев себя одернуть.

— Книга.

— Распродана.

— Правда?

— Нет, вру.

— Правда?

— Конечно, не вру. Зачем мне врать? Да что с вами не так? Она распродана во всем городе. Это все знают.

— А.

— Я могу помочь вам чем-то еще, сэр?

Ее «сэр» режет как нож.

Я качаю головой и ухожу. Мне не получить книгу. Это совпадение или часть какого-то запутанного сюжета? Неважно. Я добрался сюда. Я продолжу идти. Следующий шаг — привести себя в порядок. Хоть прошло столько времени, у меня в кармане все еще лежит большая связка ключей от квартиры. Если Доминика нет дома, может, получится проскочить, помыться и переодеться. Потом, может, связаться с Барассини и продолжить работу над истинной версией фильма.

Ключи все еще подходят. Доминика нет, но все мои вещи пропали. Доминик выкинул мои пожитки? От этого зловонного бегемота всего можно ожидать. Даже спального кресла нет — сменилось на огромный гамак между двумя недавно установленными двутавровыми балками. Я с трудом узнаю свой дом. Хотя бы душ еще на месте, но ручки холодной и горячей воды передвинули на десять сантиметров выше моей головы — полагаю, чтобы этому смрадному мамонту было сподручнее. В конце концов, маловероятно, что при своем-то весе он способен даже чуть-чуть нагнуться, чтобы включить воду. Вдруг поэтому от него и разило? Может, теперь он благоухающий лимоном левиафан. Узнавать я не намерен. Поднимаю руку и включаю душ. Приятно, но времени нежиться нет. Как можно быстрее мою бороду со средством под названием «Шампунь для большого человека» и тороплюсь прочь. Одежду Доминику делали на заказ в компании фумигационных палаток. Я даже не могу затянуть ее ремнями, потому что ремни длиннее всего моего роста. Все же нахожу его наручные часы, которые садятся мне на талию. Выглядит не лучшим образом, зато одежда чистая, а другого варианта нет. Я набиваю пару его ботинок скомканными носками из комодов, это помогает.

Поднявшись в ванной по приставной лестнице, я могу посмотреться в зеркало. Из-за полосатого фумигационного наряда и гигантских ботинок я похож на клоуна. Возможно, мне это в чем-то на руку. Америка любит клоунов. Ну, не совсем, но все же больше, чем мужчину еврейской внешности, который расхаживает в клоунском костюме. Если наложить белый грим, возможно, любой мужчина, женщина или небинарная персона с легкостью сможет выйти на улицы, и в то же время это мне позволит добраться до своего двойника, не привлекая внимания к нашему физическому сходству и не пугая этим людей. Я нахожу гигантский тюбик белого грима, с помощью которого Доминик перевоплощается в Толстяка Арбакля, и, не скупясь, размазываю по лицу, а потом черным тушевым карандашом рисую себе невинные брови Харри Лэнгдона. Теперь я выгляжу безобидно.

Дети на улице показывают на меня пальцами и восторженно хохочут. Приятно привнести немного радости в этот жестокий, дурацкий, уродливый мир. Я им машу и улыбаюсь. Жаль, нет воздушных шариков. Дети, как мне говорили, обожают воздушные шарики. И я вполне могу это понять. Они красочные и прыгучие. Шарики, не дети. Когда я был маленьким, гордости от обладания воздушным шариком, привязанным к запястью, не было равных. Как-нибудь потом поищу пачку шариков и баллон с гелием. И то и другое придется украсть, поскольку у меня за душой ни цента. Радость на лице ребенка стоит риска — и не только на его (или ее, или тона) лице, но и во всем его теле, ее теле или каком угодно другом, если это небинарный ребенок. Потерявшись в мыслях, я чуть не прохожу мимо толпы, собравшейся перед Храмом актеров, но оглядываюсь как раз вовремя, чтобы заметить, как толпа взрывается аплодисментами, когда открываются двери и выходит мой доппельгангер. Я ныряю за мусорный бак. Мелькают вспышки. Он останавливается, машет и обращается к толпе:

— Как соблюдающий еврей, я не считаю кошерным обращаться к фанатам перед молельным домом, откуда только что вышел после совершения утренних молитв, или шахарита, на которые я хожу ежедневно. Прежде всего я еврей. Но если Хашем в его бесконечной мудрости усмотрел нужным благословить меня произведением, приносящим радость многим, тогда, возможно, в этом произведении есть что-то священное, а следовательно, принимать вашу хвалу пред дверями Дома Б-га не грешно. Внутри, конечно, ни за что, но снаружи — почему нет? Я испытываю благодарность и смиренность за эту возможность стать гласом Инго Катберта, который, благослови Б-г его душу, умер ровно год назад.

Год? Но я провел в аду целые эпохи.

— Так или иначе, вновь благодарю вас за вашу доброту. Сейчас я отправляюсь на конференцию ООН о кризисах в международном кинематографе, но, как многие из вас уже знают, я дам сегодня вечером бесплатную лекцию о фильме Катберта в центре «92-я улица Y». После чего мы выделим время, чтобы любой — действительно любой — мог задать мне вопрос о фильме. Возможно, эта лекция станет более благоприятной оказией для диалога. И вновь благодарю вас за интерес к творчеству Инго Катберта в частности и к кинематографу в целом. Доброго дня и удачи.

Я следую на неподозрительном расстоянии, пока мой доппельгангер отправляется пешком на восток до ООН — похоже, вместе с молодой секретаршей. Везет, что в Нью-Йоркской школе клоунов и акробатов как раз кончились уроки и на восток по 47-й идет небольшая компания клоунов-студентов в полном тренировочном обмундировании. Можно присоединиться к ним и избежать всяких подозрений. Я слежу, как в ритме широких шагов покачивается его ермолка. Это что еще за походка? Я не шагаю широко. Если он изображает меня, то разве не должен и ходить так же, как я? Но, размышляю я, и ермолка на меня не похожа. Он не изображает меня. В моей замене произвели тонкие и, возможно, не такие уж тонкие изменения.

Клоуны-студенты болтают о каком-то семинаре по ведрам с конфетти от мистера Эксцентрика в корпусе С. Трудно сосредоточиться. Я бы сказал, большой науки в том, чтобы взять чертово ведро и плеснуть на публику, нет. Но только не в руках мистера Эксцентрика. Как это раздражает. Мой доппельгангер останавливается у «Книшионера Гордона» — еврейской забегаловки с супергеройской тематикой, известной тем, что принимает бар-мицвы и бэт-мицвы богатых детишек (а в последнее время и тон-мицвы). Клоуны-студенты идут дальше, а я остаюсь перед рестораном на обозрении. Приседаю за очередным мусорным баком, откуда открывается приличный вид через широкую витрину едальни. Он заказывает у стойки. Рука ассистентки лежит у него на копчике. Это не ассистентка. Я приглядываюсь. Она красива, как могут быть красивы еврейки, в ней есть некая приземленная, деловитая властность. На любителя, но мне нравится. Люблю, когда мной командуют. В моей жизни была не одна еврейка. Если быть точным, две. Они не согласны на оральный секс, но, полагаю, это все знают. И, правду говоря, если мне и захочется орального секса, то я предпочел бы заниматься им с мужчиной, потому что мужчина в этом мастер на все руки (или рот) и понимает тонкости и потенциальные удовольствия так, как женщинам не понять. Не то чтобы я когда-либо занимался оральным сексом с мужчиной; это только теория, а еще я так слышал. И не то чтобы мне хотелось. Это точно не для меня. Может, хотя бы транс-женщина.

«Я» и его «ассистентка» выходят обратно на улицу, оба с картонными коробочками, на его написано «Куриный Суп-ермен», на ее — «Арм-фалафель Бой» (неумелый каламбур с именем преступно недооцененного персонажа DC Арм-Фолл-Офф-Боя[151], который пользуется своими отделяемыми руками как дубинками. Вот о таком, естественно, фильм не снимут, это слишком реалистично).

Я смотрю, как эти две свиньи хлебают и подчищают свои новомодные блюда, попутно позируя для десятков прохожих, которые хотят с ними сфотографироваться. В конце концов ассистентка показывает на запястье, где нет часов, но он все понимает и с извинением поторапливается. Некоторые в рассасывающейся толпе спрашивают, можно ли сфотографироваться со мной, но я проталкиваюсь мимо, не сводя глаз с самозванца.

В ООН меня не пускают на конференцию, хоть я и уполномочен. Ведь это я и высказывался в печати о кризисе в международном кинематографе с 1975 года, когда самостоятельно издавал свой «зин» «Кризисы в международном кинематографе». Я сижу снаружи и смотрю, как входят знакомые все лица: Ричард Ропер, Марк Кермод, Клаудия Пуиг, Стивен Холден, Пол Вандер с радио WBAI, Адам Драйвер, Никки Минаж, Говард Стерн — сливки в тематике кризиса в международном кинематографе. И вот меня — или, по крайней мере, какое-то мое причудливое факсимиле — попросили к ним присоединиться. Или стоит сказать — «фак-семит-ле»? Очень хорошая шутка, обязательно использую при случае. Возможно, в спек-скрипте[152] об Арм-Фолл-Офф-Бое.

Пока я жду, глядя на здание Организации Объединенных Наций, размышляя о ее учреждении и об ужасной войне, что привела к ее появлению, я внезапно вспоминаю Мутта и Мале, тайком провезенных в Соединенные Штаты и спрятанных американским нацистом Джорджем Линкольном Рокуэллом[153] в пещере Олеары Деборд вместе с их равно тайком провезенным кусочком губы Розенберга, а также аппаратом для клонирования и инкубаторами Ханса Шпемана. Здесь они вырастят Рокуэллу сотни Розенбергов для запланированного захвата Соединенных Штатов Америки, которые он планирует назвать Джорджинованными Линкольнатами Рокерики. Рокуэлла несколько смущает, что новое название страны напоминает что-то из «Флинтстоунов», популярного детского мультсериала о пещерных людях, но приходится работать с тем, что есть.

Позже я сижу в многолюдной аудитории «92-й улицы Y». Среди посетителей, многие из которых — афроамериканцы, висит осязаемое возбуждение. Освещение притушили; включаются софиты. Он входит справа, широко шагает к кафедре. На нем тесные штаны из золоченой кожи и черная водолазка до подбородка. И ермолка уже другая, из золоченой кожи. Или кожзама. Отсюда не видно. Борода расчесана и заплетена. Вокруг него словно сияет аура, как божественный нимб. Возможно, просто оптический обман освещения. Зал притих, ожидает, влюблен. Начинает он с шутки:

— Простите, что немного припоздал, просто я там за кулисами рыдал по человечеству.

Он благодушно улыбается. Как приторно, как стыдно. Зал смеется и разражается аплодисментами. Только так я и понимаю, что это шутка. Должно быть, какая-то отсылка к его книжке, которую я пока так и не нашел. Затем он заводит:

— Прошу потерпеть и выслушать, пока я вспоминаю о нашем знакомстве с Инго Катбертом, о своих впечатлениях от его фильма и своих попытках снять как можно более точную репродукцию. Можно сказать, эти три переживания вкупе воскресили мою веру и в Хашема, и в человечество. Прямо перед счастливой встречей с Инго я пребывал в тяжелом состоянии. Брак трещал по швам, карьера критика и историка кино зашла в тупик. У взрослого сына оказалось множество психосексуальных проблем. Знает Хашем, меньше я его любить не стал. Со всем этим я столкнулся один, потому что тогда еще не обрел Б-га. Оглядываясь на свои поиски Инго, я чувствую, будто к нему меня через испытания вел сам Хашем. Говоря совершенно откровенно, в то время я подумывал наложить на себя руки.

— Нет! — кричит кто-то из публики.

— Не делайте этого! — кричит другой.

— Мы вас любим! — кричит третий прямо мне в ухо.

Мой доппельгангер замолкает, чтобы ответить публике очередной благодушной улыбкой. Затем продолжает:

— Это бы означало уступить в своем внутреннем стремлении к свету. Но я отчаянно желал вернуться к этому свету, вернуться к миру зримого. Дезорганизация другого мира была невыносима. Это мир без сюжета, без Б-га. И разлад, непостижимые мотивы и результаты, спутанные нити, тупики, триллион бессмысленных деталей каждый миг — это кошмар наяву. Я должен вернуться к анализируемому, решил я, к миру причинно-следственной связи, к миру, созданному Б-гом для людей. И в глубине души я знал, что самоубийство — смертный грех, который помешал бы встретиться с тем, кто во многом так серьезно изменит мою жизнь к лучшему. Итак… Настала ночь, когда я был за закрытой дверью своей квартиры в Сент-Огастине и рыдал по…

— Человечеству! — хором кричит зал.

— Да, человечеству. Ха. Действительно. В своем безверии я взглянул на беды мира: жадность и корыстолюбие, отчаяние, жестокое разрушение нашей матери-Земли, неспособность мужчин и женщин по-настоящему любить и, что важнее, уважать друг друга, — и не увидел возможных решений. И я возрыдал. И слезы были горькими как на языке, так и в сердце. И я ощутил одиночество. И я чувствовал безнадежность. И под рукой наготове был пузырек с таблетками, когда в дверь раздался стук. Это был — как бы лучше сказать? — самый нежный стук на свете.

Зал сочувственно вздыхает.

— Стук б-жьего ангела.

Он изображает нежный стук по кафедре. Зал снова вздыхает. Громко. Кое-кто — прямо мне в ухо.

— Этот стук, этот ангельский стук… Ну, должен признаться, он меня разъярил. Кто-то пришел пожаловаться на то, как я громко рыдаю! Разве с нашим ужасным человечеством может быть иначе! И, вспылив, я, чтобы вы знали, протопал к дверям, как сердитый младенец. Сердитый старый младенец.

Зал хихикает с узнаванием.

— И с нами такое было! — признают некоторые.

— И я открыл дверь, готовый высказать наболевшее этому чудовищу. Но там стоял Инго Катберт, и гнев мой рассеялся. Потому что… потому что… потому что он был прекрасен. И ошеломителен. Вот передо мной старый, старый человек. Афроамериканец, не меньше! Великан, но ссутулившийся, с узловатыми от артрита руками, с глазами, подернутыми катарактой. Великан, но хрупкий. Казалось, каждый вздох давался ему с трудом. «Здравствуй, — сказал он. — Жаль прерывать твой вечер, но я бы хотел тебе кое-что показать».

Он услышал мои рыдания? Если и так, мне он не сказал. «У меня сейчас правда нет времени», — ответил я. «Думаю, на это тебе взглянуть захочется», — сказал он. «Нет уж. Спасибо», — сказал я с нарастающим гневом. «Я сделал это для тебя, — сказал он. — И прошел очень долгий путь, чтобы принести тебе этот дар». А я вздохнул, не скрывая раздражения, и сказал: «Ладно. Только быстро». Тогда он отвел меня в свою квартиру, прямо напротив моей. Внутри та была от пола до потолка заставлена ящиками. Посреди расчистили небольшой пятачок, и там стоял ныне прославленный кинопроектор позади ныне прославленного стула со спинкой, лицом к ныне прославленному портативному киноэкрану. Садись, сказал он. И я сел, отчего-то завороженный. Он включил древний проектор, экран залило светом, и так началось мое трехмесячное путешествие по великолепному, священному разуму Инго Катберта. Конечно, нет нужды пересказывать вам фильм. Практически уверен, раз вы сегодня здесь, значит, уже прочли книгу…

— И не раз! — кричит кто-то под смех и аплодисменты.

— Однако я поговорю о ее темах, о том, что мне пытался донести Инго, а следовательно, о том, что он пытался донести до вас через меня. В первую очередь магнум опус Инго — это чудо человеческой изобретательности и любви, и он выставляет их в идеальном б-жественном свете. Но что же исследуется в фильме? В этом формате — как вам известно, он называется покадровой анимацией — Катберт изучает течение времени и, за неимением лучшего термина, божественное вмешательство. Как он этого достигает? Ну, каждое крошечное движение каждого персонажа в этом гигантском произведении определено Инго, исполнено Инго и все же зрителю кажется свободным волеизъявлением персонажа. А показывая мир бедности и угнетения, доблести и героизма в столь малых, идеальных подробностях, наделяя достоинством тех, кто заслуживает нашего сострадания и уважения, но чаще всего невидим миру, Инго проливает свет на нашу общую человечность. Не бывало еще столь серьезного фильма о сирых и убогих. Критически важно понимать, что в этом фильме нет ни единой шутки, ни единого легкомысленного кадра, ни единого смешка. Эта картина — три месяца нескончаемых мук. Но как раз это нам и нужно, верно?

— Божественные муки! — восклицает зал.

— Нам нужно раскрыть глаза. Нам нужно испытать страдания бедных, психически больных, преступных, «заменяемых» людей, которых мы складируем в тюрьмах, гетто и психиатрических больницах, людей, скрывающихся от нас под брезентом, под мостами, иммигрантов, цветных, обделенных, испытывающих гендерную дисфорию, карликов, инвалидов, слепых, глухих… Я уже сказал «карликов»?

— Карлики! Карлики! Карлики! — скандирует весь зал как один.

— Короче говоря, тех, от кого мы отвернулись всем обществом. Вот кто изображен в этом фильме. Впервые они выходят на сцену. Это их история. В кино Инго мы слышим о привилегированных, здоровых, белых, но видим их только в виде погоды, в виде вихря жестокого угнетения, кем они и являются…

Глава 59

И так далее. Он врет, врет и врет о фильме напропалую больше часа. Очевидно, он его не видел. Он выдумал фильм, который уже по определению противоположен задумке Инго, противоположен творческой задаче Инго. Меня водворили в кошмар наяву, но я прикусил язык до самого времени вопросов из зала. После нескольких безобидных вопросов и никчемных ответов, после того, как мою неколебимую руку игнорируют снова, снова и снова, доппельгангер в ермолке наконец показывает на меня:

— Да, вы, клоун в четвертом ряду.

— Кто из нас клоун? — огрызаюсь я.

— Вы, — отвечает он, явно сбитый с толку вопросом.

— Во всяком случае, — говорю я, — у меня к тебе претензия.

— Прошу, — говорит он с улыбкой, — не стесняйтесь.

— Ты врешь, — говорю я.

— О чем же, мой забавный друг?

— Ты описываешь совсем не фильм Инго.

— И откуда вам это известно?

— Потому что я его видел.

Тут зал начинает на меня шикать. Но человек на сцене сохраняет спокойствие, милостиво улыбается, поднимает руки, чтобы утихомирить зрителей.

— Фильма не видел никто, кроме меня, — говорит он.

— Я — это ты, — отвечаю я.

Снова шиканье.

— Вот как? — говорит он, по-доброму посмеиваясь.

Я пытаюсь драматически стереть грим, чтобы показать свое лицо, но не знаю, получилось ли, потому что я потерял карманное зеркальце в канализации. Поворачиваюсь к женщине по соседству.

— Стер? — спрашиваю я.

— Только размазал! — кричит она с ненавистью в глазах.

— Может, выйдешь на сцену, друг? — предлагает доппельгангер. — Мы можем обсудить этот вопрос. Вы согласны? — спрашивает он зал.

По его интонации очевидно, что правильный ответ — «да».

— Да! Да! — говорят они. После чего меня поднимают с пола и передают из рук в руки до сцены, где бесцеремонно сбрасывают.

— Здравствуй, — говорит доппельгангер, помогая подняться. Потом кричит за кулисы: — Можно, пожалуйста, принести еще одну кафедру и микрофон для моего друга-антипода?

Справа немедленно появляются два рабочих сцены и тащат кафедру с микрофоном. Все происходит так быстро, что в мыслях мелькает подозрение, будто он ожидал моего прихода. Доппельгангер мягко сопровождает меня к кафедре, потом возвращается к своей.

— Итак, — говорит он, — расскажи, каким ты увидел наш фильм Инго?

Я теряю дар речи. Я в волнении, в замешательстве. Смотрю в зал и вижу, что здесь все до одного против меня. Меня презирают.

— Я, ну, я… — начинаю я. — Я настоящий ты и видел фильм. Ты — моя замена. Ты не видел фильм. Тебя запрограммировали космические силы, чтобы ты в это поверил.

— Понятно, — говорит он. — Как таинственно!

Зал смеется.

— Ну что вы, — говорит он. — Дайте нашему другу возможность высказаться. Мир достаточно велик для множества интерпретаций реальности. Если мы чему-то и научились из фильма Инго, то это относиться к психически больным с состраданием и уважением. Хотя, — прибавляет он, — я нисколько не предполагаю, будто моя красочная противоположность психически больна. Прошу, продолжай, — говорит он мне.

— Инго понимал, что нельзя снять фильм о Незримых, не потеряв саму их… незримость. Он знал: единственный способ показать истину о Незримых в обществе — не показывать их.

— То есть его фильм о Незримых не показывает их беду?

— Показывает только белых, причем в формате непрерывной и запутанной комедии. Обделенные остаются за кадром.

— Как и в любом другом фильме, — шутит он.

Зал ревет от смеха, затем прибавляет аплодисменты, затем топот ногами. Это почти что пугает.

— Нет, — говорю я. — Инго анимировал Незримых. Просто не снял. Только запомнил их. Забрал их истории с собой в могилу.

— Видимо… — начинает он.

— Ничего не видимо! — отбриваю я. — В этом-то и вся суть.

Это остроумно, и я смотрю в зал, надеясь на какую-то реакцию на мою колкость. Аплодисменты. Топот ног. Но ничего нет. Впрочем, мой двойник на сцене делает уступку.

— Туше, — говорит он.

Воодушевленный этим небольшим жестом великодушия, я продолжаю:

— Это я построил его мемориал в Сент-Огастине.

— Вот этот? — говорит он, щелкая пультом в руке, после чего возникает проекция фотографии мемориала Инго. Его трудно разглядеть, потому что вокруг кишит огромная толпа туристов и паломников, но я вижу, что, хотя участок тот же самый, сам мемориал совершенно другой. На нем в камне изваяны в полный рост все горемычные и незримые люди — те самые, чьему каменному изваянию истинный Инго, мой Инго, ужаснулся бы. Это плохая версия вьетнамского мемориала. Мой доппельгангер — Фредерик Харт в сравнении с моей Майей Лин. М-м-м. Майя Лин.

— Это не мой мемориал Инго, — говорю я.

— Нет, это мой.

— Но тебя не существует, — проныл я.

— Друг мой, — говорит он, — я же не сомневался в твоем существовании. Я проявлял уважение и дружелюбие. Я пригласил тебя на сцену в совершенно особенный для меня и этой публики вечер. Я бы попросил ответить мне той же любезностью.

Зал меня освистывает. Кто-то бросает помидор, попадает мне в грудь. Откуда у них помидоры, если меня не ожидали? В лоб прилетает камень. Откуда у них камни?

— Прошу, — говорит доппельгангер залу. — Ведь мы не жестокие люди.

— Простите! — доносится из зала злой, истеричный, извиняющийся голос.

— А теперь, друзья мои, у меня есть особый подарок, сюрприз, если угодно, — говорит доппельгангер. — Превью моего сериала на «Нетфликсе» — покадровое воссоздание утраченного шедевра Инго.

— Покадровое? — говорю я.

— Ну разумеется, — говорит доппельгангер.

— Во-первых, это невозможно, даже если ты правда видел фильм.

— Возможно. У меня эйдетическая память.

— Эйдетическая память — это миф. Ее не существует.

— Неужели? Ты сказал: «Инго понимал, что нельзя снять фильм о Незримых, не потеряв саму их… незримость. Он знал: единственный способ показать истину о Незримых в обществе — не показывать их». Я сказал: «То есть его фильм о Незримых не показывает их беду?» Ты сказал: «Показывает только белых, причем в формате непрерывной и запутанной комедии. Обделенные остаются за кадром». Я сказал: «Как и в любом другом фильме». Тогда зал рассмеялся, потом зааплодировал, потом затопал ногами. Ты сказал: «Нет. Инго анимировал Незримых. Просто не снял. Только запомнил их. Забрал их истории с собой в могилу». Я начал: «Видимо…» Ты сказал: «Не видимо! В этом-то и вся суть». Я сказал: «Туше». Ты сказал: «Это я построил его мемориал в Сент-Огастине». Я сказал: «Вот этот?» Здесь я щелкнул пультом в руке, после чего возникла проекция фотографии мемориала Инго. Ты сказал: «Это не мой мемориал Инго». Я сказал: «Нет, это мой». Ты проныл: «Но тебя не существует». Я сказал: «Друг мой, я же не сомневался в твоем существовании. Я проявлял уважение и дружелюбие. Я пригласил тебя на сцену в совершенно особенный для меня и этой публики вечер. Я бы попросил ответить мне той же любезностью». Здесь тебя освистали. Кто-то бросил помидор и попал тебе в грудь. В лоб попали камнем. Я сказал залу: «Прошу, ведь мы не жестокие люди». «Простите!» — ответил кто-то из зала. Я сказал: «А теперь, друзья мои, у меня есть особый подарок, сюрприз, если угодно. Превью моего сериала на „Нетфликсе“ — покадровое воссоздание утраченного шедевра Инго». Ты сказал: «Покадровое?» Я сказал: «Ну разумеется». Ты сказал: «Во-первых, это невозможно, даже если ты правда видел фильм». Я сказал: «Возможно. У меня эйдетическая память». Ты сказал: «Эйдетическая память — это миф. Ее не существует». Я сказал: «Неужели?» И вот, друг мой, мы дошли до этого момента.

— Я сказал не так.

— О, именно так.

— Не так.

— Томми, можешь проиграть запись, пожалуйста?

Из динамиков раздается запись: «Инго понимал, что нельзя снять фильм о Незримых, не потеряв саму их… незримость. Он знал: единственный способ показать истину о Незримых в обществе — не показывать их. То есть его фильм о Незримых не показывает их беду? Показывает только белых, причем в формате непрерывной и запутанной комедии. Обделенные остаются за кадром. Как и в любом другом фильме. [Смех. Аплодисменты. Топот ног.] Нет. Инго анимировал Незримых. Просто не снял. Только запомнил их. Забрал их истории с собой в могилу. Видимо… Не видимо! В этом-то и вся суть. Туше. Это я построил его мемориал в Сент-Огастине. Вот этот? [Щелчок пластмассового устройства.] Это не мой мемориал Инго. Нет, это мой. Но тебя не существует. Друг мой, я же не сомневался в твоем существовании. Я проявлял уважение и дружелюбие. Я пригласил тебя на сцену в совершенно особенный для меня и этой публики вечер. Я бы попросил ответить мне той же любезностью. [Освистывание. Звук попадания помидором по торсу. Звук попадания камнем по лбу.] Прошу, ведь мы не жестокие люди. Простите! А теперь, друзья мои, у меня есть особый подарок, сюрприз, если угодно. Превью моего сериала на „Нетфликсе“ — покадровое воссоздание утраченного шедевра Инго. Покадровое? Конечно же. Во-первых, это невозможно, даже если ты правда видел фильм. Возможно. У меня эйдетическая память. Эйдетическая память — это миф. Ее не существует. Неужели? И вот, друг мой, мы дошли до этого момента. Я сказал не так. О, именно так. Не так. Томми, можешь проиграть запись, пожалуйста?»

Запись выключается.

— Ну вот, — говорит мой доппельгангер.

— Ладно, впечатляет. Хороший трюк.

— Спасибо, друг мой. Теперь можно продолжать мой вечер?

— Да пожалуйста. Мне уже вообще все равно.

— Спасибо, друг мой. Итак, друзья мои, без дальнейших проволочек наслаждайтесь знакомством со скорой премьерой.

Свет гаснет, и на экране позади нас появляется логотип «Нетфликса». Он темнеет и сменяется кадром, где камера летит в черноте глубин космоса, мимо планет и метеоров. Рассказчик начинает глубоким голосом: «В галактике Черный Глаз есть мир под названием Борей-Гефест».

Мы прибываем на планету, объятую пламенем.

Рассказчик: «Сторона, обращенная к солнцу, вечно горит».

Камера огибает планету, чтобы раскрыть темную сторону, покрытую льдом.

Рассказчик: «Противоположная сторона вечно покрыта льдом».

Камера наезжает на планету.

Рассказчик: «Это история Мэдд и Молли, воительниц, обитающих на границе, которые сразятся с армией льда и армией огня, чтобы спасти невинных порабощенных детей своей земли».

Камера останавливается на Мэдд и Молли, двух молодых борее-гефестианских афроамериканках с мечами и пенисами в ножнах; они сосредоточенно склонились над картой.

Глава 60

После этого доппельгангер приглашает меня выпить и обсудить наши разногласия — в надежде, говорит он, что мы придем к консенсусу. Я отклоняю предложение, потому что на сегодня у меня уже есть планы. А именно — проследить за ним до дома, чтобы получить преимущество над этим широко шагающим и далеко идущим самозванцем. Так что мы прощаемся. Он обнимает меня и называет «земляком». Я понимаю, что он обнимает меня как собрата-еврея.

— Я не еврей, — говорю я.

— Ой вей, — говорит он. — Когда-то я был таким же, как ты. Приходи со мной в эту пятницу в Храм актеров. А потом устроим нош[154] у «Книшионера Гордона», будет небольшой свойский киббиц.

— Мне пора, — отвечаю я, с трудом извлекаясь из его медвежьих объятий. На его черной водолазке осталось пятно от клоунского грима.

— Ладно, друг мой, — говорит он. — Я буду на связи.

Как? Как ты будешь на связи? Где ты меня найдешь? Лжец! Я киваю и машу на прощание. Когда он уходит, я считаю до семнадцати, потом следую за ним. Смотрю на наручные часы на поясе: 21:30. Оказывается, он живет в том самом люксовом жилкомплексе, где когда-то жил я и где теперь мою бывшую квартиру занимает Марджори Морнингстар. Я жду снаружи, перед «Данкин Донатс», пока меня не прогоняет управляющий. Перемещаюсь к бухгалтерской фирме — к счастью, уже закрытой. Доппельгангер вновь показывается в 23:00 — на этот раз в халате, тапочках и с собачонкой на поводке. Кажется, это миниатюрная чихуахуа, из тех, что можно посадить в чайную чашку. Но у нее какие-то странные пропорции. Я горжусь своим знанием собачьих пород после длительного изучения «Системы природы» Линнея, а также стандартных руководств для судей Американского собаководческого клуба. Голова этой собаки пропорционально меньше, чем требуется для выставочной породы. Вдобавок у нее необычно длинный намордник. Я рискую приблизиться. Они сворачивают за угол на 45-ю — мой двойник, похоже, увлекся перепиской по телефону. Здесь намного тише. И темнее. Сказать по правде, у меня нет плана, но отсутствие пешеходов и темнота вызывают какое-то помутнение в сердце. И тут он оборачивается — возможно, почуяв изменение в эмоциональной погоде, внезапный холодный фронт, бурю, порывистые ветры.

— А, это ты, — говорит он, пытаясь изобразить благодушную улыбку, которая то пропадает, то появляется, как натянутая, а потом отпущенная резинка.

— Да, — отвечаю я.

— Совпадение? — спрашивает он.

— Бывают ли совпадения?

— Ну вот, теперь ты заговорил как религиозный человек. Рад это слышать. Чем могу помочь?

— Нами обоими играют, — говорю я.

— Играют?

— Кто-то и где-то.

— По-моему, я в жизни благословлен.

— Да. Но это, конечно, может измениться. За кулисами всегда поджидает открытый люк.

— Не понимаю.

— Беда. Унижение. Прямо за углом.

— На 44-й улице?

— Не умничай. Ты понял, о чем я.

— Хашем испытывает нашу веру. Если бы не испытывал, вера была бы не нужна. Ты же это понимаешь, да?

— Я не еврей.

— Когда-то я был секулярным евреем, как ты. Потом обрел истинный смысл.

— Нет. Я не еврей от рождения. Мои предки по большей части — ирландские католики.

— Любопытно, — говорит он. — Я это говорю из-за твоего носа.

— Этот нос мне сделали антисемиты с Юга США.

— Вот о чем я бы хотел как-нибудь послушать за ношем.

— У тебя есть то, что по праву принадлежит мне.

— Благословение Хашема?

— Фильм Инго.

— А. Знаешь, редактор мне говорил, что каждый раз, когда книга добивается успеха, появляются люди, чтобы заявить о своем авторстве, о том, что ранее автор читал их книгу, о том, что их книгу украли, и тому подобное.

— Я жил той жизнью, которой якобы жил ты. Я видел фильм Инго. Я беспомощно наблюдал, как его погубил пожар, вызванный моим невежеством.

— Потоп.

— Потоп?

— Фильм, конечно же, погиб во время урагана Ирма. Это все знают. Так решил Б-г. Никто не виноват, как сказал бы наш древнекитайский друг Лао-цзы. Всё есть в моей книге.

— Как насчет Мадда и Моллоя? — спрашиваю я.

— Кого и кого, друг мой?

— Мадд и Моллой.

— Ни о чем не говорит.

— Персонажи. Из фильма Инго.

— В какой сцене?

— В каждой!

— Не помню.

— Неудачливый комедийный дуэт.

— А. Может быть. Был один момент. Короткий. Мельком. Поздно вечером Молли смотрит по футуристическому космическому телевидению фильм, и там слышно какое-то комедийное пустозвонство. Мы не видим телеэкран, только слышим. Эта сцена рассказывает об одиночестве Молли, отчуждении, когда ее единственный товарищ — пустозвонство по телевизору. Забавно, я и забыл. И не вставил в книгу. Я-то, со своей идеальной эйдетической памятью. Малозначимый, конечно, момент, но он все же добавляет сцене некую резкость. Чувствуется, как он отображает потраченное впустую время, как наши мозги забиваются пустозвонством. Я уже сказал слово «пустозвонство»? Вроде бы я употребил слово «пустозвонство» для описания фильма, который она смотрит, но не уверен. Человек не может вернуться и перечитать транскрипцию своей беседы. Хотя я могу, поскольку у меня эйдетическая память.

Доппельгангер замолкает, задумывается.

— Да, пустозвонство. И «пустозвонство» — слово не хуже других для передачи, которую смотрит Молли, но мы, зрители, его даже не видим, о чем я уже упомянул. Да, возможно, там были Мадд и Маллели, о ком ты…

— Мадд и Моллой.

— Прошу прощения?

— Мадд и Моллой.

— Ах да. Они. Должно быть, это они. Единственный случай появления комедийного дуэта, что я могу припомнить. Очень малозначимый. Но подчеркивает настроение сцены, согласен? Почти как печальная мелодия пианино. «Пустозвонство» — интересное слово. Тебе известна его этимология? Удивительно и многозначительно простая. По сути, это потворство. Труд, рассчитанный на чужое внимание. «Пустой» — то есть бессмысленный, «звон» — то есть привлечение внимания. Сколько времени нашей жизни мы тратим на чужое пустозвонство, раздаривая свое внимание, одобрение, аплодисменты потугам, предназначенным лишь для самовосхваления? Задумайся обо всех книгах в мире, всех фильмах, сериалах, музыке, изданиях, политиках-демагогах, «творцах» всех мастей. Представь, что все пустозвонство… я ведь уже рассказал об этимологии этого слова? В любом случае представь, что все эти люди и их произведения свалены в одну гору. Достала бы она до луны? Думаю, не раз. И вот это мы вбиваем себе в мозги. Как оно только умещается? За это я среди прочего и люблю творчество Инго. Его не прельщало вбивать что-то людям в голову. Его мотивы были чисты. Он творил для себя. И потому я с чистой совестью вбиваю его творчество людям в головы. Оно качественно иное и оттого представляет собой нечто вроде лекарства, антидота, если угодно, для всего того мусора, что мы потребляем на ежедневной основе. Меня никогда не привлекало самовосхваление. Как религиозный человек, я уже исполнен духа Хашема. Я не нуждаюсь и не жажду похвалы мужчин, восхищения женщин. Мне не нужно видеть свое лицо на обложке «Роллинг Стоун», как говорит наш добрый друг из Хиксвилля Билли Джоэл. Забавно, если задуматься, что имена Мэдд и Молли похожи на имена Мадд и Моллой. Возможно, ты что-то перепутал.

— Доктор Хук.

— Прошу прощения?

— «Доктор Хук и Медисин Шоу». Это их песня. А не Билли Джоэла.

— Я совершенно уверен, что мистера Джоэла. «Верни меня в отдел уцененных товаров, как очередную банку бобов». Я помню…

— А это «The Entertainer» Билли Джоэла. Вообще другая песня.

— Не думаю. Мне никогда не нравилась эта строчка. Что банка бобов делает на полке уцененных товаров в музыкальном магазине?

— Просто это разные песни.

— Можно спорить весь день, но…

— Нет. Можно легко проверить.

— Но суть не в этом, верно? Суть в том, что наш друг Билли Джоэл поместил свои стишки нам в головы, и теперь мы вынуждены жить с ними вечно. Они меняют проводку мозга. Об этом позаботились белкú Arc. Они делают нас теми, кто мы есть. Заставляют задаваться вопросом, что банка бобов делает на полке уцененных товаров в музыкальном магазине. А все потому, что Билли Джоэлу нужна наша любовь, наши воздаяния, наши чествования. Хашем ни о чем подобном не просит.

— Не просит?

— Нет, друг мой. Не просит. Нам не нужно умолять о его внимании. Нам не нужно быть знаменитыми, чтобы он нас увидел. Он видит нас всегда. Судит нас по сердцу, а не по известности. Наш друг Билли Джоэл заявляет, что мы не разжигали пожар. Но, конечно, кто же еще? Каждый пункт в этом его длинном списке с неидеальной рифмой создан людьми. Это мы разожгли пожар, мистер Джоэл. А теперь можешь сколько угодно говорить, что это песня Доктора Хука, Доктора Дементо[155], Доктора Дре или даже доктора Кеворкяна[156], но я говорю, что ты ошибаешься, а кроме того, это неважно, потому что я все равно говорю правду. В погоне за деньгами, славой или властью люди творят бесчинства. Вот почему я верю в образцовость жизни и фильма Катберта.

Я настолько сосредоточен на своем двойнике и его непрестанных выдумках, что еще не взглянул на его собаку. Но теперь та шумно шмыгает, чем привлекает мое внимание, и я бросаю на нее взгляд. Оказывается, это вообще не собака; это кукла осла из фильма Инго, из моей похоронной урны, — теперь, похоже, ожившая в человеческом мире.

— Привет, — говорит мне осел.

— Ты, — говорю я. — Ты-то меня знаешь. Скажи ему. Скажи всем!

— Может, мы мельком встречались, — говорит он. — По работе я встречаю многих.

— По работе?

— Я животное-поводырь.

— Он же не слепой.

— Я собака… осел… ну, кукла осла… ну, ожившая кукла осла — поводырь для эмоциональной поддержки. Разве это не очевидно? Ты что, дурак совсем?

По какой-то причине его надменный тон приводит меня в бешенство. Наверное, потому, что оскорбления от осла — это уже перебор. Не задумываясь ни на секунду, я наступаю на него. Что поразительно, он сделан не из силикона поверх арматуры из нержавейки. Кукла расползается, как раздавленный персик, превращаясь в маленькое ужасающее месиво крови и костей на тротуаре. Он еще жив, пытается заговорить:

— Пожалуйста, не надо…

Не знаю, из милосердия или злобы, но я наступаю еще два раза. Теперь он замолкает. Я поднимаю глаза на доппельгангера, пристыженно, но в то же время почему-то победоносно.

— Что ты наделал? — чуть ли не шепчет он. — Это было б-жье создание, чудо, единственное из своего вида благословенное даром речи.

— Ну и что? — бросаю я, не зная, как еще ответить.

— А то, — говорит он и впервые повышает голос из-за гнева, — что мне необходимо известить об этом соответствующие органы. Он был моим другом и наперсником. Он был мудр. Он был б-жьим созданием.

— Это ты уже говорил, — отвечаю я, а потом бью в челюсть. Он на удивление хрупкий и легкий, и мой кулак отправляет его спиной в столб. Я бью еще раз. И еще. Он не сопротивляется. Потому что пацифист или просто уже не может? Не знаю. Я больше ничего не знаю. Скоро он на земле. Я затаскиваю его в подворотню и избиваю до смерти.

Потом сползаю рядом на цемент. Меня тошнит от внезапного осознания, что я натворил. Замечаю осла на тротуаре, наспех собираю его останки в картонную коробку из мусорки и заношу в переулок. Что мне делать? Я говорю себе, что был в состоянии аффекта, но знаю, что убийство самозванца таилось на задворках моего разума с тех самых пор, как я узнал о его существовании. Говорю себе, что это самозащита, но в свете того, о чем я только что думал, это еще глупее. Чтобы бороться с миром лжи, где я очутился, нужно быть честным хотя бы с собой. Я мечусь туда-сюда. Пытаюсь думать. Нужно выбираться из этого кошмара. Тут в голову приходит очевидное. Я поменяюсь с ним местами. Достаю из гигантского кармана грим и черный карандаш и принимаюсь за лицо доппельгангера. Уже скоро его не отличить от моего размалеванного лица. Расплетаю его бороду. Нахожу в мусорке засохшую тряпку (от чего засохшую? Нет времени размышлять!) и осколок разбитого зеркала и с их помощью стираю собственный грим. Пытаюсь заплести бороду, как умею. К счастью, в мусоре находится и выброшенное руководство по заплетению бороды. Меняюсь с ним одеждой. Хватаю осла и выхожу из подворотни, только чтобы торопливо вернуться, когда я понимаю, что забыл самый главный предмет маскировки: ермолку. Прикалываю ее заколкой к волосам.

У двери в жилкомплекс набираюсь смелости и захожу. Все не так, как я помнил, полностью переоформлено. Теперь здесь есть консьерж.

— О мой бог, мистер Розенберг, что случилось? — говорит он.

— На меня напал сумасшедший. Он убил… моего осла.

— Грегори Корсо?

— Точно. Наверное, Грегори Корсо. Именно так.

— О мой бог.

— Б-г?

— Да. Простите. Б-г. Я вызову полицию.

— Это еще не все. Скажите полиции, что при самообороне я, кажется, убил сумасшедшего.

— О ваш б-г.

— Его тело осталось в подворотне на 45-й.

— Ладно. Понял. Все будет хорошо, мистер Розенберг.

— И что он клоун или как минимум одет как клоун.

— Клоун?

— Да. Так и скажите.

— Клоун. Понял, — говорит он, записывая.

— Я пойду в квартиру, чтобы успокоить нервы. Я в таком состоянии, что ничего не помню, даже номер своей квартиры.

— Буква.

— Что?

— Буква.

— А.

— Нет. «Ж».

— «Ж». Точно.

Странно, что у них здесь буквы. Как же понять, на каком этаже квартира?

— Здесь только одна квартира на этаж.

— Начиная с А?

— Да.

Я считаю по пальцам.

— Значит, восьмой.

— Ну, квартиры начинаются со второго, о чем, уверен, вы скоро вспомните.

— Значит, девятый.

— А на пятом кинотеатр и переговорные комнаты, о чем вы, несомненно…

— Значит, «Ж» — на десятом.

— Вот видите? Память уже возвращается. Послать к вам полицию, когда они прибудут?

— Полагаю, они сами будут на этом настаивать.

— Тоже так полагаю, мистер Розенберг. Если бы только можно было обойтись без этого.

— Если бы, — говорю я, поворачивая направо к лифту.

— Нет, сэр, налево.

Тогда я поворачиваю налево.

Глава 61

В квартире «Ж» я ищу вешалку для ермолок, которая, как мне кажется, у евреев должна быть в прихожей. Но не нахожу. Может, он не снимает ермолку? Даже в постели? Мне многое предстоит узнать об этой религии. Тут появляется женщина, которую я видел ранее, на пути из одной комнаты в другую. На меня она не смотрит.

— Тебя долго не было, — говорит она, исчезая, кажется, в ванной.

— Кое-что случилось, — говорю я вслед.

— Что? — выглядывает она. Потом видит меня, видит осла у меня на руках. Глаза распахиваются в ужасе, и она бросается ко мне.

— Грегори?! Б-г мой, что случилось?

— Тот клоун, — говорю я. — Это был тот клоун.

— Клоун, который за нами следил?

— Нет, — говорю я, — клоун из «Капитана Кенгуру».

Она смотрит с непониманием.

— Кларабель? Правда?

— Да нет! Ну конечно, тот клоун, который за нами следил!

— А, — отвечает она с обиженным видом. — Я не…

— Ничего, — говорю я. — Мне пришлось его убить.

— Ты его убил?!

— У нас здесь что, эхо?

— Господи, Б., — шепчет она.

— Прости, — говорю я. — Тяжелая ночь.

Хочу назвать ее по имени, но я его не знаю. Спрашиваю, нет ли у нее в кошельке денег, потому что, объясняю я, наверное, надо дать чаевые полиции, когда та приедет. В действительности же это уловка, чтобы посмотреть на ее права.

— Эм-м, да, — говорит она. — Но разве полиции обязательно давать чаевые?

— Господи, — говорю я. — Ты же знаешь, наш народ считают скупым. Ты правда хочешь укрепить это предубеждение? В такой-то момент?

— Нет, конечно, нет, — отвечает она.

Отправляется за сумочкой. Я улучаю момент, чтобы оглядеться и ознакомиться с окружением — так будет проще отводить подозрения. Она возвращается с сумочкой и начинает в ней шарить.

— Давай я достану деньги, — говорю я. — Или ты мне не доверяешь?

Она озадаченно смотрит на меня, потом потягивает сумочку. Я нахожу ее кошелек, открываю, достаю банкноты, тайком глянув на права: Лора Элейн Коэн. Возвращаю.

— Спасибо, Лора.

— Б.!

— Что?!

— Пожалуйста, не сердись на меня, — говорит она.

— Я и не сержусь.

— Ты называешь меня Лорой, только когда сердишься! Думаешь, я не заметила?

— Лори, — пробую я.

— Серьезно? — говорит она. — Ох, Б.

Стук в дверь. Там стоят два копа в форме, а также человек средних лет в костюме.

— Офицеры, — приветствую я.

— Б.! — говорит человек в костюме и обнимает меня.

— Привет, — отвечаю я.

— Лори, — продолжает он, отпуская меня и обнимая ее.

Вот ему можно звать ее Лори. Кем бы он ни был. Как-то нечестно.

— Эл, — говорит она. — Большое спасибо, что приехал.

Его зовут Эл. Понятно.

— Спасибо, Эл, — говорю я.

— Как я мог не приехать? — отвечает Эл. — Мы постараемся облегчить для вас ситуацию, насколько только можно.

— Спасибо, Эл, — говорит Лори (?).

— Спасибо, Эл, — вторю я.

— В общем, нам только нужно взять показания, — говорит Эл.

Значит, Эл из полиции. Понятно.

— Мы нашли тело клоуна, и у нас нет совершенно никаких сомнений, что это самооборона.

— Вы бы видели, что он сделал с Грегори, — произносит Лори (?).

Я тороплюсь за трупиком Грегори, уверенный, что так будет проще протолкнуть свою версию.

— Господи, — говорит Эл. — Я любил его, насколько только можно любить говорящую куклу осла.

— Как и я, — говорю я.

— Как и весь Нью-Йорк, — поддакивает второй полицейский в форме.

— Как и я, — соглашается Лори (?).

— Расскажи, что произошло, Б., — говорит Эл. — Своими словами.

— Конечно. Ну, я выгуливал Грегори Корсо, говорящего осла, как и каждый вечер.

— Не каждый, — говорит Лори (?).

— Да, согласен. Как в некоторые вечера.

Это ее удовлетворяет, она кивает.

— И я заметил, что за мной следит этот проклятый клоун, который следил за нами весь день. Правильно?

Я смотрю на Лори (?) ради подтверждения.

— Правильно, — говорит она.

— Он даже был сегодня на моей лекции. Это все видели. Сотни свидетелей. И я обошелся с ним по-доброму, хотя, очевидно, у него не все в порядке с головой. Я даже пригласил его на сцену для дебатов. Оглядываясь назад, должен сказать, что был, пожалуй, слишком добр.

— О чем дебаты? — спрашивает Эл.

— Он заявлял, что видел фильм Катберта и что тот совершенно непохож на то, о чем рассказывал я, почти полная противоположность.

— Безумие, — отвечает Эл. — Какой безумец.

— Да, — соглашаюсь я, хотя сам внутри бушую. — Но нужно быть добрее к нашим безумным друзьям. Так нас учит Тора.

— Ты слишком прекрасен для этого мира, как говорил Винсент Ван Гог, — говорит Эл.

— Спасибо, Эл, — соглашаюсь я. — В общем, клоун напал на Грегори, а потом пошел на меня, в руках сай[157]…

— Сай мы не нашли.

— Позволь договорить. Я хотел сказать, он пошел на меня с… айфоном в руках.

— Мы не нашли… Погоди, что-то я запутался. Айфоном можно угрожать жизни?

— Они же очень твердые. И держи в уме, он уже убил моего осла, так что я не мыслил рационально.

— Это я понимаю, — говорит он. Потом, после паузы: — Но мы и айфон не нашли.

— Может, кто-нибудь его забрал. Я слышал, продажа краденых айфонов — выгодный бизнес.

— Твоя правда, — говорит Эл. — Очень хорошо подмечено. Твоя правда. Может, это тебе нужно быть копом, а мне — гением кинематографа!

Мы все смеемся.

— Короче. Мы подрались, и я, чтобы защититься, ну, забил его насмерть.

— Спасибо, Б., — говорит Эл. — За то, что вновь пережил этот кошмар. Знаю, это нелегко. — Затем копам: — У вас еще остались вопросы, ребята?

— Нет, комиссар Раппапорт.

Комиссар Эл Раппапорт! Ну конечно!

— Ладненько, — говорит комиссар Эл Раппапорт, — тогда позволим вам, очаровательной парочке, вернуться к своей жизни.

— Спасибо, Эл.

Эл обнимает Лори (?).

— Дело не в том, что он клоун, Лори. Это мы знаем точно.

Это еще что значит?

— Спасибо за эти слова, Эл, — говорит Лори (?).

Дело не в том, что он клоун, Лори? Дело не в том, что он клоун, Лори. В голове почему-то включается тревога. О черт. Клоунесса Лори! Так Лори — это Клоунесса Лори? Я присматриваюсь к ней и пытаюсь представить в клоунском гриме.

— Что? — спрашивает она.

— Ничего.

Эл обнимает меня. И уходит вместе с полицейскими. Мы с Клоунессой Лори, наверное, какое-то время смотрим на дверь, словно вдруг испугались остаться наедине друг с другом, словно из-за этого ужасного события между нами разверзлась какая-то пропасть.

— Наверное, нам лучше попытаться уснуть, Сюсипуся, — говорит она.

— Ладно. Хорошая мысль.

— Мне очень жаль, Малыш Милыш, — продолжает она. — Тебе, должно быть, та-а-ак тяжело.

— Да ничего.

— О-о-о, Дружок-Пирожок, — говорит она и заключает меня в объятья.

— О-о-о, — отвечаю я.

В спальне я смотрю, как она раздевается. Она довольно хороша, и я чувствую, как натягивается ткань пижамных штанов. Вдруг осознаю, как я рад, что родился в Соединенных Штатах во времена, когда мне могли провести обрезание во взрослом возрасте в Ожоговом центре имени Ожега и Шрайбера. Так она не заметит, что я не еврей. Это возвращает к вопросу о ермолке. Можно ли снимать ее перед сном?

— Ты не знаешь, где я оставил компьютер? — спрашиваю я. — Я бы хотел кое-что погуглить.

— Там же, где и всегда, — говорит она.

— А, хорошо, — говорю я. — Спасибо.

Я выхожу из комнаты.

— Ты куда? — спрашивает она.

Я возвращаюсь.

— За компьютером?

Она закатывает глаза.

— Что с тобой? — достает его из прикроватной тумбочки. «Моя сторона кровати!» — думаю я.

— Прости, — говорю я. — Еще не пришел в себя и думаю, что останусь таким несколько дней, а то и до конца года.

— Мой бедный мактостик, — говорит она и обнимает меня.

— Ох, — отвечаю я. — А сейчас я понимаю, что даже не могу вспомнить пароль!

— Ха, — смеется она. — Глупый Б.! Это же твое прозвище для меня!

— Ха! — соглашаюсь я. — Смешно… Детка.

И смотрю на нее.

— Ты смешной, — говорит она.

Я решаю не снимать кипу. Это в его духе. Хорошо, что он уже был в пижаме, так что я хотя бы знаю, в чем он спит. Если она спросит, почему я ложусь в ермолке, скажу, что просто забыл. Из-за стресса после жестокого убийства, которое совершил для самозащиты, из-за смерти нашей любимой куклы осла. Правдоподобно. Она поверит. Я забираюсь в кровать.

— Ты ложишься спать в ермолке? — спрашивает она.

— Забыл, — отвечаю я, отстегивая ермолку и отправляя на болванку для париков на тумбочке — полагаю, она здесь для этой цели. — Просто забыл, — продолжаю я, — после убийства, которое совершил для самозащиты, а также гибели ослика. Спокойной ночи.

Ложусь.

— А как же твоя вечермолка?

— Что-что?

— Вечермолка.

Я гляжу в потолок и вздыхаю. Это почти что того не стоит.

— Что-что, еще разок? — говорю я. — Похоже, потрясение затронуло и память.

— Твоя ермолка для сна.

— А, точно. Что-то я совсем уже! — говорю я. — Видимо, это я такой рассеянный из-за событий вечера. Еще раз, где она у меня?

— Тумбочка. Верхний ящик.

— Точно.

Я выдвигаю ящик — и вот она, клетчатая и фланелевая, с резинкой — видимо, для подбородка. Надеваю. Она на удивление удобная, а моя макушка действительно стынет по ночам. Я выключаю свет и укладываюсь на подушку.

— Спокойной ночи, Голубок, — говорит она.

— Спокойной ночи, Клоунесса Лори, — пробую я.

Она меня целует. Она Клоунесса Лори! И это ее прозвище!

Губы у нее милые, теплые и мягкие, со вкусом зубной пасты и — я немало причмокиваю губами и прощупываю языком нёбо для определения вкуса — блинчиков? Наверняка не скажешь, но я возбуждаюсь. Обычно еврейки меня не привлекают. Это просто вопрос вкуса; не антисемитская позиция. Но клоунесса-еврейка — другое дело. Не могу сказать, что понимаю почему. Прихожу к выводу, что если буду докапываться до причин, то это повредит моему сексуальному успеху, так что забываю обо всем, кроме тела этой клоунессы. Погружаясь в новое переживание, начинаю чувствовать себя им, начинаю чувствовать, что все-таки нашел свое законное место в мире. Как учит нас поэт, разве может быть неправильным то, что кажется таким правильным? Ее удивляют мои решения в сексе. Похоже, у нее с моим Двойничком выработалось что-то вроде программы. Возможно, я — то, что доктор прописал, как сказали бы остряки. И мне приходит в голову, что, может, в этой семье не все так безоблачно, что, может, в таких обстоятельствах правильное решение — представить свою истинную личность. Может, эта женщина готова к переменам. Может, я та самая интрижка на стороне, о которой она мечтает, но никогда не решится. Может, мне все-таки не придется покупать книжку Ростена[158]. Придумаю для нее новое прозвище. И ей понравится. Может, «сучка». Может, это ее заведет. По ходу дела разберемся. Чувствую, что она податлива, что я как муж для нее — на коне. На том самом, на котором я никогда раньше не был в отношениях с женщиной. И я кончаю. Ох как я кончаю. Переворачиваются земля и небо. Даже сильнее, чем с Олеарой. Сильнее, чем в подъезде Цай. Сказать по правде, ее это даже слегка пугает. Потому, что мой оргазм сильнее и мужественнее, чем у ее супруга? Потому, что это слишком быстро, она не готова, сама не закончила? Не знаю, но, когда ты на коне, верить надо в первое. Я достиг оргазма в самый правильный момент, а это достигло идеального результата в ее теле.

— Это просто… прекрасно, — говорит она.

— Рад, что тебе понравилось… сучка. — «Сучка» я говорю очень тихо.

— Что? — переспрашивает она.

— Что что?

— Ты назвал меня «сучкой»?

— Назвал?

Она чмокает меня в щеку и говорит:

— Сучка Лори.

Мы долго лежим в тишине, потерявшись каждый в своих мыслях.

Наконец я нарушаю тишину:

— «Клоунесса Лори» пишется с маленькой или большой?

— Ох ты скажешь. — Она снова меня целует, потом переворачивается на бок и почти сразу начинает тихо посапывать.

Ну, варианта только два.

Глава 62

Утро приятное. Кофе и мацебрай. Мне нравится. Моя сучка Клоунесса Лори умеет готовить. В дневной ермолке уютно: она цвета хаки, не жмет, много карманов. Я вышел в интернет (большая «к») и читаю про ермолки из волос. Вчера ночью мне пришло в голову, что если бы такие существовали, то я мог бы прятать плешь без обвинений в самовлюбленности, а если такой не бывает, то на ней можно неплохо заработать. Оказывается, бывают, и я заказываю три, темные с проседью: «Юлий Цезарь», «Джуд Лоу» и «Николас Кейдж».

Сегодня я должен быть у Чарли Роуза (в этой реальности он, похоже, не обесславился или, возможно, начал карьеру заново как необесславленный[159]), а вечером вручаю Флойду Норману первую Афроамериканскую награду за заслуги в анимации имени Инго Катберта.

В общем и целом жизнь теперь хороша. Однако что-то все-таки гложет. Возможно, из-за сплошной лжи. Я дал обещание Инго на его могиле сохранять и защищать его наследие, его фильм. Как только я его нечаянно сжег, я, пока горел на парковке «Слэппи» (почему теперь вдруг «Слэппи»?), дал Инго второе обещание — восстановить фильм, насколько это возможно. И в самом прямом смысле я практически живу во лжи. И я не только лгу о фильме Инго — речь о настоящем фильме, каким я его знаю, а не этой нелепой антитезе, которую принес в мир доппельгангер, о реальной, жестокой, ужасающей комедии, о труде всей жизни Инго, — но и обманываю Клоунессу Лори. Из-за этой шапочки, которую я теперь ношу, кажется, будто меня всегда видит Бог, будто мне не спрятаться, будто мне нужно признаться, принять земные последствия, да и потусторонние тоже. Все-таки я в конечном счете этичный человек. В пылу — из-за страсти, гнева, скорби — я выхватываю айфон из заднего кармана ермолки, набираю «Комиссар Эл Раппапорт» и звоню раньше, чем могу сам себя переубедить.

— Привет, Б., — говорит комиссар Раппапорт.

— Привет, Эл. Слушай, надо поговорить.

— Что такое, приятель?

— Помнишь то тело в подворотне?

— Со вчерашней ночи? Клоуна?

— Да. Слушай…

— Конечно, помню. Это ж случилось вчера ночью.

— В общем, послушай…

— О нем позаботились, Б. Его нет. Кремировали. Развеяли по ветру.

— Вы его сожгли?

— Ага. Пока-пока, клоун. Был и не стало. Не о чем волноваться, Б. Этого никогда не было. Его не существовало.

— Но ведь существовал.

— А ты докажи.

— Чего?

— Не можешь. Никто не может. Всё в порядке. Наслаждайтесь жизнью, сэр. Вы это заслужили.

— Эм-м…

— И серьезно — спасибо за все, что ты делаешь.

— Ага. Ладно, Эл.

— Чао, сучка!

Он смеется и вешает трубку.

Я брожу по улицам. Теперь все изменилось. Все меня узнают, просят автографы, сфотографироваться. Приветствуют с уличных столиков в ресторанах. Прохожие говорят, что моя книга спасла им жизнь, что они ждут не дождутся сериала на «Нетфликсе». Все изменилось, но не уверен, что к лучшему. В смысле — да, почти во всем к лучшему. Кто-то выскакивает из «Барнис» и предлагает кашемировый свитер, который только что купил для меня, когда заметил меня через витрину. Свитер стоит долларов девятьсот, если я что-то в этом понимаю. Хороший. Мягкий. Вересково-серый, что мне нравится, и идет к заплетенной бороде, при этом прекрасно пряча перхоть с нее. И все-таки мне нехорошо.

Я вспоминаю убитого, хоть, на мой (и Раппапорта!) взгляд, его никогда по-настоящему не существовало — уж точно не так, как существую я, — хоть он, за неимением термина получше, репликант и, на мой взгляд, существовал только для того, чтобы присыпать еще больше соли на рану моей психики, которую только и солили, сколько я себя помню, даже с самого детства. И все же я чувствую себя виноватым. Он (оно?) — живое создание с человеческим лицом. Конечно, то, что это создание конкретно с моим лицом, дает полное право убрать его из этого мира. Все-таки лицо мое. И было моим раньше, чем его. Он меня копировал. Он в лучшем случае плагиатор лиц. Украл лицо и понес за это наказание. Чем он в этом отношении отличается от Стивена Разбитого Гласса[160]? Вот из-за его преступлений люди оправданно возмущались. Конечно, насколько мне известно, его никто не убил и убить не предлагал. И правильно! Но лицо — это же более серьезное прегрешение. Да, можно сказать, что «клонскость», за неимением лучшего названия, — не его вина. Он не просил сделать его клоном. В смысле это я думаю, что не просил. Возможно, просил. Просил или не просил, а его существование — не моя вина, и глупо было бы ожидать, что я стану его терпеть.

Вдобавок я уверен, что существовал-то он только для того, чтобы ранить меня, чтобы мне было невозможно жить в мире, где теперь есть он. Так что в самом прямом смысле его убийство — акт самозащиты. И все же я не получаю удовольствия от убийства человека, клон или не клон. И если забьешь до смерти своего клона, это остается с тобой навсегда. По сей день, то есть следующий день, все еще вижу перед мысленным взором его безжизненное тело. И я знаю, что его любили очень многие, многие. То, что его любили за распространение лжи, не значит, что он заслуживает смерти. Иначе кого из нас можно пощадить? Но его ложь лишила мир истинного гениального творчества Инго, заменила безвкусной разжеванной кашицей безо всякой ценности для будущего кинематографа и, не побоюсь сказать, человечества. Конечно, можно поспорить, что он не знал о лжи — что его, клона, запрограммировали верить, будто он говорит правду. Склоняюсь к мысли, что так оно и было.

Впрочем, менее опасным для общества он от этого не становится. В результате общественного «программирования» Гитлер по-настоящему, искренне ненавидел евреев. Его искренность нисколько не умаляет результатов. Если бы я мог вернуться во времени и убить Гитлера раньше, чем он пришел к власти, я бы сделал это без промедления. И убил бы всех до единого клонов Гитлера. Не только потому, что теперь я еврей, но и потому, что это правильно. Понимаю, возвращение во времени ради изменения истории чревато непредвиденными проблемами, но в случае с Гитлером я бы все-таки рискнул. То же самое я испытываю к своему клону, хотя не говорю, будто верю, что его преступления против человечества равны гитлеровским. Но примите в расчет и мое положение: представьте, что вас в мире кто-то заменил. Представьте, что у вас больше нет личности, денег, жилья. Представьте, что оказались в огромной клоунской одежде / палатке для фумигации, голодный, одинокий, презираемый. Есть вероятность, что вы были бы вынуждены поступить так же. И все же я чувствую себя виноватым. Кровавые образы не уходят. И то же самое я чувствую из-за осла. Если честно, топча его, я думал, что это фокус анимации. Я затоптал его так же, как любой другой затоптал бы фокус анимации. Когда же первый удар показал, что он из плоти и крови, я пришел в ужас, и единственным гуманным поступком было наступить еще два раза, чтобы он больше не страдал. И все же я чувствую себя виноватым. Не только из-за того, что говорящие ослики в этом мире — большая редкость (не удивлюсь, если он действительно единственный в своем роде), — но и потому, что это была жизнь. А никто не получает удовольствия от уничтожения жизни. Конечно, есть психопаты (или теперь они социопаты?), которые удовольствие получают, но, кажется, они чрезвычайно редки, хотя, наверное, и не так редки, как говорящая кукла осла. А наши заблуждения на этот счет многое говорят о Голливуде и одержимости новостных СМИ подобными преступлениями. Я нисколько не радовался акту убийства. Более того, я был в ужасе, но знал, что это необходимо. До сих пор слышу треск костей. Я пытался сдаться, но Эл Раппапорт не пошел навстречу.

И вот мне приходится в одиночестве справляться с измученной психикой. Возможно, есть способ освободиться? Рискну ли я всем, если разоблачу истину о себе и фильме Инго? Можно разоблачить сегодня же Чарли Роузу. Уверен, если все правильно объяснить, люди обязательно поймут мое положение и оценят честность. Кто из нас не поступил бы точно так же? И можно было бы немедленно вернуться к работе над своей — истинной — версией фильма Инго. Я бы опять обратился к Барассини, если он существует в этом мире. В этот раз во время процесса вспоминания у меня были бы материальные удобства, а также утешение и любовь хорошей женщины-клоунессы. Останется ли она со мной, когда истина выплывет наружу? Это риск, но я уверен, что останется. Надо всегда говорить правду. Все уважают правдорубов. Если есть творец, как я теперь верю, он, она или тон вознаградит меня за старания.

Я падаю в открытый люк.

Пока вылезаю, надо мной паркуется машина. Я зову водителя, объясняю свое положение. Он слышит, но отказывается сдвинуться с места, даже ненадолго. Он уже полчаса колесит по району в поисках парковки, кричит он мне. Я понимаю его положение так же, как он наверняка понимает мое. О чем ему и говорю. Мы приходим к выводу, что понимаем положения друг друга. Все-таки ермолка у меня на голове в каком-то смысле помогает поставить себя на место другого. Это хорошо. Он говорит, что направляется в центр и пусть я иду туда же. Если он увидит другой люк, то откроет его для меня ломиком, который носит в полой ноге. Я киваю, хотя это совершенно бесполезно, поскольку он меня не видит, и отправляюсь в путь на юг, по колено в зловонной воде. В мире должно быть больше доброты. Время до встречи на студии Чарли Роуза еще есть, и мне все равно надо на юг. И серьезно, если свести к сути, из-за честности водителя насчет своего положения и из-за вроде бы его сочувствия к моему, о котором я тоже говорил честно, мне и не хочется поднимать вонь (ха-ха!), да и, по правде говоря, я все равно уже внизу, так почему бы не продолжать путь здесь? Да и, по правде говоря, если задуматься, раз я здесь, то ниже уже не упасть, потому что я уже внизу. Что есть, то есть.

Впрочем, тут чрезвычайно темно. На моем новом айфоне есть фонарик, но он дает странный, рассеянный, почти бесполезный свет. В моей молодости фонарики делали свое дело и освещали тьму, а не только мелкий шрифт в меню в сумрачных ресторанах. То было иное, неистовое время. Я направляю телефон в пол, чтобы с каким-никаким светом не влезть во что-нибудь фекальное, не говоря уже о крысах. Крыс в своих канализационных вылазках, как я их уже начал называть, я не люблю больше всего. Ходят слухи о крысах размером с немецких боксеров, только людей, а не собак. Это я узнал, как я считаю, из надежного источника — от работника канализации, который появлялся в документальном фильме Фредерика Вайсмана «Поток» (1978). Я брал у него интервью для монографии под названием «Трубный глас» о канализациях в киноэпизодах снов. Это было первое киноисследование на тему канализации со времен эссе Марка Кермода 1993 года о киносерии C.H.U.D., которое называлось, насколько я помню, «Я, Марк Кермод, мудак». Впрочем, полной уверенности у меня нет; у него несколько эссе с похожими названиями.

Я слышу позади плеск канализационной воды и с испугом оглядываюсь, теряя равновесие. Падаю лицом во что-то мягкое и смрадное. Протягиваю руку, теперь изгвазданную жирной массой, и свечу фонариком айфона. Эта штука болезненно-белого цвета и тянется почти до потолка и дальше в туннель, сколько видит глаз. Я опасливо касаюсь усов кончиком языка, чтобы распробовать это, и мгновенно испытываю приступ рвоты. Как я и подозревал, это один из жутких жирбергов: растительное масло, влажные салфетки, туалетная бумага, мусор и тампоны, слипшиеся в одну массивную массу. У меня нет выбора, кроме как последовать через этот кошмар на поиски люка, который для меня откроет полоногий друг, и далее добраться до площадки Чарли Роуза, разоблачить истину о фильме Инго и моих отношениях с ним. Так что я проползаю еще десять кварталов жира до следующего доступного люка.

Глава 63

Гримерша у Чарли Роуза, оттирая меня чистящим раствором на основе ацетона, болтает без умолку. Она, конечно же, читала «мою» книгу, и это, конечно же, изменило ее жизнь, конечно же, «навсегда». Я заигрывающе и самокритично интересуюсь, к лучшему ли.

— Ох вы скажете, — смеется она.

Значит, мой еврейский клон не может ошибаться. Что ж, поглядим.

Теперь она перешла к гриму, и надо сказать, это помогает. Возможно, и жир жирберга как-то увлажнил мне кожу. Я выгляжу здоровым, отдохнувшим, весь порозовел — прошу прощения за каламбур как касательно моей фамилии, так и фамилии Чарли Роуза, который, кстати говоря, тоже не еврей. Сказать по правде, я стал похож на своего клона. Быть может, он носил грим? А может, просто жил счастливой жизнью или, возможно, в этой реальности был дерматологически благословлен настолько же, насколько мне не повезло в моей.

Гримерша (зовите меня Джиллиан, хихикает она) рассказывает, что у них есть костюм, который оставил Джон Гудман до своей впечатляющей потери веса (случившейся посреди интервью и запечатленной на пленку!), так что можно надеть на передачу его. Она говорит, костюмерша Чарли с помощью булавок, скотча и лебедок сделает так, что костюм будет как влитой. Я соглашаюсь, потому что какой у меня выбор, и должен сказать, укутаться в грандиозный габардин Гудмана очень даже приятно. От костюма пахнет им! Однажды мне выпала честь взять у него интервью для статьи о фильме «Дядюшка Бак»… нет, это был Джон Кэнди… о фильме «Король Ральф», которую я назвал «Король типажных актеров» (статья о Кэнди называлась «Отправить истеблишмент в Бак»), так что я запомнил запах. Это замечательная комбинация ванили, лаванды и гвоздики. Будь я женщиной, потерял бы голову. А так испытал небольшое вздымание в штанах, а ведь я, к сожалению, гетеросексуал до мозга костей. Говорю «к сожалению», потому что уверен, что в сегодняшнем мире существует почти что моральный императив быть гомосексуалом. Как мы, белые мужчины, можем защитить женщин от себя самих, если только не отстранившись от них, чтобы стать любовниками белых мужчин (или цветных, если они нас примут!)? Так мы пошлем женщинам сигнал, что в нашем обществе они в безопасности. Если поздно вечером я иду по безлюдной 10-й авеню в обтягивающих штанах и боа, прохожая одинокая женщина сможет и будет чувствовать себя в безопасности. С тем же успехом я могу сказать ей прямо: меня нечего бояться. Я не буду свистеть вслед, я не нападу. Со мной ты в безопасности. Можем даже задержаться и поболтать, обсудить Бейонсе, или Джона Хэмма, или кто там сейчас на пике моды. Было бы неплохо. Я бы приветствовал такую возможность. Но, увы, я не в силах изменить фокус своего сексуального влечения. Иначе был бы геем. Так бы я нравился себе больше. Но я самый гетеросексуальный из всех своих знакомых. И все же даже я ощутил волнение, укутавшись в костюм Джона Гудмана размера XXXL, когда галстук повис на мне, как слюнявчик на младенце. А уж аромат! Костюмерша (прошу, зовите меня Агнес!) творит чудеса, и выгляжу я сногсшибательно.

Она предлагает сделать ермолку из остатков ткани от седалища Джона Гудмана. Но я отвечаю, что это необязательно; сегодня мне ермолка не понадобится. Кажется, она удивилась и даже занервничала, но мне только кивает. И не успеваю я прийти в себя, как меня тащат в студию с черными шторами, где сидит Чарли Роуз с искренней, сконфуженной, недомогающейся улыбкой на лице. В этой версии мира он невиновен во всех обвинениях или же нет, но я в любом случае гляжу на него с неприязнью.

— Сегодня без этой самой? Кипы? — говорит он, поднимаясь мне навстречу и пожимая руку.

— Без, — отвечаю я. — Надеюсь, на передаче мы сможем обсудить это изменение.

У него загораются глаза. Сенсация!

— Конечно! — говорит он.

Мы садимся. Он обводит рукой студию.

— Как видите, — говорит он, — вы не видите камер. Но они есть, спрятанные в вульвовых складках черных вельветовых штор, полностью роботизированные. Так мы остаемся в студии наедине. Я изобрел этот метод, чтобы мои гости расслабились. По-своему это столь же революционно, как система мгновенного воспроизведения снятого материала у Джерри Льюиса. Мне это говорили многие в индустрии. Люди расслабляются. Так мне сказал Гэри Льюис из «Плейбойс», он же сын самого Джерри Льюиса. Люди расслабляются, потому что не видят камер. Как будто мы ведем личную беседу, только мы вдвоем. Гость даже не знает, когда начинается интервью.

— А оно уже началось? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами, улыбается и подмигивает. Я сбиваюсь с мысли.

— Итак, — говорит он, улыбаясь так, будто влюблен и пьян, — поговорим о фильме Катберта.

— В эфире? — спрашиваю я. — Сейчас мы планируем будущий разговор или это уже разговор?

— Видите? Непонятно! Никто не понимает!

— Эм-м, ну ладно, — начинаю я. — Я бы хотел исповедоваться в эфире…

— Да? Интригующе! Меня интригует идея исповеди. Уверен, вам известно, что во многих, очень многих религиях существует долгая традиция исповеди как метода облегчения души. Что же в исповеди — как бы лучше выразиться — позволяет ей функционировать в качестве метода облегчения души? Во многих, очень многих религиозных традициях?

— Конечно, давайте обсудим теорию, — говорю я, — но сперва я бы хотел снять камень с души…

— Ладно, отлично, — говорит он. — Давайте. Вперед. Я заинтригован. По многим, многим причинам. Прошу.

— Ну, я не тот, за кого меня принимаете вы или ваши зрители, — говорю я.

— Вы Б. Розенбергер Розенберг, — отвечает он. — Я вас узнаю.

— Да, это я. Но им не был человек, которым вы все меня считали. Он был самозванцем. Вчера вечером я его убил, не говоря уже о Грегори Корсо, его миниатюрной живой кукле осла.

Внезапно в студию из-за черных штор вваливаются камеры.

— Что происходит? — кричит Роуз кому-то невидимому.

— Не знаю, шеф! — доносится паникующий ответ.

Роботы-камеры ускоряются как будто на меня. Я вскакиваю, сбивая при этом стул, и озираюсь в поисках выхода. Выхода найти не могу, так что просто выбираю направление и бегу, пока меня бешено преследуют камеры. Влетаю прямиком в штору и сваливаю ее всю на себя. Камеры одна за другой врезаются в меня, пока я лежу в куче на полу.

— Выключите эту чертову хрень! — кричит Роуз. — Они его убивают! Они его убьют!

Наконец все прекращается. Я окутан черным и ничего не вижу.

— Он умер? — плачет женщина, возможно, костюмерша (Агнес?).

Несколько человек возятся со шторой, пытаются найти в ней меня. Даже в перепуганном состоянии я вспоминаю ужасный фильм «Кристина», причем сразу оба: фильм о машине-демоне и байопик о тележурналистке из Флориды Кристине Чаббак, которая в 1974 году застрелилась в прямом эфире местных новостей. «Кристину» — адаптацию Джоном Карпентером одноименного романа Стивена Кинга — по очевидным причинам: меня только что пытались убить неодушевленные предметы, — а докудраму «Кристина» Антонио Кампоса потому, что, как и у Чаббак, трагедия моего существования превратилась в развлечение для незримой публики, где меня «играет» другой человек.

Меня извлекают из темницы вульвового вельвета, и на меня тут же налетают наседки, тревожно клохча: «Бедняжка! Вы в порядке?»

Я смотрю на толпу. Надо мной величественно высится Роуз, почти двух метров в высоту.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что убили Розенбергера Розенберга?

Я смотрю на камеры. Их провода натянуты, будто они грызут удила, желая наброситься снова.

— Метафорически, — заикаюсь я. — Вы же слышали выражение: если встретишь на дороге Будду, убей его.

— Нет.

— Ну, есть такое выражение.

— Похоже на антибуддистскую версию антисемитизма — и антибуддизма, — и мне это не нравится, — говорит Роуз.

— Нет. Это не буквально.

— Это как если бы я сказал: если встретишь на дороге Моисея, убей его. Что бы вы почувствовали?

— Во-первых, Моисей в иудаизме все-таки не аналог Будды.

— Вам лучше знать, — бросает Роуз.

— А во-вторых, убийство Будды — метафорическое. Это коан, который заставляет задуматься о…

— Коэн? Бессмыслица какая-то. Говорите осмысленно!

— Раз уж мы об этом начали, не могу быть уверен, но, похоже, вы произносите «к-о-э-н».

— Совершенно верно.

— Тогда как я говорю «к-о-а-н». Ко-ан, то есть парадоксальное утверждение в буддистской традиции, предназначенное подтолкнуть человека к мышлению вне знакомых шаблонов.

— А, этот, — говорит Роуз. — Я о них слышал.

Очевидно, нет. Но это ему не мешает.

— Буддизм меня восхищает, — говорит он. — У меня на передаче был далай-лама. Его настоящее имя — Тендзин Гьяцо. Вы знали? Еще у меня был Ричард Гир, великий актер и сторонник буддизма. Это мирная религия. Он очень смешной, этот далай-лама. Мне он нравится. Он меня смешит, потому что он милый и безобидный. Вместе мы много смеялись. Он носит балахон. Он красный или оттенка красного. Я думал тоже надеть балахон на интервью, но Ричард Гир сказал, что я спровоцирую международный скандал.

* * *

На анимационную студию приехали руководители «Нетфликса», двое мужчин и женщина, похожие на любых двоих мужчин и женщину из голливудского руководства. Моя ассистентка — чье имя я не знаю, но она похожа на всех ассистенток: молодая, девушка и слегка смешанного национального происхождения, словно актриса из рекламы безалкогольных напитков, по последней моде, — приводит их в кинотеатр, где мы все обнимаемся, как старые друзья. Ассистентка спрашивает, надо ли кому-нибудь кофе, воды или чего-нибудь еще.

— Я бы хотела воды, — отвечает женщина из делегации.

— Нам не надо, — хором отвечают двое мужчин из делегации.

Ассистентка кивает и уходит.

— Итак, — говорит один из мужчин, — нам не терпится увидеть первую серию!

— Совершенно не терпится, — говорит женщина.

— Да, — говорит второй мужчина.

— Отлично, — отвечаю я. — Мы ею очень гордимся. Итак, без дальнейших проволочек…

Я даю сигнал человеку, который, полагаю, должен быть в кинобудке. Свет гаснет, и на экране загорается заставка. Под громогласную музыкальную тему, напоминающую Рамина Джавади, старый афроамериканский актер в еще более старящем гриме, исполняющий Инго, двигает куклы голых черных девушек с пенисами по поверхности чужой планеты, а через миг исчезает, оставляя черных ледибоев самих по себе, уже анимированных, чтобы сражаться с ледяными монстрами и огненными демонами. Это брутально, кроваво, героически и нелепо. Музыкальную тему, как теперь показывают титры, действительно написал Джавади. А как же. Должен признать, я чувствую некое возбуждение, когда вижу под надписью «Автор идеи» свое имя рядом с именем Инго.

— Очень нравится начало, — говорит женщина из делегации.

— Нам тоже, — говорят мужчины.

— Так и затягивает, — говорит женщина.

— Бум, — говорит один из мужчин.

— Что значит — «бум»? — спрашивает второй.

— Как бы — «бум». Так и затягивает.

— Разве так говорят?

— По-моему…

— Ш-ш-ш, начинается, — говорит женщина.

Трущобы. Черно-белые. Немые. На улицах полно нищих темнокожих кукол.

— Очень нравится, что вы это сделали в старинном стиле, — говорят оба мужчины. — Даже царапины на пленке!

— Ш-ш-ш, — говорит женщина.

Камера наезжает на двух голых девушек с пенисами. Одна обращается ко второй на языке жестов. Глаза у тон молочные; тон слепа. Вторая, предположительно, глухая, потому и язык жестов.

— Очень нравится тишина. Мы в восторге, что слепая общается с глухой на языке жестов, который сама не видит, — говорят мужчины.

— Тон не видит, — поправляю я.

— И как глухая отвечает голосом, хотя сама его не слышит. Это и гениально, и трогательно.

— Тон не слышит, — повторяю я на случай, если меня не расслышали.

— Так, что там теперь? — говорят мужчины.

Ледибои сворачивают в переулок и входят в полуразвалившийся сарай. Внутри — фермерские инструменты. Ледибой без слуха берет орало.

— Что это? — спрашивает один из мужчин.

— Орало, — говорю я. — Режущая кромка плуга. Фермерский инструмент с тысячелетней историей, известный как минимум со времен культуры мацзябан в Китае.

— А, — говорит мужчина. — Теперь они перекуют их на мечи?

— Ш-ш-ш, — говорит женщина.

Я предполагаю, что так и есть. Какого черта вытворял второй я? Зачем он взял прекрасный, пронизывающий, острый социальный комментарий Катберта и извратил в нелепую пародию на творчество Генри Дарджера? Возможно, доппельгангер не чувствовал себя вправе монетизировать настоящую работу. Возможно, ему не хватило ума понять, что примитивная комедия — это на самом деле леденящий ужас, вот он и выбрал что-то очевидное в своем расовом посыле. Непонятно, потому что раз он мой доппельгангер, то должен быть равен мне по интеллекту. Истинный доппельгангер неотличим от своего гангера, то есть меня. Как же интеллект доппеля мог уступать моему? Как он мог быть евреем? Здесь творится что-то очень странное.

Теперь два ледибоя на экране несут свежеперекованные мечи через беспощадную пургу в Мир Льда.

— От контраста темной кожи на фоне белой метели захватывает дух, — говорит один из мужчин.

— Прямо с языка снял, — говорит второй.

Вынужден признать, что так и есть.

Глава 64

За ужином я насуплен.

— Ты что-то повесил нос, — говорит Клоунесса Лори. — Устроим званый ужин?

— Званый ужин?

— Они всегда поднимали тебе настроение.

— Звучит ужасно.

— Ой, ну брось, ворчун. Давай поиграем в «кого бы ты пригласил, если бы мог пригласить кого угодно».

— Презираю эту игру. Всегда презирал эту игру.

— Можно и живых, и мертвых.

— Фу. Ну ладно. Иисусе. Я бы пригласил на ужин Иисуса.

— Само собой. Он уже в списке. Кого еще?

Клоунесса Лори умеет организовать вечеринку в мгновение ока. Похоже, мы считаемся сливками общества.

— Ты не мессия, — говорю я.

— Я и не говорил, что я мессия, — отвечает Иисус.

— Ты был евреем.

— Знаю. Жил и умер евреем.

— Ты был просто учителем.

— Просто учителем? Важнее учителя работы нет, друг мой. Когда мы начнем платить учителям столько же, сколько платим нашим спортсменам, наконец заживем в цивилизованном обществе.

— Ты хотел сказать — нашим мужчинам-спортсменам.

— Да. К спортсменкам, конечно, относятся несправедливо. Это надо исправить. Неслучайно большинство учителей — женщины.

— Кроме того, это просто глупость. Никому нельзя платить столько, сколько платят спортсменам.

— Эй, я-то согласен. Просто подчеркивал, что мы как общество ценим не то, что стоило бы.

— Ладно, но когда влезаешь в тему со спортсменами, только сам себе вредишь.

— Но ты же меня понял, и мы оба согласны, тогда чего цепляешься к словам?

— Ну ладно, Иисус. Ладно. Просто мне показалось, что уж ты-то как учитель должен подбирать слова аккуратней.

— Эй, хватит приставать к Иисусу, — говорит кто-то с другого конца стола. Может быть, Милтон Фридман.

Я оборачиваюсь к Ван Гогу.

— Видел ту серию «Доктора Кто»?

— Какую?

— В которой ты?

— Нет! С ума сойти. Правда? Я там есть? Хорошая? Обожаю этот сериал.

— Обязательно посмотри. Это просто преступление. Думаю, ты будешь в ярости.

— О нет. Почему?

— Актер, который тебя играет, плачет от радости при виде наглой коммерциализации твоего искусства, твоей посмертной популярности и того, что теперь твои картины стоят сотни миллионов долларов.

— Если честно, я не против иметь сотню миллионов долларов.

— Иисусе, каким же ты стал корыстолюбивым засранцем, — говорю я.

— Я? — оборачивается ко мне Иисус с обиженным видом.

Тем вечером за спором с Клоунессой Лори о возможности путешествия во времени я, чтобы доказать свою мысль, сплагиатил статью Станислава Лема об «Оружейных лавках империи Ишер» Альфреда ван Вогта в конспект, записанный на руке.

— Клоунесса Лори, — начинаю я, — космос существует в кредит! Это как бы закладная, вексель, который материально и энергетически неотвратимо должен быть оплачен, потому что жизнь космоса на сто процентов и материально, и энергетически оплачивается по кредиту. Так что же делать? Воспользовавшись помощью знакомых физиков, космолог строит огромную «хронопушку», которая выстреливает одним-единственным электроном «против шерсти» потока времени. Этот электрон, превратившись в результате движения «против шерсти» времени в позитрон, будет мчаться сквозь время и на протяжении этого долгого путешествия накапливать все больше и больше энергии; наконец, там, где он «выскочит» из космоса, то есть в точке, где космоса, собственно, еще и не было, вся сосредоточенная в нем чудовищная энергия высвободится во вселенском взрыве, из которого и родится космос! Таким образом, долг будет оплачен, а благодаря максимальному из всех возможных «причинно-следственному кольцу» космос утвердится в праве на существование, и человек окажется фактически творцом этой Вселенной![161]

— Ты изменился, — говорит Клоунесса Лори.

— Отнюдь нет, — говорю я.

— Ты раньше не знал, кто такой Альфред ван Вогг, не говоря уже о Станиславе Леме. Я больше тебя не узнаю.

— Не знал? Я что, был дебилом?

— И откуда у тебя переключатель на шее? Я же не могу притворяться, что его нет. Не могу, Б.

— Да это ерунда, — пытаюсь отбиться я.

— Где тот Б., который на дух не переносил авторов спекулятивной фантастики за исключением Маргарет Этвуд и еврейского триумвирата: Азимова, Эллисона и Тидхара?

— Серьезно? — говорю я. — Тидхара? Господи боже.

— Да, — кричит она. — Тидхара! Ты обожал Тидхара!

— Тот Б. мертв, — провозглашаю я. — Да здравствует Б.!

Клоунесса Лори качает головой, уставившись в кухонный стол, потом уходит в спальню собирать вещи. Я пытаюсь ее остановить, но не могу. Я не могу быть человеком, который переносит Тидхара. И никогда не смогу стать этим человеком — ни для Клоунессы Лори, ни для кого.

* * *

В этой версии мира я обнаруживаю, что Барассини — известный сценический актер, тоже по имени Барассини. Ему принадлежит тот же офис, но теперь там хранится множество накладных частей тела. Ибо в этом мире он известен как «Второй человек с тысячью лиц», так как первый — актер Лон Чейни, которого в этом мире Барассини с успехом исполнил в бродвейской музыкальной версии фильма «Человек с тысячью лиц», где Джеймс Кэгни сыграл непоющую версию Лона Чейни. Все это Барассини объясняет во время экскурсии по складу. Здесь множество, множество лиц — наверное, тысяча. Но этот Барассини говорит, что не может мне помочь. Этот Барассини не гипнотизер, объясняет он. Впрочем, дает мне адрес в квартале от склада, человека по имени Гипно Боб. Говорит, Гипно Боб наверняка тот, кто мне нужен, и в этом мире говорит без осуждения. Потом просит держать его в курсе. По какой-то причине он очень заинтересован в моих воспоминаниях о Касторе Коллинзе в фильме Инго. Потом «по старой памяти» показывает мне ящик для носков, хотя в этом мире я там никогда не спал.

За чаем он услаждает мне слух одной из песен в своем мюзикле:

Я для вас человек тысячи лиц

И большой затейник.

Создал множество небылиц.

Ведь я актер Лон Чейни.

Да, был я азиат и был я еврей,

Лишь дайте мне грим и дайте мне клей,

И исполню я вас, ей-же-ей!

Ибо у меня может быть тысяча лиц,

Но важнее всех лишь только вы.

Должен сказать, очень жаль, что этого мюзикла не существовало в моем предыдущем мире. Изумительно. Текст написал Джадд Апатоу.

— Большой фанат, — говорит Гипно Боб — тип с ежиком и солдафонской внешностью.

— Спасибо. Я бы хотел отполировать свои воспоминания о фильме Инго.

— Но они же идеальны. Я читал книжку сорок раз. Сорок один, если считать следующий, который будет уже вот-вот.

— Да. Что ж, дополнительное исследование не повредит, друг мой. Я добавляю «друг мой», чтобы втереться в доверие. Похоже, моему двойнику это неплохо помогало.

— Отлично! — говорит он.

Помогло.

— Вас уже когда-нибудь гипнотизировали? — спрашивает он. — Некоторые люди не восприимчивы.

Я показываю переключатель.

— Ого, — говорит он с восхищением. — Кто ставил? Хорошая работа.

— Я сам. Купил набор.

— Что ж, впечатлен. Погодите.

И он переключает.

— Рассказывайте, что видите, — говорит он.

— Я с метеорологом. Он в отчаянии рвет на себе волосы, потому что не может смотреть в прошлое из-за крошечных прозрачных плавающих капель-демонов, как он называет их в своем внутреннем монологе, и не может смотреть в будущее, на грядущий пылающий конец мира. Но жизнь нужно чем-то заполнить. Он вспоминает девочку. Тот лучик света, ту, ради которой он закопал куклу. И ради которой, осознаёт он теперь, за свои последние десять лет зароет сотни вещей — все, что ей нужно, чтобы она их нашла, чтобы она ни в чем не нуждалась, чтобы она выросла, чувствуя любовь вселенной — вселенной, что, понимает теперь метеоролог, мертва, просто куб льда, неспособный ни о ком заботиться. Метеоролог будет следить за девочкой отсюда — заточенные в пещере глаза из прошлого, сосредоточенные лишь на ней. Мне вспоминаются так называемые Глаза Бога — две огромные дыры в виде очей в потолке болгарской пещеры Проходны. Те самые, что, как всем известно, заслужили достопамятную роль в фильме Людмила Стайкова «Време на насилие»[162] 1988 года — горячечном шедевре, который не видел почти никто, кроме меня. Возможно, можно отстаивать фильм «Време на насилие», если не вспомнится полностью фильм Инго. Я уже пытался, когда тот вышел, даже выучил болгарский и посещал трехдневный «тренировочный лагерь» янычаров, который оказался малость нью-эйджевым и в основном состоял из йоги с киличами. Стоил мне десять тысяч турецких лир и отвратил от задумки. Но, возможно, пора к ней вернуться. «Време на насилие» блестящий и…

— Стоп, это все еще фильм? — спрашивает Гипно Боб.

— Нет. Не знаю. Не думаю.

— Тогда, может, стоит вернуться к…

— Да. Да, простите. Ладно.

Метеоролог перематывает голографический образ и смотрит на нее, уже одиннадцатилетнюю, загорелую, с садовой лопаткой за поясом, с рукояткой заступа на плече. Молодая Жанна Ашетт — Jeanne Pelle à Creuser[163]. У нее аура воительницы, абсолютной уверенности в себе. Как он и планировал. Когда она идет, люди почтительно расступаются, глядят на нее с благоговением. Я влюблен, думает метеоролог. Вернулась надежда для человечества. Кто это создание? Неужели это я несу ответственность за то, что из нее выросло, кем она стала? Или она несет ответственность за то, чем стану я?

— Прошу прощения, Диггер? — говорит ей кто-то.

Диггер! Чудесно!

— Привет, Эмили, — отвечает Диггер. — Как поживаешь сегодня?

— У меня все хорошо, спасибо. Но у моей Одри украли ботинки, и я хотела спросить, не найдешь ли ты для нее новые.

— О, жаль это слышать. Обязательно попробую. Какой там у нее размер?

— Женский тридцать пятый.

— Точно. Посмотрим, что получится найти.

Диггер, как в трансе, проходит на глазах у Эмили чуть дальше.

— Еще раз, какая ее любимая обувь?

— Вообще-то что угодно было бы хорошо.

— Кажется, припоминаю, что ей нравилась фотография ботинок для походов «Кин Вояжёр». Она к ним прямо прикипела. Точно?

— Ты удивительная, Диггер. Именно так.

— Ну ладно. Какой цвет?

— Кажется, он называется «вороний / розовый рассвет».

Диггер кивает, делает пару шагов, останавливается.

— Думаю, здесь, — говорит она. — Да.

Она встает на колени, вкапывается садовым совком. Через полметра задевает что-то твердое, снимает с ремня щетку, аккуратно смахивает почву и вытягивает серый металлический ящик.

— Вот, Эмили. Посмотри, подойдут ли.

Эмили открывает ящик и находит пару «Кин Вояжёров», тридцать пятый размер, «вороний / розовый рассвет».

— О боже, — говорит она. — Спасибо!

— Прости, что не новенькие. Если честно, сама удивляюсь.

— Ты шутишь? Это же конец света! Я и на такие не надеялась!

Эмили обхватывает Диггер, крепко обнимает.

— Рада, что смогла помочь, — говорит Диггер. — Передавай привет Одри, ладно?

— Конечно! О, она в них влюбится! Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Эмили убегает с ботинками.

Метеоролог делает заметки: «Ботинки для походов „Кин Вояжёр“. Женский тридцать пятый размер. Вороний / розовый рассвет». Переключается на компьютерном экране с Диггер на «Заппос» и заказывает.

Я помню, как пришел заказ! Уверен, это тот самый. Произошла ошибка в учете, у нас кончились ботинки тридцать пятого размера и цвета «вороний/розовый рассвет». Показывалось, что они «в наличии», но на самом деле нет, а «Кин» уже закрыл линейку в этом цвете. С клиентом связались, предложили замену. Он разгневался, угрожал облить нас грязью на «Йелпе»[164], если мы не выполним заказ. «Заппос» были готовы пойти на все, чтобы избежать негативных отзывов на «Йелпе». Нью-гемпширец с мозолями на пятках «исчез» раньше, чем успел выразить свое недовольство. В конце концов мы обнаружили, что последнюю пару украла Генриетта. Ну конечно. Генриетта родилась с синдромом карликовой ноги Хендерсона — Бэгли, из-за чего, вероятно, у нее и началась одержимость обувью. «Кины» вернули, слегка поношенные, а Генриетту в итоге уволили. Она, конечно, обвиняла меня, хоть сама и вызвала это себе на голову. Полагаю, тогда она впервые и поклялась меня убить. Так или иначе, обувь отправили клиенту со всеми извинениями и подарочным рожком. Он оставил на «Йелпе» блестящий отзыв.

Стоп, правда? Разве я добился увольнения Генриетты не за то, что по ее вине уволили меня? С помощью анонимного письма Джеффу Безосу о ее антисемитизме? Могут ли быть верными обе версии истории?

— Нет. Только по одной истории на клиента, — говорит Гипно Боб. — Продолжайте.

— Точно, итак, метеоролог переключает симуляцию на собственную временную арку, смотрит, как сам в пещере заказывает в «Заппос» обувь, получает, пишет отзыв. Ускоряет траекторию, находит место, где коробку «Заппос» доставляют в его пещеру — Юг Олеары Деборд, 41, — смотрит, как летит на самолете, потом идет по полю с GPS в руке, роет яму, кладет металлический ящик и закапывает. Потом, для эксперимента, ищет в своей траектории параметры «лопата» и «рыть». Результаты ошеломляют. Кадр за кадром он роет ямы и опускает серые металлические ящики разных размеров. Он создаст девочку, которую так любит — любит из-за того, что в первый раз увидел девочку, которую так любит, девочкой, которую так любит. Парадокс. И, конечно, зная то, что знает о мире он, метеоролог понимает, что причинно-следственной связи не существует — уж точно не такой, какой ее видит человеческий мозг. Все есть просто потому, что есть. А выбора нет. И все же иллюзия сохраняется. Иллюзия, будто у него есть выбор, зарывать ли ящики. Реальность же в том, что он не может не зарывать.

— Что-то это очень непохоже на вашу книгу, — говорит Гипно Боб, заканчивая сеанс.

— Да, — говорю я, — творчество Инго поразительно тем, что как будто меняется при новых просмотрах. Как и мои старые воспоминания — например, воспоминания о Генриетте.

Гипно Боб кивает, утратив интерес. Пытается продать мне пачку кофейных бобов французской обжарки «Чашка Гипно Боба». Я отказываюсь. Возвращаясь к своим размышлениям, я чувствую душевный подъем. Воспоминание о сюжетной линии метеоролога доказывает, что истинна моя версия фильма, а не доппельгангера. Со своей окрепшей уверенностью я смогу доказать это и миру. Но смогу ли? Гипно Боб, хоть и вежливо, уже мелет бобы. Начинает казаться, что все его гипнотизерское предприятие — только приманка, чтобы развивать кофейную компанию.

Как заинтересовать людей истинной версией фильма? Мне приходит в голову, что способ только один. Диггер будет не единственным диггером. Другими словами, я тоже буду. Диггером.

Глава 65

Я сажусь на следующий же автобус в Сент-Огастин. Если я вновь найду Незримых кукол, то смогу доказать миру (и себе, а то уже начинаю опасаться за свой рассудок), что фильм действительно существует в том виде, о котором говорю я, а не мой дурацкий клон, не говоря уже о том, что мы сэкономим время и усилия в препродакшне ремейка, раз не придется воссоздавать весь мир кукол Незримого. Я объясняю это соседу, которым волею случая вновь оказывается Леви (Хваткий), возвращающийся домой с сезонной работы по написанию клоунских номеров в «Цирке и Саду Большого Яблока». Приятно видеть знакомое лицо, и, хоть в этот раз у меня есть собственное место, мы ненадолго возвращаемся к нашей прежней рассадке — полагаю, из некой ностальгии.

— Еще раз, для ясности: во дворе закопана куча черных? — спрашивает Сладкий.

— Нет, Леви. Во дворе закопаны тысячи афроамериканских кукол. По крайней мере, я в это верю.

— А я думал, это у клоунов шутки дурацкие. Вот уж дурость так дурость.

— Режиссер исследовал идею культурной невидимости.

— Ну, обалдеть можно. Знаешь, а я придумал клоунский номер, когда из ведра вылезает пятьдесят с чем-то клоунов. И прикол в том, что в такое ведро обычно не помещается пятьдесят клоунов. Типа, может, двадцатилитровое, да? А секрет, — шепчет Леви, — в том, что в полу и в дне ведра есть дырка, и клоуны сидят в подвале, и вылезают по одному. Это шутка. Как же они все помещаются в ведро? Секрет в том, что и не помещаются. Понимаешь? Все основано на номере под названием «клоунская машина», он строится на похожем принципе. По сути, в этом номере куча клоунов вылезает из маленькой машины. Но есть нюанс; на самом деле они поднимаются из подвала. В дне машины есть дырка. А это новый взгляд на классическую постановку. И на мой взгляд, даже лучше, потому что ведро еще меньше, чем машина, так что люди удивятся сильнее. Я называю это «клоунское ведро». По-моему, примерно этим и занимался твой цветной приятель-режиссер.

— По-моему, совсем разные вещи, — говорю я.

— Куча клоунов — куча черных, — отвечает он. — Очень похожий прикол.

Я не придираюсь и через пару минут — чтобы не показалось, что это реакция на разногласие, — слезаю с коленей Хваткого и возвращаюсь на свое место. Хваткий — славный малый, но, по-моему, мы исчерпали наши отношения. Он по большому счету простой автор клоунских номеров, и, хоть это труд честный и благородный, в нем очень мало общего с моим и катбертовским творчеством. Не говорю, что его работа менее важна. Клоунада — древняя форма искусства, и если мы что-то узнали из до нелепого сентиментальной сцены в конце «Странствий Салливана» Престона Стерджеса, то это что обделенным иногда нужно посмеяться от души. Так что я отдаю должное стараниям Хваткого и рад его успехам.

Хваткий молчит где-то час, затем приглашает меня зайти как-нибудь вечером к нему в трейлер на пивко, пока я в городе. Я отвечаю, что мысль отличная, хотя мы оба знаем, что этого никогда не случится, просто не может случиться, и не только потому, что я не из тех, кто любит «пивко». Это печальное осознание, и весь остаток долгой поездки мы проводим в молчании. Приехав на автовокзал, после объятий даже не обмениваемся телефонными номерами.

Около полуночи мое такси останавливается у многоквартирника. Водитель достает из багажника мои чемодан, лопату, заступ и мотыгу.

— Что-то закапываем? — спрашивает он.

— Наоборот.

— Кого-то закапываем?

— Закапывать кого-то не обратно закапыванию чего-то, — говорю я. — Я раскапываю, если вам так уж интересно.

— Сокровища?

— Не в том смысле, в котором вы, разумеется, имеете в виду. Никакие золото или драгоценности не сравнятся с тем, что я ищу.

Он пожимает плечами и уезжает.

Я рою точно там, где впервые нашел тела кукол. Я запомнил место, потому что там была (и есть до сих пор) бронзовая табличка с надписью «Здесь не на что смотреть, проходите». Однако оказывается, что уловка не врет, поскольку здесь действительно ничего нет. Ни кукол, ни даже скелетов кукол. Ничего. Просто грязь, причем много. Скоро появляется управдом и вручает мне захватанную бумажку с надписью: «Эй! Какого черта ты делаешь? Прекрати! Это частная собственность!»

Я смотрю на него из ямы; он узнаёт лицо, удивляется, потом тасует бумажки в сумке и выбирает новую: «Ой! Я не узнал тебя со спины, сверху и без ермолки. Приветствую, друг мой! Не хочешь ли зайти на глецль фан тей?»

— Я не знаю, что это такое, — шевелю я ему губами.

«Чашка чая. На идише. Это ты меня научил». — пишет он.

— Ой-вей, — шевелю губами я.

Я вылезаю из ямы и одиноко бреду на дорогу. В затылок бьет смятый комок бумаги. Поднимаю его и читаю: «Эй! Эй! Я с тобой разговариваю!» Иду дальше, повесив голову. Снова и снова в меня бьются скомканные бумажки. Я их собираю и складываю в сумку. Возможно, почитаю в автобусе по дороге домой, чтобы скоротать время. Продолжаю идти. Тут мне ловить больше нечего.

Домой меня везет один из новеньких микроавтобусов «Убера» — а на самом деле просто выпотрошенный универсал. Можно принести собственное кресло, но только если оно входит в отведенное место: 55×35×23 сантиметра. Следовательно, большинству приходится сдавать кресла в багаж — за дополнительную плату — и сидеть на полу.

Я разворачиваю записки от управдома и читаю в хронологическом порядке:

«Почему ты мне не отвечаешь?»

«Ты что, забыл, как славно мы проводили время?»

«Помнишь, как нам обоим понравилась постановка театра „Юпитер“, где переосмысляли „Детей тишины“ в виде гей-мелодрамы с Бертом Рейнольдсом и Лу Ферриньо в главных ролях?»

«Давно пора было переосмыслить сим образом, сказал ты».

«Я согласился. Ведь любовь есть любовь, сказал я».

«Ты согласился».

«Я думал, мы друзья».

«Почему ты со мной так поступаешь?»

«Ты же знаешь, что ради тебя я перешел в иудаизм!»

«Смотри! Я обернулся, чтобы ты видел мою кипу!»

«Это очень больно!»

«У меня в холодильнике есть холодная корейка. Можно устроить нош».

«Ты чудовище, ты это понимаешь?»

«Верни мою картину Хелен Келлер!»

«Прошу, Б.».

«Ну и ладно. Ладно. Мне уже все равно».

«Но я жду от тебя картину Келлер, Б., серьезно».

«Прошу, подожди минуту. Давай просто поговорим».

«Поверить не могу».

«Пошел ты!»

Есть и другие, но их я оставляю на потом, потому что меня вдруг клонит в сон.

Гипно Боб предлагает подписаться на «Кофе Месяца», я отказываюсь. Он вздыхает и щелкает переключателем. Метеоролог промотал дальше в будущее. У «Слэмми» (ранее «Слэппи») теперь есть своя армия, и для всех граждан обязательна двухлетняя служба (в слармии, ранее в сларпии). У отдельных экспертов это вызвало негодование, но министр маркетинга Марджори Медоточивая Морнингстар ответила: «Свобода не бывает бесплатной». Нужно что-то делать с постоянной угрозой Транков, которые хотят править всей пещерой и теперь, вдобавок к недавно установленным черепным пропеллерам, оснащены ядерными бомбами в голове. Метеоролог наблюдает за этим тревожным развитием событий на экране. Вспоминает Диггер и понимает, что только она может возглавить восстание народа. Но, конечно, сообщить ей об этом надо ему. Что он и делает.

Метеоролог смотрит, как на экране Диггер разрывает, как ей кажется, обычный тайник шерстяных шапок (ибо зима близко). Но еще в ящик он положил памфлет Джерарда Уинстенли «Штандарт истинных левеллеров поднят, или Государство единства открыто и явлено сынам человеческим». Конечно, каждый школьник (и школьница, и небинарный ученик, и тон, et chetera) читал этот памфлет и знает, что Уинстенли — основатель диггеров, группы протоанархистов, которая действовала во время Английской гражданской войны и верила в отмену зарплат и свободное распределение товаров и продовольствия всем последователям. Диггер читает памфлет от корки до корки. Инго не потрудился вставлять закадр, поскольку текст читал каждый школьник, должен был учить наизусть, да и, если честно, закадр только испортит беспримесное удовольствие зрителя, когда он/она/тон видит, как лицо Диггер все более сияет сперва от просвещения, а затем от — стальной решимости. Эпизод довольно длинный (возможно, полтора часа), потому что и памфлет довольно длинный, и еще потому, что, к сожалению, у Диггер сильная дислексия. Но в течение всего эпизода нарастает энергия, а когда она наконец дочитывает, то маршем поднимается на вершину пригорка и дает следующую проповедь:

— Мой народ, час пробил, ведь час пробивает каждый час, верно? Мы должны вместе восстать против тех, кто хочет нас угнетать. И если вы, как народ, пришли к тому же выводу, к которому я пришла как личность, тогда мы должны действовать сообща, дабы изменить траекторию человеческой истории. Хотим ли мы жить рабами бесчеловечной корпорации — или, возможно, того хуже, рабами безмозглой армии роботов-душегубов с пропеллерами? Говорю вам, нам должно не смиряться с нашей участью, а сражаться за светлый мир, стоящий на принципах коллективной собственности и истинного единства с природой. Я верю, что за нами приглядывает Бог. Как еще объяснить мой талант по раскапыванию этих даров? И кто разместил эти дары, как не Высший Разум? Не верю, что этот Разум похож на нас. Это не «он», не «она» и даже не «тон». Мыслить так с нашей стороны — нарциссизм! Нет, друзья мои, у нас нет ни единой надежды постичь это существо. Но я знаю, что оно желает нам процветания, честного труда и доброты друг к другу, как некогда заклинал Гаррисон Кейлор[165], пока не впал в немилость. Я призываю вас вступать в мое движение, чтобы спастись от тяжких оков правительственной системы, основанной на насилии и корыстолюбивом накопительстве материальных благ. Искренне верю, что если вы присоединитесь ко мне, то создатель продолжит нас обеспечивать и, возможно, даже одарит всех остальных благословенным талантом рытья. Итак, друзья, сорвите униформу слармии, и вместе мы выроем одежду свободных людей!

Метеоролог вздыхает, массирует виски, ставит видео на паузу, читает число раздевающихся людей (восемьдесят девять) и пытается угадать их размеры и вкусы.

Коммерческий директор «Слэмми» Л. Лараби Шевр меряет шагами свой зловещий неоготический офис.

— Мы не можем конкурировать с волшебством! — говорит он. — Не можем!

— Знаю, — говорит его помощник, исполнительный вице-президент по приправам и боеприпасам Бейли Ольц. — Но именно с ним… мы и конкурируем.

— Нужно разгадать ее трюк! Это же, очевидно, трюк. Никому не под силу проворачивать то, что проворачивает она, без какого-то фокуса.

— И все же…

— Может, она сама зарывает ящики под покровом темноты.

— Два момента: откуда она знает, что попросят люди? И откуда это берет?

— Это же фокус! Очевидно!

— Да. Это мы решили. Но в чем фокус? Вот мой вопрос.

— Я не профессиональный фокусник и даже не любитель с достойным статусом. Но я тебе так скажу, исполнительный вице-президент Ольц: все это ловкость рук и отвод глаз.

— Конечно. Но, в смысле, как это в данном случае работает?

— Я тебе что сейчас сказал?

— Что… эм-м, не знаю, сэр. Простите.

— Не фокусник я!

— Да.

— Но мы не можем этого допустить. Без работников у «Слэмми» не будет клиентов, а без клиентов у «Слэмми» не будет работников.

— Они одно и то же. Рука руку моет.

— А без солдат Транки победят. И этого никто не хочет.

— Кроме Транков. Транки-то этого хотят.

— Да. Естественно, хотят. Это в их духе. Нужно дать отпор. Зови сюда Озвучивальщицу.

— В смысле Марджори?

— Да не знаю я, как ее зовут! Откуда мне знать, как ее зовут?

— Марджори.

— Я же сказал, я не знаю!

— Людям нравится, когда вы знаете, как их зовут. Они чувствуют себя…

— Я ей плачу целое состояние?

— Конечно.

— Ну и срать я хотел, как ее зовут.

Марджори Морнингстар — в оранжевом кашемировом худи, усыпанном сапфирами, — садится с хорошей осанкой, выгнув спину, сложив руки на коленях в бесконечном терпении, пока Шевр меряет шагами комнату.

— Нам нужна кампания, Озвучивальщица.

— Ладно.

— Что-нибудь медоточивое.

— Я справлюсь.

— Ты справишься?

— Конечно.

— Нужно сказать им что-то вроде: «Без защиты „Слэмми“ Транки вас убьют». Или, может, что-то вроде: «„Слэмми“ всегда был с вами. Теперь пришла ваша очередь быть со „Слэмми“.

— Может, — предлагает Ольц, — «Не спрашивайте, что ваш „Слэмми“ может сделать для вас, спросите, что вы можете сделать для своего „Слэмми“.

— Это что еще за хрень? — спрашивает Шевр.

— Это сказал Джей-Эф-Кей.

— Джей-Эф-что?

— Кей.

— Понятия не имею, что это значит.

— Он был президентом. Джон Кеннеди.

— Президентом «Слэмми»?

— Соединенных Штатов.

— Сое… что за… на хрена нам цитировать президента страны, которая буквально погорела и полетела в тартарары? Плохое брендирование. Лучше процитировать кого-нибудь из Транков.

— Вы хотите процитировать Транка в кампании против Транков?

— Они хотя бы достойные соперники. У них ядерные головки в головах.

— Если позволите высказать мнение, эта маркетинговая стратегия не совсем адекватна.

— Не позволю. Сам ты неадекватный. А ты что думаешь, Озвучивальщица?

— Что, если играть по правилам Диггер? «Мы все в одной лодке. С нами Бог».

— А что насчет ее волшебства?

— Может, что-то вроде: «Волшебство — это от лукавого»? — предлагает Марджори.

— О-о. А интересно. Но что-нибудь более приземленное? Достоверное?

— «Волшебство — это обман, — говорит Марджори. — „Слэмми“ вас не обманет. Наш гамбургер — это сто процентов говяжьего фарша, ноль процентов хрени».

— Мне нравится. Ноль процентов хрени. Остроумно. А еще надо выйти ночью с металлоискателем, выкопать все ее ящики и заменить содержимое человеческим говном. Двойной удар.

— «Где теперь ваш Бог? — набрасывает Марджори, уже не в силах остановиться. — „Слэмми“. Мы никогда не говорили, что божественны. Божественны только наши яблочные пироги. М-м-м-м-м-м. „Слэмми“».

— К горячему яблочному пирогу отлично подходит кофе от Гипно Боба, — вторгается в мой гипнотический транс голос Гипно Боба.

Я пытаюсь пропустить это мимо ушей, но в таком состоянии оказываюсь чрезмерно внушаемым.

— Ладно, давайте одну пачку, — говорю я.

— Отлично. Сейчас пробью на кассе. Будет готово, когда очнетесь.

Ночь. Войска «Слэмми», переодетые в черное и вооруженные металлоискателями и инструментами для рытья, прочесывают территорию Диггер. Находят ящики с бинтами, носками, ножами (!), печатными материалами. Заменяют изначальное содержимое человеческими фекалиями. Зарывая ящики, солдаты тихо хихикают над своим розыгрышем.

На следующий день диггеры собираются на каменистом поле под наблюдением спрятанной камеры слежения.

— Мы посеем семена на сей земле, — говорит Диггер, — земле, что не принадлежит никому, и всходы накормят тех, кто к нам присоединится.

— А где нам семена взять? — спрашивает встревоженный мужчина. — «Слэмми» их все запатентовали. Кража наказуема заключением на много лет в «Слэммере» — как тебе известно, это название частной тюремной системы «Слэмми».

— Мы посадим собственные семена, — говорит Диггер, — и они… здесь.

И с этими словами Диггер начинает копать. Скоро она достает ящик — в этот раз из какого-то неметаллического композитного полимера.

Склейка, офис Шевра, где он со всей своей командой наблюдает за происходящим.

— Что за? — говорит Шевр. — Нас облапошили!

— Она узнала про наш план. Металлические контейнеры были обманками.

— Откуда ей знать?

— Должно быть, у нас крот.

— Даже прикольно. Потому что кроты роют, так что…

— Не прикольно! Это измена, и я лично урою его, ее или тона.

— Уроете. Дошло? Потому что…

— Хватит.

Глава 66

Выйдя на улицу с двадцатью пачками кофе, которые я приобрел из-за подчинения моего разума, я направлюсь к себе в квартиру и замечаю, как из нее выхожу я. Да, это я, но без бороды. Другой я. Третий я. Похоже, что теперь всякий раз, стоит мне покинуть город, меня заменяют. В этот раз — пока я был во Флориде, искал кукол. Этому надо положить конец. Я слежу за этим новым мной до здания на Западной 51-й, где он нажимает на звонок и входит. Что он там делает?

С тех самых пор, как этот клоун в палатке для фумигации тщетно покушался на мою жизнь, пока я выгуливал Грегори Корсо, я чувствовал себя в опасности. Сегодня с этим пора что-то сделать. Я не жестокий человек, но это жестокий мир. Продавец выложил на кровать свои товары. Это вызывает в памяти сцену из «Таксиста» и вообще любого фильма и телесериала, с тех пор копировавших сцену из «Таксиста». Возможно, о незаконной продаже оружия уже нечего сказать после того, как много лет назад все сказал Марвин Скорсессо. Продавец незаконного оружия поднимает маленькое оружие пистолетного типа. Я в размышлениях потираю часть лица, где некогда процветала моя борода, и нежно ласкаю новую наготу.

— Это «Кел-Тек PF-9», — рассказывает он. — При весе в 360 граммов самый легкий девятимиллиметровый пистолет. Семь патронов. Очень популярен у дам. Кое-кто его ругает, но в основном люди со шкурным интересом, и вообще — это экономия, потому что сейчас эти милашки идут задешево.

Протягивает пистолет мне. Нервно беру его в руки.

— Не заряжен, — говорит он. — Не ссы.

Не понимаю, почему он мне сказал, что пистолет популярен у дам. Он же не принимает меня за женщину? Конечно, без бороды налицо все мои деликатные черты, а на голове у меня — новая волосяная ермолка от Джои Кинг.

— А что популярно у джентльменов? — спрашиваю я, возвращая оружие.

Он кладет миленький пистолетик на кровать и берет другой.

— «Ругер SR1911». Хорошая пушка. Отличная. На вооружении у полиции и армии. Ценник куда выше, и, если честно, при весе в килограмм и сто граммов для тебя крутовато.

— Да почему вы так говорите?

— Слушай, мужик, это же я больше зашибу на «Ругере». Я тебе навстречу иду.

Он дает мне пистолет. Очень тяжелый. И он назвал меня «мужиком», так что знает, что я мужик, так что, может, и ничего, если я куплю маленький пистолетик, который, сказать по правде, все равно мне больше нравится. Уж точно он красивее.

— А мужчины пользуются первым, PR-9? — спрашиваю я.

— PF-9. Еще как.

— Ладно, беру его.

— Отлично. Кобура нужна? Я бы рекомендовал.

— Наверное, да.

— Отлично.

Он достает из сумки ярко-розовую кобуру.

— Отличный товар, приятель. Внешний слой из экокожи, так что, не знаю, веган ты, вегетарианец или кто, но это переработанная кожа, можешь носить с чистой совестью. Животные не пострадали. А вот внутри — замша для сохранения покрытия пистолета. Насколько знаю, не экозамша, но на это стоит закрыть глаза. К тому ж всю эту хреномать обработали против пота. Пассивное удержание. Дамам реально нравится.

— А у вас есть черная или… такого армейского зеленоватого цвета?

— Хаки.

— Что?

— Цвет «хаки» называется.

— А. Да. Он.

— Нет, простите, сэр. Это все, что у меня пока есть. Есть в блестках, если хотите.

Он называет меня «сэр». Я беру розовую кобуру. Но он сказал, что она нравится дамам. И сказал «хреномать». Но зато назвал меня «приятелем». В общем, на самом деле «женственность» розового цвета — только культурный конструкт. В действительности же до рубежа двадцатого века розовый считался цветом мальчиков, а девочкам отводился голубой. И в любом случае, как нам всем теперь известно, гендер — не бинарный. Определенно, у меня есть черты характера, которые большинство сочло бы женственными, и меня это не смущает, я этим даже горжусь. Сейчас все могут, не смущаясь, демонстрировать полный диапазон характеристик, но во времена моей юности, чтобы, так сказать, усидеть на обоих стульях, требовалась смелость гендерного бунтаря (и справка от трех врачей). И я таки усидел.

Я смотрю, как безбородый я уходит с чем-то странно выпирающим под камвольным блейзером. Следую за ним, стараюсь держаться на безопасном расстоянии и сохранять между нами щит из прохожих. В Зримом солнце светит прямо на нас. В сумрачном Незримом неприметность давалась сама собой, хоть я и был великаном, но здесь приходится оставаться бдительным, хоть я и невеликан. Внезапно безбородый я проваливается в открытый люк, что напоминает: незаметность от безбородого меня — не единственная опасность в Зримом. Здесь есть еще и Творец — Тот, Кто Зрит, Но Остается Незримым. Кто Знает, Что Я Думаю. Нужно поговорить с третьим мной так, чтобы меня не узнали ни он, ни творец. Я хватаю швабру из бесхозного ведра уборщика, отворачиваю насадку и пришлепываю на голову, будто парик. Самодельный, но, уверен, свое дело он делает, потому что, когда Б3 вылезает из канализации, он не узнаёт меня (себя). Впрочем, выглядит он встревоженным и, кажется, теребит то, что выпирает из-под блейзера. От швабры несет плесенью и чистящим средством.

— Простите, что вас беспокою, — говорю я.

— Что? Что? — тараторит он с широко распахнутыми глазами. — У меня нет денег, если вы об этом!

— Я просто хотел задать вопрос.

В глаза и рот капает аммонизированная вода; я сплевываю.

— Что? Что вам нужно? — говорит он.

— Просто было интересно, о чем вы думали сразу перед тем, как упали в люк.

— Тон-к.

— Что?

— Тон-к.

Да, конечно же, он прав. Я это знаю. Научился. Как же тогда я забыл? Очевидно же, что это неправильно. Полагаю, из-за того, что задумался о своем любимом Жан-Люке Годаре… Но все же я идиот.

— Я идиот! — кричу я. — Какой я идиот!

— Зачем вам знать, о чем я думал? — кричит он, отшатываясь.

— Я провожу опрос! — кричу я, соображая на лету.

— Для кого?

Он успокаивается.

— Конгресс расового равенства, — отвечаю я, хорошо зная его политические склонности.

— А. Ладно, — говорит он.

Я убираю прядки швабры за ухо и… Стоп, его это привлекло? Возбудило? Что я играю с «волосами»? На кратчайший миг чувствую себя красавцем. По спине сбегает вода со швабры.

— Я теоретик кино, — говорит он. — Когда я упал, я думал об оружии — по причинам, которые не касаются ни вас, ни кого-либо еще. И в мыслях промелькнула сцена из омерзительного недофильма «Звериная натура» от омерзительного недосценариста Чарли Кауфмана. Там в сцене с Питером Динклейджем — блестящим, но тогда еще малоизвестным актером, который при этом маленький человек…

— А они предпочитают, чтобы их называли именно так, — договариваем мы оба.

— Именно, — соглашаемся мы оба.

— Во всяком случае, — продолжает он, — в одной сцене Питер Динклейдж держит пистолет, и мне очевидно, что Кауфман ничего не знает об оружии, сам его, скорее всего, в глаза не видел, и…

Как гром среди ясного неба, потерявший управление велосипед курьера задевает бордюр передним колесом, вверх тормашками врезается прямиком в эрзац-меня и отправляет его в полет дальше по улице, где тот со звуком вжух проваливается в очередной открытый люк. Тон-к.

Мои подозрения подтвердились, но это обоюдоострое лезвие. Я рад, что нелепости моего существования есть логическое объяснение. Но ужасающая реальность в том, что я нахожусь под властью третьесортного писателя, который, несомненно, презирает меня не меньше, чем я его, — скорее всего, потому, что я раскусил его жалкие потуги в сценаристике. Именно у него все козыри в непродуманном, иррациональном мире, где я оказался несправедливо заточен. Единственный плюс — меня, очевидно, заменила робот/клон-версия меня, и теперь я свободен от мизантропического ока Кауфмана. Ужасный минус — для выживания в этом Зримом мире необходимо оставаться незримым. Пожалуй, можно бы найти дорогу обратно в Незримое, но, если честно, там еще хуже. Расплывчатый мир полузабытых идей и темных безликих людей. Мир без света, не считая проливающегося отсюда тусклого свечения. Нет, ключ к спасению — оставаться здесь и жить на заднем фоне, в толпе, ничем не выделяться. Пусть все внимание обрушится на Б3. Он займет монстра, пока не закончится этот кошмар, то есть моя жизнь. Возможно, есть и другой выход, но подозреваю, что нет. Нельзя победить бога. Я как можно скорее найду маскировку получше и почище и обязательно сделаю это втайне. Возможно, получится отыскать какое-нибудь подпольное сообщество создателей фальшивых документов. Возможно, найдутся хирурги, которые за деньги сделают так, что меня родной бог не узнает. Не может быть, что я единственный, кто хочет скрыться от этого бездарного чудовища. Как минимум есть еще и зрители.

Теперь я падаю в тон-к. Темно.

— Ты здесь? — шепчу я.

— Да, — говорит Б3.

— Я так понимаю, ты видел фильм Инго Катберта?

— Конечно. Я хранитель памяти о нем. Это знают все.

— И фильм все еще о Юных Искательницах Приключений?

— Позволь процитировать самого мастера по его дневникам, которые заложены в мою эйдетическую память.

— Прошу, — говорю я.

Не собираюсь сейчас ввязываться в спор об эйдетической памяти. Здесь слишком мокро.

— Юные Искательницы Приключений, четырнадцать сестер, родились одновременно из четырнадцати капель дождя, доросли до приключений на васильковом поле в Бардвелле, доросли до миловидности в поле флоксов во Флориде, доросли до почти-женственности в поле зверобоя продырявленного в Сент-Огастине. Искательницы Приключений, щедро одаренные благодаря божественному участию мудростью, грудями и пенисами, стали воительницами и сражаются во имя добра. Сделанные из желе, они расцвели в твердость — неколебимую, шепчущую твердость. И я считаю себя ниже их, их слугой. Создавая их, я тружусь ради них. Это они повелели их создать. Я принадлежу им. И потому передвигаю их так, как им угодно. Я преисполняю их головы амбициями, уверенностью и сексом потому, что этого хотят они. Они хотят, чтобы я им поклонялся. И я поклоняюсь. И они спасают нас. Спасают человечество. Спасают, потому что говорят мне, чтобы я делал так, чтобы они спасали.

— Очаровательно, — говорю я. — Продолжай свое благородное дело.

Я вылезаю и тороплюсь к своей работе над настоящей версией фильма. И займусь этим тайком, пока мир отвлекается на сию нелепую безбородую фальшивку.

Я выбираюсь на поверхность. Швабровой Головы уже нет. Подозреваю, он работал вовсе не на CORE. Но кто он? Чего хотел? Как всегда после падения, я только малость помят и перепачкан. Отряхиваюсь, проверяю, что пистолет еще сидит в кобуре, и следую на интервью к Чарли Роузу.

Передо мной берут интервью у профессора комедийной парологии из Университета Уэслиан в Огайо. Он как раз рекламирует свою новую книгу «Пары нормальных».

— В мире от ста двадцати до ста пятисьти комедийных пар. С одной и той ж структурой. Противоположности. Есть, значит, толстый и тонкий, низкий и высокий, с ногами враскоряку и поджатыми, со стопами вместе и врозь, тупой и умный. Комедия — это бишь конфликт, так что они следят, чтоб характеры отличались друг от друга. И бог с ним, что в реальном мире такие люди ни за что не подружатся.

В мозгу как будто включается выключатель. Или, вернее, включатель. В одной сцене, когда Две Искательницы Приключений смотрят телевизор, слышится обрывок комедийной болтовни двух мужчин. Я об этом забыл, настолько это казалось второстепенным по отношению к трагическому напору, напору, напору фильма, но что, если я ошибался? Инго был аниматором. Подбирал каждый кадр, реплику, задумку. В этом фильме нет ничего постороннего. Как я мог допустить, что этот момент — посторонний? Возможно, этот-то отрывок из якобы фонового шума и раскроет все секреты фильма Инго для меня, а впоследствии и для всего мира. Надо постараться вспомнить. Ради всех.

Глава 67

— Хотите еще пачку «Утреннего бленда»? — перебивает Гипно Боб.

— Да, хозяин.

— Круто. Сейчас пробью. Продолжайте.

Транки проводят заседание кабинета, во время которого пятьдесят Транков сидят за длинным дубовым столом и одновременно ругаются, словно какой-то воинственный греческий хор дебилов.

— «Слэмми» — это плохо. Это все знают. Очень плохо. Это я точно могу сказать. Но вы и так знаете. А что нужно нам? Любовь. Мы любим наших граждан. Хочу сказать, что «Слэмми» — плохая корпорация. Я их зову Слизнями Слэмми. Слизни Слэмми хотят ваши кровно заработанные деньги. Вот и все, что их заботит. А нас заботит, чтобы с вами поступали честно. И пора перестроить нашу страну. Вернуть ей величие. Для меня всегда первый вариант — дипломатия. Но Слизни Слэмми смеются над нами. Ну, все, хватит с нас, люди. Потому что мы вернем этой стране былое величие. А что насчет диггеров? Нужен нам коммунизм? Нет. Я придумал им название. Зову их Сраными диггерами. Потому что вы их вообще видели, народ? Выглядят они не ахти, прямо скажем. И боятся сражаться. А мы любим сражаться. Я прав? Мы миролюбивый народ, но не позволим нами помыкать. И проследим, чтобы Сраные диггеры и Слизни Слэмми об этом узнали. И они тоже будут счастливы. Заключим сделку, выгодную для всех, но для нас — в первую очередь.

В другом конце пещеры Марджори Морнингстар берет мегафон.

— «Слэмми» заботится о вас, потому что «Слэмми» — это и есть вы. Люди — это работники и клиенты «Слэмми». Нашей компанией не заправляет ни один робот, и уж тем более — не десять тысяч. Мы знаем, что вам нравится. Мы понимаем, какой должна быть еда. Мы знаем, что вам интересно. Мы знаем, какие лекарства идут вам на пользу, какие возможности вам нужны в телефонах. Мы в «Слэмми» верим, что это роботы должны работать на людей, а не наоборот. И, конечно, мы воздаем должное честности диггеров. Однако сомневаемся в мотивах их предводителей. Не хотят ли они посеять рознь между людьми? Пригоден ли их коммунистический план для такого сложного общества, как наше? Все академические исследования показывают, что нет. Кто вам будет делать телефоны? Фильмы? Бургеры? Разве пара фокусов равна проверенной системе управления? «Слэмми»: никаких фокусов. По вторникам второй бургер бесплатно.

Я бросаю тряпку от швабры в мусор, вхожу в мою (или Б3) квартиру и ищу что-нибудь для маскировки. В моих (его) шкафах полно стильных талесов[166], ботинок «Докерс», рубашек с броскими узорами. Ничего полезного для маскировки. Заглядываю в шкаф Клоунессы Лори. Он под завязку забит шейтелями[167]. Большинство — определенно женские, но есть несколько в стиле «пикси», сошли бы за «мальчишескую» стрижку в моем случае. Всегда любил «мальчишескую» стрижку. Я беру парик под названием «Мишель Уильямс». Он для платиновых блондинок и, если честно, очень мне идет. Надо сказать, как на двадцать лет помолодел. Я сбриваю бороду, чтобы полностью замаскироваться, и замазываю родимое пятно косметическим карандашом Клоунессы Лори.

Далее нахожу ансамбль из черного брючного костюма, белой рубашки и черного банта на ворот — думаю, сойдет за мужскую одежду. В парике я слегка похож на фокусника, и отчасти, пожалуй, так и есть: я мастер словесных фокусов. Ворую пачку налички и ухожу.

Когда прохожу мимо вахтера в вестибюле, он поднимает глаза.

— Вам вызвать такси, миссис Розенберг? — окликает он.

Я отрицательно качаю головой и отмахиваюсь, не оглядываясь. Даже не пытаюсь изобразить ее голос.

* * *

Дома я нахожу Клоунессу Лори на кровати, в смятении.

— У нас в квартире кто-то побывал. Пропали мой парик «Мишель» и брючный костюм от Александра Маккуина, — говорит она.

— Как странно, — отвечаю я.

— И две тысячи долларов.

— Кому все это может понадобиться?

— Здесь что, пахнет старой шваброй? — спрашивает Клоунесса Лори.

Я лезу рукой под блейзер и тереблю «Кел-Тек PR-9» в кобуре.

— Это что, «Кел-Тек PF-9»? — спрашивает Клоунесса Лори.

— Да, — говорю я, — или PR-9.

— PF-9. Это разве не женский пистолет?

Я молча сижу в нашем звукоизолированном (но ни в коем случае не Б-гоизолированном) сборном шуле[168]. Конечно, я прихожу сюда молиться, но иногда и просто продумать. Другой бы сказал: «Б., разве подумать — это не то же самое, что помолиться?» И я бы согласился, ибо продуктивное применение величайшего дара Хашема человечеству — человеческого разума — это вид молитвы в самом прямом смысле. Сегодня моя «молитва» — это попытки вспомнить мельчайшие завитки великолепного полотна Инго. Ибо в идеальном произведении искусства ключом для понимания всего целого бывает мельчайшая деталь. Может ли «Сад земных наслаждений» Босха существовать во всей полноте или хотя бы иметь хоть толику смысла, если убрать из верхнего левого угла крайней панели гризайли крохотное изображение Б-га? Он едва ли видим, и все же он является источником энергии — нет, причиной — всего, что там есть, и более того — всего, что было, есть и будет. Вероятнее всего, точно так же дело обстоит со всеми до единого элементами выдающегося творения Инго. Следовательно, с вышней…

— Ты сейчас подумал «вышней»? — спрашивает Клоунесса Лори, которая рядом полирует свечи для шабата.

— Нет, — отвечаю я.

— А, — говорит она.

Следовательно, с наивысшей серьезностью я должен заглянуть в недра своей памяти о фильме Инго, чтобы выловить эту пропущенную, критическую деталь. Я вижу, как Мэдд и Молли — голые, афроамериканские, очленённые — ухаживают за больным ребенком, тоже голым, афроамериканским и очленённым. Невзрачную палату освещает единственная лампа накаливания, висящая на проводе. По телевизору, на который никто из присутствующих не обращает внимания, идет древний черно-белый фильм. Я пробиваюсь мимо «центрального» действия сцены, чтобы сфокусироваться на этом единственном элементе заднего фона, этой, так сказать, мерцающей гризайли. На экране двое — один толстый, другой худосочный — занимаются какой-то клоунадой. Я пытаюсь перевести внимание от завораживающего первого плана с угнетенными красавицами и подобраться к мутному образу на маленьком телеэкране в углу. Двое — один в федоре, другой в котелке — стоят на сцене с занавесом за спиной, перед незримой публикой. Отец и сын? Не могу сказать наверняка, но один действительно кажется старше второго, хотя не пойму, какой из них.

— По-моему, Дэвид Седарис — чмо.

— Писатель?

— Да. Он писатель. Видел его в ток-шоу. Пришел в розовой плиссированной рубашке, жилете в блестках, блейзере и шортах.

— И это тебя расстроило?

— Он выглядел как придурок.

— Какая-то слишком агрессивная реакция на человека в шортах.

— Да он сам хотел выглядеть как придурок.

— С чего ты так решил?

— Стал бы мужик так одеваться?

— Может, он думал, что это красиво? Мне больше интересно, откуда у тебя такая радикальная реакция.

— Не знаю. Может, я козел.

— Ну, я не говорю, что ты козел. Просто говорю, когда у человека такая агрессивная реакция на то, что не имеет реального влияния на его жизнь, интересно узнать почему.

— Не знаю. По-моему, ведущий — антисемит.

— А при чем тут одежда Седариса?

— Это ведущие одобряют, как одеваются гости.

— Что-то не уверен.

— По-моему, это он хотел, чтобы Роберт Седарис выглядел как придурок.

— Дэвид Седарис.

— Дэвид Седарис.

— И Дэвид Седарис не еврей.

— Дай я тебя спрошу: лично тебе не было бы стыдно пойти с ним в ресторан?

— С Дэвидом Седарисом? В смысле если бы он был так одет?

— Да.

— Нет.

— Серьезно? Не думаешь, что на вас стали бы пялиться?

— Нет. Думаю, всем было бы все равно.

— Серьезно?

— Ну, разве что в Монтане. Может, там бы я переживал, что нас побьют, но не здесь.

— Серьезно?

— Никто даже бровью не повел бы. Разве что, может, подумали бы: ого, Дэвид Седарис идет.

— А если бы он был не Дэвид Седарис?

— В смысле просто неизвестный парень в такой одежде?

— Да.

— Всем все равно.

— Серьезно?

— Ну, разве что в Монтане.

Полагаю, это комедийная реприза, но мне она не кажется смешной. Впрочем, я не знаток и даже не любитель комедии. Однако знаю Дэвида Седариса и с большим удовольствием читаю его книги — не из-за юмора (которого не понимаю), но из-за пафоса. Более того, если убрать из всех книг Дэвида Седариса «шутки», я бы этого и не заметил. Для меня это «вода», разбавляющая настоящий посыл — посыл о человеческой жестокости, человеческой хрупкости и человеческом отчаянии. Почему же Инго вставил эту репризу с отцом и сыном, одетыми в стиле актеров водевиля, в телевизор на заднем плане сцены, где Мэдд и Молли ухаживают за ужасной раной ребенка?

То, что это в точности отражает наш разговор с моим отцом, который состоялся всего лишь на прошлой неделе, слишком бросается в глаза, чтобы быть совпадением. Возможно ли, что эта сокрытая крупица и есть частица Бога в фильме? Та сокрытая частица, которая объясняет все? Все в мире фильма и вне его?

Я заселился — по крайней мере, пока не найду что-то более доступное — в ковчег за стопкой тор внутри переносного надувного шула Б3. Здесь удивительно просторно и можно подслушивать, когда Б3 и Клоунесса Лори уходят из квартиры, после чего я выбираюсь, чтобы привести себя в порядок и поесть. По вечерам пятницы и субботы — когда, как я знаю, ковчег будут открывать — ночую в их спортзале, поскольку в шаббат в этом доме никто не занимается спортом. Также я обнаружил, что в своем новом костюме могу приходить и уходить безо всяких происшествий, поскольку вахтер, похоже, не способен отличить меня от Клоунессы Лори. Так что я могу продолжать работу с гипнозом — теперь мне помогает Пророк Фор, потому что Гипно Боб внезапно оставил бизнес и стал сценическим актером, как Барассини. Пророка Фора он мне посоветовал, когда я пришел в офис, который Гипно Боб еще держит, но теперь только для хранения множества актерских париков.

На тротуаре в Сент-Маркс-Плейс я вижу на раскинутом покрывале — среди бонгов, стеклянных дверных ручек и всякой всячины — потрепанную книгу Барбосае «Авеню Бесконечного Регресса». Сбиваю цену у продавщицы-хиппи до сорока пяти центов (она просила пятьдесят, но они тебя не будут уважать, если не торгуешься) и ухожу с находкой. На полях книги множество заметок. Я пытаюсь их прочитать, но каракули отвратительны и совершенно нечленораздельны. Смог я разобрать следующее:

Ямочка

Вергельд

Кондукторша

Агеласт

Бражный

Мокша

Пижон

Au pied de la lettre[169]

Псефология

Карецца

Ямочка (опять)

Очевидно, у читательницы есть претензии к Барбосае, и не сказал бы, что я ее виню. Я знаю, что это «она», потому что в Гарварде моей второй специальностью была графология, и сомнений нет: автор — женщина, от тридцати четырех до сорока трех (на время написания), американка, с высшим образованием, алкоголичка, цисгендер, нарцисс с самоповреждением в анамнезе, жертва бытового насилия, склонна к вымыслу, болям в руке и постыдным прилюдным скандалам. Мало того (а, еще она маленькая), со своими огненно-рыжими волосами, бездумностью, атлетичным сложением и пышными бедрами она создана для меня. По ее почерку я даже вижу, что мог бы ее осчастливить — может, не в своей нынешней маскировке, но если однажды освобожусь от потребности прятаться, то, знаю, мы сплелись бы в самых страстных из романтических конфигураций. Все это очевидно по ее почерку. И, конечно, нас связывает общий интерес к книге Барбосае. Зачем же еще искала она сие малоизвестное произведение и зачем исписала его так старательно? Зачем же еще писала мне — ибо писала она явно мне — на полях о нежном способе заниматься любовью под названием карецца? Кто же еще купил бы эту книгу в Сент-Маркс-Плейс; кто же еще знает о карецце? Ах, Рената — ибо я не сомневаюсь, что так ее зовут (великая Рената Адлер[170]? Возможно. Она же, разумеется, знакома с моим творчеством). Я уверен, что имя автора — Рената, поскольку наука графология позволяет исследователю определить, какие буквы автор использует чаще всего. Полагаю, ее могли бы звать и Таран, но надеюсь, что нет. Я брожу по северу города, фантазируя о Ренате, о том, как проведу время за полной дешифровкой ее записей на полях, как найду ее, как мы медленно, осторожно сблизимся, ведь в прошлом оба пережили ужасные травмы, но стоит обрести полное доверие — и нас ничто не остановит. Мы станем «it»-парой Нью-Йорка, зваными гостями на всех приемах, объектом зависти для богачей (из-за истинности нашей любви) и обычных людей (из-за наших богатств).

Пока я жду светофора на углу 14-й и 5-й, молодой человек просит меня показать фокус. Обычно, когда такое случалось в прошлом (довольно часто), я отказывался, ведь я не дрессированная обезьянка, но на данный момент, пока я скрываюсь, у меня нет средств заработка, и, хоть обычно уличные фокусники не богаты, кое-кто (Стивен Удивительный, Великий Тоби и Абра Ка Дабни) ведет довольно комфортную жизнь. У меня с собой серебряный доллар для фокусов — который раскладывается на четыре четвертака, — так что получается незаметно подсунуть его в чужое ухо, а потом достать. Молодой человек в изумлении, вокруг меня собирается толпа. Скоро я прогоняю весь свой репертуар: левитация, глотание зажженной сигареты (мог поклясться, у меня не было с собой сигарет, тем более — зажженной в руке), чтобы потом она появилась из носа собаки, распиливание женщины пополам, исчезновение Статуи Свободы. Через два часа я накопил тридцать долларов. Вот это улов! Я переживал, что, возможно, привлек к себе ненужное внимание, так что с облегчением услышал, как все говорят: «Спасибо, мэм», — пока я убирал свой набор для фокусов. Возможно, получится заниматься этим на постоянной основе. Подумываю назваться Мисс Терия — просто чтобы сбить со следа ищеек. Да и звучит неплохо. Может, Престидиджи Тация, хотя вряд ли это поймет средний турист на Таймс-сквер. Возможно, Эль Люзия. Вообще-то даже весело придумывать. У девушек всегда самый лучший выбор имен.

Глава 68

Ночью, в ковчеге, я слушаю, как Б3 обсуждает с Клоунессой Лори свои новые мысли о фильме Инго.

— Б-г в деталях, — говорит он Клоунессе Лори, как уже говорили многие, только почти никогда не опуская «о».

— Еще говорят «дьявол в деталях», — парирует Клоунесса Лори. — Так что, пожалуйста, будь осторожнее, Б.

— Так или иначе, друг мой, жена моя, жена и друг, суть в том, что, лишь исследуя малейшие пустяки, можно надеяться понять великое. Глупец, я верил, что целиком осмыслил chef d’oeuvre Инго, его meisterstück, его remek-djelo, его…

— На скольких языках ты знаешь слово «шедевр»?

— Самое важное слово, друг мой, жена моя, самое важное из всех слов.

— Ну да. Но я серьезно спрашиваю.

— Шестнадцать.

— Вау.

— Впечатлена?

— Еще бы. Почему нет?

— Я обязан вернуться, сосредоточить электронный микроскоп своей эйдетической памяти на всем фильме. Его невозможно изучать слишком пристально. Каждое слово, каждый жест, каждый актер массовки, промелькнувший на заднем плане, каждый язычок пламени, каждая сосулька, каждый пенис девушки, каждая пролитая в битве капля крови, каждый безнадежный вздох, каждая разбитая мечта, каждый…

Господи, он просто невыносим, думаю я в ковчеге. И как Клоунесса Лори его терпит? Я подсматриваю в щелку на стыке дверец. Лори со скучающим видом разглядывает ногти.

— …сколотый ноготь на ноге, каждый брызг дождя в нейтральном поясе планеты, каждая телевизионная передача, каждая нота музыкального сопровождения, каждый…

— Б.? — говорит Клоунесса Лори.

— Да? — говорит он.

— Я поняла. Серьезно. Детали — это важно.

— Ладно.

— Просто завтра мне рано вставать, и…

— Нет. Я понимаю. Все нормально.

— Может, продолжим разговор завтра?

— Конечно. Конечно. Ты ложись. Я тут пока просто…

— Ага. До встречи в кровати.

Клоунесса Лори быстро уходит, Б3 погружается обратно в размышления, а я засыпаю.

Транки обнаруживают компьютер метеоролога — уже пыльный и давно заброшенный. Включают его.

— Привет, — говорит компьютер.

— Нам нужен способ победить шоу «Слэмми», — говорят они в микрофон.

— Шоу? — переспрашивает компьютер.

— Их развлечения. Шоу. Ну, знаешь.

— Ясно. Ну, в моих файлах хранится изобретение из далекого прошлого. Называется брейнио.

— И что оно делает? — спрашивают Транки.

— Передает информацию напрямую в мозг публики.

— Хм. То есть можно слать в мозг картинки Транка?

— И не только их.

— Но для уточнения? Можно слать картинки меня?

— Да, — вздыхает компьютер.

— Мне нравится. Это может стать очень популярно.

— Можно даже заставить полюбить то, что увидят люди. Можно транслировать и чувства.

— Да?

— Еще бы. Это же мозг. Там все чувства и есть.

— Интересно. Я и не знал. Но название так себе. Брейнио. Это что вообще значит? Как хлопья «Чириос»?

— Как мозг. Потому что это действует в мозгах. Так что… Брейнио. И в единственном числе.

— А. Дошло. Как «Чириос». Лучше бы назвать транкио.

Я просыпаюсь под стук закрывающейся входной двери. Они ушли. Пора позавтракать. Я направляюсь на кухню, наливаю себе миску молока с хлопьями «Кошер Чармс» (розовые дрейдлы, желтая маца, оранжевые ермолки, зеленые мезузы) и за едой смотрю новости. Президент Транк (когда он успел стать Транком по-настоящему?) беседует на передаче «Фокс и друзья» со Стивом Дуси о том, как важны роботы, а также о том, что сам он — не робот.

— И Россия присылает много алюминия, и я облагаю этот алюминий пошлиной — и, кстати, стал бы я так делать, если бы был роботом, позвольте спросить? Нет. Потому что роботы сделаны из алюминия — это по-британски значит «металл». Никто этого не знает. Так что я бы работал против себя. И я не хочу сказать, что роботы не важны для нашей экономики. Очень важны. И мои сторонники это знают. Но еще никто не относился к роботам так сурово. Они не заменят американских рабочих. Так что когда лузеры из «Нью-Йорк Таймс» говорят, что я робот, — в смысле можете себе такое представить? «Фейк-Ньюс».

Я выключаю, надеваю костюм Клоунессы Лори и направляюсь в офис Пророка Фора.

— Клоунесса Лори? — недоумевающе спрашивает Пророк Фор.

— Нет, это я. Инкогнито, в костюме Клоунессы Лори. Стоп, ты знаешь Клоунессу Лори?

— Мы раньше рядом выступали на улице Уличных артистов. Она умела загребать деньги.

— Стоп, а где находится улица Уличных артистов?

— На 49-й, между 7-й и 8-й.

— А там нужно разрешение? Потому что я подумывал стать фокусником.

— Да. Там трехлетний лист ожидания, и город требует как минимум диплом бакалавра.

— В уличном актерстве?

— В исследованиях уличных выступлений. Да.

— Хм.

— В Колледже криминального правосудия Джона Джея есть курсы, но на них — трехлетний лист ожидания.

— Чтобы попасть на курсы?

— Чтобы получить анкету для подачи.

— Кажется, все это идет вразрез с духом уличных выступлений.

— Три года назад произошла уличная катастрофа, погибло двадцать туристов, когда виолончелистка без лицензии случайно наканифонила свой смычок взрывчаткой С-4. Так что логично, что закручивают гайки.

— Понятно.

— Мой совет — когда мы сегодня закончим, отправляйся прямиком в «Джон Джей» и записывайся на получение анкеты. Она пригодится.

— Ладно.

— Итак? Приступим?

Я киваю.

Тед щелкает моим переключателем.

Флотилия обманом заставляет Кастора читать объявления о кастингах в «Вэрайети», сказав, будто он читает «Нью-Йорк Таймс». Просматривая открытые кастинги, она на ходу выдумывает для Кастора новости.

— Война с Боливией. Их президент Монтойя национализировал фермы гуавы, и гуавовое лобби в Вашингтоне давит на президента Транка, чтобы он дал отпор. Транк обещает создать подразделение вооруженных сил из роботов под названием «Отряд великих боевых роботов Америки: Рассвет Возмездия».

Между тем мы видим, как она записывает себе контакты по кастингу на «Бабочки все еще свободны снова».

Флотилии, которая регулярно выступает в любительском театре города Амарилло «Маскарад» и всегда хотела стать профессиональной актрисой, но не имеет ни ресурсов, ни смелости взять и попробовать, откуда-то взбрело в голову, что она сможет испытать жизнь нью-йоркского актера, если уговорит попробовать в этом свои силы Кастора Коллинза и будет наблюдать его глазами — может, даже шептать советы, пока он выступает. Это в самом прямом смысле станет коллаборацией. Из-за общественного давления актерам теперь запрещено законом играть персонажа, который значительно отличается от него (нее, тона). Так что у Кастора есть преимущество на пробах на роль Дона Бейкера в мюзикле «Бабочки все еще свободны снова», поскольку Дон Бейкер, как и Кастор, слепой. За роль, конечно, бьются и другие слепые актеры, но никто из них в детстве не появился волшебным образом на космическом корабле, в отличие и от Кастора Коллинза, и от персонажа Дона Бейкера.

На пробах Кастор читает роль с именитым бродвейским актером Барассини, который сыграет Барассони, именитого бродвейского актера, с кем у Дона Бейкера начинается романтическая связь. Барассини разрешается играть именитого бродвейского актера, потому что он именитый бродвейский актер.

Флотилия, наблюдая за пробами глазами Кастора, влюбляется в Барассини.

Сеанс кончается. Я тороплюсь записаться в лист ожидания на подачу заявки в «Джон Джей», потом скрытно даю без разрешения несколько выступлений в Бездомном переулке и Зассанном переулке в Финансовом квартале. Здесь полиции не наблюдается, особенно по воскресеньям, так что можно работать без помех. Я зарабатываю четыре доллара семьдесят три цента, в основном от бездомных в Бездомном переулке, и всего семьдесят два цента от ссущих в Зассанном переулке.

Я почти уверен, что кто-то влезает в нашу квартиру, пока нас нет. Все признаки налицо: отпечатки ботинок в ковчеге, убывание моего кошерного крема для бритья, не содержащего молока, «фокусы» в истории поиска в браузере. Клоунесса Лори говорит, что я параноик, что всему наверняка есть логичные объяснения. Что, например, да, она не может найти свои шейтель «Мишель Уильямс» и брючный костюм от Александра Маккуина, но уверена, что наверняка забыла их в микве после ритуального погружения.

— А как же ты тогда попала домой?

Она осекается.

— На метро, — отвечает она.

— Нет, в смысле как ты попала домой без брючного костюма?

— А. Ну, значит, в тот день я надела два брючных костюма, да? Было холодно, и я пододела утепляющий брючный костюм из «Л. Л. Бин». Так что вполне логично, что про второй я забыла.

— Ты звонила в Манхэттенскую микву, чтобы там поискали?

— Б., это брючный костюм от Александра Маккуина за две тысячи пятьсот долларов. Никто не сдаст его в бюро находок.

Наверное, она права. Я параноик. Наливаю себе миску с хлопьями.

— Что-то в «Кошер Чармс» в последнее время недокладывают хлопья, — говорю я.

Я подслушиваю из вентиляции (в ковчеге стало слишком рискованно после инцидента с отпечатком ботинка — я грешу на грязь из Зассанного переулка), когда Клоунесса Лори говорит, что пойдет выгулять осла.

— Если будешь проходить мимо «Шлимски», купи там еще «Кошер Чармс» и кошерного крема для бритья, ладно? — окликает Б3.

— Ага, — отвечает она с некоторым раздражением и хлопает дверью, отчего вентиляция раскрывается и я вываливаюсь на пол перед Б3. Какое-то время он меня разглядывает.

— Началось «Вторжение похитителей тел»? — говорит он, доставая пистолет из розовой наплечной кобуры.

— Какое? — спрашиваю я. — Есть три киноверсии и, конечно, рассказ Джека Финни, на котором они все основаны.

— Я знаю, — говорит он. — Естественно, я знаю.

— Тогда какое?

— Естественно, фильм тысяча девятьсот семьдесят восьмого.

— Естественно, — соглашаюсь я. — Остальные ужасны.

— Ужасны.

— Но нет, я не похититель тел.

— А кто?

— Друг мой, это ты, так сказать, похититель тел.

И снова я слышу далекую музыкальную ноту.

— Не будь идиотом, — говорит он.

— А ты не будь мной, — парирую я.

— Слушай, я владелец этой дорогой квартиры. И это ты живешь в моей вентиляции, и, полагаю, жил в моем ковчеге, и, полагаю, днем переодеваешься в мою жену.

— Даже если так, — говорю я, — ты — моя замена, и, смею добавить, даже не первая.

— Просвети же, — говорит он. — Что случилось с твоей первой заменой?

— Если так интересно, я его убил.

Б3 взводит пистолет, или как там это называется. Кажется, взводит. Я подныриваю под ствол, и после того, как мы несколько минут боремся на полу, гремит выстрел.

Глава 69

Я прячу его тело в комнате-холодильнике за горами пастрами долгого маринования, говядины кукурузного откорма и печенки мелкой нарезки. От него придется избавиться, но сейчас времени нет. Я стираю кровь, закончив как раз перед тем, как возвращается Клоунесса Лори. Молча ставит для меня бумажный пакет на кухонный стол. Все еще дуется.

— Слушай, а где твоя ермолка? — говорит Осел2, подозрительно меня оглядывая.

Я театрально изображаю, как ощупываю макушку, и удивляюсь.

— Хм, — говорю я. — Как странно.

Ищу ее на полу, замечаю пропущенную каплю крови и небрежно ставлю на нее ногу. Осел хмурится.

— Хм-м, — говорит он. — Любопытно.

— Клоунесса Лори, — говорю я, — ты не могла бы принести мне из спальни другую ермолку?

— Какую тебе? — вздыхает она.

К счастью, я немало слонялся по квартире, всюду совал нос и знаю, чего просить.

— Бордовую стеганую ермолку для курения, пожалуйста, — говорю я.

Она сердито уходит ее искать, а я остаюсь.

— Может, присядешь? — говорит осел. — В ногах правды нет.

— Я постою, — отвечаю я.

— Да? — говорит он. — Как знаешь.

И не спуская с меня глаз, пятится из комнаты. Я быстро стираю каплю. Он заглядывает обратно, но я уже опять стою как ни в чем не бывало.

— А пожалуй, присяду, — говорю я ему.

И присаживаюсь. Возвращается с ермолкой Клоунесса Лори, отдает и говорит, что съезжает.

— Наша жизнь уже совсем не та, — говорит она.

— Понимаю, — говорю я.

Лежа в одиночестве, нежась в кровати королевского размера, я читаю книгу Барбосае:

Пока вокруг пылает мир, робота Дональда Транка — теперь с новоустановленным сложным программным обеспечением, не менее разумного, чем настоящий Дональд Транк, — перевозят на освинцованном, асбестованном и позолоченном истребителе вертикального взлета «Харриер» с символикой Транка в секретную правительственную пещеру. Из этой пещеры с помощью стены видеоэкранов, подключенных спутниковой связью к флотилии ламинированных полибензимидазолом съемочных дронов высоко над Землей, будет он наблюдать за разрушением, которым руководил и чьей жертвой в конце концов стал.

— Нечестно, — рыдает он. — Я создан таким — таким, какой я есть. И все ж я презираем. Я создан старым, непривлекательным, толстым, наглым и тупым, но, в отличие от предшественника, не имел никакой возможности стать таким, вырасти, провести хотя бы день в ином виде. Не был я обычным ребенком, которого недолюбили в детстве. Не был я мальчишкой, которого родители не сподвигали учиться, исследовать, любить и расти. Не был я дюжим юнцом, что отличился в спорте и верил, будто самооценку можно купить деньгами и похвальбой своими сексуальными победами. Я сделан по его образу и обязан поступать так, как поступил бы он. Что я в точности и делал; я делал свое дело, но все ж я остался один. Горю, как и все остальные. Никто не любил меня по-настоящему. Я был хорошим роботом и разжег очень большой пожар. Огромный. Больше пожара еще не бывало, это я вам точно говорю. Я создал пожар больше, чем можно было ожидать, больше, чем можно было представить. Я сделал то, чего не мог никто. И знаю это, потому что все вижу на множестве экранов. Столько экранов — вы просто не поверите. Высокое разрешение. Технологии в этой президентской пещере невероятны, факт. Американское ноу-хау. Думаете, в китайской президентской пещере технологии лучше? Я вам так скажу, никто не делает президентские пещеры лучше американских рабочих. Но даже в этой прекрасной пещере я смотрю на пожары один. Однажды я смотрел телевизор с президентом Дональдом Транком. То было удивительное время. Понимаю, его пришлось убить — всех нас придется во имя прогресса, — но я скучаю. У меня большое сердце — самое большое сердце, что вы видели, уж поверьте. Люди этого не понимают. Люди обо мне этого не знают. Майк Пенис кое-что мне рассказал, чтобы успокоить мне нервы перед первым посланием к нации. Он сказал, тело Дональда Транка похоронили на заднем дворе Белого дома рядом со старыми ржавыми качелями, и через несколько месяцев там выросла прекрасная вишня. С наисладчайшими ягодами. Мне нравится представлять своего старого друга прекрасной вишней. Жизнь всегда найдет дорогу, даже в убийстве. На следующий же день я пошел посмотреть на дерево. И действительно, там оно и было, как и обещал Майк Пенис. Прекрасное. Ярко-красные вишни, самые красные вишни, что вы видели. Я сорвал одну и сунул в рот. Есть я могу, но только для показухи, так что не могу сказать, насколько сладко. Сказать по правде, даже не представляю, что значит слово «сладко». Но все равно приятно принять в себя частичку первого Транка. Хоть потом дворецкому/лакею Томазо и пришлось ее вычистить через спинную панель с надписью «пищевые отходы». Но за это я ему и плачу. И все же момент был прекрасный, я это ценю. Дерево уже, несомненно, выжжено. Но ягоды были сладкими, так мне говорили, а это очень хорошо.

* * *

Я слышу воздушную тревогу и выглядываю в окно. На улице внизу переполох. Пожар. Везде. Прямо как в романе Барбосае. Здания, машины, телефонные провода, деревья — всё в огне. Я прищуриваюсь в пылающее небо, полное белого дыма, ищу съемочные дроны, но ничего не вижу. Хотелось бы позвать кого-нибудь к окну вместе со мной, но дома больше никого. Клоунесса Лори уехала неделю назад. В какой-то цирковой лагерь для людей среднего возраста при поддержке Американской ассоциации пенсионеров. Я вспоминаю о Марджори Морнингстар внизу, в моей бывшей квартире. Она хорошая, а также с прекрасным сложением тела, и, если я не ошибаюсь, мы сотрудничали по поводу неудавшегося бизнес-плана. Что-то в связи с туалетами? Я не иду в лифт; отлично знаю, что во время пожара в лифт не заходят. Уж это-то мне вбили в голову на уроках ОБЖ в начальной школе. Я пою песенку с урока — написанную на мелодию «Моряка Попая» — и чувствую крупицу ностальгического спокойствия:

Поднимай тяжелые штуки от коленей

Перед едой мой руки

Не ешь недожаренную свинину, мистер!

Посмотри по сторонам на улице большой

Надевай шлем для велосипеда

Следуй инструкциям на всех лекарствах, даже без рецепта, дурачок

Не бегай на переменке в школе

Завязывай шнурки. Ты что, ничего не знаешь?

Эй, не играй с пистолетом

Какого черта ты удумал?

Не трогай упавший провод

Всегда застегивай ремень

Не принимай наркотики

Нет-нет

Не садись в машину к незнакомцу

Завязывай волосы, если ты девушка за токарным станком

Если проглотил щелочь, не стоит тошнить

Попай… мо-о-о… ря-а-а-ак!

Запоминающаяся мелодия, и не могу выкинуть ее из головы всю дорогу вниз по пятнадцати пролетам веревочной лестницы до квартиры Марджори. Марджори Морнингстар, как я узнал, выкупила все здание целиком, за исключением моей квартиры. Потом выпотрошила его и оставила огромное пространство, как в соборе. Ее кровать — двенадцать метров в ширину. Оказывается, моя квартира (точнее, квартира Б3) висит в ее квартире на цепях. Это объясняет мою неотступную mal de mer[171]. Я замечаю — кажется, впервые, — что ОБЖ-песенка особо не рифмуется. А еще в ней нет ни слова о лифтах. С чего я взял, что есть? И все же я всегда ее любил и поражался, как легко она ложится на мелодию «Моряка Попая». Кое-что исправить просто. Например, «Поднимай от коленей тяжелые штуки». Тут и думать нечего. Наверное, будь у меня время, я бы придумал еще больше исправлений, но там пожар и… Например, может быть какой-нибудь синоним улицы, который рифмуется со «свининой», но сейчас времени нет, потому что… А! Может, наоборот: «свиной» и «большой». Неплохо. Хотя мне будет не хватать слова «свинина». Мне нравится слово «свинина». В нем есть какая-то жизнерадостность. Свинина. Свинина. А еще дети должны смотреть налево и направо на любой улице, а не только на больших. Нет ли какого-нибудь синонима у «любой», чтобы рифмовался со свининой? Сейчас на поиски времени нет. «Не ешь недожаренный стейк свиной / Смотри по сторонам на улице любой» — пока что не так уж и плохо, в качестве заплатки.

Я стучу в дверь Марджори. Дверь поддается. Эти слегка приоткрытые входные двери — просто ленивый киношный приемчик для того, чтобы персонаж вошел в чужое жилье и слонялся без разрешения. Обычно там они находят что-нибудь зловещее: труп, признаки борьбы, контрабанду, что угодно. Даже не ожидал открытой двери в своей настоящей жизни — только в кино. До этого момента. Неясно, какой этикет применим к этой ситуации, настолько это маловероятно в настоящей жизни. И потому я делаю так же, как в кино. Заглядываю.

— Эй?

Ответа нет, и внутри тише тишины, что тоже очень киноподобно.

— Эй? — пробую я еще раз. — Марджори?

Ничего.

— Это Б. Просто пришел проведать!

Ничего.

— Я беспокоился, потому что — не знаю, смотрела ли ты в окно, но там просто мир пылает.

Вот теперь настал момент, когда можно войти, потому что в кино, возможно, Марджори лежала бы умирающей или мертвой, а мне пришлось бы вызвать скорую или катафалк соответственно. Так что я вхожу. Ни следа Марджори. Перехожу из комнаты в комнату. Все еще ни следа. Она ушла или просто растворилась в воздухе? Неизвестно. Вхожу в ее великолепно оснащенную домашнюю звукозаписывающую студию. Пусто. В ее катушечный магнитофон «Ампекс AG-350-2» 1967 года выпуска заряжена пленка. Впечатляющее оборудование. Олдскул. А эта Марджори по мне. Хотелось бы поболтать с ней насчет аналога против цифры. Уверен, мы сходимся во мнении, а это вполне может привести к роману. Тут в голову приходит: возможно, на записи она оставила намек на свое местонахождение. Я включаю, настраиваю уровень, который у нее слишком задран (об этом мы с ней еще поговорим), и слушаю:

«Устали? Работа? Дэйви — на футбольную тренировку? Элспет — на балет? Одежда нестираная? И где, черт возьми, любимые запонки Майкла?! Может, пора взять отпуск от кухни. Новый семейный ужин „Ведро Веселья“ от „Слэмми“ предлагает все, что нужно вашей команде для здорового, свежего и веселого вечера: пятьсот куриных ножек в одном удобном бездонном клоунском ведре, теперь с бесплатной…»

Голос замолкает. На записи тишина. Почему-то еще тише тишины. Зловещая. Я жду. Может, она ушла в туалет и не стала выключать аппарат. Маловероятно. Во-первых, она остановилась на полуслове, а во-вторых, на записи нет звука шагов. Будучи мастером фальшивых шагов, я всегда прислушиваюсь к настоящим, чтобы лучше им подражать, и потому замечаю, когда они отсутствуют. Я оглядываюсь в поисках следов борьбы. Их нет. Пожалуй, борьба тоже попала бы на запись, так что, если подумать, ничего удивительного. Хотя задним умом любой крепок, не правда ли? Вдруг в магнитофоне — новый голос. Не могу определить, мужской или женский. Больше похоже на голос в моей голове. То есть непохоже на голос вообще. Непохоже ни на что. Ведь на самом деле внутренний мыслительный процесс не похож на голос. Внутренний голос невозможно воспроизвести в кино, и все же вот он, на пленке, и мне никак не понять, чьи это мысли — Марджори, кого-то другого или, собственно, мои.

«Здесь. Здесь. Здесь. Что дальше? Сколько еще? Куда? Зачем? Что случилось? Со мной что-то случилось. Что случилось? Зуд. Все чешется. Да. Да-да-да, но не получается его контролировать. Нужно чесать сильнее. Вчера ночью пришлось заснуть в слезах. Первый день — просто фокусироваться на дыхании. То и дело встречаю везде одну и ту же песню. На ее середине — каждый раз одна и та же мысль: понятия не имею, о чем песня. ЭТО ЧТО, Я? Каким-то образом записывается мой голос в голове? Каким-то образом записывается по тому, что осталось от… Или мне кажется?» — звучит запись.

Ничего себе, думаю я, и в то же время «ничего себе» говорит магнитофон.

«Это запись моих мыслей в реальном времени. Или это мысли Марджори и каким-то образом — возможно, из-за близкого расстояния — у нас с Марджори одинаковые мысли? Нельзя забывать, что ненасытный голод по бургерам „Слэмми“ проник в мой мозг через озвучки Марджори. Или это общечеловеческий мыслительный процесс? Этот самый сценарий проигрывается в голове у всех одновременно? Возможно ли это? Что есть лишь один человеческий разум во множестве манифестаций? Как лица индийского бога Брахмы? Как универсальный разум Хуанбо? И никакой противоположности. Конечно же, мои мысли есть мысли Марджори. И Клоунессы Лори. И Барассини. И Цай. И Аббиты. И гениального афроамериканского режиссера Уильяма Гривза. И нелепого еврейского сценариста Чарли Кауфмана. Мой гнев улетучивается. Теперь просто хочется смотреть на мир, на себя, просто смотреть. Смотреть на манифестации, которые видно отсюда, с этого самого места. Отсюда я вижу, как все горят. Скоро буду гореть и я. Это неизбежно.

Во многом критика пожара аналогична критике кино, особенно в отношении так называемых авторских пожаров, принадлежащих спичке крупных поджигателей. Моя монография „Упущенное искусство в труде Герострата“ исследует шедевр человека, известного (с некоторой иронией) как поджигатель с самой дурной славой в мире. Но, хотя творчество Герострата сложно и деструктивно (разумеется, можно сказать, эта деструктивность присуща творчеству всех поджигателей), в нем хватает поэзии и немало прозорливости. Стремление к славе любой ценой стало определяющей характеристикой нашего века, а саму эту концепцию изобрел Герострат. Текущий пожар — тоже труд поджигателя? Возможно, и не одного. Но это не значит, что пожар нельзя критически рассматривать как творческое произведение. Критика великих исторических пожаров, таких как Чикагский, Бостонский или Большого Пальца[172], — предприятие каверзное. В конце концов, пожар — это жар, а удаленность от жара во времени или пространстве серьезно вредит способности „распробовать“ пожар. Любой критик вам скажет, что нет ничего лучше, чем побывать в пожаре».

Глава 70

Ночное небо заполоняют вороны. Целая стая. Стоп. Вороны не летают по ночам. Это ошибка. Боюсь, матчасть здесь исследована слабо. Но тем не менее вот они — ошибочные, но завораживающие. Целая стая. Я это уже говорил? На английском стая ворон называется «убийство». Убийство. Люди этого не знают. Атмосферно, нет? Жестоко. Колоритно. Соответствует времени. Люди не понимают, как называются вороны в стае. Это убийство гасит черное беззвездное небо собственной животной тьмой. Крылья и клювы. Черное на черном. Подобно картине Эда Рейнхардта, это — отрицание формы, неизбежный конец искусства, духовная бездна, безоговорочный итог пути, начатого века назад Робертом Фладдом попыткой в «Utriusque Cosmi»[173] изобразить высшую тьму, вставив в текст черную страницу, до черного листа в «Тристраме Шенди» Лоренса Стерна, чтобы оплакать смерть Йорика страницей ранее, до пародийной черноты в картине 1882 года Пола Бийо «Combat de Nègres dans un Tunnel»[174] и до монохроматичного «Черного квадрата» 1915 года Казимира Малевича. До Рейнхардта. Всегда до Рейнхардта. И до этого самого момента.

И вот я стою под гнетущей тотальностью, исторической чернотой, отсутствием названия, деталей, света. Чернота забытого прошлого и невыносимо неведомого будущего. Чернота массы сливающихся ворон, чернота тлетворного чада, мертвой вселенной, где навсегда затухли огни. Баю-баюшки, луна. Холодно. Но, должно быть, этот холод экзистенциальный, ибо город — в огне. Так или иначе, я снова поправляю свой бант а-ля Стейнкерк, пока ищу глазами в небе товарищей моего детства Гегеля и Шлегеля. Но теперь все вороны одинаковы. Никаких лиц Вернера Херцога. Никаких Джон Хиллов. Только черные мраморные глаза. Эти вороны не ссорятся с деланым немецким акцентом моей потехи ради. Они больше не для меня. Они теперь небо, и для неба, и вместо неба. Так же, как вторжение тараканов под ногами стало бурой землей. Стая тараканов называется вторжением. Люди этого не понимают. И, хотя в прошлые времена люди состояли с этими бурыми ребятками в несколько воинственных отношениях, скоро, похоже, можно ждать перемен. Ибо теперь они земля. Вороны — небо. А вода… Еще не знаю, чем стала вода. Я пока что в двух авеню от реки. Наверное, какой-нибудь рыбой. Такой, которую люди считают страшной или неприятной. Медузами? Или причудливыми штуковинами со дна океана. У которых со лба висят фонари и у которых множество острых зубов. Кажется, они называются убильщики. Возможно, река теперь — убильщики. Узнаю, когда дойду. Но пока что теория такая. И, конечно, люди. Люди — это люди. На полпути между раем и адом, между воронами, тараканами и убильщиками, между прошлым, будущим и убильщиками. Люди тоже лишились всех различий.

Я ступаю средь них, тоже теряя ощущение себя, глядя, как пожар презирает все правила, установленные нашим обществом. Он не останавливается на светофорах или перед пешеходами. Он просто горит, причем безо всяких предубеждений. Огонь — великий уравнитель. Ты горишь. Я горю. Бумажный пакет горит. «Порше». Тот бездомный. Впервые мы едины. Наша участь одинакова. Наш дым сливается, смешивается, переплетается — не различить, не разделить. Ни от кого из нас не останется ни следа достижений, неудач, раскаяния. Это прекрасный день, самый лучший в году. А может, и нет. Может, все дни — лучшие в году. Нет, сегодня, без сомнений, лучший день в году. Чем он отличается от остальных дней в году? Что есть у него такого, чего нет у других?

Сострадание. Неуверенность.

В уверенности, что мы все сгорим, таится неуверенность, потому что в этой уверенности есть свои непредсказуемые моменты, столкновения, взаимодействия, физика завитков дыма, формы языков пламени, порядка возгорания, мгновений изящества.

Видел ли метеоролог в своем компьютере Транка? Его видела Аббита. Может, не во всей его сложности, но кому это под силу? Кто мог предугадать трагедию Транка во всей полноте? Ибо целиком понять Транка — это понять вселенную. Нашего пещерного монстра, нашего робота, наш кошмар, рыдающего в безыменном, бессловесном страхе, ожидая конца, который навлек он, который навлек каждый атом до него и который разойдется и разорвет каждый атом после.

Как выглядит мир, когда у тебя нет глаз, задаюсь я вопросом. Как должен выглядеть? И на этой мысли, по совпадению, я прохожу мимо театра, где ставят «Бабочки все еще свободны снова». Покупаю билет. Эту пьесу я недавно вспомнил в фильме Инго, и, хоть мир по-прежнему горит, я чувствую, что для моего процесса важно ее увидеть, а также поддержать нью-йоркскую театральную сцену, замершую, кажется, на грани долгожданного ренессанса.

В зале аншлаг. Уверен, это как-то связано с кондиционированием и асбестом, обязательными для всех нью-йоркских театров со времен трагедии на спектакле «Ад, мы и господа», но меня радует подобная явка. Поскольку с тех пор, как Бродвей переборщил с мюзиклом «Дальше по коридору и налево», основанном на эпизоде с Дональдом Транком в «Один Дома 2», который продюсировали Скотт Рудин и отдел мюзиклов Белого дома под управлением робота Стивена Миллера, в театре наступил спад. Та пьеса пересказывала классическую рождественскую историю с точки зрения Дональда Транка. Конечно, нового протагониста исполнил поразительно одаренный поющий и танцующий робот-Транк, но публике показалось, что цена (от трехсот долларов) за тридцать пять секунд хронометража завышена. Туристы (большинство — сторонники Транка) взбунтовались, тратили все дальнейшие «туристические» время и деньги в различных магазинах М&М, усеивающих город. Последовавший мюзикл М&М «Молочный шоколад» с рэпом от Эминема[175] слегка оживил бродвейскую сцену, но даже он закрылся спустя два месяца, когда Транк снес театр прямо во время постановки.

Не могу сказать, что полностью понимаю эту пьесу. Похоже, Барассини играет Владимира Набокова, но, видимо, по юридическим причинам здесь его называют Адамом Никельсом Джакоби, и вдобавок к тому, что он лепидоптеролог-любитель, он еще и гей-ковбой на родео / бродвейский актер, влюбленный в слепого адвоката по гражданским правам / бывшего космического малыша, исполненного Кастором Коллинзом. В их совместных сценах действительно чувствуется напряжение, и они играют как симулированный, так и настоящий сексуальный акт. Меня бежит смысл применения как реального, так и притворного секса, но, должен признаться, и тот и другой — услада для глаз. Впрочем, моя любимая сцена — и это гвоздь спектакля, — когда раскрывается задняя стена из коконов и выпускает на публику «вылупившихся» бабочек, словно заявляя: «Важно быть верным себе. Вы тоже можете стать чем-то прекрасным».

Я ловлю себя на том, что пружиню шаг, когда выхожу из театра и возвращаюсь обратно в пожар с сотнями выпущенных разноцветных бабочек за спиной, которые почти мгновенно вспыхивают и сгорают дотла.

Стая бабочек называется калейдоскопом.

Кто-то собирает сотни монет, которые рассыпал посреди 10-й авеню, стараясь не попасть под машины, под огонь, под орды людей. На нем белые джинсы, топ-сайдеры без носков. Футболка черная, с белым росчерком «Найки». Он красив, с татуировкой и с черными кудрявыми волосами. И я его не ненавижу. И я не осуждаю тщетность собирания сотен рассыпанных монет, пока вокруг горит мир. В конце концов, мир всегда горит. Мир горит всегда.

Он замечает, как я на него смотрю, бросает настороженный взгляд. Я не формулирую повод, чтобы ненавидеть его и за это. Я изменился.

Вот что я больше не думаю.

Я не думаю: «Почему у того младенца сережки?»

Я не думаю: «Эта красотка считает себя такой исключительной». Я не думаю, что она никогда меня не полюбит.

Я не думаю: «Вон бездушный бизнесмен».

Я не думаю: «Жиробас».

Я не думаю: «Тебе что, правда так нужна хипстерская шапка в такую жару?»

Я не думаю: «Эй, здесь тебе не парковка, приятель».

Я не думаю: «Как называется противоположность косолапости, потому что у того парня именно она? Утколапость?»

Я не думаю: «Блин, как смешно она бежит».

Я не думаю: «Господи, ей бы я зарылся лицом между ног».

Я не думаю: «Толстое быдло».

Я не думаю: «Стоит ли беспокоиться из-за того, что на меня идет черный пацан?»

Я не думаю: «Эй, придурок, очевидно же, что обслуживания мобильных уже нет».

Я не думаю: «У тебя слишком жирная задница для таких шортов».

Я не думаю: «Скучный, неинтересный человек».

Я не думаю: «Бандит».

Я не думаю: «Обязательно так афишировать свое лесбиянство идиотскими асимметричными прическами?»

Я не думаю: «Мудила, ну кто задвигает солнечные очки на затылок?»

Я не думаю: «Почему я тебе не нравлюсь?»

Я не думаю: «Почему я тебе не нравлюсь?»

Я не думаю: «Почему я тебе не нравлюсь?»

Я не думаю: «Мир был бы куда лучше, если бы люди не осуждали других».

Я не думаю, что тот, кто говорит «Иисус», всучивая мне флаер с Иисусом, жалкий.

Я беру флаер.

Я не думаю: «Смотрите, гей».

Я не думаю: «Слушайте, нет ничего плохого в том, чтобы быть геем, но обязательно это так афишировать?»

Я не думаю: «Почему хасидизм требует одеваться так немодно?»

Я не думаю: «Джинсы с фабричными дырками — это просто жалко».

Я не думаю: «Спасибо, я уж как-нибудь сам могу порвать себе джинсы».

Я не думаю, что та картина в витрине галереи совершенно любительская.

Я не думаю: «Дамочка, твоя подтяжка лица никого не обманет».

Я не думаю: «Ты тоже постареешь, пацан».

И не только потому, что уже не постареет.

Я не думаю: «Мне жалко сайентологов».

Я беру его флаер.

Я не думаю: «Надо специально стараться по-доброму смотреть на женщин в хиджабах, чтобы они не чувствовали себя неуютно».

Я не думаю: «То, что на тебе футболка с „Рамонс“, еще не делает тебя Рамоном, и, более того, сами „Рамонс“ не носили футболки с „Рамонс“. Ты был бы больше похож на Рамона, если бы надел футболку морпехов Соединенных Штатов».

Я не думаю: «На самом деле это не женщина».

Река горячая — как горячее джакузи — и воняет серой — как серная геенна огненная, — но я живой. Я пытаюсь пойти по воде. Пока перевожу дыхание, смотрю, как пламя все больше охватывает город. А потом начинается: горящий немецкий дог перепрыгивает ограду собачьей площадки, чтобы, видимо, потушить на себе огонь, но вместо этого занимается река. Так что скоро я горю и молю о пощаде. Мои вопли доходят до уровня какого-то тувинского горлового пения, но это не культурная апроприация, потому что я в огне, а тут уж каждый вертится как может.

Словно в ответ на мои измученные вокализы, из пламенеющей реки является существо.

— Кит, — говорю я догу. — В Гудзоне уже давно замечали горбачей. Это хорошо, говорит о том, что очистка воды проходит эффективно. Хотя раз вода загорелась, то, вероятно, нам еще есть к чему стремиться.

— Вряд ли это кит, — говорит дог, — ибо он хочет проглотить нас, как до нас проглатывали Иону. А то, что неверно перевели словом «кит», на самом деле «большая рыба» — dag gadol…

— Погоди, кого-кого, Джону Хилла?

— Библейского Иону. Так что да.

— У нас особо нет времени спорить на сей счет, — говорю я. — Он уже раскрыл пасть!

И нас вмиг проглатывают и ввергают во тьму. Здесь жарко, зато желудочный сок в нутре существа гасит огонь на наших телах, и за это я — и, полагаю, пес — благодарны; он вдруг лишается дара речи. Может, обиделся.

Кит уносит нас. Здесь довольно удобно. Когда-то он, видимо, проглотил фонарик, а также кровать. Хотя холодильника нет; но когда-то он, видимо, проглотил кулер, а в нем лежат безалкогольные напитки, мясная нарезка и батон хлеба — правда, белый в упаковке, но дареному коню, et chetera, да и вообще, учитывая обстоятельства, сойдет. Я игриво выдумываю словечко «гламионить» — это словослияние «гламурно» и «ионить» от «Ионы». Нелишний повод улыбнуться в эти мрачные последние времена. Пес притворяется, будто ничего не слышал. Вдобавок я натыкаюсь на библиотеку недопереваренных детективов в бумажных обложках. Никаких тебе высокоинтеллектуальных Хайсмит, но от достойных бульварных процедуралов я получаю удовольствие не меньше любого другого мужчины (женщины, тона). Это можно назвать постыдным удовольствием. Минуют дни. Поскольку солнца нет, дни я отмеряю законченными романами. По опыту я знаю, что читаю сорок пять тысяч слов в час (в три раза больше среднего по стране), причем замерял по техническому тексту. Никогда не засекал скорость досугового чтения (к чему бы? Оно же, в конце концов, досуговое!), но, скажем, умножим техническую скорость в два раза. Так что восемьдесят тысяч слов в час. Нет, девяносто пять тысяч слов в час. Нет, девяносто тысяч слов в час, то есть бульварный детектив средней длины укладывается где-то в час, то есть, считая перерывы на сон (кровать, хотя и довольно сырая от желудочного сока, вполне удобная в сравнении с моим бывшим спальным креслом) и на бутерброды с вареной колбасой, я, по моим оценкам, провожу здесь ровно три месяца, когда мы начинаем крутиться. Я прихожу к выводу, что существо угодило в народившийся огненный вихрь. Чувствую наше вознесение, пока мы вращаемся на каком-то аттракционе проклятых; пока пламя прожигает тушу массивного существа, обливая нас, видимо, кипящими разжиженными кишками, и рыба-кит рассыпается, разоблачая, что мы вращаемся на костлявом скелете в сотнях футов над огнем, простирающимся, докуда видит глаз. Необъятный ужас ситуации настигает нас с догом в один и тот же миг, совершенно одинаково. Мы едины. Мы смотрим друг другу в глаза, впервые в нашей жизни целиком понимая друг друга, после чего глаза немедленно вытапливаются от жара, и видимого мира больше нет. Не остается ничего, кроме истерзанных криков снизу, пока от жара не лопаются и барабанные перепонки, и тогда — только тишина. И мучительная боль, пока не выгорают нервные окончания, и тогда — уже только страх, необъятный, неуправляемый. Я кричу, но звука нет. Я чувствую, что падаю, и жду, когда настанет ничто. Уже настало? Наверное, нет, раз я задаю этот вопрос. Хоть я и остался без органов чувств, страх я все еще ощущаю. Больно не будет, говорю я себе. Все просто прекратится так внезапно, что я даже не замечу — не смогу. В своей слепоте я слепо тянусь к слепому псу. Возможно, он тоже падает, причем с той же скоростью. Об этом говорил Галилей. Или кажется, что это говорил Галилей, но проверить я больше не могу. Смогу ли я почувствовать пса, раз у меня больше нет осязания? Может быть, почувствую руками сопротивление, когда они соединятся с его взаимно протянутыми лапами. Галилей говорил, что да. И я чувствую — или мне так кажется. В конце концов, мы едины. Конечно, он тоже тянется. Уверен, мы притягиваем друг друга навстречу друг другу. Я чувствую, как мои руки обнимают его, а его лапы — меня. Возможно, это самое крепкое объятие на моей памяти, но я не уверен, потому что ничего не чувствую. Кроме любви. Я чувствую любовь. Чувствую себя — возможно, впервые — понятым. И начинаю молиться (хоть я не религиозен), поскольку не бывает атеистов в свободном падении над огнем. Я молюсь, чтобы мне дали еще времени. Теперь, познав любовь, я молюсь о том, чтобы мне дали провести с этим другим созданием больше времени. Возможно, и он молится о времени со…

Глава 71

Я чувствую невероятный шок. Мы врезались в воду на конечной скорости? Уверен, это Галилей рассчитал конечную скорость. Точно не знаю. Кажется, мы врезались со скоростью свыше сотни миль в час. Кажется, я где-то читал, что если прыгнуть с моста «Золотые ворота», то поверхность воды покажется цементом. Кажется, читал. Это же случилось и с нами? Но я же явно не мертв, ведь будь я мертв, я бы этого не думал. Тогда что? Я вдруг стал как миллион Хелен Келлер сразу. Даже триллион. Ни зрения, ни слуха, ни осязания. У Хелен Келлер было осязание? Кажется, нет, но проверить я не могу. Несколько раз тыкаю языком в губу. Ни вкуса. Ни запаха. В точности как Хелен Келлер. Может, это смерть. Может, вот так проходит вечность. Я пытаюсь встать и обнаруживаю, что все еще сплетен с кем-то другим.

Тогда я просыпаюсь на земле, с восстановленными чувствами, вместе с псом — слепым мертвым остовом без барабанных перепонок. Вокруг точно так же горит огонь. Ну, не точно так же, раз мы на сыроватом берегу озера, но неслабо. Здесь в изобилии водятся олени и очень красиво. Конечно, они все горят и издают перепуганное карканье (олени каркают? Жаль, мой айфон переварили, а то бы я проверил), и от этого в моем удовольствии остается некое послевкусие, но я правда восхищаюсь тем, что они не предаются жалости к себе.

Стоп, а как я вижу?

Я бреду через огонь, который сжигает все, включая время, включая пространство, включая меня. И перерождаюсь из пепла вновь и вновь, в духе какого-то ницшеанского вечного возращения / мифа о фениксе / летних повторных трансляций. Конечно, потому-то я и вижу. Я бреду, вокруг всё в огне, как было и как будет. Вечное «здесь и сейчас». «Всегда» из аборигенского времени сновидений. После, кажется, целых дней, или минут, или десятилетий я слышу, как в динамиках грохочет голос Марджори: «В „Слэмми“ мы убрали огонь из возгораний. Наши огнестойкие охлаждающие жилеты подарят максимум комфорта в любом холокосте. И они доступны в модных расцветках: „морская пена“, „ягодная“ и „полуночное солнце“!»

Скоро я сгораю и регенерирую, подобно фениксу, уже довольно регулярно — может, раз в час. Потом гораздо чаще, скажем, раз в минуту. Теперь раз в секунду. Теперь я сгораю и регенерирую, подобно фениксу, двадцать четыре раза в секунду. Это начинает сказываться на настроении.

Я всегда новый. Я всегда своя следующая версия. Тот ли я, кто написал разгромную рецензию на «Синекдоху, Нью-Йорк», где назвал Чарли Кауфмана жалким нарциссом масштаба Адольфа Гитлера или, если честно, несравнимо выше, и миру повезло, что он не имеет реальной власти? Не знаю. Это было десять тысяч жизней назад. Сегодня я читаю эти слова на внутренней стенке черепа — и они даже не в моем стиле. Можно ли быть настолько молодым? Правда, надо сказать, с посылом я все еще согласен. Но кажется, будто я читаю слова единомышленника, попутчика. Может, не чувствую этого с той же страстью, но все еще согласен со своей оценкой этого ничтожного…

Я падаю. Здесь черным-черно, так что я не представляю, когда или на что приземлюсь. Считаю до девяти Миссисипи, когда достигаю дна. Приземляюсь на голову. Согласно моим расчетам, я упал на 296 метров, развив скорость в 177 километров в час. Я должен быть мертв, но я жив. Череп должно было размозжить, как размозженную скорлупу. Я его ощупываю. Не размозжен. Что это за место, где не действуют законы физики? Я нащупываю выход или, вернее, путь наверх. Похоже, я в колодце или каком-то сеноте, если не ошибаюсь в названии. Вылезаю, продолжаю идти, продолжаю гореть, продолжаю регенерировать. После каждого перерождения попадаю для того, чтобы привести себя в порядок, в один из тысяч вездесущих и удачно расположенных «Представительских туалетов класса люкс» от «Слэмми», кажется, давших буйный рост по всей стране. Должен сказать, люксовые придорожные туалеты — это гениальная идея. Вот почему «Слэмми» так давно считается самой инновационной компанией. Хотелось бы мне придумать такую идею. К счастью для меня, каждый раз после регенерации я нахожу новенькую трехдолларовую купюру от «Слэмми» — ровно ту сумму, что требуется на входе в стабильно ухоженный туалет. И очень радует, что никогда нет очереди, ведь все остальные, кажется, умерли.

«Когда времени больше нет, любая еда — быстрая. „Слэмми“ на завтрак, обед и ужин; теперь все едино».

Каким-то образом я прибываю через дым, огонь и вышеупомянутые тысячи перерождений к зеву огромной пещеры. Это поистине зев — пасть со слегка вытянутыми губами, словно она безмолвно насвистывает похоронный марш Шопена под руководством Элгара или украшает лик колоссального каменного Дональда Транка. Уверен, сюда вело бесконечное число маршрутов — точно так же, как в любое место ведет бесконечное число маршрутов. Правда в том, что любой маршрут приведет в любое желанное место, но некоторые маршруты прямые и требуют меньше энергии. Некоторые столь мучительны, что практически невозможны, хотя при бесконечном количестве времени и энергии на деле вполне возможны и они. Куда проще попасть в завтра, чем во вчера, но уверен, что — по крайней мере, в нынешней инкарнации мира — возможно и то и другое.

Неужели эта пещера — в Олеаре Деборд, той самой горе, что я некогда любил? Если так, она изменилась. Больше я ее не узнаю.

Вхожу я с трепетом — не только из-за омерзительного анусоподобного вида отверстия или опасения, что меня отвергнет бывшая возлюбленная, но и потому, что в детстве я случайно узнал о платоновской аллегории пещеры и пришел в ужас из-за мысли, что, возможно, я тоже узник, отвернувшийся от истины. Это одна из множества причин, почему, когда я впервые знакомлюсь с человеком или предметом, всегда оборачиваюсь. Я целиком предан полному пониманию всего и вся во всей полноте. Целиком. В голову приходит, что, по размышлении, может показаться достаточно ироничным то, как я нашел свое призвание в буквальном просмотре теней на стене (или, так сказать, экране), и не сходя с места я решаю, что впредь с этого момента, если мир вернется в узнаваемый вид, добавлю в свой процесс критики восьмой шаг: буду отворачиваться от киноэкрана и глядеть прямо в проектор.

Но пока что, хоть и испуганный, я чувствую потребность пройти через эти немые, свистящие, транковские губы в темный зев. Почему? Кто знает? Возможно, потому, что устал от этого нескончаемого цикла сгорания и перерождения. Впечатляет, спору нет, и я чувствую себя везунчиком, но сказать, что это подкашивает мораль, — ничего не сказать. Теперь я почти все время чувствую себя как при гриппе — и сложно не считать сопутствующим фактором то, что я все время горю. Внутри пещеры, в теории, хотя бы попрохладнее. Так что я рискую и вхожу.

Вау, ну и темнота. Я в панике выскакиваю и довольно неохотно сгораю. Снова переродившись и умывшись в ближайшем «Представительском туалете класса люкс» от «Слэмми», я сооружаю горящий факел из горящего факела, найденного на заброшенной и объятой пламенем факельной фабрике по соседству. В общем, сооружаю без труда. Когда вхожу вновь, в голове возникает мысль, что, возможно, внутри есть что-то страшное и это как раз оно, а не просто темнота, обратило бывшего меня в поспешное бегство. И все же я вхожу.

— Эй? — кричу я.

Мое «эй» возвращается минимум тридцать раз. Должно быть, это огромное место, либо стены здесь из высокоотражающего камня. Возможно, известняк. Или игнац. Игнац — это камень? Или, может, пещера просто наполнена дружелюбными Незримыми людьми с голосами, похожими на мой, и все со мной здороваются. Маловероятно, но нужно узнать. Мне довольно одиноко. Я спрашиваю в лоб:

— Вы кто?

Ко мне возвращается приблизительно тридцать «вы кто?». Возможно, не лучший вопрос, ведь можно представить, что это они спрашивают, кто я, или даже не хотят отвечать первыми. И, конечно, будь это эхо, результат стал бы тем же. Хотя надо сказать, как минимум в нескольких откликах «вы» как будто произнесли с ударением, что указывает на присутствие в пещере около тридцати Незримых людей. Может, отчасти это эхо, а отчасти — Незримые. Поделим пополам и скажем, что пятнадцать того и пятнадцать других. Я решаю попробовать еще разок.

— Я Б., — кричу я.

— Я Б., — доносится ответ.

Ладно, эхо.

Если только других не зовут точно так же Б. Конечно, совпадение неслабое, но Б. — распространенный инициал. Навскидку могу назвать Билли, Боба и Бретта, и это только мужчины (или трансмужчины). Не стоит исключать и группу женщин с контральто. И ведь не то чтобы у меня имя начинается на «X». Видимо, наверняка мне уже никогда не узнать.

— Блин, — говорю я в досаде.

Все остальные тоже говорят «блин». Или не они? Или не я? Возможно, я и есть эхо.

Я продолжаю путь, как мотылек на свет — или, в данном случае, во тьму. Летучая мышь, если угодно. Летучая мышь во тьму, раз они ночные животные. Инстинктивно прикрываю лицо свободной рукой. Ненавижу летучих мышей и переживаю, что они в меня влетят, привлеченные самой тьмой меня. Тут замечаю в отдалении тусклый свет. Что бы это могло быть? Я направляюсь туда, наконец-то как мотылек на свет, — страхи перед летучими мышами испаряются, как вода при испарении, — и вхожу в пространство, подобное собору, где сталкиваюсь лицом к лицу с тысячей Дональдов Транков, даже миллионом: они стоят лицом ко мне на трибунах и поют. У них ангельские голоса. Как это может быть? Кто бы мог подумать? Никто не знал. Звучит красивая баллада, элегическая и проникновенная, даже при умноженном в миллион раз отвратительном квинсовском акценте. Один из них — в синем блейзере и кремовой водолазке — наигрывает на акустической гитаре. Неплохо, хотя его практически заглушают все эти красивые, ужасные голоса.

Народ наш не ослаблен,

Сияет подо мглой,

Путь левый был исправлен,

А в будущем — светло.

Ведь пламя нас омыло —

Крещение огнем.

Расстались мы с постылым,

С усобицей и злом.

Здесь мы непобедимы,

Средь солнечных глубин,

Как равные сгорим мы,

Воскреснем как один.

Пепел к пеплу,

Прах к праху.

На бога уповаем

И в бозе возгораем.

Со временем я узнаю Транков лучше. Их повар готовит для меня искусственную еду (им самим есть не нужно), они пускают меня в свою удобную кровать (им самим спать не нужно). Так или иначе, с удивлением я обнаруживаю, что они мне даже нравятся. По-своему, по-неотесанному, они довольно очаровательны и любезны. И, хотя они одинаковые роботы, сошедшие с производственного конвейера компьютера метеоролога (роботы делают роботов, хвастаются они мне; и никто не знал, что это возможно!), у каждого свои заскоки. Транк № 33 боится пауков. Транк № 72 любит посмеяться. Транк № 97 вечно любопытничает. Транк № 38 — мастер на все руки. Мораль такова: все уникальны, даже роботы в массовом производстве. Меня очень утешает мысль, что каждый может что-то дать миру. И в честь этого откровения я решаю составить список десяти лучших Транков на все времена.

1) Транк № 143. Что можно сказать о 143-м, что уже не сказали до меня? Бесспорно, это самый сложный Транк, сочетающий бредовый мыслительный процесс своего предтечи с почти сверхъестественной любовью к логическим загадкам. Решить их, понятно, он не может, потому что идиот, но его неустанная уверенность располагает к себе и, пожалуй, являет всем нам ценный жизненный урок.

2) Транк № 3907. Вау. Ну и Транк! То смешной, а то трагичный — этот Транк точно стоит цены за билет. Должен признаться, когда мы познакомились, я был чуточку в депрессии — застрял во время апокалипсиса в пещере. О горе мне! Да? Но 3907-й и слушать этого не стал. После того как он подбил меня на игру в гляделки, в которой я проиграл (они не моргают! Никто не знал!), он еще целый час травил мне анекдоты. В основном детсадовские и часто женоненавистнические, но меня тронуло уже одно знание, что он пытается меня подбодрить.

3) Транк № 908. С этим Транком мы сблизились больше всего. Может, он не такой блестящий или умелый, как 38-й или 3907-й, но благодаря этому Транку я заглянул в себя. Почему? Потому что 908-й больше всех похож на меня: пытливый, страдающий, амбициозный. Мы говорили допоздна, пока он попивал пунш (на горьком опыте я узнал, что пунш ненастоящий!), а я — синтетический ржаной виски. Именно он сказал, что мне стоит дать Окки второй шанс. Я объяснил, что Окки почти наверняка давно уже сгорел, но если нет, то я прислушаюсь к этому мудрому совету.

4) Транк № 17. А этот Транк — всем Транкам Транк. Когда я его вижу, кажется, будто я вижу настоящего Транка во плоти — того самого, что давным-давно жил в Белом доме. С ума сойти. Это вам не анемичная и гнусавая Вирджиния Вулф от Николь Кидман. Это Черчилль от Олдмена, Чаплин от Дауни, Флинтстоун от Гудмена. Не считая ангельского певческого голоса, лазеров из глаз и способности летать — это и есть Транк!

5) Транки № 10 846 и 710 (ничья). Глядя на этих Транков, я плакал. Их любовь друг к другу переступила все границы и научила нас раз и навсегда, что любовь есть любовь.

6) Транк № 6555. В 6555-м вы найдете всю кутерьму, фальстарты и тупики настоящей жизни. Этого Транка не подают на блюдечке с голубой каемочкой. Он не объясняет, как его понимать. Он вознаграждает повторные взаимодействия. Этот Транк то влюблял в себя, то доводил до бешенства. Возможно, ни один Транк не отражает наши настоящие человеческие отношения, наши попытки найти общий язык так же, как № 6555.

7) Транк № 888. Я бы не удивился, что компьютер прикалывался, когда делал этого Транка. Он безумный, но в самом прекрасном смысле. Может, мы никогда не узнаем, о чем он говорит — его речи чем-то напоминают эксцентричные, наркотические, гениальные тексты американского примитивиста Филипа К. Дика, — но просмотр всегда увлекательный, веселый и заставляет задуматься.

8) Транк № 1. Первая версия. 1-й, без музыкального слуха и суперсил, — почти как оригинальный «Кинг-Конг». Можно ли считать новые версии лучше? Ну, технически да. Но чего ему не хватает в сложности, он более чем наверстывает в нелепом грубоватом очаровании.

9) Транк № 11 722. Этот Транк раздвигает рамки. Он говорит: «Думаете, вы знаете, что такое Транк? Тогда смотрите сюда». Он иллюстрирует добрую сторону Транка, игривого Транка, того, кто всегда рядом, похлопает по плечу или покажет карточный фокус. Он напоминает нам, что у каждого есть множество граней.

10) Транк № 4391. Захватывающий Транк. Динамичный, дерзкий. Вызывающий. Транк, с которым хочется провести время в пятницу вечером после трудной рабочей недели. Адреналин в 4391-м бьет ключом. Истинное постыдное удовольствие.

Я запостил свой список и впервые понимаю, что мне пора двигаться дальше. Конечно, Транки в списке рады признанию, но миллионы остальных чувствуют, что их обошли вниманием. Ведь все хорошо потрудились. Но критик обязан быть честным, даже рискуя задеть чьи-то чувства.

— Это всего лишь мнение одного человека, — говорю я им и, кажется, смягчаю удар.

А скоро они поют мне вслед:

Налево, направо и прямо,

Там большая яма,

По ступенькам вниз,

Не страшась ни минутки

(Бу, лестницы жутки!),

Потом миля-другая, но не беда,

А! Берегись, там стоит гнилая вода!

(«Вода» и «беда» идеальная рифма, когда ты из Квинса!

Ха-ха!)

Там ты найдешь на поверку

Центр клонирования Альфреда Розенберга,

Клонов там не осталось совсем,

Сидит лишь один Сто Семь.

Но не слушай поклеп фейковых новостей:

Там любой званый гость: хоть фашист, хоть еврей.

— Я не еврей, — перебиваю я их. — Просто чтобы прояснить.

— Правда? А выглядишь как еврей, — поют они в ответ.

Оказывается, это последняя строчка песни. Они сходят с трибун, болтают между собой и попивают пунш. Я пожимаю руки, обнимаюсь, хлопаю по спинам и направляюсь на выход. Тут замечаю Транка № 1 — он сидит на отшибе, отвергнутый.

— Нет лазеров из глаз, — говорит он. — Ты представляешь? Хоть это я их и придумал. Сейчас компьютер уже не может оснастить глазами. Слишком дорого.

Я сочувствующе киваю. Я лучше других понимаю, что значит быть не таким как все. Касаюсь его плеча и на этом прощальном сострадательном жесте поворачиваю налево и забредаю глубже в бездну, во тьму (мой факел давно уже погас), выставив руки перед собой, нащупывая препятствия. И летучих мышей.

Глава 72

В этой части пещеры мне не нравится. Тут темно и холодно. Бреду как в тумане. Люди здесь жесткие и неразличимые. Земля тоже жесткая и неразличимая. Я давно потерял смысл жизни. Этим утром я проснулся и обнаружил, что сейчас вчера. А теперь уже неделя назад, и меня даже еще нет в пещере. И все же есть. Я бреду, бестелесный, жду, когда появлюсь я, надеюсь, что смогу себя разглядеть. Как я пойму? Тут очень темно. Меня дезориентирует эта внезапная временная складка. Пытаюсь в ней разобраться, навестив свою обширную мысленную библиотеку литературы о путешествиях во времени, как художественной, так и научной (в Гарварде моей второй специальностью была хронология). Припоминаю писателя по имени Кертис Воннегут-мл., который в середине двадцатого века написал о хроно-синкластическом инфундибулуме — пространственно-временном измерении, где можно быть сразу везде/всегда. Гениальный повествовательный прием. Я всем сердцем любил писателя Кертиса Воннегута-мл. Прочитал все его творчество в детстве и кое-что из того, что он написал взрослым, — чудесные, причудливые вещи, перегруженные социальной сатирой, набитые причудливыми мыслями, раскардашами и прибамбасами. Безмерно восхитительно. Конечно, с возрастом от этого устаешь, и в одиннадцать лет я уже подсел на Станислава Лема, равно смешного и остроумного, но не для средних умов — этих тонов раздражала бы лемовская эрудиция и уровень научного дискурса (Лем был профессиональным физиком, а также профессиональным дрессировщиком морских котиков). Обывателю Лем покажется ужасно сухим и неудобочитаемым, но он, конечно, находится в числе самых смешных писателей в истории (где-то наравне с Мари-Анри Бейлем). Однако я перерос и Лема, разоблачив в нем самозванца — пафосного и вторичного.

В четырнадцать мой лучший друг, физик Мюррей Гелл-Ман, познакомил меня с научной фантастикой Р. Харрингтона Фолта, в сравнении с чьим изощренным и непочтительным подходом к путешествиям во времени Лем кажется слюнявым имбецилом, каким и оказался. Роман Фолта «Zahlungsaufforderung»[176], который Гелл-Ман вручил мне с дарственной подписью — «Б., ты меня поражаешь. А я, на минуточку, получил нобелевку по физике. С любовью, М.», — изменил всю мою жизнь. Книга, написанная одновременно несравненным и третьеразрядным языком (как возможно достичь подобного чуда?), проводит параллель между раскрытием времени и шейки матки. Конечно, теперь нам эти параллели кажутся очевидными, но Фолт увидел их первыми. Сумев же наконец выбраться из невероятной тени Гелл-Мана (не хочу сказать, что он был жирный, но, в общем…), я осознал, что откровения Фолта смехотворны и что он был и остается абсолютной фальшивкой (оказывается, в этом случае настоящий гений — его редактор Гордон Лиш), и открыл для себя Плевена — писателя столь скрытного, что его ни разу не встречал даже издатель (по легенде, он живет с народностью оромо в Эфиопии). О его мудреных теориях времени, наверное, лучше всего высказался литературный критик Джордж Стейнер: «Хроно-синкластический инфундибулум на кислоте». Представьте себе, если сможете, вселенную, где не только человек может быть везде/всегда, но и само время может быть везде/всегда и нигде/никогда. Теперь умножьте на десять. Теперь отомножьте (или «разделите»). Вот вам Плевен в двух словах — в двух словах, существующих в семнадцати измерениях. Он потряс мой мир. Книги Фолта в сравнении будто написал обычный садовый слизень.

Помню, в какой-то момент пытался заинтересовать свою тогдашнюю жену книгой «Torque, Plenum»[177] — на мой взгляд, шедевр Плевена, — и она не поняла ни слова. Я это говорю не для того, чтобы ее принизить. Это почти для всех невероятно тяжелая книга. Гелл-Ман запустил ей в стену. Она-то и разрушила нашу дружбу. Взгляни-ка, сказал я Мюррею, открывая зачитанную до дыр книгу на самом смешном абзаце, что видел в жизни. Но Мюррей просто еще раз запустил ее в стену, причем в этот раз попал в своего кота Шредингера и, возможно, убил его. Книга разрушила нашу дружбу, мой брак и почему-то заодно брак Гелл-Мана. Но и «Пленума» мне было мало. Его поэзия стала казаться прозаичной, а проза — поэтичной. Тогда-то я и открыл Сетьявандта — писателя, чья временческая философия пугала настолько, что ретроактивно лишила меня дара речи на семь лет детства — в это время я зачитывался детской поэзией на тот момент немой Маргериты Энни Джонсон[178], пока мы оба, каждый в свое время, не научились танцевать, не вернули себе голос и — по мнению некоторых — не изменили мир. Мне нравится думать, к лучшему. Конечно, Сетьявандт был первостатейным олухом. Теперь-то я это знаю.

Пещера — противоположность огня, говорю я себе. Если только в пещере нет огня. Тогда это одно и то же или одно в том же. Но обычно нет. У меня кружится голова. В пещере гореть особо нечему. Иногда в ней бывает дерево, облитое бензином, но я бы сказал, это просто исключение, подтверждающее правило. А почему исключение подтверждает правило? Бред какой-то, если задуматься хотя бы на секунду. Даже на двадцать четвертую долю секунды.

Здесь повсюду толпы темных тел — темных, полагаю, от темноты пещеры. Были бы они темными вне темной пещеры? Неизвестно. Как неизвестно, в какой из сотен туннелей мне свернуть. Некоторые — возможно, и все, — несомненно, ведут к краху. Как тут выбрать? Как тут понять? Мимо шаркают тела, говорят приглушенными голосами. В воздухе стоит вонь. Вонь толп.

В конце концов я вижу новое тусклое свечение и направляюсь к нему. Вхожу в пространство, где находится как минимум сто инкубаторов и десяток массивных аппаратов — не иначе как для клонирования. К сцене бесцеремонно приклеен скотчем крошечный и древний бумажный нацистский флаг на зубочистке. При ближайшем рассмотрении нахожу на нижнем конце зубочистки следы шоколадной глазури — наверняка от капкейка Третьего рейха, испеченного, несомненно, чудовищной Констанцией Манциарли для самого фюрера.

— Хайль, Гитлер, — раздается голос.

Я обшариваю огромное пространство глазами и наконец замечаю, как я понимаю, последнего клона Розенберга, сидящего за складным столиком и попивающего жидкий костный бульон. Кожа у него бледная, почти прозрачная. Может, из-за пожизненной нехватки солнечного света, может, из-за побочного эффекта клонирования. Возможно, из-за чего-то еще. Я не врач.

— Я Альфред Розенберг, — говорит он. — Прошу прощения за свою прозрачность.

— Да ничего, — говорю я. — Я Б. Розенберг.

— Я не еврей, — говорим мы хором.

Смеряем друг друга подозрительными взглядами.

— Чем могу помочь? — наконец спрашивает он.

— Я пока просто смотрю, — отвечаю я.

— Ладно, — говорит он. — Не торопитесь. Флаг на зубочистке не для продажи. Это семейная реликвия.

Я киваю и брожу рядом, зримо сцепив руки за спиной, чтобы он не решил, будто я задумал магазинную кражу.

Задерживаюсь изучить один из аппаратов для клонирования.

— Хотите своего клона? — спрашивает он. — Могу устроить. Главное, чтобы вы не были евреем.

— Я уже сказал, что не еврей.

— Надо было спросить. Как не спросить.

— Ну, я не еврей.

— Хорошо. Тогда что, клона?

— А сколько это займет?

— Могу подогнать свеженького максимум через неделю.

— Он будет младенцем, правильно? В смысле придется его растить, правильно?

— Кому-то придется. Мы же не бессердечные.

— Ну, а вы сами можете? Тогда, может, я бы забрал его лет, скажем, через десяток?

— Могу, конечно. Я тут сижу без дела.

— Только нациста мне не надо.

— А. Вы же вроде сказали, что не еврей.

— Не еврей. Но я против всех форм геноцида.

— А. Хм. Ладно. Это ничего. Хм-м. Дайте подумать… Ладно, ну а кто вам тогда нужен?

— Режиссер.

— Рифеншталь?

— Нет. Без нацистов.

— Годар пойдет? Собственно, это все варианты.

— Да. Годар — нормально. Я его главный фанат.

— Отлично.

— Сколько с меня?

— В текущей апокалиптической экономике мне нет нужды в деньгах. Можете заплатить клоном. Я выращу двух вас. Одного для вас, одного для себя.

— Значит, режиссера и нациста?

— Да.

— Справедливо, — говорю я по размышлении.

Я же, в конце концов, не мировой жандарм.

Он протягивает руку. Я хочу ее пожать, но он валит меня на землю, сует в рот ватную палочку и берет мазок.

— Очевидно же, что незачем было брать образец ДНК силой, — говорю я.

— Задним умом все крепки, — говорит он. — До встречи.

Дальше я оказываюсь в величественных хоромах кинозвезды Мэндрю Мэнвилла (ранее Шерилд Рэй Пэрретт-Джаниор), и ко мне подлетают (на реактивных ранцах) двое его слуг — Мадд и Моллой. Они уже древние старики — как минимум такие же, как Инго в нашу первую встречу.

— Мы тебя ожидали, — говорит, паря передо мной, тощий и усатый, которого я принимаю за Моллоя. — Я Мадд, — добавляет он.

— Я принял тебя за Моллоя, — отвечаю я.

— Бывает, — говорит второй, тоже тощий и усатый — если следовать логике, видимо, Моллой.

— Я, видимо, Моллой, — говорит он. — Я не выбирал быть Моллоем, но, видимо, я — это он, такие уж мне сдали карты, и, как каждый из нас, я должен играть с картами, что мне сдали.

Я улыбаюсь, потому что не представляю, какое выражение лица будет уместно.

Оказывается, выбираю я неправильно, потому что Моллой приземляется, бросается на меня и пытается мазнуть изнутри по щеке ватной палочкой.

Мадд и Моллой в маразме, подозреваю я. Они предлагают мне чай, потом тут же опять предлагают чай. Я говорю «да, пожалуйста», а они приносят баклажан с торчащей соломинкой.

— Баклажан на французском — aubergine, — говорю я.

— Бу бу бу бу бу бу бу бу буб бу, — говорит Моллой, кажется, передразнивая меня.

Оба улетают, и я вспоминаю мультяшных спутников своего детства — Гегеля и Шлегеля. Они тоже летали. И в каком-то смысле были комедийным дуэтом. В голову приходит, что я половина комедийного дуэта. Только в моем случае — недобровольно, и не знаю, кто мой напарник. Вселенная? Сейчас я идеальный шут — то есть самодовольный идиот, — и мне это совсем не нравится. Почему я не могу стать сухарем? Я завидую преображению Моллоя. Но Моллой, понятно, существует в мире вымысла — единственном месте, где преображение возможно и даже необходимо, ведь нашему виду нужна надежда, арки персонажей. Нам нужно верить, что и это пройдет.

— Я наконец научился любить, — кричит Моллой мне сверху, снова пролетая над головой.

Глава 73

Тлеют тела, наваленные горой. Розенберги, подозреваю я. Избыток Розенбергов. Розенберги, забытые временем, не стоящей на месте культурой. Неактуальные Розенберги. Как тут не спросить себя, можно ли вообще выбрать туннель, который ты не выбирал. Как тут не заподозрить, что нельзя. И как тут с этой мыслью не войти в любой туннель наугад.

Здесь говорит живой Розенберг. Маленький Розенберг. Возможно, самый маленький из всех и потому наделенный чистотой цели и духа остальными собравшимися Розенбергами. Его голос пронзителен и точен, как мюзетт, или гобой-пикколо, самый одаренный из гобоев, и это только усиливает энтузиазм публики, когда малыш объясняет, что пришло время перемен.

— Мы не губа нашего отца. Мы нечто большее, бесконечно большее, и мы поведем к миру.

Розенберги ликуют.

— Нас подвели поколения прошлого. Они добровольно уничтожили планету. Они совратили наше общество бесстыдным стяжательством. Но довольно. Сегодня мы стоим за инклюзивность, культурное и этническое разнообразие, сексуальную беззаконность, добровольное согласие.

Розенберги ликуют.

— Если позволите, я бы хотел воспользоваться моментом и рассказать вам историю, — говорит он.

Розенберги издают единодушное «о-о-о». Склейка, крупные планы Розенбергов в публике, которые улыбаются маленькому мальчику, обнимают друг друга, плачут. Эмоциональный момент. Сам не знаю, что имею в виду, когда говорю «крупные планы» применительно к настоящей жизни, но они тем не менее есть.

— Когда я был маленьким — то есть в прошлом году…

Кадры смеющихся Розенбергов в толпе.

— Я видел мир детскими глазами. Как и полагается, правильно?

Ликование толпы.

— Но взрослые украли мою невинность. Я чувствовал себя в опасности из-за насилия и скверны, из-за войны. Мне пришлось вырасти, причем быстро. Я моментально узнал, что не могу доверять никому, кроме своего поколения, кроме себя. Взрослые не пеклись о моих интересах. Как же так? Это же наши родители, наши опекуны, те, кому мы по необходимости доверили наши юные жизни. И хотя пробуждение было грубым, я за него благодарен, потому что теперь знаю лик зла. Благодарен за то, что я ребенок, и поэтому я могу повести вас.

Ликование толпы. Крупные планы блаженно улыбающихся пар Розенбергов, закутанных в покрывала, качающихся под музыку.

Откуда здесь музыка?

— Мне только жаль, что я не цветной ребенок, или ребенок-гендерквир, или цветной тран-сребенок, как некоторые из вас, Розенберги, ведь тогда бы я был еще чище сердцем. Но я ваш союзник, и я готов сесть и послушать, и я готов встать и сражаться, всем сердцем веруя в свободу для всех невинных в этой пещере и в искоренение растленных, продажных, искореженных и извращенных ненавистью, нетерпимостью и артритом. Мы уничтожим их, втопчем в землю, испепелим, не оставим и следа их существования. Не считая их скользких потрохов, пятнающих полы нашего общего дома. А тем взрослым, что переживут чистку, дадут выбор присоединиться к нашей революции любви — или же присоединиться к соотечественникам в виде кровавой каши под нашим общим каблуком. Нам уготовано дело. Транки сильны. У них есть лазеры, и я слышал, они могут летать на головных пропеллерах. «Слэмми» вездесущи. Но «Слэмми» нужны наши деньги. Вот что главное. Их уничтожит бойкот.

* * *

Я нахожу в углу кучу одежды. Одежда артиста. Если быть точнее, режиссера. Кожаные сапоги по колено, джодпуры, жилет, фуражка, галстук. Не форма нынешних режиссеров: никакой бейсбольной кепки, никакой футболки Стива Спилберга. Никаких кед. Я облачаюсь шутки ради (всегда любил костюмные вечеринки!) и задумываюсь, какой бы снял фильм в этом самом наряде. Задумываюсь, какую рецензию написал бы о фильме, который снял бы в этом самом наряде:

«Есть хорошие фильмы, а есть очень хорошие. Есть даже важные фильмы. Затем есть очень важные фильмы. И, разумеется, очень, очень важные фильмы. Но фильм, создающий совершенно новый киноязык, раскрывающий мир как для режиссеров, так и для их публики, — это уникальный опыт, за который я буду благодарен вечно. Нечего и говорить, все читатели знакомы с блестящими критическими экзерсисами Б. Розенберга. К сожалению, мало кто слышал о его работе за камерой, его преступно недооцененном небольшом шедевре Quod Erat Demonstandum[179] — великолепном срезе современного любовного узла глазами двух блестящих студентов Гарварда, пока они пытаются справиться с внезапной смертью третьего студента, тоже из Гарварда. Сказать, что еще никогда в юный интеллигентный разум не заглядывали так глубоко, как в этом мощном дебюте Розенберга, — не сказать почти ничего. Но бывают времена (хоть мы, критики, и ненавидим это признавать! Ха-ха!), когда слов не хватает. Что ловко подводит нас к данному фильму — второй пробе неопытного пера Розенберга „Данные проблемы“, хотя ее, пожалуй, даже с натяжкой сложно назвать „неопытной“. Я плохо выполню свою работу, если просто скажу, что вы должны это увидеть, но вы должны. Все должны. Это нужно видеть. Настолько „Данные проблемы“ важны для текущего культурного разговора, в который мы оказались ныне вовлечены. Что здесь сказать, кроме как повторить за мисс Дикинсон и перефразировать: „Я знаю, что это кино, потому что у меня сняли верхушку черепа“[180]. Но, увы, и этого мало. Мне нужно делать свою работу. Фильм „Данные проблемы“ рассказывает историю кинокритика с гарвардским образованием — возможно, гениального, но он слишком скромен для такого нескромного самовосхваления, — который сталкивается с правительственным заговором подсадить население на наркотик, чтобы люди стали пассивными и податливыми. Первые сцены фильма прекрасно сняты и сыграны. Тихие и неподвижные, они отсылают к черно-белым, широкоугольным и продолжительным кадрам Карла Теодора Дрейера, но предлагают современный подход в виде крупных планов, ручной камеры и аляповатых цветов. Превалируют флуоресцентные зеленые и оранжевые оттенки, чтобы оттенить непередаваемый ужас, что скоро поднимет свою уродливую голову. Фильм преображается, когда кинокритик Г. Голдберг сам оказывается жертвой этого фармацевтического кошмара. Эта часть снята целиком с точки зрения Голдберга, так что публика испытывает на себе эффект этого зловещего правительственного коктейля. Никогда еще субъективный опыт — будь то фармацевтически измененный или нет — не передавался с такой насыщенностью и остроумием. Фальшь фильмов о кинематографических кислотных трипах, или марихуановых трипах, или даже столь популярных в наши дни вездесущих эпизодов „женщине подсыпают наркотики в баре“ — вот исчерпывающее доказательство того, какая трудность заложена в передаче наркотического сумбура в кино. Здесь же явлен, возможно, самый блестящий экзерсис в режиссуре из всех, что видел мир. Наряду с Голдбергом преображение мышления переживает и зритель. Из страстного активиста за права потребителей он становится „торчком“, которому плевать — который, так сказать, плывет по течению, рад уже просто наслаждаться правительственными развлечениями и отвлечениями. И это только начало.

Состав актеров, состоящий у Розенберга целиком из аниматронных Транков на дистанционном управлении, разряжает опасно накалившуюся атмосферу в сегодняшней пещере лучше, чем может надеяться даже миллион Розенбергов. Срезая помпезность, чтобы обнажить мягкую человечность этих роботов, Розенберг помогает зрителям найти общий язык, необходимый для любой настоящей перемены. Более того, джа…»

Мою рецензию прерывает новый (новый? Как это возможно?) номер Мадда и Моллоя, влезая в голову целиком сформировавшимся. Даже сомневаюсь, что это из фильма Инго. Пытаюсь его отогнать, но он упирается.

— Ладно, раз мы едем в Италию, я научу тебя правильному произношению.

— Ладно, валяй.

— Буква «е» произносится [ай].

— А.

— Нет, [а] — так у них произносится наша буква «а».

— Я думал, так произносится «е».

— Нет, «е» — это [ай].

— «Е» — это «ай».

— А «а» — это [эй]. Все понял?

— Вроде бы. «А» — это «эй».

— Си.

— «А» — это [си]?

— Нет. «Си» — это «да». Две буквы, «с-и».

— Ох. А можешь научить, как говорить «нет»?

— No.

— Почему?

— Что почему?

— Почему не можешь научить говорить «нет»?

— Только что научил.

— Наверное, я пропустил. Можешь еще раз?

— No.

— Вай, какой ты упрямый.

— В итальянском языке нет «Y».

— Я запутался.

— «Y» — это в испанском. Означает «и» и произносится как [и].

— Ой.

— На итальянском буква «i» произносится [и] и означает the.

— The что?

— Это il cosa.

— Что это?

— Нет. Тогда надо говорить cosa è.

— Ох.

— Нет. «О» — это «или». Произносится [о].

— Наконец-то я понял.

— А «я» — это [ю].

— Не надо меня путать, я — это я, а ты — это ты.

— Что за глупости! Местоимение «я» пишется «io». [Ю].

— Ай-О-Ю?

— [Ю]!

— Что — я?

— Слушай внимательно!

В номере мелькает имя Цай, а также «А» (в честь меня, если неясно), и, когда я представляю этот номер, вижу, как Мадд и Моллой превращаются в Цай и меня, и мы оба в пиджаках. С ней мне нравится разыгрывать дурачка. Я чувствую волнение в чреслах. В последний раз я чувствовал его очень, очень давно. Мне это очень, очень нравится.

Глава 74

Пещера переполнена Розенбергами, Транками, сложными словами, плохими идеями, негативными рецензиями, сломанными психиками, бургерами «Слэмми» и тьмой. Все множится, реплицируется, переливается, как гротескно мутирующий организм. Закономерности, эхо, периодические дроби, клоны, идеи-фиксы, «привет, как дела», укоренившиеся фантазии мастурбаций, ложь и жестокие перевороты. Все это присутствует всегда, и кажется, будто пространство и время набиты под завязку. Но это иллюзия. Всегда есть место для еще одного, как нас учит старинная шотландская баллада:

Первым пришел матрос с линем

И, конечно, сапожник с портным;

Галлоглас и рыбацкий баркас

Всей командой с уловом своим;

Торфорезы из трясины

И сплетница с красным словцом,

Рури, сельский детина,

И мальчиш-пастушок

Свой оставил лужок

Со сметливым пастушеским псом.

Всех привечал, как заведено,

Пел Лачи Маклахлен: «Здесь места полно.

Эй, найдем для еще одного.

Всегда — для еще одного!»

Конечно, мораль сей приблудки (приблудка или пригудка?) в том, что место для еще одного есть не всегда. Ведь дом Лачи Маклахлена взорвался от набившихся поющих и танцующих гостей. То, что потом все вместе отстроили дом побольше, не отменяет вероятности, что и дом побольше в будущем взорвется от набившихся людей. Я все еще пытаюсь понять. Пытаюсь понять фильм Инго и то, что он как будто не кончается, что каждый раз, стоит о нем подумать, вспоминается что-то еще, что-то новенькое, что-то взаимоисключающее, а мой опыт просмотра необходимо постоянно переосмыслять. Фильм растет и растет, будто посеянный в почву моего мозга. Бобовый стебель. Грибок. Колония тополей. Взорвется ли моя голова, только чтобы ее перестроили больше и лучше виновники взрыва? Инго? Несметные куклы в фильме? Это уже случилось? Мою голову перестраивают и перестраивают, пока она не станет размером с солнечную систему?

Кабинет Транков, состоящий целиком из Транков, проводит чрезвычайное телевизионное собрание. Говорит президент.

— О’кей, пройдем по кругу, каждый из вас воспоет мне хвалу, и все дела. Министр обороны Транк, начинайте.

— Спасибо, господин президент. Для меня честь служить такому отважному и прямодушному президенту, как вы. Моя песня — на мелодию заставки «Флинтстоунов»:

Вам с радостью прислуживаем,

Мы вас не заслуживаем

И потому признательны

Политике карательной

Против врагов пещеры нашей,

Их «Фейк-Ньюс» и тем паче

Их голубой власти.

Мы повеселимся всла-асть!

— Спасибо, министр Транк. Министр образования Транк?

Гремит взрыв, воют сирены, и Транки тут же вскакивают со своих мест, превращаясь в боевые машины, опускается стена, почти будто окно в машине, и через нее собравшиеся Транки вылетают в ночную тьму пещеры, присоединяясь к остальным летающим Транкам, проливающим град уничтожения на собравшуюся толпу.

Уже не знаю, где кончаюсь я и начинаются мысли вне моей головы. Некоторые воспоминания кажутся сомнительными, будто пришли откуда-то еще. Многие противоречат другим воспоминаниям. Скорее всего, уже невозможно, так сказать, отделить зерна от плевел, и я подозреваю, что, видимо, жить дальше и оставаться в своем уме возможно, только если принять этого нового меня. Например, я люблю всех начальников в «Слэмми». Больше чем могу выразить. Люблю. Они прекрасны и выказывали всяческую поддержку моей режиссерской карьере и новому, внезапному и необоримому интересу к профессии военного корреспондента. И все же я должен признаться, что в темных закоулках разума тешу фантазии о сексуальных сношениях с одним или несколькими Транками — не всеми, ведь я не извращенец, но с любым или даже несколькими сразу. Мне, конечно же, противно и стыдно за эти фантазии одновременно с тем, что я их тешу. И, сказать по правде, я не отличаю, какое из этих чувств, фантазия или отвращение, принадлежит мне, если они вообще принадлежат. Они сосуществуют. Может, и то и другое — не мое. Хотя, надо сказать, эта возможность кажется маловероятной, столь уж сильно желание принять пенис Транка в мой… О, начинается, ясно как день: передо мной в одних стрингах появляется министр обороны Транк (Транк № 35 711). Я всегда любил пухлых старичков (правда?) и чувствую, как из-за образа у меня твердеет член. Транк манит меня, надувая свои пышные губки — о, этот роскошный ротик на огромном лице, смачном и пестром, как первосортный кусок мраморной говядины. И я — словно в этой фантазии моя воля принадлежит не мне — дефилирую ему навстречу, когда вдруг голова взрывается болью, и я понимаю, что это сигнал: меня ждут на поле боя. Лезу в карман, достаю туалетную ручку слива с надписью «Тянуть»[181], прикалываю к федоре и отправляюсь на войну.

Я ничего не понимаю. Идет битва, но непонятно, кто с кем сражается, кто враг, кто союзник, в чем цель. Формы нет — или, вернее, кажется, что каждый сам разработал себе форму. На ком-то пикельхаубе, причем гигантские шипы сделаны в виде световых мечей из «Звездных войн»; на других — несоразмерные двууголки или ярко-желтые треуголки с черными плюмажами. Шлемы всех видов, всех периодов, от мира вымысла до мира невымысла. Стимпанки и супергерои, одни солдаты — в нательной броне, другие — почти голые, только в боевой раскраске. Во многом это как косплей на конвенте, только убийства настоящие — или так кажется. Откуда мне знать, с нынешними-то спецэффектами? Я — со своими ручкой «Тянуть» и бронежилетом, с камерой на шее, — считаю себя военным корреспондентом, причем нейтральным, несмотря на идеологическую поддержку стороны приличия и истины, которую в этом расколотом мире, к лучшему или худшему, представляют «Слэмми». Но в голове все танцует Транк, подмигивает, соблазнительно называет меня «Фейк-Ньюс», манит. Меня разрывает конфликт.

Конечно, теперь при мне оружие — PF-9[182], — но только для самозащиты; я гражданское лицо. Как мы до этого дошли? Размышления прерываются, когда прямо передо мной воин в каком-то гибридном монголо-вестготском костюме сражает татарина в бледном вампирском гриме. Я делаю снимок. Хороший. Не за горами Пулитцер. Пулитцеровский комитет в моей фантазии состоит из голых Транков в стрингах, которые торопят меня на сцену для вручения награды. Сверху пикируют роботы-Транки с головными пропеллерами, без разбора палят лазерами из глаз по толпе в пещере, пока одновременно другие Транки, стоящие на самодельных фанерных подиумах, разбросанных вокруг исполинского поля боя, отрицают, что это происходит.

— «Слэмми» — фашисты, мне так сказали, фашистская антиамериканская корпорация. Мне сказали, они стреляют по людям. По детям, матерям, фермерам. Хорошим работящим американским фермерам. По шахтерам. Мы всего-то хотим вернуть Америке былое величие, для всех, даже для этих лживых ребят из «Слэмми», и того же, поверьте мне, хотят настоящие американцы. Мы хотим мира. Правильно? Естественно. Мы любим мир. Мы миролюбивый народ. Это все знают. И моя администрация любит мир больше всего. Мир.

Через хаос под перезвон электронной мелодии пробивается грузовик мороженого «Слэмми». Детишки — одетые в самых разных детишек: африканских солдат, Стефана из Клуа, Жанну Д’Арк, курдских Tabura Zaroken Sehit Agit, мальчишек-барабанщиков (девчонок, тонов), Астробоя et chetera — налетают на грузовик, размахивая баксами «Слэмми», и их немедленно расстреливают невидимые снайперы из укрытия в сталагмитах. Я щелкаю и это. В Пулитцеровском комитете такое обожают. Теперь приезжает Поллукс Коллинз на пуленепробиваемом «Папа-мобиле» с тонированными окнами и вещает толпе через мегафон на крыше:

— Народ мой, ты меня видишь, но не слышишь, как я слышу тебя, но не вижу. Ну, и не слышу тоже, из-за звуконепроницаемого пуленепробиваемого стекла, но мне говорят, что у вас красивые голоса и что вы скандируете мое имя. Это хорошо. Очень хорошо. Пришла пора волнующих перемен. Нужно выдержать бурю, чтобы для всех настало время мира и процветания. Как великий учитель — именно учитель, а не божий сын — Иисус Г. Христос однажды сказал: «Царство Божие внутри вас». Он имел в виду, что нет нужны искать мир вне себя, ибо он в вашем сердце. Более того, с тем же успехом он мог бы сказать, что искать вовне только мешает. Ибо, как гласит Евангелие от Матфея 18: 9: «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя». С таким же самым успехом Матфей мог бы сказать «вырви оба»: тогда не останется ни шанса на соблазн и можно сосредоточиться на Царствие Божием в сердце, а не смотреть порно или что вас там отвлекает от того, чтобы заглянуть в себя и увидеть Царствие Божие. Ибо разве слепота не даровала мне прозрение? Да, друзья мои, неслучайно есть слово «прозрение». Про-зрение. Дошло? Про зрение. Я предлагаю вам присоединиться ко мне и отринуть внешнее. Ибо разве сама пещера, защита, что мы обрели против жестоких сил природы снаружи, не есть некая слепота? Позвольте спросить, что происходит с пещерной рыбой? Поколение за поколением она лишается глаз. Другой скажет, это простая эволюция, но я говорю, это сам Бог в мудрости тоновской вознаграждает сию тварь за веру, за религиозный уход во тьму. Имейте веру, друзья мои. Присоединитесь ко мне в прекрасном саду незрячего и вырвите глаза.

— Вырвать! Вырвать! — скандируют сторонники Поллукса.

— Новые восторженные сторонники Поллукса, — продолжает Поллукс, — вливайтесь к уже инициированным, моим Acolyti Edepol[183], в отрицании лжи визуального мира и вырвите глаза, что оскорбляют меня, в смысле вас.

И те зрячие, кого тронула эта потрясающая проповедь, вырывают собственные глазные яблоки, которые сыплются на пол темной пещеры и катаются под ногами. Оказывается, в реальной жизни это вовсе не смешно, а устрашающе, трагично и гадко. Я делаю несколько фотографий, которых, к сожалению, эти Acolyti Edepol никогда не увидят. К чему они вроде бы и стремились. И все же это печально — по крайней мере для меня, нейтрального фотожурналиста, ведь снимки у меня, по правде говоря, зрелищные, запечатлевают жестокость войны, эмоциональное бремя, а также сотни черных пустых глазниц, метафорически вторящих самой пустоте пещеры, где мы ныне пребываем. Думаю, это тоже тянет на Пулитцеровку, если она еще существует. В голову неожиданно приходит, что, может, и нет. И как печально, что учредитель премии Джозеф Пулитцер — он же изобретатель дин-а-мита[184], который на смертном одре пожелал сделать доброе дело, чтобы компенсировать свое изобретение, — увидел бы, как его награда исчезает с лица Земли, если бы был сегодня жив. А так-то он наверняка просто переворачивается в могиле. В любом случае я уверен, у «Слэмми» есть какой-нибудь фотоконкурс с призом — может, в баксах «Слэмми», и это тоже неплохо, поскольку я приглядел на «Слэмбэе» «Сега Покет Гир» б/у от пользователя Хватьтебя514. Хотя, признаем, главным подарком стало бы просто само признание. Простая награда, чтобы поставить на каминную полку. Ну, каминной полки у меня нет. Простая награда, чтобы носить с собой. Это был бы великий дар, если только не слишком большой. Может, памятная табличка. Табличка размером с кошелек.

Глядя, как остальные фотожурналисты носятся вокруг и стреляют, не могу не усомниться в их нейтральности. Ужас войны — это ужас для всех; он не знает национальных границ или подданств, так что я стараюсь их не осуждать. Один стреляет в меня, и я прячусь в нору. Его я осуждаю.

Глава 75

В этом новом помещении я нахожу проектор, стул и целые горы коробок для пленок. С любопытством беру одну наугад, смотрю на ярлык: «Фильм Инго Катберта — первая бобина». Я не верю в совпадения, но это мне кажется странноватым. В смысле я же всего лишь прятался от пули.

Я заряжаю первую бобину в проектор, сажусь на стул со спинкой лицом к экрану (прямо как в оригинале!) и готовлюсь. На пещерной стене загорается большой прямоугольник. Вспоминаю своих любимых прямоуголистов, как всегда в начале любого фильма, за исключением фильмов того одинокого немецкого круголога Эдварда Эверетта Хоршака. Но тут все иначе. Это фильм Инго, тоже каким-то образом возродившийся из пепла (как уже тысячи раз возрождался я), и он совсем не такой, каким я его запомнил. Нет начальной сцены с бурей, родами, небесами, страшной куклой, которая как будто обращается — хоть и беззвучно — прямо ко мне. Теперь это просто белый прямоугольник, ничем не обремененный, свободный для всего, что заблагорассудится, пустое полотно, пустая, так сказать, страница, со всеми вытекающими страхами и свободой. Пустая комната, незанятый разум в виде многоугольника. Я смотрю. Это шедевр? Это шарлатанство? Я просвещен или одурачен? Меня озаряет, что это не более и не менее чем то, что я сам захочу.

Сперва я свыкаюсь с этой новизной. Как фильм Инго превратился в проецирующийся психологический тест? Как пепел пересобрался в это? И как он оказался здесь, в этой пещере, во вроде бы случайной комнате, в коробках? К тому же прямоугольных. Но я хочу быть весь внимание, а поэтому нужно отбросить эти и другие вопросы. И я смотрю. Меня озаряет, что белизна — это одновременно всё и ничто. Это пустое пространство, но, конечно, любой школьник может сказать и скажет, что чистый белый свет содержит все цвета видимого спектра. Белый свет — это всё, мог бы еще сказать любой школьник и скажет. Я размышляю над этим все одиннадцать минут первой катушки. Потом заряжаю вторую и, садясь для просмотра следующего белого прямоугольника, чувствую, как внутри растет паника. Смогу ли я смотреть три месяца пустого пространства подряд? Я, конечно, обязан это сделать ради Инго. Это труд его жизни — труд, который я уничтожил. А теперь он чудесным образом переродился. Я должен посмотреть от начала до конца. А потом должен посмотреть еще раз и еще. Семь раз. А в восьмой раз должен посмотреть, глядя на проектор. Я обязан ради Инго. Обязан ради мира — того немногого, что от него осталось, — покорить этот фильм, поделиться им, пусть даже мой положительный отзыв будет состоять из десятка тысяч пустых страниц. Даже если приду только к такому выводу. Я обязан смотреть.

Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. В отличие от платоновской пещеры, в этой проекции нет даже теней. На стену не проецируется ничего из мира идеального. Возможно, мораль в том, что идеалы тоже иллюзорны. Возможно, это я и должен для себя извлечь. Но надо ли на это целых три месяца? Сказать по правде, как-то избыточно. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Но еще рано выносить вердикт. Определенно, фильм неудобный, но неудобство публики — это достойная творческая цель. «Неровный матрас» (1958) Мамó — шедевр, как и Taitona Kutsu («Тесные туфли», 1997) Китагавы. Оба фильма очень неудобные. Из-за «Неровного матраса» я не мог уснуть ночами. Из-за Taitona Kutsu у меня остались психические мозоли на метафорических ногах. Я думал, уже никогда не смогу ходить, фигурально выражаясь.

Значит, я должен принять эту пустоту, разузнать, к чему она ведет. Кончается вторая бобина, и, когда проматывается остаток пленки, я остаюсь перед светом еще белее, из пустого проектора. Интересно, есть ли разница между белым светом с пленкой и белым светом проектора без пленки. Интересно, можно ли мне, например, просто смотреть три месяца на свет, не вставая ради смены бобин. Явно было бы проще. Но равноценно ли? Не знаю. Но не могу рисковать. Я встаю для замены бобин. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое. Белое.

Белое.

Бобина 703. Что-то изменилось. Я почти уверен. Не думаю, что померещилось. Не как в прошлый раз. Или в разы до этого. В случае с этой бобиной я уверен. Пятно. Маленькое пятно в центре кадра. Я заворожен им в море белизны. Точка тьмы. Как увлекательно! Я будто на иголках. Это стоило ожидания. Представьте, если бы я сжульничал, промотал, пропустил предшествующие 129 часов. Это открытие не имело бы той же силы. Эта крошечная темнота. Экстраординарно. Я откидываюсь, поддаваясь афроамериканскому мастерству Инго. Фильм ли я смотрел в прошлый раз? Может, я его совершенно не понял? Не мои ли белые привилегии помешали увидеть кино на его условиях — увидеть самую его белизну? Я духовно вырос? Поэтому теперь узрел истину? Ура! Я сменяю бобиной.

Бобина 2043. Темное пятнышко теперь значительно больше. Я уже не думаю, что мне мерещится или что-то попало в глаз. Оно есть. И оно растет — больше по вертикали, чем по горизонтали. И фильм уже, похоже, не немой. Я в этом не уверен, но, кажется, слышу какой-то стук и, может, спокойный голосок. Очень тихий. Разум играет со мной шутки? Конечно, проектор и сам по себе пощелкивает, так что наверняка не поймешь. Я подхожу поближе к экрану и прислушиваюсь, но это, конечно, глупо, ведь динамик — в проекторе. Так что я прислоняюсь ухом к проектору и обжигаюсь. Это тоже глупо. Я сажусь и смотрю на пятнышко.

Бобина 6591. Пятнышко разрослось настолько, что в нем можно узнать человека, издалека идущего на камеру. Постукивание — не просто механизм проектора. Это шаги. Терпение вознаграждено!

Бобина 6683. Это мужчина. Уверен, что это мужчина-афроамериканец. Точнее, мужчина африканского происхождения. С такого расстояния я еще не могу различить национальность. Шаги все громче, как и голос.

Бобина 7000. Это Инго! Ясно как день. Инго идет на камеру. Инго на пленке моложе Инго, которого выпала честь узнать мне. Я все еще не понимаю слов, но вижу, как движутся его губы. Он разговаривает со мной?

Бобина 7638. Что-то не так; почти кажется, будто Инго стареет по мере приближения к камере. Все еще не понимаю слов. Жаль, нельзя посмотреть в наушниках. Не знаю, к кому на этот счет обратиться.

Бобина 9502. Инго занимает полкадра. Ему, наверное, уже восемьдесят. Не знаю наверняка.

Бобина 10 008. Теперь Инго совсем близко. Я его понимаю. Кажется, он смотрит прямо в камеру — другими словами, прямо на меня.

— Ты меня слышишь? Ты меня наконец-то слышишь? — спрашивает он. — Я все это время говорил. Наверное, ты меня не видел или не слышал. Я начал так давно — идти к тебе, идти к сейчас.

— Это вы мне? — спрашиваю я, сам себе напомнив Роберта Де Ниро из телесериала «Такси».

— Я не знаю, с кем разговариваю, — говорит он. — Откуда мне знать? Это же, конечно, запись. Ты что, идиот? Очевидно, я в прошлом. Я начал в двадцать лет. Речь началась только где-то в тридцать пять, когда у меня впервые появилось звукозаписывающее оборудование. Звук тогда был как из жестянки, но теперь, по-моему, неплохой. Конечно, тогда его даже расслышать было нельзя, ведь я находился очень далеко. Мне в голову пришла задумка: идти на камеру. Никогда не видел, чтобы такое снимали. Я этим гордился. Прямо как путешествие во времени.

— Это совсем не тот фильм, что я запомнил.

— Память ненадежна. Например, я не помню, что сам говорил лет пятьдесят назад, когда начал говорить. А ты не видишь, что со мной за эти годы случилось. Я находился слишком далеко от камеры. Все, что ты видишь, — последствия моей жизни: изношенное тело, боль, тревога. Все эти годы я, конечно же, говорил, но так далеко. Может, и это записалось, и можно увидеть через очень большой телескоп, прямо как свет от звезды в миллионе лет в прошлом. Еще понадобится звукоскоп — это как телескоп, но для звуков, которые очень далеко. Понимаешь, о чем я? Он бы тогда назывался громкоскоп.

— Фильм был другой.

— Все и всегда другое. Вот что я понял в своем путешествии. Деревья вдоль дороги могут казаться теми же, но нет. Они меняются. Нельзя снова увидеть то, что ты видел вчера. Вчера больше нет, как нет и тебя. Мы все жертвы иллюзии постоянства. Может, я и кажусь продолжением того, кем был секунду назад, но это только оптический обман — как и кинокартина. А мы, люди, обожаем, когда нас обманывают.

— Но теперь все совсем по-другому.

— Слушай, тогда ты видел то, что мог видеть. А потом вспоминал то, что мог вспомнить. Теперь видишь то, что можешь видеть теперь. Вот что я называю быть человеком.

— Еще раз, для ясности: когда вы говорите «ты», вы говорите в общем, а не имеете в виду конкретно меня.

— Когда я говорю «ты», то, конечно, имею в виду «зритель». Я имею в виду того, кто смотрит. Так что если никто не смотрит, то я никого не имею в виду.

Скоро лицо Инго заполняет кадр.

— Так все кончается для тебя, — говорит он и проходит мимо камеры.

— Именно для меня? — переспрашиваю я. — Просто для ясности.

— Конечно. Но по дороге я говорил и с другими.

— Этот фильм видели другие?

— Другие видели ранние части. Ранние люди, ранние части.

— То есть фильм будет продолжаться мимо меня в будущее?

— Возможно, — говорит он, но его голос теперь так далеко.

Экран белый, и я слышу, как за спиной хлопает пленка. Выключаю проектор и осознаю: о, похоже, уже пора забирать своего клона. Надо признать, я жду не дождусь, когда буду гулять с ним вместе по горящим пейзажам, наблюдать, как он становится собой, учить его всему, что знаю о горении, смотреть фильмы, которые он снимет. Я вылезаю из норы обратно на поле боя. Все стало только хуже: взрывы, искалеченные тела, стенания. Теперь здесь диггеры во главе с самой Диггер, уже двадцатилетней, вооруженные, оборванные, смелые, сталкиваются с работниками «Слэмми», у которых с собой бутылки собственной мочи, потому что начальство запрещает им отвлекаться от боя на туалет. Огромный телеэкран, висящий на стене пещеры, теперь, оказывается, захватила сцена с ослепшим Барассини и Кастором из переписанной с точки зрения ослепленных лошадей версии «Эквуса»[185], авторства Поллукса.

Барассини: Хорошо, что Алан нас ослепил.

Кастор: Ибо теперь мы прозрели!

Барассини: Разве не зрячие кони на самом деле слепы?

Кастор: Полагаю, да.

Барассини: Аве Поллукс!

Кастор: Аве Поллукс!

В голове мелькает воспоминание о сцене из фильма Инго, вспомнившейся под гипнозом.

В ней Барассини вступает в религию, основанную Поллуксом, и Поллукс его якобы нанимает, чтобы помочь Кастору привыкнуть к слепоте, но на самом деле Поллукс его вербует, чтобы внедрить Кастору ложные воспоминания о предполагаемом детском чуде Поллукса. Теперь же Барассини беспокоится, что Поллукс убьет его, чтобы сохранить тайну. Он надеется, что в фильме Инго найдутся предсказания о его обстоятельствах, чтобы можно было защититься. Потому он и стал одержимым фильмом Инго. Я, все еще под гипнозом, решаю не рассказывать об этой сцене Барассини.

— Есть что? — спрашивает Барассини.

— Просто чернота, — говорю я.

— Не слепоту ли Поллукса ты, случаем, видишь?

— Нет. По-моему, это просто неконкретная чернота.

На голову падает сорвавшийся сталактит, и я теряю сознание.

Глава 76

В контуженом сне передо мной снова начинает разворачиваться фильм. В этот раз начало цветное, с выдающимися звуком и кукольной анимацией. Как это возможно, что мастер такого уровня остается неизвестным? Хотя припоминаю, как Инго говорил, что никому это не показывал. Почему же человек — он, она или тон — не захочет хотя бы попытаться, не захочет биться головой о стену снова и снова? И я вспоминаю о Дарджере. Загадочном отсутствии профессиональных амбиций у Дарджера, у той няни-фотохудожницы[186] или у кого угодно. Вот истинные творческие голоса. Те, что большинство из нас слышит редко, даже в собственных мыслях. Всё — как внутри, так и вне нас — афишируется. Билборды убеждают сделать то или се. Коварные и бесконечно закольцованные джинглы повторяются, рекламируют, льстят, подкупают, шантажируют, унижают, дразнят. Как обрести честность истинного творца? Как сделать свои мозги безопасной зоной? Мы обвинитель и обвиняемый. Мы судья и суд присяжных, палач и жертва. Вот почему я должен понять Инго Агрураса[187] (ведь его так зовут?). Ибо теперь, когда я вбираю в подсознание его самого, через образы и слова, его мозг становится моим, а я наконец могу стать свободным.

Фильм начинается. В черноватой бездне ворочаются силуэты. Колеблются. Это целая вселенная или внутренность единственной кровяной клетки? Уверенным быть нельзя. Музыка электронная, оркестровая. Пианиссимо. Задумчивая и далекая. Зловещая. Эта музыка наводит на мысли о ровном непримечательном дожде. Для уточнения: дождь идет в разуме, а не на экране, и замочило только улицу у меня в разуме. Капли тревожат неподвижность лужи, освещенной одним из фонарей разума. Затем — чудесным, устрашающим образом — силуэты на экране становятся каплями, а черноватая бездна — миниатюрой городской улицы в ночи. Лужа потревожена. Кино уловило мой мысленный образ. Как это возможно? Я встревожен, и где-то на задворках мозга кричит в ужасе смутно прорисованная женщина. Это «Психо» или какая-то версия «Психо», обработанная и переработанная воспоминаниями о культовой сцене в сочетании с сотнями подражаний, которые я с тех пор видел?

Эта кричащая женщина — причудливо реалистичная и перепуганная голова куклы — прекращает крики, только чтобы назвать меня малышом, а потом начинает кричать опять. Я не могу отвернуться. Исследователи кинематографа говорят, что у фильма есть в среднем тридцать семь секунд, чтобы нам понравиться, — мы настолько настроены на эту форму искусства, что непрофессионализм и нечестность фиксируются с лету, после чего фильм буквально или фигурально выключается. Пока фильм засасывает меня глубже и глубже, я даю себе клятву: я прослежу, чтобы мир увидел этот шедевр. И спустя тридцать семь секунд знаю, что это именно он. После трех часов во время перерыва на туалет я киваю — просто киваю — Инго, когда прохожу мимо него в уборную. Это как идти пописать в ночи, в полусне. Делаешь все в своих силах, чтобы не думать, не разрушать чары, — все, чтобы оставаться в забытьи. Я возвращаюсь на свое место в темной комнате, и фильм продолжается, на экране персонаж выходит из туалета. Фильм, похоже, выстроен так, чтобы приобщать мой опыт при просмотре. Вот почему перерывы такие предписанные и четкие: Туалет. Туалет. Обед. Туалет. Ужин. Личная гигиена — уход за собой / сон. Завтрак. И повторить. Фильм отмечает все это в своем нарративе. Даже сны. А через какое-то время граница размывается. Что принадлежит мне? Что принадлежит персонажам в фильме? Я уже не знаю. Покажется ли вам фильм таким же? Боюсь, мне никогда не узнать, но подозреваю, что нет. И верю, что в этом и заключается гений Инго Агрураса. Вот что он знает: что произведение искусства всегда создают зритель, критик, очевидец. Пока его не увидели, оно ничто. Будь «Герника» неувиденной, она была бы ничем. Даже если бы существовала в каком-нибудь темном чулане, была бы ничем. Инго это осознаёт. Как и я. Я единственный очевидец этого чуда — десятого чуда света, или до какого числа мы там дошли.

Я звоню своей девушке в Африке — она все еще моя девушка? У нее там два часа ночи. Может, ночные съемки, потому что ответа нет. Хочется с кем-то поделиться новостями. Это большой улов, это момент, о котором мечтает каждый критик.

— Ты где? — говорю я на ее голосовую почту. — Я обнаружил в Сент-Огастине тот самый источник вечной молодости, что ускользал от Анри Понсе де Леона. Источник вечной молодости, ибо я вновь дитя, во мне бьют ключом радость и прыть. Предполагаю, сейчас ты на ночной съемке. Хотя, проверяя погоду в Лагосе, вижу, что сейчас проливной дождь, так что экстерьерные съемки отпадают. Если только, возможно, дождь не требуется по сценарию. Я пытаюсь припомнить, есть ли у тебя сцены, для которых нужен дождь. Но в любом случае уверен, что ты на съемках или, возможно, спишь и случайно или специально отключила звук, потому что сегодня тебе надо выспаться после очень трудного рабочего дня. Перезвони.

Дозвониться получается только на третий день фильма Инго. К этому времени я уже в несколько измененном состоянии сознания. Я Рабле? Я Мадд? Сейчас 2006 год? 1920-й? Когда она отвечает, кажется, что она где-то далеко.

— Кажется, что ты где-то далеко, — говорит она. — Че там за херь с источником вечной молодости?

Она не говорит «херь». С каких пор она говорит «херь»? Почти наверняка связалась с каким-нибудь актером — наверняка тем бывшим рэпером. По-моему, он ребенок.

— Он же ребенок, — говорю я.

— Кто?

— Что?

— Кто ребенок?

— Я открыл нового режиссера, — говорю я. — Возможно, величайшего режиссера всех времен.

— Белый чувак? — говорит она. — Естесно.

Почему она так разговаривает?

— Да, он белый, хотя это тут ни при чем.

— Белый и мужчина, — срывается она. — А че, бывает по-другому? Слышь, дай задам простой вопрос.

— «Слышь»?

— Да. «Слышь». Че, проблемы?

— Нет. Спрашивай.

— Лады. С хрена ли он не систа?

— Почему ты так разговариваешь? Что происходит?

Долгая пауза. Она затягивается сигаретой? Косяком с марихуаной?

— Ничего. Прости. Немного устала. Рабочие дни длинные и изматывающие, мой персонаж сложный, противоречивый и надломленный. Девушка, которая пользуется сексом как оружием. Такая жизнь берет свое, овладевает ее душой. Я правда хочу послушать о фильме, который ты открыл. Звучит прекрасно.

— Так и есть! Он…

— Но сейчас мне надо поспать. Может, завтра я отдохну как следует. Я хочу уделить тебе всестороннее внимание. Иначе будет нечестно по отношению к тебе.

— Я понимаю. Мне все равно пора возвращаться к просмотру. Перерыв почти закончился. Значит, завтра?

— Завтра.

Я возвращаюсь к фильму. В следующий раз мы говорим только через семнадцать дней. Двадцатый день фильма. День, когда умирает Инго. Я не уверен, когда именно умер Инго. Замечаю его распростертым на полу только во время третьего перерыва на туалет. Где-то между вторым и третьим туалетными перерывами на двадцатый день. Инго мертв, говорю я своей девушке по плохой телефонной связи, когда все, что я произношу, почти мгновенно повторяет мне же электронное эхо.

— Ты слышишь? — спрашиваю я.

— (Ты слышишь?)

— Что?

— Неважно.

— (Неважно.)

— Мне все равно пора.

— (Мне все равно пора.)

— Режиссер умер.

— (Режиссер умер.)

Я прихожу в себя без трубки, как в тумане, в квартире управдома, где пытаюсь объяснить ситуацию. Управдом просит подождать у двери. Мгновенно возвращается с лопатой и распечаткой на мимеографе:

«Похоже, этот день ожидался. Пожалуйста, похорони его тело на неотмеченном участке, отмеченном большой буквой „W“. Помни о других захороненных. Но не смотри на них. Они должны оставаться незримыми. Вот четыреста долларов за хлопоты. Купи себе что-нибудь красивое».

Снова начинается фильм: женские стоны. Схватки. Я вспоминаю свое рождение. Правительство утверждает, что человек не может помнить свое рождение, но, конечно, я благодаря эйдетической памяти могу. Я Мэрилу Хеннер[188] от мира мужчин, причем не только в двух смыслах. Меня захлестывает ужас родильной палаты, где единственный выбор — слепящий холодный свет, великаны в хирургических масках и стерильный операционный театр — или же кровавая зияющая кошмарная вагина, откуда являешься в мир. Деваться некуда, помню, подумал я. Помню это очень отчетливо. Домой возврата нет. Тогда я понял, что именно эту истину Томас Вулф открыл после четырех десятилетий запойного алкоголизма[189]. Я же это знал от рождения. И это знание окрасило самое полотно самого моего бытия. Характер мой навек определен моею безродностью, моим, так сказать, перипатетизмом. Нередко считал я себя Мэри Маклейн[190] от мира мужчин, и не только в двух смыслах, авантюристской мужского пола, если угодно, занозой в боку традиций, занозой в боку зачатия, тщеславной, да, однако не без уважительной на то причины. Виним ли мы Маклейн за ее тщеславность или же чествуем ее? Чествовал бы Менкен мой дух, мой текст? Нам никогда не узнать наверняка, ибо он мертв, но я подозреваю, что да, разумеется, чествовал бы, в том нет сомнений. Вырванный из мыслей, когда стоны становятся громче, не такими приглушенными, я слышу второй голос. Мы уже вышли из утробы. Все трое — близнецы и я — видим мир впервые. И он великолепен. В этом перерождении — никакого стерильного операционного театра. Вместо него я оказываюсь в жестокой ночной метели, на полу конного экипажа. Очередная вспышка молнии ослепительно высвечивает, хотя и мимолетно, зимний пейзаж, занесенное снегом пустое поле вдали от цивилизации. Неизбежный удар грома повергает новорожденных в плач. Утешения ради их подносят к материнской груди, тогда как я забыт — невидимый наблюдатель, кинозритель, публика числом в одного человека. Это — прошлое, теперь понимаю я, это историческое кино: мать — в длиннополой темной юбке, окровавленная от последа, мужчина — муж ее? — в матерчатой кепке и темных рабочих рукавицах. Начало 1900-х? Костюмы вызывают в памяти «Будет ли кровь?», слабый фильм от худшего из Полов Андерсонов, где вновь опозорился обладатель Международной награды за хлопотанье лицом Дэниэл Дэй-Льюис — на сей раз с подкрученными усищами и исполнением в духе «Мел-Бланк[191]-впервые-прочел-Станиславского», — но, должен сказать, в фильме заметно исключительно точное внимание к гардеробу блестящего костюмера Марка Бриджеса. Муж нахлестывает коней, и экипаж несется чрез яростную пургу. Домой? Быть может, в те древние времена домой еще был возможен истинный возврат. Падает снег, мятутся деревья — каждый лист описывает в воздухе невозможные завихрения. Взбивают бразды лошадиные копыта. Мать укутывает младенцев в шаль, прижимает к себе; отец в могучей борьбе со стихиями, дабы суровая погода не лишила его потомства, продолжает путь. Вновь молния выхватывает замерзший пейзаж, сопровождаясь невероятным раскатом грома. Затем, как ни странно, с неба падает череда темных сфер размером с волейбольный мяч, бьется оземь и красит снег кроваво-красным.

Инго выключает проектор, включает лампочку на потолке гостиной.

— Это третья минута, — говорит он.

Несколько секунд я сижу молча, в каком-то почти посткоитальном ступоре.

— Так, погодите, — говорю я наконец. — Как это может быть вашим первым фильмом, если вы занимаетесь своей работой девяносто лет?

— Я снимал этот фильм девяносто лет в хронологическом порядке.

— То есть эту сцену вы сняли в 1926-м?

— О нет. Эту сцену я снял последней. В 2006-м.

— Значит… получается… вы сняли 2006-й в 1926-м?

— Да. Некоторые эксперты могут назвать это обратным хронологическим порядком — хотя направление времени есть миф, — так что фильм последовательно движется от мастерства к любительщине, от цвета — к ч/б, от звука — к немому кино. Я это себе представляю киноэнтропией. И так называемая обратная хронология придает началу фильма ощущение расплывчатой ностальгии, а концу — ощущение смутного пророчества.

Инго Кадлипп (Каддлипп?) начинает интриговать. Неужели этот обезображенный великан-отшельник окажется самым неуловимым из всех существ — гениальным режиссером-аутсайдером? Конечно, режиссеры-аутсайдеры попадались и раньше, но их — драгоценные единицы, потому что исторически затраты на съемки для отдельного человека кусались, а особенно для типичного аутсайдера, который обычно бедный, неграмотный и невероятно тупой от природы. Был, конечно, Марвин Эдвард Эдмундс, чье творчество прекрасно, но чья беспардонная некрофилическая педофилия лишает его права на заслуженное преклонение в сегодняшней культуре возмущения.

— Вы не педофил? — говорю я. — Просто спрашиваю.

Он не отвечает. Я принимаю это за «нет».

— Значит, вы снимали все задом наперед?

— В одной точке, что я называю переломной, год съемок совпал с годом, о котором я снимал. 1956-й. Президентом был Эйзенфлауэр.

— Эйзенхауэр.

— Флауэр. «Цветок». Я помню по той простой причине, что Айзен-мёо, японское божество, держит в одной из шести рук нераскрывшийся цветок лотоса. Айзен-Флауэр. Мнемонический прием.

— Это я знаю, — говорю я. — Я все знаю об Айзен-мёо. В Гарварде это была моя главная специальность. И все-таки — Эйзенхауэр. Но мой вопрос к вам, мой вопрос: откуда вы знали в 1926-м, как снять 2006 год?

— В первую очередь у меня есть небольшие экстрасенсорные способности, благодаря которым я вижу будущее. Неидеально, конечно. Но кое-какие таланты проявляются благодаря жизни отшельника. Изоляция пробуждает чуткость к силам вселенной, так можно увидеть будущее. Неидеально. Но с какой-то точностью. Возможно, моя уверенность в Эйзенфлауэре прицепилась от предсказаний — отчасти, но не совсем неправильных, — что президентом будет Эйзенфлауэр. Президент Да И. Т. Д. Эйзенфлауэр.

— Дуайт Д. Эйзенхауэр. Разве бывает имя И. Т. Д.?

— Я же их не называю, — говорит он. — Я просто предсказываю.

Мы глядим друг на друга с подозрением.

— Я бы хотел посмотреть ваш фильм дальше, — говорю я наконец.

— Еще минуту?

— Весь целиком, черт возьми, — говорю я.

Из коробок на потолке сыпется конфетти.

Глава 77

Теперь, после первого просмотра фильма, я направляюсь в «Уинн-Дикси» и закупаюсь продуктами и припасами еще на три месяца. Во второй раз я буду добуквенно следовать расписанию просмотра/перерывов от Инго. После этого возьму грузовик и перевезу весь этот талмуд в свою нью-йоркскую квартиру, где просмотрю в третий раз, но задом наперед. Потом разобью на эпизоды, проанализирую каждый элемент мизансцены. Только тогда, через полтора года, я покорю этот фильм. Я едва сдерживаю восторг. Уже хочется начать заново. Нужно начать заново.

Я тащу продукты наверх, только чтобы обнаружить обугленную и промокшую лестничную клетку. Дверь Инго пробили топором; квартира — обугленная скорлупа. Ничего не осталось. У меня падает челюсть, как и продукты. Рядом появляется управдом.

— Что стряслось? — спрашиваю я.

«Что тряс нос?» — пишет он в блокноте.

— Стряслось?

«С ряс лось?»

— Стряслось, стряслось, стряслось! — кричу я, хватая его за горло и сжимая.

«А, — пишет он. — Пожар».

— Это я и сам вижу. Почему?

«Пожарный, — пишет он, — рассказал, что причиной могло быть спонтанное возгорание изобилия микроцеллюлозной пленки по причине сегодняшней аномальной жары и того, что у Инго отключили электричество, так что не работал кондиционер».

— Он все это рассказал?

«Да».

— И ты понял?

«Что?»

— Ты понял?

«Да».

— С первого раза?

«Что?»

Я просто оставляю его стоять и вхожу в остатки квартиры Инго. Шедевр пропал. Мое будущее пропало. Я падаю среди мокрого пепла на колени и рыдаю — столь же по человечеству, сколь по самому себе. Возможно, это произведение искусства добилось бы того, что оказалось не под силу всем остальным произведениям: сплотило бы нас, выявило бы в нас самое лучшее, повело бы на коллективном пути к состраданию. Знаю, что оно вело к состраданию меня — по крайней мере, одну седьмую пути. И тут среди разрушений я замечаю: кадр. Единственный кадр пленки. Я тянусь к нему, поднимаю на солнечный свет, проливающийся там, где раньше было окно. Чудо из чудес — это один из моих любимых кадров фильма, полного любимого кадрами. Вне контекста — ничего особенного, всего-то кроха: средний крупный план девушки в красном клоше, отвернувшейся от камеры. Слева, в отдалении и легком размытии, на нее смотрит маленький мальчик. Только по его восторженному выражению мы можем догадаться о ее невыносимой красоте. Ее лицо действительно остается незримым на протяжении всего фильма. С этого ракурса мы видим ее много раз — всегда в красном клоше, всегда под взглядом наблюдателя, стоящего в отдалении. Мы мечтаем увидеть ее лицо, повернуть ее к себе — силой или соблазном, — но, конечно, не можем. Так же, как не можем увидеть лик Бога, мы никогда не увидим эту женщину, предположительно, неземной красоты.

Этого единственного кадра мало — и в то же время это всё. Это зерно, из которого вырастет моя реконструкция фильма. В фильме истинного гения, в идеальном фильме, идеальны все кадры до единого, идеально связанные с идеальными кадрами по соседству. Мало-помалу — кадр за кадром, — высчитывая следующий идеальный кадр в каждом направлении, я смогу воссоздать этот идеальный фильм, просто спросив себя «Что дальше?» 186 624 000 раз. Просто? Ха! Но возможно. Но осуществимо. В конце концов, в анимированном фильме нет ничего произвольного. Каждая капля дождя, то, какого она размера, с какой скоростью падает, куда приземляется, — все это выбор Инго. Я пройду по его идеальным следам. План! У меня есть план. Но сперва еще нужно возрыдать. Из-за шока, из-за ужаса при виде произошедшего я забыл отдать должное этой великой утрате для меня лично и для мира в целом. Но пока я не принес этому фильму широкую известность, я единственный на Земле знаю, что по нему надо скорбеть. Я единственный знаю, чего у нас больше нет. И потому рыдаю в одиночестве. Неприкрыто, в этой прокопченной комнате, на глазах управдома, возможно, даже на глазах обгорелого призрака Инго — его труд жизни пропал вмиг, а забравший его пожар зловеще предугадан в анимированном изображении Инго пожара в хранилище «Фокс» 1937 года, а также равно душераздирающем воссоздании пожара в хранилище MGM 1967-го, когда было утрачено так много важных фильмов, включая шедевр на тему гипноза «Лондон после полуночи» от неподражаемого вундеркинда Тода Браунинга, где гипнотизер гипнотизирует своим гипнозом других, чтобы они кого-то убивали или что-то там такое. Не уверен. Никогда не смотрел. Потому что единственная копия утрачена в 1967 году из-за пожара в хранилище! А еще потому, что мне никогда не нравился Браунинг, так что я бы все равно не смотрел.

Но то, что там есть гипнотизер, определенно интересно, учитывая, что происходит позже в фильме Инго. Тут есть какая-то синхронность, верно? Я в этом уверен. То, что в фильме и в моей жизни одинаковый сюжет, интригует до умопомрачения, вы так не думаете? Как будто они отражают друг друга, словно пара кривых зеркал в каком-то вечном соревновании за дурацкое физическое превосходство. Кто победит — сплющенный вымысел или вытянутая реальность? Или этот вопрос вообще теряет смысл, если повертеть его в голове? Что есть реальность? Существую ли я сам? Или я чья-то выдумка? Своя собственная выдумка? Кто-то создает меня, пока я создаю кого-то еще? И мы, создатель и создание, мечемся зигзагами через все времена? Вот какие вопросы возникают, когда я задумываюсь об Инго. Инго ли создал фильм? Или я создам фильм, воссоздавая его? Нужно ли считать ли акт воссоздания истинным актом создания и тем самым раз и навсегда доказать, что прежде любого создания происходит воссоздание? Хронология искажается.

Чернота. Сердцебиение. Двух, нет, трех сердец. Одно — гулкое и медленное. Два других — слабые, быстрые. Внезапный красный свет. Нутро. Затем снова чернота. Раскат грома, близко, но приглушенно. Бурление. Трубы? Где я? Внезапно снова краснота. Я вижу младенца, затем другого. Затем чернота. Затем раскат грома. Меня озаряет понимание: я в утробе, во время грозы. Я представляю себе стук дождя по крыше, хотя слышать его не могу. Слышу я женский стон, далеко, и все же близко. Подозрения подтверждаются.

Рождаются Эдвард Бад Мадд и его однояйцевый близнец Эверетт Труп Мадд. Эверетт умирает в тот же день, ввергая мать в пароксизмы скорби, от которой она так и не оправится. У Бада из-за этого развивается невероятное чувство вины. Мать сшила для младенцев одинаковые костюмчики и с нетерпением ждала, когда будет катать их в двойной коляске. Все детство она одевает Бада в оба наряда сразу и катает одного в этом вместительном транспорте. Рассказывает ему о брате на небесах — вечном идеальном новорожденном, утверждает она, наделенном мудростью царя Соломона. Вдобавок к вине Мадд чувствует себя неполноценным и все детство ищет одного-единственного идеального друга. Распугивает потенциальных приятелей своим напором, ненасытной нуждой. Не в силах вынести неприятие матери, ее ненасытное разочарование, причудливые пароксизмы, в тринадцать лет он покидает дом, чтобы присоединиться к водевильной труппе, где становится мальчиком на побегушках и играет роль манекена в прославленной сценке об универмаге от Смита и Дейла. Скоро Мадда заметят в прессе за «достойную восхищения неподвижность», а Смит и Дейл уволят его за то, что он оттягивает славу на себя.

Он пытается гастролировать с сольным номером о манекене, следуя примеру Ла Мило и Ольги Десмонд, ставит «живые картины»: «Голубой мальчик» Гейнсборо, «Мальчик с корзиной фруктов» Караваджо, «Голландский мальчик-художник» Лоуренса Кармайкла Эрла. Но когда он ставит «Мальчика, ведущего лошадь» Пикассо, где надо раздеться и вынести на сцену мертвую лошадь-чучело (тоже голую), на театр устраивают полицейскую облаву за «единовременно человеческую и животную непристойность», и Мадд остается без работы. Он ничего такого не умеет, только стоять неподвижно, так что скитается по улицам и обивает пороги театров в поисках работы. Мадд встречает Моллоя — толстого мальчишку, у которого умеренный успех имеет сольный номер, где он нервничает и дрыгает ногой, но в последнее время Моллой переживает, что его некуда развить и публике в конце концов приестся шутка.

Рассеянный толстопузый Моллой буквально наталкивается на ушедшего в себя Мадда на 42-й улице, после чего оба падают на землю. Итоговая ссора двух мальчишек вызвала немало смеха и аплодисментов прохожих. Мадду приходит в голову, что их театральную пару ждет большой успех. Это он и предлагает зашедшему в тупик Моллою, и так начинается их пожизненное сотрудничество. А самое важное — у одинокого Мадда теперь есть друг. Выясняется, Моллой — прирожденный талант: остроумный, веселый, изобретательный; мальчишка, которому наконец вручили его призвание. Первые пять лет все скетчи кончались тем, что Моллой нечаянно валил их обоих на пол, — это было наследием их первой встречи.

Идея дуэта с живой скульптурой оказалась полна возможностей. Нервный Моллой и неподвижный Мадд идеально дополняли друг друга. Они придумывают сценку, где «скульптор» Моллой — в берете, фартуке и с бантом — неистово долбит мраморный блок, пока не показывается Мадд.

— Эй, я пытался достучаться до девушки! — говорит Моллой.

— А кто нет, приятель, — отвечает статуя.

Моллой отскакивает.

— Ты можешь говорить? Но ты же не живой!

— Калвин Кулидж[192] тоже, но он неплохо устроился.

Номер приносит успех, и они исполняют множество вариаций на эту тему: пугало и фермер, дворцовый караульный и турист, доктор и пациент на вытяжке.

* * *

Я просыпаюсь на вытяжке в Мобильном армейском хирургическом госпитале под присмотром очень старого Алана Алды, одетого в очень нестарого Соколиного Глаза Пирса[193].

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Вам на голову упал сталактит, — говорит Алда.

— Вы Алан Алда, — говорю я.

— Да, — отвечает он, очень довольный.

— Я бы предпочел, чтобы меня лечил Дональд Сазерленд[194].

— Но лечу я, — говорит он.

— Сколько я уже без сознания?

— Три месяца, плюс-минус.

— Как там война?

— Все еще бушует.

Соколиный Глаз щиплет за зад дряхлую лейтенанта Диш. Она хихикает, игриво оглядывается, и он идет за ней своей фирменной походкой в стиле Граучо Маркса.

По динамикам лагеря раздается объявление:

«Встречайте правительство „Слэмми“. Разве не пришло время для правительства, которое представляет ваши интересы? В „Слэмми“ мы обслуживаем ваши потребности так же, как всегда обслуживали ваши столики: быстро, качественно и с улыбкой на лице».

Я лежу среди раненых и пытаюсь организовать мысли.

Инго предполагает, что, возможно, все трагедии современного мира восходят к лунным детям. Слепота Поллукса Коллинза в сочетании с его известным таинственным происхождением, остротой ума и как будто врожденным пристрастием к шарлатанству стали идеальным штормом для будущего процветающего бизнеса мессии. Кастор — робкий, вечно оправдывающийся, стыдливый, не может выдержать слепоты и известности, но Поллукс пользуется всем, включая ограничения брата, чтобы сделать заявку на собственную божественность. Майкл Коллинз назвал их метко: в мифах Поллукс был сыном Зевса, а его брат Кастор — простым смертным. Хотя, согласно одной версии, изначально Поллукса Коллинза звали Кастором, а когда он узнал о мифе, втайне заставил брата отзываться на Кастора и сам взял имя Поллукс. Далее эта версия предполагает, что семья Коллинзов даже не знала о подмене. Все это, конечно, обычные сплетни; чтобы это знать, необязательно смотреть фильм Инго. Но Инго влезает в головы этих культурных символов. У каждого есть любимый Коллинз. В зависимости от того, за кого вы хотите выйти замуж, о вас можно сказать многое, заявляют бесконечные «аналитические» статьи в популярных журналах. «Миссис Кастор», как правило, — независимые личности, «миссис Поллукс» — фашисты. «Миссис Кастор» не пугает неизвестность; «миссис Поллукс» живут в черно-белом мире. «Миссис Кастор» проявляют сочувствие, «миссис Поллукс» — осуждение. «Миссис Кастор» принимают человеческую уязвимость; «миссис Поллукс» — саркастичны. «Миссис Кастор» — невротики; «миссис Поллукс» — социопаты. Я — «миссис Кастор». И всегда был. Куда сложнее жить с неуверенностью, исследовать пертурбации человеческого разума, задавать вопросы, быть смелым. Будь я в правильное время жив и немцем, стал бы членом «Белой розы»[195], а то и самым отважным их предводителем.

Новое объявление:

«Наш фирменный Молот „Слэмми“ желает вам добра. Он сокрушит вашу печаль множеством ударов любви».

Я скитаюсь по пещере с проломленным черепом, не в силах вспомнить следующие сцены из фильма Инго, как вспоминал до того, как его заменила эта новая, восстановленная версия. Моей работе сильно повредило то, что Барассини погиб во время бомбардировки Нью-Йорка — согласно его официальному биографу, Т. Томасу Текерлеку-Уилеру, офис Барассини стал эпицентром, что вызывает у меня самые разные вопросы. В ныне выжженной Нью-Йоркской агломерации как будто стало невозможно найти лицензированного гипнотизера с приличным рейтингом на «Йелпе». И подозреваю, из-за травмы от всей этой ситуации я в некоторых отношениях закрылся эмоционально, стал опасливым, гипербдительным, недоверчивым, а все это мешает спокойствию, необходимому для полноценного воспоминания. Моей целью всегда (со времен просмотра «новой» версии фильма Инго) было сравнить их, решить, какая «реальней», а затем опубликовать результаты.

Возможно, в сегодняшнем мире это уже не имеет значения, возможно, для пещерного общества шедевр Инго неактуален. Возможно, «нам стоит жарить рыбку покрупнее», как выражается молодежь на пещерных курсах готовки морепродуктов от «Слэмми», но я бы заявил, что сейчас фильм Инго нужен нам как никогда. Ибо фильм показывает не только, кто мы, но и чем можем стать, а также кем были и кем могли бы стать, а также кем не являемся и кем не станем. Это, полагаю я, выдающийся артефакт. Но что тут поделать? Как я могу помочь? Что я вообще могу? Есть древняя персидская сказка под названием «Обезьяна и шмель», которая лучше выражает мою дилемму.

Давным-давно, много лет назад, жили-были обезьяна и шмель, лучшие друзья.

— Как ты можешь дружить со шмелем? — спросила антилопа. — Он же только и хочет, что жалить.

— Мы друзья, — ответила обезьяна. — Значит, меня он жалить не хочет.

— То есть ты с ним дружишь, только чтобы он тебя не жалил?

— Если вкратце, — сказала обезьяна.

— Похоже на обман, — сказала антилопа. — Может, это ты здесь злодейка, а не шмель.

— Я и не говорила, что он злодей. О злодеях речи вообще не шло.

— Может, это ты злодейка, — повторила антилопа с упрямо раскинутыми рогами.

— А разве я не рациональная эгоистка в духе Макса Штирнера?

— Да, — признала антилопа с новым и глубоким пониманием своей обезьяньей (но, к сожалению, не лучшей) подруги.

Возможно, шмель здесь — Инго.

Глава 78

Звучит музыка, отмечая новое сообщение, в этот раз как будто у меня в голове:

«Центры трудоустройства „Слэмми“: вливайтесь в нашу команду. От профессионалов пищевой индустрии до физиков — у „Слэмми“ найдется для вас подходящая профессия. Незачем обивать пороги; Молот „Слэмми“ обил их за вас! В пыль!»

Возможно, моя дружба с Инго эгоистична, зато — возможно — она сослужит добрую службу доброму миру. Уверен, я обязан продолжать погоню за памятью о фильме, как он вспоминался изначально. Я ищу местных гипнотизеров по своему телефону от «Слэмми». Во всей пещере есть только один, Кардинал Пещерри, и тот, похоже, специализируется на похудении. Я звоню.

— Кардинал Пещерри у аппарата.

Это женщина, что застает меня врасплох. Я предполагал, что любой, кто называет себя «Кардинал», — мужчина. Я чудовище.

— Э-э, здравствуйте.

— Да.

Звучит музыка. Мы оба замолкаем.

«Университет „Слэмми“: строим будущее, по одному разуму за раз. Молотом».

— Эм-м, да, мне нужен гипнотизер.

— Сколько надо вам скинуть?

— Вас скинуть?

Сбрасываю звонок. Набираю снова.

— Алло?

— Привет.

— Сколько кило вам надо скинуть?

— А! Нет, это не из-за веса. Чтобы вы знали, у меня оптимальный, боевой вес.

— А что тогда?

— У меня провал в памяти и нужна помощь.

Звучит музыка: «Космические корабли „Слэмми“: взлетите к потолку пещеры! Взгляните на Близнецов Гемини вблизи! В течение марта скидка 50%».

— Я в основном по весу.

— Да. Это я понял.

Звучит музыка: «Телефоны „Слэмми“: мы в „Слэмми“ не делаем „умные“ телефоны — мы делаем очень умные телефоны. Представляем „Гений“ от „Слэмми“: этот телефон будет таким инновационным, креативным и глубокомысленным, что вам самим уже необязательно. Также это первый телефон, который служит полностью функциональным дроном, его правосубъектность была утверждена Верховным судом Соединенных Штатов, и ко всему прочему он удостоился гранта Макартура за революционное исследование любопытного праздника Кайлпод туземного народа кодава».

— Если оплатите пакет по потере веса, я доброшу и консультацию о памяти. Но за дополнительную оплату.

— А можно просто консультацию о памяти?

— Никаких замен.

— Что?

— Никаких замен.

— Я и в первый раз слышал. Просто в шоке.

— Большинство людей просят о потере веса. У «Слэмми» не самая здоровая еда. Только не говорите им, что я это сказала.

— Ладно. Давайте и потерю веса, и консультацию о памяти.

— Отлично. Пожалуйста, не говорите «Слэмми», что я это сказала. Серьезно.

— Не буду.

— Спасибо. Я в Медицинском здании Восточного грота. Вы не пропустите. У него еще сверху огромный знак «Слэмми». Приносите список своих постыдных удовольствий.

— В смысле в еде?

— Да.

— Ладно.

Думаю, я не очень доверяю Пещерри. Еще я думаю: пломбир с арахисом, маринованная в маринаре картошка фри в ресторане «Орсо», кондитерский жир «Криско» прямо из банки. Пещерри будет чем заняться.

— Вы не голодны, — говорит она гипнотизерским голосом, которым говорят гипнотизеры.

— Ну, по дороге сюда я съел «Слэммуррито», — говорю я.

— Но даже если бы не.

— Ладно.

— Отныне вы не станете использовать еду в качестве замены любви.

— Вы о том, как я просверлил дырку в дыне и занимался с ней сексом? Потому что это было только один раз. И вообще, откуда вы об этом знаете?

«Производственные камеры производят послушных граждан. „Слэмми“. Ждем вас во фруктовом отделе!»

— Это что, реально такой слоган?

— Он новый; пока только для пробных рынков.

— Ладно. Так что, можно уже перейти к памяти?

— Ладно.

Кардинал Пещерри снимает с полки книжку под названием «Кстати, напомнило: искусство вспоминать забытое с помощью постгипнотического внушения». Какое-то время листает. Я смотрю на часы.

— Так, — говорит она наконец. — Значит, вот как это, кажется, работает: я создам в вас постгипнотическое внушение, которое раскроет вашу восприимчивость к флешбэкам через взаимодействие с окружением.

— Ладно, — говорю я.

— «Фибула-Тибула, — зачитывает она какое-то заклинание из книги. — Помни Аламо, Помни „Мэн“[196], / Помни чистить зубы, помни про тлен, / Найдешь ты вокруг все ответы вполне, / В пещере смотри и в себя, и вовне».

— И все?

Она на всякий случай перечитывает.

— А, стоп! — Она делает пасс рукой. — Да, теперь все.

Я сомневаюсь, потому что это больше похоже на заклинание, чем на гипноз, но наше время вышло, и после расчета она провожает меня на выход.

Эй, я не просто мальчик на побегушках, ребят

Режиссер Джадд Апатоу принимает мир таким, какой он есть, а не каким хочет его видеть. Вот почему он остается одним из самых важных уцелевших голосов кинематографа. Сморщенная от ожога рука и проломленный сталактитом череп нисколько не повредили его выдающемуся творчеству и не затупили колкие, но все же мягкие остроты. Сюжет здесь, хоть он и очаровательный и вдохновляющий, не так уж и важен (как и во всех вещах Апатоу). Главное на экране — человечность. Когда мальчик на побегушках команды «Слэмми» — умственно отсталый, который мечтает (довольно логично) стать умственно отсталым комиком, — рассказывает свою первую шутку центровому Джонсу (сыгран неподражаемым афроамериканским актером Теренсом П. Салливаном П. Джексоном П. Дидди), а Джонс реагирует с необузданным смехом, публика внезапно понимает, что наши различия только поверхностны. В конце концов, все мы люди, все живем в пещере и все жаждем человеческого контакта. Речь, которую дает здесь Джонс, потрясла меня до глубины души: «Слушай, Барри, мы с тобой не так уж отличаемся. Оба хотим оставить свой след. Я — кидая мяч, ты — в умственно отсталой комедии. Но мне нравятся твои шутки, а тебе нравится, как я закидываю мяч. И знаешь что? Вместе мы изменим эту пещеру». Или момент, когда тренер Джонсон (кто по обаятельной привычке не прочь тайком забить косячок-другой за сталагмитом) узнаёт, что у его жены, с которой он провел в браке двадцать лет, смертельная болезнь, но скрывает свои страдания, чтобы не испортить день рождения главного баскетболиста Дэррила, но он живет в интернате свидетелей Иеговы (Норртернате[197]), где не празднуют дни рождения, так что парни скидываются на торт, берут уроки пения и исполняют невероятную многоголосую версию «С днем рожденья тебя». Или когда Чиркаш, школьный лузер, наконец набирается смелости пригласить Мелани, самую умную девушку в школе, на зимние танцы, а она отказывается, а потом переживает и соглашается, а потом ее сбивает машина. Отчаяние на лице Чиркаша достойно Фальконетти и приводит, возможно, к величайшему сюжетному повороту в истории кино, когда Чиркаш осознаёт, что теперь именно ему предстоит довести до конца исследования Мелани и излечить СПИД. А сцена, где Чиркаш спорит с родителями о своем имени, отсылает нас к лучшим бергмановским диалогам:

— Почему вы вообще назвали меня Чиркашом?

— Так звали твоего дедушку. И если устраивало его, то устроит и тебя.

— Но это же значит…

— Мы знаем, что это значит!

— Мне очень тяжело с этим именем.

— Думаешь, твоему дедушке Чиркашу нравилось? Но он терпел и стал президентом!

— И всё же.

Это единственное, одинокое «И всё же» — возможно, величайшая реплика в истории кино, ибо она ловко охватывает всё человеческое бытие.

«Когда вы поймете, что внутри спокойны во всем, будет принадлежать вам». — Лао-цзы

«Если бы я узнал, что завтра настанет конец света, то сегодня посадил бы яблоню». — Мартин Лютер

«Фотография выхватывает мгновение времени, изменяя вокруг тем, что удерживает неподвижно». — Доротея Ланж

«Душе я сказал — смирись! И жди без надежды, ибо ждала бы не то»[198]. — Т. С. Элиот

(Курсив, подчеркивание, жирный и чрезмерно большой шрифт — мои.)

Глава 79

Звучит музыка: «В районных клиниках „Слэмми“ мы гарантируем осмотр у квалифицированного консультанта по здравоохранению в течение пятнадцати минут после прихода. Мы знаем: когда болен, меньше всего хочется ждать в длинной очереди. В „Слэмми“ мы не испытываем ваше терпение, зато вы испытываете счастье!»

Диггер выкапывает своим войскам столь необходимые припасы: амуницию, лекарства, сухпайки. Но ее дар как будто сошел на нет. Диггеры несут крупные потери, теряют веру в предводительницу. Диггер не понимает, что произошло. Впервые задается вопросом о существовании Бога. Конечно, она так и не узнает, как знаем мы, что все из-за смерти метеоролога.

«„Слэмми“ приветствует всех диггеров. Ваша предводительница обманула вас; у нее нет божественного дара. Она шарлатанка, и ее махинации наконец разоблачены. Поддержите „Слэмми“ на войне и получайте скидку 50% на продукты или фирменные товары „Слэмми“. Время акции ограничено. „Слэмми“: не копайтесь долго!»

В мыслях мелькает киновоспоминание о Мадде и Моллое, порхающих по пещере Шерилда.

— Слушай, я тут думал. Пока я собирал в пещере ягоды, нашел аппараты для клонирования.

— Ладно. И? — говорит Мадд.

— Что, если мы себя клонируем…

— Ты хочешь себя клонировать?

— Я так и сказал. Если мы себя клонируем…

— Зачем?

— Я же как раз пытаюсь объяснить. Если мы…

— Ладно, говори.

— Я и пытаюсь.

— Ладно.

— Если мы себя клонируем, а потом воспользуемся той машиной времени…

— Той машиной времени?

— Да. Чтобы отправить наших клонов во время, когда родились…

— У нас есть машина времени?

— Пока я собирал в пещере съедобные грибы, нашел компьютер, который может отправлять всякие штуки в прошлое.

— Это возможно?

— Почему бы и нет. Для компьютера есть простое руководство по эксплуатации.

— Ладно. Хорошо. Только один вопрос.

— Да?

— Что такое клон?

— Генетическая копия человека.

— Как скульптура.

— Нет.

— В смысле реально реалистичная скульптура.

— Нет, он живой.

— Как когда я был живой скульптурой в начале нашей карьеры? Боже, можно ли быть настолько молодым?

— Нет. Как копия. В точности как человек. Двигается, разговаривает.

— То есть как секс-кукла.

— Нет. Как… однояйцевый близнец.

— А. Ладно. Кажется, понял. Как мой близнец Труп, который умер в младенчестве.

— Да. Только живой. Короче, если мы пошлем в прошлое этих клонов, то они вырастут и получат тот шанс на комедийный успех, которого нас лишили.

— А с чего ты взял, что они захотят быть комиками?

— Они же мы. Мы хотим быть комиками.

— Да, но они вырастут в других обстоятельствах. Это может толкнуть на другой путь.

— Не улавливаю.

— Это старый вопрос «бытие определяет сознание или сознание определяет бытие».

— И в чем этот вопрос, еще раз?

— Бытие определяет сознание.

— Это не вопрос.

— Ну, знаешь, ребенок сразу таким рождается, или его характер создается тем, как к нему относятся.

— Рождается.

— Откуда ты знаешь.

— Я чувствую комедию у нас в крови.

— Это нелогично.

— Как тогда объяснишь Пикассо, Моцарта, Джо Юли-мл.[199]?

— Отцы научили их своему роду занятий, который в итоге перешел к ним.

— Исключение подтверждает правило.

— Почему бы просто не оставить их в нашем времени и не вырастить комиками самостоятельно?

— Юмора больше нет. Я вообще не знаю, какого черта там творится. Не удивлюсь, если комедию скоро объявят вне закона.

— «451 градус по Баринхольцу».

— Чего?

— Айк Баринхольц — это такой комик.

— Ага.

— Ну, из MADtv?

— И?

— Как «451 градус по Фаренгейту».

— Что — как?

— «451 градус по Баринхольцу».

— Ага. Хотя все равно не понял, о чем ты вообще.

— «451 градус по Фаренгейту» — роман Рэя Брэдбери.

— Так?

— О том, как в будущем объявят вне закона чтение.

— О’кей.

— И «Баринхольц» звучит похоже на «Фаренгейт».

— Ну, допустим.

— И ты сказал, что введут запрет на комедию. Вот я и пытался придумать комедийное слово, чтобы вставить после «451 градус» ради прикола про запрет комедии. И «Баринхольц» — самое лучше, что я придумал. По крайней мере, навскидку. Он комик.

— Ладно. Мы с этим закончили?

— Да. Но мне кажется, твоя идея опасна. Невозможно изменить прошлое без страшных последствий.

— И на чем основано это утверждение?

— На фильмах. На парадоксе убитого дедушки.

— Это еще что?

— Маленькая перемена в прошлом может вызвать огромные изменения в настоящем. Нет, погоди, это эффект бабочки. Парадокс убитого дедушки — это что нельзя убить в прошлом своего дедушку, потому что тогда ты не родишься, а следовательно, не сможешь вернуться в прошлое и убить своего дедушку.

— Это нашей темы не касается.

— Значит, в плане нет никаких убитых дедушек?

— Ни одного.

— Ну, тогда, наверное, ладно. Полегчало. Но как мы поймем, что у нас получилось?

— Мы поймем мгновенно. Потому что если получится, они станут знамениты в прошлом.

— А если не станут?

— Будем слать клонов, пока какие-нибудь двое не станут.

— Такое ощущение, что тут есть какой-то логический подвох, но не могу его нащупать.

— Ш-ш-ш. Дай возьму мазок с твоей щеки.

«Десять центов с каждого проданного бургера мы жертвуем „Книгам на пленке“ для слепых, „Книгам на бумаге“ для глухих и „Книгам на колесах“ для паралитиков. Мы в „Слэмми“ заботимся о ваших проблемах! Слепой, глухой или на коляске — с нами в „Слэмми“ вы как в сказке!»

Здесь, в этом месте, я в печали. Миновали дни, возможно, и недели. Я три раза звонил насчет моего клона, но он все еще не готов. Сломался какой-то насос. Я сижу один, ем обед и смотрю, как у оброненных крошек «Слэммитальянского Кальцони-О» роятся пещерные муравьи. Я уже давно восхищаюсь трудолюбием и чувством общности муравьев. С раннего детства был исследователем энтомологии со специализацией в мирмекологии. Более того, позже, в Гарварде, со мной занимался сам Эдвард Осборн Уилсон. «Вы выдающийся молодой человек, — написал Уилсон убористой палмеровской каллиграфией в моем выпускном альбоме. — Среди лучших, с кем я имел удовольствие заниматься. В будущем вы обязательно далеко пойдете на любом поприще, будете заниматься со множеством великих людей. Я люблю вас. Наша любовь форева. — Эдди». Муравьи, вероятно, самые интересные члены отряда перепончатокрылых — бесспорно, самые разумные. Но только в виде суперорганизма, ибо интеллект проявляется только в колонии в целом. Давайте признаем: отдельный муравей — дебил. Тогда как конкретная колония из 700 000 муравьев в Судане показала IQ выше, чем у Мэрилин вос Савант из журнала «Парейд»[200]. Также они легко разбили Бобби Фишера в шахматы. Да, это произошло во время его очередного психического припадка, когда, по всей видимости, его больше интересовало орать на исландских зрителей с еврейской внешностью. Но все-таки: это же муравьи!

«„Слэмми“: в двух шагах и одном туннеле от вас».

Муравьи существуют на Земле практически без изменений около двухсот миллиардов лет и считаются одним из самых успешных видов на планете. Сравните, скажем, с хомо сапиенс при их каких-то жалких полутора тысячах лет. Вопрос в том, чему мы, человечество, можем научиться о долговечности у муравья? Муравьи, как и люди, существа социальные. Думают и действуют с мыслью о других. Их индивидуальные решения всегда идут во благо общества. Конечно, они могут быть агрессивны и воинственны по отношению к другим муравьям — но только к муравьям вне их собственной колонии. Вот где муравьи и люди расходятся. Люди — животные социальные, но даже в собственных сообществах ведут себя враждебно по отношению друг к другу. Эта индивидуальная состязательность и станет нашей погибелью. Выход для людей — рождаться в кастах, как муравьям. В идеальном мире нельзя взять и решить, скажем, стать кинокритиком; им либо рождаешься, либо нет. В подобном мире не будет зависти. Мне бы после возмужания доверили должность кинокритика «Нью-Йоркера», и все бы понимали, что я — эксперт во всем кинематографическом. Другие бы рождались врачами, или гимнастами, или заготовщиками болванок для шляп. Мы бы вносили равный вклад в нашем конкретном роде занятий во имя общего блага. Могли бы, как и муравьи, по-прежнему ненавидеть всякие другие колонии, но в пределах своей собственной поддерживали бы мир. Никто бы не считал себя неудачником, потому что у представителей так называемых «низших» профессий не было бы особых ожиданий (или разочарований). Так что, например, мусорщика уважали бы так же, как…

Концовка фильма! Ей-богу, теперь я ее вспомнил! Она происходит через миллион лет, в будущем! Ну конечно! Кальций! Ну конечно! Все еще не вспоминается миллион лет до нее. Остается пробелом. Возможно, благодаря последовательному припоминанию заключительного сегмента этот огромный провал вернется сам собой, или хотя бы получится восстановить его по частям. Как кинокритик, киноман, режиссер, наперсник покойного Джозефа Кэмпбелла (при жизни, конечно же! Ха-ха!), изобретатель и, возможно, единственный практик кинопросмотра задом наперед, я считаю себя чрезвычайно и уникально подготовленным для обратной реконструкции сюжета. Прямо как мой новообретенный друг Кальций. Мы во многом похожи — этот самый непохожий на других муравей и я.

И вот так просто возникает полностью вспомненный конец фильма Инго. Где же все это время он был погребен в этом чудовищном чуде под названием мой человеческий мозг? Как был погребен? Ответа нет, но концовка тем не менее — вот она. Я уверен. А фильм в пещере — неправильный, ложный, поддельный, дезинформирующий вздор (но ради чего и от кого?). Вот остаток настоящего фильма. Да, многое еще отсутствует. Еще отсутствует миллион лет. Не говоря уже о всех путаных и взаимоисключающих моментах, продолжающих сосуществовать в теле фильма, а также пропусках и прочем, но эти противоречия и отсутствующие отрывки есть и в воспоминаниях о моей собственной жизни. Быть может, как раз это и пытался сказать своим фильмом Инго: такова неразбериха человеческого разума, и не только моего. А может, и только моего, ведь фильм, кажется, снят для меня и только меня одного, но при этом разве в той пустой версии, которую я недавно видел, Инго не сказал, что до меня были и другие зрители, и не намекнул, что другие зрители будут и после? Так что я вообще уже ничего не знаю. Но знаю одно: вот он, конец. Так что, возможно, смогу додумать и остальное. Пока что я знаю вот что:

Глава 80

Фильм кончается через миллион лет, в будущем. Люди давно вымерли. Основное существо на планете — гиперразумный муравей. Всего один. Все остальные муравьи — те же самые нормальные тупые муравьи нашего времени. В смысле, конечно, не тупые, потому что муравьи, спору нет, интересные и таинственные насекомые, как я и говорил, et chetera, но этот самый умный муравей знает исчисление, интегральное исчисление и умеет летать, но не как крылатые муравьи. Этот умеет летать на истребителе, который построил собственными руками. А, и у этого муравья есть руки. Четыре. И две ноги. В общем, этот муравей, почему-то назвавшийся Кальцием (намекая на свои калькуляционные навыки?), хоть остальные животные не настолько умные, чтобы вообще понимать идею имени, господствует на планете. Но даже со всей своей властью, особняками и драгоценностями он очень одинок, потому что ему не с кем разделить жизнь. Какое-то время он живет с муравьихой, которую звал Бетти (и искренне любил), но она не представляет, что происходит, просто то и дело пытается вернуться обратно в колонию, тыкаясь в стены особняка. В конце концов он ее отпускает и смотрит вслед под песню Пола Саймона — кажется, «Зови меня Эл», которую, по размышлении, наверняка взяли из-за этих строчек:

Меня беречь ты будешь,

Чтоб о тебе я пел.

Тебя звать буду Бетти,

И, Бетти, если хочешь,

Зови меня Эл.

Вся остальная песня не очень подходит, насколько я могу судить. В конце концов, муравья зовут Кальций, а не Эл и даже не Альций. Так или иначе, Бетти уходит, и Кальций (Эл?) одинок. Он читает. Он смотрит брейнио. Он глядит на звезды и дивится безмерности космоса. Он трудится в лаборатории, изобретая вечные двигатели и различные препараты в помощь человечеству — в смысле муравечеству.

У одного из изобретенных им препаратов есть необычное и неожиданное свойство. Он путешествует назад во времени. По крайней мере, так заподозрил Кальций, потому что обнаружил капсулу в отделе «Вторник» своей еженедельной таблеточницы, хотя изобрел ее только в среду. На следующий день таблетка лежит в отделе «Понедельник». «Как это может быть?» — гадает вслух Кальций. Раскрывает капсулу, чтобы изучить гранулы лекарства, но они мгновенно исчезают.

— В прошлое? — снова гадает он, тоже вслух.

Заглядывает в лаборатории в банку с таблетками, но обнаруживает, что и они пропали.

— В прошлое? — снова гадает он и снова вслух. — Что же я сделал? И вопрос важнее: что сделало с прошлым мое открытие, если вообще что-то сделало?

Вопрос Кальция заставляет зрителя переосмыслить весь фильм: чем путешествующий во времени препарат Кальция повлиял на прошлое? Обретают ли новый смысл некоторые самые запутанные эпизоды предшествующей киноистории? Или теряют смысл?! Или остаются по смыслу точно такими же?

— Не существую ли я сам в этом времени, — гадает Кальций (в этот раз молча, но в муравьином закадре), — только потому, что отправил назад это фармацевтическое создание? Прошлое, которое я создал, создало меня? Надо погрузиться в свои многочисленные дневники и графики, чтобы узнать, не найдется ли там что-нибудь о путешествующем обратно во времени химическом соединении.

Скоро Кальций находит в дневнике любопытную запись трехдневной давности:

«Странно, — писал он, — оказывается, кажется, будто может показаться, что среди моих друзей, других муравьев, началась слабая вспышка ранее неизвестной болезни: симптомы гриппа, легкая слабость. Не знаю, чем ее можно объяснить. Болезнь кажется незначительной. Возможно, стоит вернуться в лабораторию и поработать над лекарством, просто на случай, если в следующие дни их симптомы усугубятся».

Не поэтому ли он и разработал это самое лекарство, которое стало путешествующим во времени созданием? Ум заходит за разум, как мой, так и Кальция.

В дневниковой записи четырехдневной давности он натыкается на следующее: «Похоже, среди некоторых моих друзей началась вспышка болезни: ужасные симптомы гриппа, сильная тошнота, единичные летальные исходы. Я обязан приступить к созданию лекарства».

Днем ранее: «Что происходит? Ни с того ни с сего началась крупная вспышка ужасных, ужасных симптомов гриппа и чрезвычайно сильной тошноты, среди моих друзей множество смертей. Лекарство! Лекарство! Думай, Кальций, думай!»

Еще днем ранее: «Все мои друзья мертвы. Почему? Как? Что за кошмарная хворь их прибрала? Ах, если бы у меня было лекарство!»

И днем ранее: «Все мои друзья внезапно стали ожившими зомби! Я растерян. Изобрести ли лекарство? Но от чего? Можно ли исцелить зомбизм? Есть ли вообще слово „зомбизм“? Некогда проверять в словаре моего авторства! Они скоро нападут! У меня почти нет надежды!»

Днем ранее: «Мой особняк подпалили зомби, которыми внезапно, без предупреждения, стали все мои собратья-муравьи. Уже ничего не поделать. Перестраивать? К чему. Все пропало».

Как необычно, размышляет Кальций. Разрушение происходит задом наперед, забираясь в прошлое. Сегодня мой особняк на месте, вчера — разрушен. Что за новый ад я породил?

Он проверяет дневник девятидневной давности: «Весь мой город сожгла стая зомби-муравьев! Откуда они взялись? Все мои документы горят!»

После девятого дня записи обрываются. Он никогда не узнает.

Кальций плачет, потом что-то панически пишет на обратной стороне списка покупок. Мы слышим его мысли в закадре:

«Я не могу найти других записей. Мне никогда не узнать, что произошло. Возможно, я смогу изобрести для себя какое-то средство путешествия во времени, чтобы узнать, что воздушное бешенство (так я его назвал) поделает с миром в прошлом. Но подобное средство невозможно. Нельзя путешествовать назад во времени (если только ты не есть [было?] воздушное бешенство [возможно]). Путешествие во времени идет вразрез со всеми законами физики, а также законами трех штатов. Делать нечего, только продолжать жить и быть благодарным, что я не изобрел воздушное бешенство на следующей неделе, потому что иначе сегодняшний мир был бы совершенно иным, ужасным местом. И все же, продолжая жить, я не могу не задуматься о грядущем прошлом. Некое таинственное, вымершее философское создание однажды написало: „Понять жизнь можно, только оглядываясь назад, а прожить — только глядя вперед“. Как оказалось, это единственное наследие древнего рода, о котором нам более ничего не известно. Мы подозреваем (ну, я подозреваю), что у них были ручки. Что в прошлом станет с воздушным бешенством? Со временем оно эволюционировало? Конечно, невозможно узнать наверняка. Остается предположить, что для антихрона (как я назвал этот род) не существовало естественных хищников, так что у него не было потребности эволюционировать в защитных целях. Может, он затем эволюционировал из-за нехватки пищи. Хотя на данный момент в муравьях недостатка нет, так что, подозреваю, причина и не в этом. Возможно, генетические мутации создали отдельные штаммы воздушного бешенства, и эти штаммы сражались друг с другом за господство. Мир, воображаю, стал выглядеть совсем иначе, с каждым годом в прошлое. Вспоминается текст „Вальтера Беньямина“, второго таинственного древнего существа, которое — похоже, тоже с ручкой, — написало следующее:

„Глаза его широко раскрыты, рот округлен, а крылья расправлены. Так должен выглядеть Ангел истории. Его лик обращен к прошлому. Там, где для нас — цепочка предстоящих событий, там он видит сплошную катастрофу, непрестанно громоздящую руины над руинами и сваливающую все это к его ногам. Он бы и остался, чтобы поднять мертвых и слепить обломки. Но шквальный ветер, несущийся из рая, наполняет его крылья с такой силой, что он уже не может их сложить. Ветер неудержимо несет его в будущее, к которому он обращен спиной, в то время как гора обломков перед ним поднимается к небу. То, что мы называем прогрессом, и есть этот шквал“[201].

Я пытаюсь предсказать траекторию своего ужасного создания. Как узнать, что случится в прошлом, куда в нем денется воздушное бешенство? Более того, возможно ли узнать, каким мир кажется существу, упорно шествующему вглубь истории, когда традиционное переживание причины и следствия вывернуто, как лодыжка бегуньи (да, бегуньи), которая подвернула лодыжку? Кажется просто перевернутым порядком, когда существа не стареют, а молодеют (примечание: интересная идея для фильма! Присмотреться!), или невообразимо иной мир? Что нужно в конституции существа, чтобы успешно грести против сего могучего течения, какое мы зовем временем? Стойкость, сила, приспособляемость, безжалостность. Более того, геноцид муравьиного сообщества не более чем отражение его хладнокровной потребности в выживании. Природный мир далек от сантиментов: он убивает, что должен и когда должен. Он хочет того, что должен и когда должен. Он сторонится, чего должен. И когда. Но какое же это уникальное переживание реальности: идти в другом направлении, идти назад. Например, в таком мире создание, падающее в яму, не покажется наблюдателю ни в коей мере смешным. Напротив, это создание, возникающее на свет из дыры, покажется чуть ли не божественным, Иисусом, восстающим из мертвых, возносящимся на свое место подле отца (о, папочка). Может ли вообще в такой реальности существовать юмор? Возможно, то, что нам кажется чудом, обратному путешественнику покажется нелепым и некомичным. Представьте доброжелательного святого, заражающего здорового, или бога, чьи молнии вырываются из земли в руки, „отчиняя“ разрушения. Представьте армию „ужасающих“ летающих роботов-демагогов, втягивающих себе в глаза смертельные лазерные лучи, как будто вызывающие их собственную тупость. Эти глупые примеры, первыми всплывшие в моей аномально большой голове, рисуют нам картину совершенного иного мира. Возможно, природа, эстетика этого существа настолько спутаны, настолько повреждены подобными реалиями, что игнорирование и слепота становятся потребностью, а окольные пути — формой самозащиты. Такими я представляю своих множащихся бешеных детищ, рвущихся очертя голову к началу времен. Возможно, они стали самой настоящей погодой или каким-то доселе неведомым ее аналогом: кружащим, завывающим, плюющим и разрушающим по пути назад, незримым для мира, который бредет своей дорогой вперед, спрятанным у всех на виду, растущим в масштабе, пока в конце концов не станет динамичной системой, покрывающей всю планету в самом ее начале. Все это только гипотеза, немудреная сказочка, которую старый муравей повествует сам себе, чтобы скоротать время. О том, чего не познать никогда, остается лишь глупо гадать. И все ж я гадаю. Двигаясь вперед во времени, все больше и больше удаляясь с каждым мгновением от точки происхождения воздушного бешенства — причем каждое мгновение удваивается, когда воздушное бешенство движется еще дальше от меня, в противоположном katefthynsi tou chrónou[202], — я трачу остатки своей маленькой жизни на спекуляции, сочинение возможного сценария, который никогда не смогу подтвердить, теории, которую никогда не смогу испытать. Но что еще мне теперь остается, в одиночестве в этом мире безо всякой надежды на воссоединение с кем-либо из моего вида? Я как дитя, что играет с куклами, сочиняя истории в дождливый день себе же на потеху.

Кстати, а почему муравьи превратились в зомби?»

Мое воспоминание о сцене с Кальцием прервано чередой посторонних мыслей в голове, как будто закинутых множеством кричащих людей, из которых только несколько — Марджори Морнингстар:

Не доверяйте другим!

Не давайте над собой смеяться!

Защищайте свои интересы!

Никто не страдал так, как вы!

У вас нет права жаловаться, когда в пещере происходят истинные страдания!

Многим куда хуже, чем вам!

Наслаждайтесь «Слэмми»!

Не пляшите под чужую дудку!

Впечатлите остальных!

Не забывайте купить бургер «Слэмми»!

Остальные хотят вас обмануть!

Смотрите, какая она милая!

Смотрите, какой он красивый!

Смотрите, какие они успешные!

Быстро слушайте эту песню: «Пещера прекрасна, здесь любовь в полумраке / будь начеку и не болей раком / Помни о…»

Ешьте в «Слэмми»!

Пляшите!

Попробуйте этот наркотик!

Не употребляйте наркотики!

Религия — это ложь!

Те, кто не с вами, пытаются вас уничтожить!

М-м-м-м! Попробуйте!

Ты урод!

Смотрите этот брейнио!

Ого, вон тот паренек явно вундеркинд, а вот вы им в детстве не были!

Что, сейчас расплачешься?

Смотрите, какая миленькая собачка!

Над вами все смеются!

Натиск прекращается. Пространство вокруг меня заполнено Транками, словами, Розенбергами, дымом и дурацкими бессмысленными идеями и рецензиями: все рецензируется, анализируется, ненавидится, любится, сблевывается нам же обратно в бесконечных итерациях, множится, копируется, повторяется, повторяет закономерности, отдается эхом, но хотя бы голос в голове утихомирился настолько, что я могу вернуться к воспоминанию о фильме Инго.

В меня кто-то врезается. Иисусе. Это Иисусе? В дыму ничего не разберешь, но в меня кто-то врезался с разбегу, и ощущение такое, как, могу представить, если в тебя с разбегу врежется Иисус. Это даже приятно. Сострадательный удар. Кто-то или что-то с бородой и длинными волосами. Конечно, кто знает, как выглядел исторический Иисус и был ли вообще исторический Иисус. У нас, конечно, есть его упоминание в текстах современника Иосифа, но там мало что рассказывается о так называемом Иисусе. И все же с этим толчком я чувствую спокойствие, мгновенное блаженство. Присоединись к нам, взмолился бы он, как представляю себе я, а я бы фыркнул в ответ.

Черная шерсть, вот о чем хочется у него спросить: это так у него получается настолько густой дым?

Пытаюсь спросить, но его уже нет. Однако душевный покой все же остается. Я с радостью любуюсь черной колыхающейся смрадной красотой, надсадным кашлем, оглушительной симфонией перхоты и криков. Так черная шерсть или нет? Неважно; это красиво. Вспоминается стих «Пьяница смотрит на чертополох» великого шотландского модерниста Хью Макдиармида, а именно строфа:

Христос и безыменна обезьяна

Столкнулись и едины формой стали,

Какой и мы не избежали?

Не это ли самое столкновение сейчас пережил я? Возможно, это — каждое столкновение на свете? Каждое столкновение — то столкновение, которое в каком-то смысле приводит к появлению так называемой частицы Бога?

Глава 81

Здесь, в пещере, я пытаюсь укрыться от вечно бушующей битвы. Почти невозможно сосредоточиться на воспоминаниях о Кальции, когда вокруг взрывы, кошмарные вопли и скрежет зубовный. В мыслях появляется мой начальник, редактор «Газеты „Слэмми“», зависнув в воздухе с сигарой в зубах, и приказывает возвращаться на поле боя, писать военные репортажи. Кажется, я никогда не видел его во плоти, только в мозгу. Не уверен, что он вообще существует во плоти. В этом смысле он очень похож на исторического Иисуса. И все же он ужасает — со своими резинками для рукавов и зеленым козырьком.

— Розенберг, какого черта ты тут расселся, как бурдюк с говном?

— Простите, шеф. Просто задумался об одном фильме.

— Ну так поднимай свою чертову жопу! Там война вовсю, сынок! Хочешь, чтобы нас обошла «Труба Транков»?

— Нет, сэр. Я просто…

— Что-то не помню, чтобы просил твоих бабских оправданий! Мир должен знать, что происходит!

— Ладно, шеф. Простите.

Редактор возвращается в кабинет, тоже у меня в мыслях, и хлопает мысленной дверью. Снаружи кабинета на мысленный пол с грохотом падает фотография в рамочке, на которой Трумэн держит газету о том, что его победил Дьюи[203]. Повсюду мысленное битое стекло.

— Я еще вернусь, — шепчу я своему воспоминанию о Кальции и отправляюсь на фронт.

Когда до добираюсь до фронта, на нем без перемен. Замечаю солдата, который сидит, привалившись спиной к сталагмиту, покуривает и глядит на созвездие Близнеца Поллукса, созданное из пробуренных дыр в потолке пещеры.

— Здравствуй, солдат, — говорю я.

— И вам не хворать, мистер.

— Как сегодня бои?

— Тяжелые. Потерял пять товарищей из своего отряда. Но я не унываю. Они умерли за страну, которую любят.

— А за какую страну воюешь, солдат? Не могу понять по твоему французскому кепи.

— «Слэмми», — говорит он. — Стопроцентная говядина — стопроцентный патриот!

— Хочешь передать что-нибудь любимым на родину, солдат?

— Я люблю тебя, Мэри Лу. Скоро я к тебе вернусь и…

Ему сносит голову, а я инстинктивно запрыгиваю за сталагмит. Я трясусь, паникую и не помню имени его возлюбленной. Это особенно неприятно потому, что из-за его смерти цитата была бы отличным завершением статьи. Никто бы в пещере не сдержал слез. Почти уверен, он сказал Мэрилин. Это правда не захочется перепутать, потому что может вызвать неприятные чувства, если его девушка (жена, дочь, парень, тон) подумает, будто его последние слова были о ком-то другом. Но я практически уверен, что он сказал «Мадлен», и так и напишу. Мысленно бросаю статью и фотографию солдата (до взрыва головы, конечно же!) на стол редактора. Он поднимает, смотрит.

— Хороший материал, Розенберг. А теперь вали на хрен обратно.

Я выглядываю из-за сталагмита. Там парят сотни Транков — в спящем режиме, заряжают батареи на электрических шнурах в розетках вдоль стены. Медленно покачиваются вверх-вниз, как буйки. Почти умиротворяюще. На колоссальный телеэкран проецируют гендиректора «Слэмми» — оказывается, это теперь Барассини в бейсболке, на которой брайлем написано «Слепая вера есть истинная вера», он крепко спит в офисном кресле. Пещеру наполняет его храп из установленных динамиков. Я высматриваю снайперов, которые, как вам скажет любой немертвый военный корреспондент, никогда не спят. Где-то в отдалении одинокий волынщик исполняет скорбную версию побудки, что мне кажется странным: всегда думал, побудка должна быть бодрой. Может, это переосмысление побудки, как когда берут жизнерадостную поп-песню и превращают в грустную. Чаще мне такие переосмысления по душе — конечно, только не тогда, когда Кауфман опробовал этот прием на «Girls Just Want to Have Fun» в своем омерзительном фильме про «несчастного белого мужчину средних лет» «Аномализа». Получилось ужасно, просто-таки издевательство над самым духом оригинальной версии песни Синтии Лупер — разумеется, гимна женской (транс-женской) эмансипации, песни, где вся суть в однозначном посыле, что женщинам (транс-женщинам) не нужны мужчины (транс-мужчины), чтобы наслаждаться жизнью и собой (транс-собой), музыкальной версии гениального боевого клича феминисток 1970-х «Мужчина нужен женщине так же, как рыбе — велосипед» (который ввела в оборот великая американская киноактриса 1930-х Айрин Данн, не меньше!), ведь, как всем известно, рыбе велосипед ни к чему, поскольку а) она живет в океане и может легко доплыть куда надо и б) у рыбы нет ног, как она вообще должна давить на педали? Барассини просыпается под будильник на своем телефоне «Слэмми» — это «Hypnotised» от Coldplay. Он спросонья шарит вокруг, нажимает «стоп» и невидяще смотрит в камеру.

— Добрый день, мои соотечественники-американцы, сегодня хороший день для сохранения денег при покупке любого мерчендайза «Слэмми» — только сегодня скидка пятьдесят процентов! — и заодно хороший день для сохранения цивилизации. Помните, что наша цель в «Слэмми» — обслуживать вас, предоставлять самые качественные товары и услуги, с удобством и по разумной цене. Того же не скажешь о наших конкурентах. Задайте себе вопрос: чем вы готовы пожертвовать ради этих удобств и цены или ради права американцев вроде вас самих придумать собственный продукт, начать малый бизнес, как мы, тяжело трудиться, чтобы этот бизнес развивать, честно копить благодаря тяжкому труду и жертвам? Спросите себя: а трудились ли все эти Транки, чтобы получить свое богатство и лазеры? Начинали профессиональную карьеру скромным гипнотизером / бродвейским актером, как я? Или это просто ленивые разжиревшие роботы, построенные роботами, самое существование которых — оскорбление нашему образу жизни? Мы в «Слэмми» нанимаем только людей, а не машины, чтобы готовить вам еду, доставлять вам продукты, производить ваши водные велосипеды, ваших роботов, мыть ваши…

К этому моменту роботы-Транки уже переключились из спящего режима, отсоединились от розеток и слушают спич Барассини. Они как один заводят «Девушку из Ипанемы» — прекрасную, расслабленную, джазовую версию а капелла. В моих мыслях (и, полагаю, в мыслях всех остальных на поле боя) раскрываются двери и появляется прекрасный Транк в бикини, проходит мимо меня, покачивая бедрами. Он и есть девушка из Ипанемы. Господи, как он прекрасен. Я уже совсем не слышу голоса Барассини. Парфюм, повеявший от теплого мясистого тела Транка, кружит голову: ваниль, лаванда, мускус, стариковский пот. Он манит к себе изящным пальцем. Недостижимая богиня манит меня! Я в моих мыслях — мой, так сказать, гомункул — иду к нему. Внезапно появляется Марджори, воспаряет надо мной в прозрачном платье — сексуальном хэллоуинском костюме ангела. Я поднимаю взгляд; Транк поднимает взгляд.

— Проклятье, — говорит он.

— Б., — воркует Марджори, — мы в «Слэмми» заботимся о тебе. Мы прибываем к тебе на порог, горячие и сочные. И у нас в «Слэмми» есть что показать получше обвисшей засранной задницы белого старикана, отъевшегося в KFC.

Марджори вращается — сексуальная курочка на витрине, куда полезнее, чем в KFC, — чтобы показать мне свои ягодицы, поистине величественные. Я снова смотрю на манящего Транка и обнаруживаю, что иллюзия пропала. Он, на мой взгляд, снова почти нетрахабелен. Теперь я верен «Слэмми», Марджори, киске, а не члену. Взрыв минометного снаряда вырывает меня из мыслей о Марджори к настоящим ужасам войны. В каких-то десяти метрах от меня — куча покалеченных солдат, мертвых и умирающих. Кто-то одет в штурмовиков из «Звездных войн», кто-то — в Бэтмена, остальные — в Чудо-женщину. Есть даже тощий унылый малый в костюме Волшебника Мэдрейка и Боб средних лет из «Закусочной Боба», чей окровавленный фартук скрывает, как я полагаю, распотрошение, которое с минуты на минуту станет смертельным. Я фотографирую раненых. Фотографирую мертвых. Такая у меня работа; я хроникер войны. Позже, в столовой, неудачно сев между Соколиным Глазом и Ловцом Джоном, обменивающимися шуточками телевизионного качества, пытаюсь выкинуть из головы страдания, которым стал сегодня свидетелем, и вспомнить побольше о концовке фильма.

* * *

Итак, Кальций ведет раскопки в пещере. Этой пещере? Той самой, где сейчас я? Кажется, узнаю вот тот сталактит. Похоже, палеонтологическое хобби скрашивает одиночество, ведь есть что-то успокаивающее в мысли, что жизнь — это долгая непрерывная цепь, что он — звено этой цепи, что она продолжится после его смерти, что есть надежда, есть будущее, не только прошлое. Я чувствую себя сим же образом. Эта пещера, объясняет он в закадре, его самая плодотворная раскопка. Склейка, камера обходит самые разные окаменелости, восстановленных животных, занимающих бальный зал его особняка. Сегодня его тоже ждет удача: он находит череп нового вида, огромный, с беспрецедентно большой черепной коробкой. Мы понимаем, что череп человеческий. Кальций заговаривает с ним:

— Что ты такое, друг мой? Подобного странного черепа я еще не видывал. Увы, несчастное создание, хотел бы я знать тебя. Я ощущаю внезапное и неизбывное родство. Не оттого ли, что мы обладаем схожим строением черепа и по одному этому сходству я предполагаю схожую разумность, схожий Weltanschauung? Стали бы мы друзьями, мой великан, мой дылда? Обрела бы моя одинокая душа утешение в нашем общении? Хочется думать, что да.

Кальций продолжает копать, все больше и больше раскрывая этот человеческий скелет. Благодаря невероятной муравьиной силе (муравьи в десять тысяч раз сильнее людей) он перетаскивает улов домой, кость за костью. Это занимает целых пять часов хронометража. Дома он собирает скелет (семь часов хронометража), потом приступает к скрупулезной задаче криминологического восстановления лица (тринадцать часов). Я изучал анатомию в Гарварде и замечаю, что с ключницей скелета что-то не так. Она повреждена? Также я любуюсь работой Кальция — столь же примечательно мастерской, сколько чрезвычайно точной. Более того, законченное лицо скелета очень напоминает мое собственное.

— Я назову этот доселе неизвестный вид Большой Ахезьяной от греческого слова akhos, то есть «скорбь».

От восстановленного воспоминания об этой части фильма накатывает пророческое ощущение.

— Жаль, — говорит Кальций голове (моей голове?), — что у меня вышла вся глина цвета Pantone 489С и для юго-западного квадранта твоих лица и шеи пришлось воспользоваться глиной цвета PMS 2583.

Как ни странно — то ли случайно, то ли нет, — лиловатая глина лежит точно там, где находится мое вышеупомянутое родимое пятно.

— Ничего страшного, — вспоминается, как сказал я во время просмотра, сидя на деревянном стуле со спинкой в квартире Инго — в одиночестве, потому что это было уже после его смерти. Теперь, как и тогда, тело покрывается утиной кожей. Или гусиной?

— У меня есть растительный материал, которым можно прикрыть эту пигментную нестыковку. Я называю его «бородой старика». Не то чтобы ты стар, мой великан, просто это неформальное название вещества, известного мне как уснея.

На этом он достает из складской ячейки лишайник, напоминающий волосы, и накладывает на нижнюю треть восстановленного лица. Тогда-то во время просмотра у меня и отпала челюсть. Ведь это я. Никаких сомнений, это мой скелет, мой череп раскопал Кальций через миллион лет. То, что все это существует в моем воспоминании о фильме Инго, только больше запутывает. Инго снял эту сцену после того, как я переехал жить напротив него? Или со сверхъестественной прозорливостью предугадал мое появление? Так или иначе, теперь я понимаю, почему этот фильм после первоначального просмотра показался мне таким личным — ведь в нем есть я. Это фильм обо мне.

— Вот, — говорит добрый Кальций. — Возможно, на твоем лице и в самом деле висела такая странная бахрома. Узнать никак нельзя, но кажется допустимым, чтобы в ходе эволюции у существа появилась бахрома ради согрева или, возможно, демонстрации большого репродуктивного здоровья и вирильности, в наличии которых у тебя я не сомневаюсь. Уверен, ты был самым сексуально здоровым из…

«Я умру!» — осознаю я. И вот доказательство. Не знаю точно когда, но рано или поздно в будущем я умру и буду восстановлен — в виде экспоната в музее естествознания разумного муравья.

— Из всех своих окаменелостей тебя я люблю больше всех, — говорит Кальций. — О чем ты думало при жизни, нежное создание? О чем тревожилось? Чему радовалось?

— Возможно, о том же, о чем и ты, Кальций, — ответил я. — Искусство, бренность, Цай.

— Скорее всего, о том же, о чем и я, — размышляет Кальций. — Искусство, бренность, Бетти. О, как бы хотелось побеседовать с тобой… Как же тебя звать? Подойдет ли тебе Б. в честь элемента бор? Или назвать тебя Розенбергом в честь гипсовых образований пустынных роз над тем местом, где я тебя раскопал? Или, возможно, и то и другое сразу?

И то и другое! Всё сразу! А я буду звать тебя Кальций, думал я.

— Можешь звать меня Кальций, — говорит он. — Знаешь, Б. Розенберг, мой собственный вид, муравьи, выглядит таким счастливым. Но я не знаю, как найти среди них свое место. На вечеринках все остальные точно знают, как себя вести, пока я неловко сижу в углу. У меня есть стратегия, которая никогда не срабатывает: я стараюсь казаться печальным и глубокомысленным. Иногда читаю книгу, чтобы казаться умным. Почему-то верю, будто это кого-то привлечет. Наверное, потому, что это привлекло бы меня. И вот я сижу, жду, когда подойдет другой муравей и скажет: «Ты кажешься глубокомысленным и скорбным. Что ты читаешь?» Но этого никогда не происходит. И, конечно, остальные муравьи вообще не разговаривают и тем более не знают, что такое книга, так что и не произойдет. Но я по-прежнему практикую эту технику пикапа, хоть она и оборачивается полным провалом. Говорю себе (ибо, к сожалению, больше некому), что это, возможно, и есть определение безумия.

— Скажи это мне! — крикнул я тогда экрану.

— Но, конечно, я могу сказать тебе, Розенберг, — говорит Кальций. — Я знаю: даже спустя эпохи эпох ты меня понимаешь.

— Понимаю, — сказал я.

А потом почему-то начинаю плакать. Уже здесь. Сейчас.

— Мне так одиноко, Розенберг, — повторяет Кальций. — Так ужасно одиноко.

Я цитирую ему Теннисона: «Но кто я, в сущности, такой? / Ребенок, плачущий впотьмах, / Не зная, как унять свой страх / В кромешной темноте ночной»[204].

— Знаешь, Розенберг, — продолжает Кальций, — я разработал метод, как смотреть на мир, — своего рода рамку, если угодно. Как бы объяснить? Хм-м. Я делаю так: пытаюсь культивировать в себе некую дистанцию, или, вернее, отстраненность, от тяжелых событий в своей жизни и в мире. Позволяю им проникнуться некой легкомысленностью. Мягко высмеиваю их и себя. Я называю это «пирколами» и «жутками», и если все сделать правильно, то болезненное переживание становится терпимым.

— Мы это называем комедией или юмором, — сказал я экрану, что теперь светит у меня в памяти. — И лично я сомневаюсь в их эффективности или даже ценности. Хотя был в мое время гений, которого мы называли Джадд Апатоу, и он…

Глава 82

Мое плечо прошивает пуля, вырывая из ностальгических воспоминаний в суровую реальность, а потом тут же обратно в воспоминания, когда я понимаю, что ключница скелета повреждена точно там же, где в меня попали сейчас. Так вот как, где и когда я умру?

— Медик! — зову я. — Медик!

Из неведомых краев ко мне несутся два клоуна в белых халатах с носилками. Я встревожен; этот номер я знаю. Пытаюсь их отогнать, но без толку; это неизбежно. Они приходят, кладут носилки рядом и перекладывают в них меня; затем каждый берет свой конец, поднимает и пытается бежать. Только, конечно, смотрят они в разных направлениях, и, когда разбегаются, носилки вместе со мной больно падают на землю. Я слышу среди причитаний раненых смех и поднимаю взгляд, чтобы увидеть, как всю эту сцену транслируют в реальном времени по гигантскому телевизору «Слэмми». Смотрю, как клоуны, не заметив, что носилок в руках уже нет, дальше бегут в разные стороны под нескончаемый смех. Надеюсь, они никогда не осознают свою ошибку, появятся настоящие медики и заберут меня в госпиталь. Даже Соколиный Глаз и Ловец Джон сгодились бы. Похоже, я теряю много крови. Публика снова смеется, когда два клоуна в один и тот же миг осознают (как они координируются?), что уже не несут меня. Разыграв удивление с по-клоунски округленными глазами, они возвращаются, поднимают меня на носилках, спорят в пантомиме о том, кому куда повернуться, договариваются и бегут со мной. Появляется третий клоун и пантомимой спрашивает, который час. Оба одновременно поднимают правую руку, чтобы посмотреть на часы, отпуская одну сторону носилок и опять роняя меня на землю. Снова смех и аплодисменты. Следующие пятнадцать минут меня роняют, швыряют и «нечаянно» топчут. Впихивают в настолько маленькую скорую помощь, что голова у меня свешивается снаружи. На кочках я вылетаю и приземляюсь в яму в пещерном полу.

В конце концов я попадаю в клоунскую больницу, где меня заматывают бинтами, как мумию, с головы до ног, а руки и ноги поднимают на вытяжках, как бывает только в старом кино и карикатурах «Нью-Йоркера», и теперь ко мне приходит клоун, одетый в медсестру, с гигантскими надутыми шариками вместо грудей. Телевизор на стене палаты показывает мне этот самый эпизод по мере его развития. Находиться здесь, в этом положении, очень неудобно и унизительно, зато есть время задуматься о Кальции: он теперь, в моих воспоминаниях, блуждает по пустым горящим улицам будущего, в городе, который построил он, мимо электростанции, кинотеатра, швейной мастерской. Город маленький, потому что он муравей (магазин шляп — почти нормального размера), но еще и потому, что ему не с кем этот город разделить, так что нет и причин его расширять. Других муравьев нельзя убедить присоединиться к его поселению. Они даже не видят в городе ничего, кроме источника крошек, в основном на кухне Delicieux[205] — пятизвездочного ресторана морепродуктов, где Кальций — и повар, и единственный посетитель (повод для сценки?). Он входит в кинотеатр, включает проектор и ждет в пустом зале. На экране появляются титры.

Кальций представляет

Кальция в фильме

«Хватило за глаза!»

Фильм начинается с того, что муравей (Кальций) идет по пустой улице. Он поднимает взор, чтобы восхититься природой: облаками в небе, деревьями, далекими заснеженными пиками Олеары Деборд. Не смотрит под ноги, спотыкается о песчинку и подлетает в воздух. А когда приземляется на подбородок с громким бум, из головы выпадает и ускакивает правый глаз.

— О нет! — говорит Кальций и гонится за ним.

Это величественно остроумная сцена погони, которая заставляет краснеть Фридкина с его отвратительным «Французским связным» (где Джин Хэкмен в роли Попая Дойла пять миль гонится за своим выпавшим глазом под надземной железной дорогой в Бруклине). Фильм с легкостью встает на первое место моего рейтинга в жанре «сбежавший глаз», и понадобился всего-то миллион лет, чтобы он добрался до кинотеатров. Кальций остроумно обыгрывает одноглазую точку зрения своего персонажа, затемнив правую половину кадра. Эта зрительная неполноценность приводит к разнообразным злоключениям: он врезается в фонари, спотыкается о мусорки, едва уворачивается от муравья (тоже Кальция, здесь с фальшивыми ресницами) с коляской личинок. Твердое черное глазное яблоко наконец прискакивает в «Империю Боулинга „Фан-Зона“», катится по дорожке и выбивает страйк. Кальций терпеливо ждет свой беглый глаз у системы возврата шара. Когда тот появляется, он вставляет его обратно в голову, а потом кричит: «Я все еще не вижу!» В конце концов возвращается и его настоящий глаз. Осознав свою ошибку, Кальций вынимает из глазницы шар для боулинга и заменяет на глаз.

— Лучше один раз увидеть, чем страйк раз услышать, — говорит он в камеру и подмигивает.

Затем кадр с Кальцием, триумфально вскинувшим кулак, застывает, что лично мне кажется уже перебором.

Кальций в зале смеется и аплодирует, оглядывается на реакцию остальных, вспоминает, что он один, и странно затихает. О, как мне знакомо его выражение. Мы с Кальцием во многом одинаковы. Оба самоучки (хоть я и посещал колледж, в итоге пришлось учиться самому, чтобы потом учить своих учителей), оба отделены от собратьев ввиду высшего интеллекта, оба вечно испытываем на прочность рамки кино.

Затем в кафе-мороженом Кальций спрашивает себя:

— Смог бы я встретиться со своим другом Б. Розенбергом, если бы вернулся назад во времени? Подружились бы мы в реальной жизни? Узнал бы этот великан во мне родную душу или только счел бы за тварь, что можно раздавить ногой? Хотелось бы надеяться на крепкую дружбу.

— Обязательно, Кальций! — кричу я через свои нелепые повязки. — Ты бы катался у меня на плече!

Внезапно освободившейся рукой я подхватываю с пола палаты несколько муравьев и пытаюсь найти среди них одного со вдумчивым видом. Увы, все они одинаковые. И давайте признаем: они все выглядят тупыми. Я ловлю себя на том, что с моей стороны это что-то вроде нетерпимости, родизма или обычного антимуравьизма, так что заслуженно стыжусь, но, хоть убей, не могу отличить между собой этих существ с идиотскими мордами. Кажется, у одного на рожице ямочка, но, подозреваю, это просто какая-то травма или врожденный порок. Так или иначе, он (она, тон) кажется милым, особенно когда он, она, тон улыбается, так что я решаю, что он, она, тон еще менее разумный, чем даже обычные муравьи. И снова ловлю себя на дискриминации по внешности, и снова заслуженно стыжусь еще больше. Возвращаю милого муравья на пол и погружаюсь в воспоминания о Кальции.

На Олеаре Деборд извергся вулкан. Небо будущего черно от токсичного дыма. По улицам течет лава. Камера рыщет по тлеющей горе пепла, оставшейся от особняка Кальция, и наконец находит его — без сознания и в волдырях. После долгой паузы он просыпается и непонимающе оглядывается.

— Что случилось? — говорит он.

Взгляд останавливается на останках дома.

Кальций вскрикивает и хромает к нему. Там натыкается на обугленные останки останков своего дорогого Розенберга, где единственная невредимая часть — кусок бордовой глины. Он падает на колени и плачет.

— Теперь я поистине один, — шепчет он горько.

Позже он бесцельно блуждает, потерянно затаптывает угли. Находит свой ноутбук — с расплавленной крышкой, но — чудо — еще в рабочем состоянии. Записывает свои мысли.

«Совершенно возможно, что мои детища, мое воздушное бешенство, ушедшие назад во времени, однажды встретят этого челотона (ибо такое имя я дал его виду) Б. Розенберга, живого и страждущего — ибо разве эти слова не синонимы? Но здесь он прах, и останется им вовек. Тогда как я, запертый в этом „поступательном“ направлении времени, буду все более отдаляться от давно усопшего друга».

Кальций лежит и рыдает десять дней и десять ночей — течение времени обозначается падением страничек календаря, но все же занимает полные десять дней хронометража. Потом он заговаривает — ни с кем, с небесами:

— Моя Безымянная Ахезьяна пропала, обращена в прах и обломки глины. Эта дружба не имела равных среди всех, что я знал, — и в интеллектуальном смысле, и в духовном. Я знаю, что он страдал. Вижу по его размозженному черепу и раздробленным костям, его пробитой ключнице и отсутствующим пальцам, что он пережил большое падение в большую яму — либо, возможно, много малых падений во много маленьких ям, закончившихся падением в довольно глубокую яму — где я его и обнаружил, — после чего последовал (или, возможно, чему предшествовал) длительный период поедания собственных пальцев. Я утратил единственного друга. Больше у меня ничего не осталось.

Кальций задумывается о самоубийстве. На всякий случай он хранит под кухонной раковиной древнюю банку спрея от муравьев. Но когда доходит до дела, он обнаруживает, что не в силах нажать на кнопку. Он хочет жить! Он хочет жить в прошлом!

— Есть ли способ, — гадает он, — чтобы и я отправился назад во времени и в один прекрасный будущий/прошлый день наконец повстречал своего еще живого давно усопшего друга?

— Да, пожалуйста, — рыдаю я. — Найди меня, Кальций. Я буду ждать.

— Я найду тебя, — рыдает Кальций, — даже если это будет последнее, что я сделаю. Или первое, что я сделаю? Но в любом случае — как?

Чтобы подумать, Кальцию нужно отвлечься. Он берет газету — пишут, что через пятнадцать минут начинается фильм. Это его кино «Карбонат Кальция» — комедия, где он играет магната в отрасли безалкогольных напитков, который производит газировку с искусственным апельсиновым вкусом под названием «Мирминда». Он разливает свой продукт по огромным одноразовым стаканчикам, потом выливает на тротуар, чтобы привлечь муравьев, потому что, хоть он и очень богатый бизнесмен с несколькими особняками, он одинок. Однажды мимо проходит прелестная самка, и Кальций сражен ею наповал. Бетти (так он ее называет) даже как будто не знает о его существовании. Мне это напоминает «Хвалу любви» Годара, величайший фильм 2000-х как из-за применения обратного времени, так и из-за разных видов пленки. Роль Бетти в исполнении Муравьихи Бетти такая же душераздирающая, как роль Элль в исполнении Сесиль Кэмп в шедевре Годара. Сказать, что Бетти столь естественна, столь человечна (за неимением лучшего названия; столь муравечна?), что как будто вовсе не замечает камеры, будет, наверное, преуменьшением века, или, если точнее, муравека.

Я смотрю вместе с Кальцием, желая оказаться рядом по-настоящему, а не лежать в марле в клоунской больнице, желая, чтобы он знал, как я восхищаюсь — нет, обожаю его творчество. На долгое время забываю, что никакого Кальция нет, что он довольно бредовая выдумка Инго Катберта, что он появился, целиком, хотя и нелогично, сформированным из разума сына фермера-издольщика (?), что он — собирательный образ всех наших человеческих страхов и надежд: надежд на гениальность и страха быть непонятым, даже через миллион лет, даже через миллион жизней, даже через муравек, даже через миллион муравеков и тому подобного.

Внезапно пленка застревает. В образе одного из особняков Кальция прогорает дырка, и он спешит в будку, чтобы выключить проектор и ограничить ущерб.

Позже, в монтажной, он вырезает испорченный кадр, склеивает две оставшиеся части, начинает фильм заново.

Пока мы с Кальцием вновь смотрим фильм, уже из будки, проектор плавно проскакивает через пропавшую двадцать четвертую долю секунды. Мне приходит в голову, что, возможно, мы, люди, неправильно представляем себе путешествие во времени. Может, скорее все так: каждое мгновение квантовано. Так что если в одно мгновение сгорает дом и это мгновение удаляют, то сгорание дома не переносится в следующее мгновение. Во всех остальных мгновениях дом останется нетронутым, не считая, может, крошечных, почти неуловимых сбоев небытия, где склеено оставшееся время. Конечно, эту самую мысль Апатоу исследовал в фильме «Сорокалетний девственник». Хоть кто-нибудь смог превзойти Джадда Апатоу? Если вспомнить эпизод с вощением волос (а как можно забыть такую классическую апатоускую юмордию?), именно этому он нас и учит — тому, что я, например, раньше не был готов узнать. «Теперь я готов, Джадд», — говорю я космосу. Одна-единственная жесткая черная волосинка, выдернутая из груди Стива Карелла, никак не изменит то, что нам известно как «волосы» на груди Карелла. Единственный способ изменить наше восприятие волос на груди Карелла — выдергивать волосок за волоском. Все отдельные волоски складываются в то, что мы воспринимаем как «волосы на груди Стива Карелла», но удаление лишь одного останется незамеченным любому, кроме электротерапевта с самым наметанным глазом. То же относится к пленке или квантованной реальности.

Конечно, Инго неслучайно назвал муравья Кальцием. Краткое анаграммное исследование словосочетания «муравей Кальций» — Calcium Ant — дает красноречивое Lacuna Mict, то есть «Лакуна MICT», а краткое аббревиатурное исследование MICT раскрывает нам, что это сокращение для «многослойной компьютерной томографии». Краткий поиск слова «томография» в словаре раскрывает, что это «послойное сканирование объекта». Если бы из образной структуры пропал всего один такой «слой», заметили бы это? И если нет, что это говорит о мире, в котором мы вполне возможно и совершенно наверняка живем?

Возможно, недостающий миллион лет — не более чем побочная деталь фильма, единственный «волосок Карелла», если ввести новый термин? Я действительно не сомневаюсь, что единственный смысл этого недостающего миллиона лет — служить стеной, разделяющей нас, моего друга Кальция и меня.

И как бы хотелось сообщить все это Кальцию через бесконечные, бессмысленные муравека. Возможно, это облегчило бы его бремя. Тут я снова себе напоминаю, что Кальция, скорее всего, в будущем не существует. Более того, он существует только в прошлом, в давно снятом фильме Инго, и даже там его нет, потому что фильм уничтожен. Следовательно, Кальций существует только в моих мыслях, в моем воображении, в моей памяти; следовательно, я могу с ним общаться, если пожелаю. Ведь мы оба — у меня в голове.

Глава 83

Сегодня, пока медсестра сменяет повязки, снова комично зажимая мне лицо шариками-грудями под громкий смех, я вспоминаю еще одну сцену (вспоминаю или же придумываю?), где Кальций сидит дома в одиночестве и пишет в дневнике:

Допустим, время устроено точно так же, как фильм в проекторе, — то есть состоит из отдельных моментов, а движение на самом деле — это иллюзия восприятия вкупе с действием механизма космического «проектора». Будь так, элемент, двигающийся в обратном временном направлении, мгновенно пропал бы без следа из виду так называемого «поступательно двигающегося» наблюдателя. Возможно, мое экспериментальное соединение отправилось в прошлое именно так. Точно узнать нельзя, поскольку любая попытка воссоздать соединение приведет лишь к мгновенному исчезновению данного соединения, не давая «времени» на анализ. А что, если этот элемент был в каком-то смысле живой — или, возможно, вирусный по натуре? В конце концов, вирус — в форме пули, наподобие вируса бешенства. Как он может взаимодействовать с окружающей средой? Другими словами, что я наделал с прошлым, создав это соединение? Что я по своей продолжающейся беспечности делаю с прошлым в этот самый момент? Вечно двигаясь прочь от той чуждой реальности, я не узнаю никогда. Это гнетет.

Клоун-санитар моет меня, плеснув конфетти из ведра. Смех.

«Какое отношение все это имеет к моей жизни, если ее можно так назвать? — задаюсь я вопросом на больничной койке. — Это же просто фильм. А в реальности я лежу в бинтах и конфетти, в клоунской больнице в пещере, в конце света. Если я — серия отдельных изображений, то можно ли меня вообще считать живым в традиционном смысле? Я иллюзия сам для себя? Мы все — просто череда фотографий?»

Кальций на коленях взмолился незримой силе. Своему Богу? Вселенной? Собственной душе?

— Почему я так одинок? Почему я остался без друзей? Ведь я прошу немного. Вся моя жизнь была отдана служению, попытке улучшить условия проживания своего вида. А теперь единственное, что я сделал для себя, — то есть собрал Б. Розенберга, доисторический монумент многократно больше моего самого большого небоскреба, символ единства, который я установил с факелом в высоко поднятой руке, чтобы освещать путь заплутавших и усталых путников в жесте доброй воли, — сгинуло.

Я чувствую, как меня захлестывает теплота — даже непреходящая любовь — к Кальцию, этому муравью в кукольном мультфильме… нет, даже не так… моему восстановленному воспоминанию о муравье в кукольном мультфильме, приукрашенному всяческой неточной смутностью памяти. Точно так же мне приносят утешение далекие воспоминания об анимированных птицах Гегеле и Шлегеле, точно так же воспоминания о мультяшных святых Виллибальде и Вунибальде согревают, напоминают о радостях родства в далекую отчаянную пору «единственного ребенка в семье», точно так же воспоминания о Грёбли и Маухе, анимированных обезьянках-фигуристах, учат, что иногда самые тесные узы бывают между людьми без родства. В конце концов мы находим свои семьи, верно? Впрочем, я переживаю из-за своих глаз. У меня начинается какое-то туннелирование, деградация периферийного зрения. Трудно оценить, насколько далеко это зашло, особенно будучи в бинтах, но я подозреваю, что если снимать это цейтрафером, то я увижу эффект затемняющего круга, похожий на технику, повсеместно применявшуюся в конце немых фильмов. Возможно, это глаукома. Возможно, кончается фильм.

Возможно, больше вспоминать нечего. И все же остается столько поводов для волнений. Будущее по-прежнему наступает, вне зависимости от продолжения фильма, — по кадру за раз, по волнению за раз. Каким оно будет? Что будет со мной? Жаль, у меня нет друга прямо сейчас, а не спустя миллион лет, когда я умру. Какой от этого толк? Жаль, Кальция нет рядом: мы бы вместе расследовали преступления, обсуждали философию et chetera. Жаль, у меня нет Грёбли. Никогда в жизни не было Грёбли. Того, кто всегда успокоит, покатается вместе с тобой на коньках. Какое бы было облегчение. Мне нужно хобби. Всегда нужно было хобби. Я так и не научился кататься на коньках. Так и не дошли руки (ноги?). У молодого Б. на уме была сплошная учеба. И откуда только взялись эти амбиции, эти отчаянные амбиции?

Фильм кончился, а я остался неприкаян. В размышлениях о чем мне теперь проводить время? Что я помню о собственной жизни? Не о фильме Инго, а о собственной жизни? Не могу себя заставить вернуться к ней. Не могу даже вступить в «Слэммиплекс» ради кинокритики. Те фильмы не для меня. Не знаю, для кого они. Это больше не фильмы. Это… бомбардировка, бездумная атака на чувства. Слышал, сейчас идет один фильм — как мне говорили, очень хорошо принятый критиками, — он целиком состоит из того, что молодой человек неопределенного пола девяносто минут без конца кричит в камеру: «Посмотрите на меня!» Газета «Слэмми» назвала это «исчерпывающей историей о взрослении нашего времени», но я не буду это смотреть. Они даже заявили: «Борчард Мелнуар играют, как никогда в их карьере. Их крик воплощает всю боль тоновечества». «А где полутона?» — спрашиваю я. Конечно, я одобряю многорасовый и многополый каст — в этом отношении мы действительно прошли долгий путь, — но, боюсь, мы как культура пожертвовали утонченностью. Я не поддержу этот тренд своими баксами «Слэмми». Для меня кино всегда было способом понять мир. Впрочем, в итоге всё впустую. Даже фильм Инго — какой в нем смысл? Ну вспомнил я его. Какая разница? Ничего же не изменилось. Мое время прошло — и вот на что я его потратил.

Но погодите.

На этом фильм Инго еще не кончается. Теперь память возвращается, словно чтобы спасти меня от этой пустоты, от моих неудач. Это дар. Возможно, Бог все же есть.

Глава 84

Кальций калькулирует. Его доска заполнена математическими каракулями и химическими уравнениями, а он размышляет. Мечется. Таращится в оставшуюся стоять раму окна на свой разрушенный город. Играет на обгорелой скрипке. Неземная музыка. Полагаю, современный фригийский лад. То и дело возвращается к доске. Занимается скалолазанием на остатках своей домашней стены для скалолазания. Кажется, ему не нужны опоры для рук и ног, раз он муравей и у него, полагаю, есть аролий. Возможно, он его лишился из-за разных мутаций рук и ног. Так или иначе, Кальций довольно ловок. Несколько лет я увлекался на досуге скалолазанием и был в этом довольно хорош. Терапевт мне говорил, что мой тип тела хорошо приспособлен к скалолазанию, поэтому я им и занялся и уже очень скоро сам учил своих учителей. Если бы не прискорбное и откровенно необъяснимое падение в двадцатиметровую карстовую воронку у подножия горы Болд, я бы по-прежнему этим занимался. Я отделался легким ранением, но провел на дне четыре дня, пока мой экипировщик не заметил, что я не сдал свое снаряжение. Из-за этого травматического опыта я потерял интерес к скалолазанию. А то, что ради выживания пришлось съесть три пальца на ногах, немало укрепило будущую неприязнь к этому спорту. Не могу объяснить, почему почувствовал потребность съесть первый палец через пятнадцать минут после падения. Объясняю это иррациональностью, часто сопровождающей панику.

— Эврика! — визжит Кальций.

И выдирает меня из размышлений.

— Химическое соединение, что я создал, действительно движется назад во времени, — говорит Кальций. — Остается вопрос: является ли это соединение формой жизни, и если да, то поглощает ли оно другие формы жизни и тем самым воздействует на мир, через который движется, тем самым вызывая изменения в обратной ветке времени? Другими словами… Нет, не так. В поступательном организме это бы вызывало изменения, но здесь полученная энергия уходит на движение дальше в прошлое. Что если — и это сейчас в порядке бреда, но вы дослушайте, — что, если эта новая форма жизни употребляет в пищу мысли, воспоминания и фантазии в мозгах поступательных существ, пользуется полученной энергией для размножения, покидает мозг этих существ, находит другие мозги дальше в прошлом, где заново повторяет процесс, оставляя в мозгах отходы жизнедеятельности, то есть переваренные мысли, воспоминания и фантазии предыдущих (будущих) мозгов?

Кальций мечется туда-сюда, заламывая руки.

— Теперь, раз я пытаюсь предсказать обратную хронологию моих временных вирусов бешенства, нужно изучить их жизненный цикл.

И снова Кальций калькулирует. Доска быстро заполняется новыми уравнениями. Теперь Кальций входит в мастерскую и снимает покрывало с огромной модели пустого пейзажа. Достает с полки картонную коробку с надписью «Муравьи» и вытряхивает наружу, кажется, тысячу кукол муравьев. Нужно держать в уме, что эти куклы сделаны, наверное, в масштабе один к шести. Определить их настоящий размер на экране не получается, но если Кальций — муравьиного размера, то его куклы, наверное, около миллиметра каждая. Поскольку я уверен, что для Инго работать с такими маленькими куклами было бы почти невозможно, остается заключить, что кальциевские куклы муравьев по самой меньшей мере, скажем, двух дюймов в длину. Дюйм — это приблизительно двадцать пять с половиной миллиметров, так что Кальций (сам кукла, не будем забывать!) должен быть в шесть раз больше, то есть его размер куклы Кальция — двенадцать дюймов, а следовательно, рост человека… скажем, я в пятьсот раз выше муравья, тогда рост окаменевшего Б. — пятьсот умножить на двенадцать, что равняется шести тысячам дюймов, или пятистам футам. Я проверяю расчеты. Нет, все бесспорно правильно. Инго построил стопятидесятиметровый ископаемый скелет меня. Если над этой частью фильма он действительно работал после нашей встречи, как это я ни разу не видел такой чудовищной штуковины? Где он снимал? Высота потолка в его квартире такая же, как у меня, три метра. Уму непостижимо. Даже если благодаря титанической ловкости рук Инго смастерил и анимировал куклы муравьев фактического размера, ему бы все равно потребовалось построить мою куклу обычного размера. Даже в таком случае я уверен, что заметил бы ее. Я человек не высокий, но в ящик у него на полке точно бы не влез, тут я уверен. По крайней мере пока, поскольку на данный момент, несмотря на уменьшение, еще остаюсь среднего роста.

В кино Кальций строит куклы Временных Вирусов (так я их для себя переименовал) — еще меньше, чем куклы муравьев, такие маленькие, что в голове муравья умещается сразу несколько. Придется вернуться к расчетам размеров, поскольку размер этих кукол, видимо, — одна восьмая муравьиной головы. Выходит, рост куклы ископаемого Б. — почти две тысячи футов. Инго во всем Сент-Огастине не смог бы спрятать ее так, чтобы я и все остальные не заметили хотя бы частично. Я перепроверяю расчеты. Двадцать тысяч футов? Двести футов? Двести тысяч футов? Прямо сейчас мой мозг еще не может это осмыслить. Достаточно сказать — ну очень большая.

Маленькие куклы Временных Вирусов, которые Кальций сейчас ваяет, прозрачные и аморфные. Работает он лихорадочно — аналоговые часы на стене ускоряются, чтобы показать, как проходит сорок восемь часов. После цайтрафера у Кальция темные круги под глазами, и ему неплохо бы побриться. Выглядит он изможденным, но у него есть цель, и он продолжает работу, настраивает освещение, расставляет колонну муравьев, наводит камеру и начинает кадр за кадром передвигать муравьев. Мы снова наезжаем на часы, в этот раз видим, как они перематывают двухнедельный период. Отъезд — и мы видим еще более изможденного Кальция, уже со значительной бородой. Он падает на стул за столом, включает компьютер и смотрит на итог своей работы. На экране колонна муравьев марширует к муравейнику, а вторая колонна — от него. Есть и одиночки — муравьи, которые как будто заблудились, врезаются, отклоняются под странными углами, находят дорогу обратно. Анимация потрясающая; Кальций равен Инго в артистизме и мастерстве. Я вновь напоминаю себе, что никакого Кальция нет; уберкукольник здесь — Инго. Посмеиваюсь над своей вполне понятной ошибкой.

Внезапно в кино появляется одно из аморфных существ, бесцельно плывет по обратной временной траектории. Это создание, как будто по случайности, попадает в ухо муравья. Стоп. У муравьев есть уши? Уже не могу вспомнить. Полагаю, да, точно так же, как у птиц и рыб, хотя, тогда как у ушей рыб и птиц нет внешней раковины, уши этих муравьев весьма напоминают человеческие, а это, я почти уверен, неверно. Впрочем, полагаю, кому знать, как не Кальцию. Теперь я снова вынужден себе напомнить, что Кальций — кукла, а создал его Инго. Инго не был муравьем, так что, может, тут он напутал. Не суть.

Мы следуем за существом в разум муравья. У муравьев есть разум? Мозги-то, полагаю, есть. Очевидно, мозг Кальция куда сложнее, чем у среднего муравья (и чем у большинства людей! Ха-ха!), но вообще мозги у них есть. А вот есть ли у них разум, возможно, не ответит ни один человек. Ибо, согласно Декарту, мозг — еще не разум. И я это считаю вполне разумным (мозговым?! Ха-ха-ха!). Мне очевидно, что у Кальция-то есть и то и другое, но есть ли у среднего муравья? Похоже, Кальций (Инго! Не забывай!) в этом не сомневается, поскольку действие переходит в разум вышеупомянутого муравья-жертвы. Там мы видим его желания, потребности, разочарования, маленькие победы, иллюстрированные в виде покадровых сепийных воспоминаний и фантазий, кинематографичных в своем исполнении — возможно, больше всего напоминающих творчество великой гениальной женщины Майи Дерен. Аморфное создание плавает среди этих сценок и уплетает их, прямо как протагонист «Паккумана» Тору Иватани — популярной детской электронной игрушки 1980-х. За поеданием существо разделяется на двух идентичных существ, и они выходят из муравья, немедленно вторгаясь в мозг второго муравья, существующего моментом ранее (ибо они путешествуют назад во времени, не забывай!). Два существа перекусывают мыслями нового муравья (надо сказать, разочаровывающе похожими на мысли предыдущего), но в этот раз оставляют в мозге отходы, состоящие из мыслей первого муравья, которые затем приобщаются (в несколько деградированном виде) к сознанию второго. Пара затем делится и становится четверкой, выходит в прошлое. Иногда Временные Вирусы возвращаются в тех же муравьев, которыми питались только что, но за мгновение до своего первого визита, и в его ранней инкарнации оставляют его же переваренные мысли. Возможно, этим объясняется дежавю? Или, может, дежареве? Или дежаантандю? Или, во всяком случае, какое-то из мириад дежа. Обратное движение через время трудно осмыслять. Будучи исследователем физики, я знаю, что законы времени симметричны и посему неважно, в какую сторону в нем движутся, но, конечно, живые люди этого на себе не испытывали. Если меня чему-то и научило разбитое сердце, так это что ничто не становится вновь прежним. И каким бы здоровым я ни был для своего возраста, я знаю, что уже никогда не пробегу милю быстрее чем за четыре минуты (пока я учился по стипендии Фуллбрайта в Оксфорде, меня учил Баннистер[206]. «Ты лучше меня. Если подстрижешь бороду, то снизишь сопротивление и побьешь мой рекорд. С любовью, Родж», — написал он в моем выпускном альбоме). Сегодня повезет, если я успею хотя бы за пять. Вот что делает время. И все же в спекуляциях Инго есть что-то интересное. Что же они говорят о времени — или, может, важнее, что они говорят о возможном воздействии будущих мыслей, переваренных и высранных в ничего не подозревающие мозги прошлого? Появились ли уже Временные Вирусы в моем времени? Или они заразили все формы жизни с самого ее зарождения? Куда они денутся, когда выйдут дальше истока жизни на холодную мертвую Землю? Там и умрут? Развернутся и направятся назад, как турист в автомобильной поездке по Соединенным Штатам, которого дома ждет работа?

Глава 85

«Что, если использовать Временных Вирусов в качестве топлива для самолета? — думает в закадре Кальций. — Получится ли? Полетит ли самолет в прошлое, чтобы я нашел своего Розенберга?»

Кальций калькулирует.

— Чтобы вернуться к Б., потребуется очень много топлива из Временных Вирусов, — бормочет он про себя. — И, конечно, надо учитывать Великое Ничто. Таинственное массовое вымирание. Одна моя частичка верит, что это результат падения астероида. Другая — что виной вспышка гамма-лучей. Кое-что из меня верит, что из-за потопа. Потом еще гипотеза о метангидратном ружье, занимающая где-то пятую часть меня. А возможно, глобальное потепление. Глобальное похолодание. У меня много мнений. Так или иначе, кажется очевидным, что был долгий период — возможно, миллион лет, или муравек, — когда вся жизнь на Земле вымерла, за исключением муравьев. Наверное, не стоило называть его Великое Ничто, потому что это, конечно, неуважительно по отношению к моему собственному виду. Может, Великое Немножко? Здесь есть два значения, ведь мы очень маленькие существа, но при этом очень умные. Надо будет это где-нибудь использовать. И все же Великое Ничто звучит хлестко, а раз мой вид, похоже, не понимает разницы и не переживает, оставлю этот термин до поры, когда услышу какие-либо возражения, после чего с радостью его сменю. Итак, согласно моим расчетам, на Земле был миллион лет муравьев. И миллион лет питавшихся ими Временных Вирусов, двигавшихся обратно во времени. Если изобрести какую-то сеть, какое-то засасывающее устройство, чтобы ловить Временные Вирусы в воздухе, я бы употребил их на топливо для своего самолета и отправился назад, в эпоху Б. Розенберга.

И Кальций приступает к оснащению самолета засасывающей машиной. Когда она готова, он заправляет транспорт Временными Вирусами, направляет его в прошлое и наблюдает через лобовое стекло, как настоящее исчезает навсегда.

Я знаю, что мой творец со мной закончил. Знаю, что он меня отработал. Свел к шутке. Бросил здесь, в клоунской больнице. Знаю, что он устал из-за того, сколько потребовалось времени и усилий. Приколы. Приколы. Бесконечные гребаные приколы. Уверен, они берут свое. Знаю, теперь он пойдет дальше, к чему-то еще, к кому-то еще — кому можно отомстить, — а я прекращу существование. Знаю, так и будет. Он вымотан, а я исчерпан. Однако я продолжу проявлять свое существование, свои мнения — то, что доказывает: я существую в своей независимой, автономной, мучительной реальности. У меня есть мнения. Должны быть мнения. Единственный способ определить себя по отношению к миру — это противостоять ему, стоять на своем твердо, величественно, нерушимо, как до меня — Олеара Деборд. Иначе человек не более чем погода — на милости сквозняка, ветра, волн, чужих идей. Эфемерный колыхающийся дым, который носит то туда, то сюда, развеивает. Никто не думает, глядя на океан: взгляните вон на ту поразительную молекулу воды. Нет, эта молекула воды — одна из триллионов, болтается незримая, безликая. И в любом случае мои противоречия — не ради самих противоречий. Мои противоречия — всегда отказ поддаваться стадному мышлению, потребность насквозь видеть шумиху, рекламу, моду, современность. Мои мнения рождаются в кропотливом анализе. Но теперь я устал и в этом новом пещерном мире очень мало что понимаю. У молодежи свой сленг: всратый, кью-свайп, мишель-трахтенбергство. Не знаю, что все это значит. И мне уже все равно. У них новые знаменитости: ДеЛазер Флайпейпер, Кэппи Бинт, W, Нильс Трик, Лидделл Бопип. Миловидные незрелые мужчины и маниакальные девушки-мечты. И я не могу заставить себя переживать. Я сражался. Я сражался в проигрышной битве.

Я пытался стать актуальным в этой бессодержательной культуре, возведенной «Слэмми» и насажденной Транками. Потому что, кажется, теперь они вместе (или всегда были вместе?). Я презираю отродья этого безумного брака, но — о, как же хочу, чтобы они полюбили меня. Мечтаю, чтобы меня приняли как своего Уильяма Берроуза, своего Сэма Фуллера, своего Хантера Томпсона — мудрого пращура, которого можно гордо демонстрировать, обожать, восторженно слушать. Но, подозреваю, тому не бывать. Это положение уже занял чудовищный и дряхлый Армонд Уайт — на данный момент истории у него было явное преимущество в виде того, что он афропещерец.

Мне приходит в голову, что даже то, как я забыл фильм, с виду почти что срежиссировал Инго. Фильм и задуман так, чтобы забываться после просмотра? Моя кома встроена в кино, прямо как кома Моллоя? Мир после просмотра стал иным. В этом я уверен. Я изменился, но перемена таинственна и неопределима; дело в том, что перемена всегда меняется. Люди стали другими, иногда злятся, иногда улыбаются без причин. Погода странная: застойная, жаркая, холодная. Часто погоды нет вообще. Я чувствую себя как-то не так. Я не я. Я — я-ребенок и я-взрослый, все сразу. Голова мягкая. Шея затекла. Что-то прямо сейчас не имеет смысла. И вокруг всегда — прямо сейчас. Я так устал. Эта дверь не откроется. Я столько не спал, вспоминая фильм, что голова уже совсем не работает. Какая дверь? Нет никакой двери. О чем это я?

«Все несчастны. Травмированы. Все мучаются. Переживают», — доносится откуда-то объявление. Само собой разумеется, чего тут объявлять?

И тут все кончается. Скручивается последняя бобина, и я ошарашен. Этот просмотр безымянной обезьяны не похож ни на один просмотр безымянной обезьяны в истории. Все, что я могу, — сидеть, онемев, пока продолжает жужжать проектор. Я не могу заговорить. Я не хочу говорить. Я онемел. Я таращусь на побелевший прямоугольник. Фильм меня сломал. Фильм меня исправил. Я переродился. Изменилась самая моя ДНК. Кажется, я сижу часами, днями, пока наконец не могу сдвинуться, пойти, выйти в мир.

Глава 86

На улице все кажется другим, все другое. Свет ярче, небо голубее. Теперь воздух дышит мной. И я иду. Меня окутал покой. Люди, мимо которых я прохожу, улыбаются и кивают. Как странно и чудесно быть в этом мире. Как странно и чудесно улыбаться и кивать в ответ. Я посвящен в тайну. Я часть чего-то большего. Я поистине изменился. Но не смотрю на прежнего себя с осуждением, с презрением. Не испытываю ничего, кроме сострадания и любви, к тому человеку, к любому человеку, к любому пляшущему и кружащему электрону во вселенной. Теперь я понимаю, что фильм Инго необязательно показывать людям. Более того, я и не могу показать фильм Инго людям. Фильм предназначался для меня одного. Единственный способ поделиться им с другими — это поделиться тем, чем я стал. Фильм меня преобразил, а мое присутствие преобразит других. Конечно же, весь фильм сам по себе и есть Незримое, по крайней мере для других. Это теперь так очевидно.

Я вспомню его снова. И снова. Буду вспоминать до конца жизни, но не как критик. Я не буду стараться его покорить, им овладеть, ему учить. Те дни закончились. Кончились дни, когда я хотел только застолбить, заявить о своем праве. Отныне я покорюсь великому искусству. Пусть поступает со мной как считает нужным. Я пойду туда, куда оно мне скажет. Я впущу его, позволю разодрать меня по кусочкам, изничтожить, перестроить по своему образу. Я буду жить в нем, как живет подданный в царстве небесном. Больше я никогда не попытаюсь ничего покорять: фильм, человека, идею.

Я звоню редактору.

— Привет, Дэвис, — говорю я.

— Б., ты где? Уже несколько месяцев не могу до тебя дозвониться.

— Прости, — отвечаю я. — Я был занят: у меня менялась вся жизнь.

— Ты в порядке? Что-то ты сам на себя не похож.

— Не похож, удивительно не похож, — с теплом посмеиваюсь я.

— Эм-м, отлично. Как там статья про «Очарование»? Мы давно ждем текст.

— Дэвис, я люблю тебя и очень благодарен за все возможности, что ты мне подарил.

— Отлично. На здоровье.

— Я стал другим и больше не могу жить, осуждая чужое творчество. Я просто благодарен за то, что живой, и благодарен, что мир живой, во всей его величественной сложности.

— Что ты хочешь сказать?

— Я больше не могу писать критику.

— Мы оплатили статью, Б. Мы послали тебя во Флориду.

— И я благодарен. Спасибо. Может, передашь Динсмору? Я вышлю свои заметки. Поскольку Динсмор — транс-мужчина, текст принадлежит им по праву.

— Что-то не очень понимаю, что сейчас происходит.

— Впервые в жизни и я могу честно сказать, что и сам не знаю, что происходит. И это чудесно. До свидания, Дэвис. Я люблю тебя.

Я сбрасываю звонок, но не в своем обычном сердитом стиле. Сбрасываю нежно. Сбрасываю с благодарностью, без чувства вины. Сбрасываю, потому что пришло время сбросить. Затем звоню, чтобы отменить постройку мемориальной горки, которую заказал для могилы Инго. Останусь без депозита, но мне все равно. Потом заказываю Инго новый памятник. Только имя и даты. Просто и скромно. Может, даже и это чересчур. Не знаю. Я уже ничего не знаю. Я учусь. Я исследую. Учусь вечно и всегда. Как говорится, абсолютный новичок. И это хорошо. Так и надо жить. Я могу дышать. Мне нечего отстаивать. Я свободен.

Глава 87

В следующие несколько дней я счастлив. У меня нет ожиданий от общения с людьми, и потому все становится легче. Я добр и нежен к миру, и мир отвечает взаимностью. Я больше не… Я останавливаюсь. Не знаю, как закончить мысль, пока не понимаю, что это и есть законченная мысль: я больше не.

План — в том виде, в каком он может быть в моей новой жизни, — собрать фильм, блокноты Инго, все его декорации и реквизит в большой прокатный грузовик и перевезти в Нью-Йорк. Там я найду новую работу — возможно, в благотворительной организации, возможно, разобью общественный сад в каком-нибудь ущемленном сообществе в продовольственной пустыне. Такая теперь у меня мечта. Я только надеюсь приносить пользу. Затем раз в год буду брать выходной, чтобы снова просмотреть фильм Инго и узнать больше, почувствовать больше, больше утвердиться в настоящем, приносить еще больше пользы. Вот мой план — в том виде, в каком может у меня быть план, ведь я отлично понимаю: как учил нас мистер Дж. Леннон, жизнь — это то, что происходит с тобой, пока ты строишь другие планы.

По дороге, за рулем восьмиметрового грузовика с моей машиной на прицепе, я замечаю впереди «Слэмми». Тот самый «Слэмми», где я останавливался по пути сюда. Столько всего произошло. Столько всего изменилось. Я с улыбкой вспоминаю злоключения былого меня. Можно ли быть настолько молодым? Я решаю остановиться, может, прихватить в дорогу «Оригинальную прогулочную колу „Слэмми“, может, вегетарианский бургер «Слэмми», без сыра, раз я теперь веган-аболиционист.

На стоянке пусто. И все же я ставлю огромную фуру в дальнем конце, на траве, чтобы не занимать несколько парковок (вдруг начнется обеденный час пик!). Иду по стоянке. Так жарко, что я чувствую через подошвы пропекшийся асфальт. Приятно. А еще приятно войти в помещение с кондиционером. А еще приятно снова увидеть за стойкой старую подругу. Наверное, она меня не помнит. С чего бы? Я улыбаюсь ей, и она улыбается в ответ.

— Добро пожаловать в «Слэмми», — говорит она. — Я могу вам помочь?

— Да, спасибо, — отвечаю я.

Очевидно, мое лицо ничего ей не напоминает. Ну и ладно. Старый я обиделся бы. Но теперь я знаю, что она, наверное, видит сотни людей в день. Я просто один из многих. Это нормально.

— Да, я бы, пожалуйста, хотел «Оригинальную прогулочную колу „Слэмми“» бигги, пожалуйста.

— Ладно, детка, — говорит она. — Что-нибудь еще?

Она назвала меня деткой. Я ошарашен. Я доволен. Я должен бороться со старыми инстинктами.

— Да, еще вегетарианский бургер «Слэмми». Без сыра, пожалуйста.

— Только с сыром, детка, — говорит она.

Я борюсь с позывом рассказать, что я веган и не могу с чистой совестью употреблять продукты животного происхождения.

— Ладно, ничего страшного, — говорю я.

— Что-нибудь еще?

— Нет, на этом все. Спасибо.

— 5 долларов 37 центов, детка.

Приятно, что она продолжает звать меня деткой. Это не значит ничего, кроме простой любезности. Не значит, что она со мной заигрывает. Скорее всего, это распространенное среди афроамериканцев этого региона ласковое прозвище. Как официантка в кофейне называет посетителя «дорогушей».

Я расплачиваюсь и сажусь. Пытаюсь поймать ее глаза, заметить, есть ли между нами что-то еще. Не то чтобы я чего-то ожидаю. Но она просто таращится пустым взглядом куда-то мимо меня, в окно. Ждать заказ приходится долго — удивительно, ведь других посетителей, кроме меня, нет.

— Это там твой большой грузовик, детка? — говорит она мне наконец.

— Да, — говорю я. Чувствую внезапный порыв рассказать ей о фильме Инго, о его афроамериканскости, его шведскости, о том, как фильм меня изменил. Но помню, что поклялся себе и Инго никому не раскрывать существование фильма. Это новое отношение идет мне на пользу. Нужно всегда оставаться начеку.

— А то он горит, — говорит она.

Я разворачиваюсь и вижу, как из грузовика валит дым.

Глава 88

Дым лезет в глаза. И в этой новой аэрозольной форме я вижу фильм еще один, последний раз. Я понимаю, что дым никогда уже не сложить обратно в фильм. Достаточно знаю об энтропии, чтобы это понимать. Вселенная вечно скатывается ко все большей и большей дезорганизации.

И тут вмиг человечество сгинуло. Остались только муравьи. И грибы. И кое-где странные мутировавшие цветы, розы неземных оттенков — оттенков небывалых и необъяснимых. Как это возможно, что Инго создал никогда ранее не воображавшийся цвет? Это цвет крика, цвет парадокса, цвет пустоты. И на протяжении миллиона лет нет звука, ведь у муравьев, грибов и цветов нет ушей. В этом мире нет комедии или трагедии. Ибо муравьи не могут их постичь, не имеют такой потребности. Муравьи, понимаете ли, идеальные существа. Они знают себя, не зная, что знают себя. В них нет стыда или гордыни. Их муравьиность беззастенчива, чиста. Нет потребности рассказывать себе истории, создавать мифологии или богов. И этот сегмент фильма, в месяц длиной, не для того, чтобы развлечь меня. Я просто наблюдатель в мире муравечества и могу смотреть, а могу не смотреть. И я смотрю.

Проходят целые дни фильма, когда муравьи вообще не появляются. Только скалы. Только грибы. Только противоестественные цветы. Это не обо мне. Конечно, уже из-за одного того, что это не обо мне, оно становится обо мне. Всё обо мне. Всё понимается в отношении ко мне. По-другому никак. Таков несовершенный механизм сознания. Я помню, как в этот месяц фильма казалось, будто я вхожу в новое состояние бытия. Все замедлилось. Режиссер не выбирал фокус сцены (разве что в плане места для камеры, все-таки полностью избежать субъективности нельзя), и я обнаруживаю, что волен блуждать глазами по кадру. Сперва это пугало, как когда ребенку задают домашнее сочинение без темы. Но со временем — а времени было предостаточно — эта свобода привела в восторг, и, прямо как в самоуправляемой медитации, я болезненно осознал свой «обезьяний разум», а затем мало-помалу начал его мягко усмирять.

На вторую неделю я уже смотрел на муравьев, отсутствие муравьев, скалы, грибы и цветы без критики, без наделения любых действий человеческими мотивами, без антропоморфизма. Словом, просто жил там. Да, правда, в конце каждого дня, пока я пытался уснуть, имели место изощренные и маниакальные сеансы мастурбации с фантазиями, которые никогда не приходили в голову раньше, но я понимал, что они, опять же, результат того, что «обезьяний» разум покидает тело — прямо как сперма в спазме капитуляции. Я начал подозревать, что всё в фильме перед этим показывалось только ради того, чтобы расчистить путь для этого важного преображающего опыта. И даже после моего прозрения миллионнолетняя сцена тянулась еще две недели, за которые не произошло вообще ничего. Ну хватит уже, наконец подумал я. Ну серьезно, понял я. И тут все изменилось. Когда ученик готов, появляется учитель.

Глава 89

Лежа в койке клоунской больницы, я понимаю, что стал другим. Ну, так мне кажется, но как узнать наверняка? Возможно, неточны мои воспоминания о том, каким я был. Но если сейчас воспоминания неточные, а я точно такой же, каким и был, то неточными были и прежние воспоминания, а я не помню за собой неточную память. В голову приходит мысль, что выход из долгосрочной комы — это единственная возможность челотона увидеть его, ее или себя после долгого отсутствия. Опыт встречи с другом или родственником после долгого отсутствия знаком нам всем. Они кажутся старше. Кажутся выше. Кажутся толще. Но с собой мы живем каждую секунду каждого дня и такой возможности не имеем. Более того, не факт, что их перемены мы оцениваем объективно. Когда я увидел дом детства после нескольких десятилетий отсутствия, он показался меньше. Он же явно не мог съежиться. Виной была память. Или по самой меньшей мере — субъективность: я запомнил дом большим потому, что сам был меньше, потому, что весь мой мир тогда был меньше. Так изменился ли я теперь? Может, когда вернусь в Нью-Йорк, стоит провести опрос знакомых: кажусь ли я другим? Если да, то в чем? Правда ли я съеживаюсь, как мне кажется?

Кажется, большинство моих знакомых меня бросили. Персонал говорит, что посетителей не было. Не было звонков. От бывшей жены — ожидаемо. Но дочь? Это обидно. Сын? Явно что-то изменилось. Я это чувствую. Так что даже если бы мне сказали, что не изменилось, я бы не поверил. Они бы лгали. Не знаю почему. Доброта. Злость. Расчет. Но что-то пропало. Какая-то искра. Легкость в поступи (это ощутимо даже на вытяжке). Раньше я был моложе, так что, может, так себя чувствуешь, когда постареешь на три месяца. Я еще никогда не был настолько старым, так что почем мне знать? Как я могу узнать? Остается только одно — двигаться вперед, не зная, почему я другой, только в чем именно. Да и этого не зная. Я запутался. Память сбоит. Возможно, изменились мои вкусы. Я еще не понял. Мои потребности. Моя ориентация. Еще не понял.

Я просыпаюсь и обнаруживаю в соседней койке куклу на вытяжке, завернутую в бинты. Она мне рассказывает, что тоже пострадала в сражении — она иностранка из Незримого, прибыла сражаться на стороне диггеров. Она говорит, что борьба против корпоративизма, против фашизма — это борьба каждого, что с ними нужно биться везде, где они возникают. Вот она и прибыла сюда, в пещеру. Но теперь она ранена, сломлена, скучает по дому. Скучает по сестре Молли. Я спрашиваю, нет ли у нее, случаем, пениса под бинтами, потому что догадываюсь, что вполне может быть.

— Есть, — говорит она.

Спрашиваю куклу, как она сможет вернуться в свой мир, если он необратимо сгинул во времени и огне. Она говорит, нельзя вернуться к тому, что ушло. Можно идти только вперед, туда, где оно сейчас.

— Что это значит? — спрашиваю я.

— Во вселенной ничто не теряется. Просто передвигается. Перестраивается. Атомы те же. Хронтомы те же.

— Хронтомы?

— Единицы времени, из которых состоят мгновения. Строительные блоки. Они тоже остаются, просто перестраиваются в новые мгновения, другие мгновения. Где-то еще.

— То есть, в сущности, утраченные мгновения нельзя найти потому, что их хронтомы теперь составляют другие мгновения?

— Физически, конечно, возможно. Но шансы того, что хронтомы случайно займут ту же самую конфигурацию, так же малы, как шансы, что развеянные атомы кремированного мертвеца снова сойдутся и воссоздадут человека.

— А это возможно?

— Возможно.

— Клон?

— Нет. Тот же человек. Но в другом времени.

— То есть хронтомы могут сойтись и создать то же время, но в другое время?

— Да. Но чтобы найти это возможное прошлое, надо двигаться в будущее.

— Звучит бредово.

— И все же тебя заинтересовало.

— Да. Человек всегда ищет в мире волшебство. Человек не может перестать. Человек сам не знает почему.

— И правда, — говорит она.

— Я не хочу умирать.

— Знаю, милый мой. Знаю.

Глава 90

Запись — это то же самое, что и оригинал? И что насчет формы искусства, существующей только в виде записи (например, пленка с движущимися изображениями), которая может быть серией неподвижных изображений, но в мозгу зрителя они сливаются во времени из-за того, что мозг ведется на не более чем оптический обман? В этом самом прямом смысле фильм не существует вне мозга зрителя, а в случае фильма Инго — вне мозга одного конкретного зрителя. Как элегантно выразился Гарри Риммер[207] в защиту правдоподобности Библии: «Авторы Библии мертвы, и мертвы вот уже много поколений. Их свидетельства не оспаривались во времена, когда они были живы и в их словах могли усомниться и когда жили другие очевидцы тех же фактов. Нормы доказательного права признают за факт: если показания очевидца не оспорены при его жизни, эти показания верны для всех времен и не могут подвергаться сомнению тех, кто приходит после (курсив мой). Значит, вопрос аутентичности Библии находится вне юрисдикции суда». Короче говоря, я единственный свидетель фильма Инго; как я скажу, так и будет.

Теперь я уверен, что вспомнил фильм настолько, насколько это вообще в человеческих силах. Надо попробовать вспомнить в обратном направлении. Подозреваю, этот фильм больше других вознаграждает обратное перепоминание. Похоже, у Инго был интерес к этой области исследований. И, сказать по правде, в жизни любого человека настает время, когда впереди смотреть особо не на что и остается только оглянуться назад. Однако я буду не перескакивать к отдельным воспоминаниям и потом проигрывать их в обычном порядке, а проиграю весь фильм задом наперед, чтобы изучить причину и следствие, втянуть все, что выпустила Пандора, обратно в ящик, постичь истинную обратность. Думаю, инстинктивно Инго это понимал; будучи сыном неграмотного носильщика в компании Пульмана (?), он повидал жестокость, известную немногим.

Фильм кончился. Я помню концовку. Уверен, я почерпнул все, что мог, из этого последовательного просмотра, этой памяти безымянной обезьяны. Многого не хватает; многое перепутано. Возможно, эти недостающие части раскроются при обратном воспоминании. Возможно, если начинать со следствия, я приду к причине и в этом процессе узнаю больше. Но, конечно, в переживаемой реальности человеческого животного время движется вперед. Так что я обязан идти во времени вперед, оглядываясь в памяти назад. Таково мое проклятье: так прорицатели у Данте обречены вечно идти вперед, обратив головы назад, так жена Лота, даже не удостоившаяся в этом патриархальном тексте имени — назовем ее Ивонной, — оглядывается назад и в наказание обращается в соляной столп. Похоже, нельзя смотреть ни вперед, как прорицатели, ни назад, как Ивонна, без наказания. Тогда получается, можно смотреть куда захочется.

И я смотрю назад. И иду вперед. И размышляю, что могло случиться с Кальцием, пока он летел в прошлое и видел, как мир сворачивается, а не разворачивается. Нашел ли он меня? Стоп. Вспоминаю. Я ехал во Флориду, и по лобовому стеклу размазался…

Я падаю в яму. Там темно и, видимо, глубоко, потому что лечу я долго. Я знаю — или думаю, что знаю по прецедентам: это падение не закончится смертью или даже серьезной травмой; просто со мной такое бывает. У кого-то бывает экзема; я падаю в ямы. Это осознание помогает расслабиться в падении; говорят, пьяные и дети падают без переломов потому, что без способности предугадывания не напрягают тела. Я не пьяный и не младенец, но дошел до состояния, когда могу сказать, что я буддист, даже изучал Медитацию Прозрения у великого Джека Корнфелда, а Джек нам всегда говорил: «Вы должны жить в настоящем. Должны. А ну живите в настоящем, сволочи!» — и мы жили. Так что, падая, я продолжаю свою работу; мысленно проигрываю воспоминания о фильме в обратном порядке. Это, конечно, меняет все. Это Джек и называл «сдвигом парадигмы» в своей ныне прославленной лекции в Университете Наропы под названием «А ну, блядь, испытали сдвиг парадигмы, сволочи!». Теперь я вижу в обратном порядке свое падение; вижу, как возношусь из ямы — герой, даже супергерой, следствие ведет к причине, унижение ведет к покорению гравитации. Это настоящая суперсила. Я Обратный Человек. Таким я вижу весь фильм. Вижу Генриетту, Цай, Барассини, Грейс, всех — на пути к рождению, как один за другим стираются их шрамы. Вижу, как они отрождаются, разбиваются на сперматозоид и яйцеклетку, разнаследуют черты родителей, становятся свободны. Вижу и Транка: как он становится меньше, отпускает свои печали. Я вижу, как с каждой стертой печалью исчезает и ведущий к ней путь. Воображаю различные жизни, какие он мог прожить. И если я могу их вообразить, то где-то они должны быть истинными. Меня осеняет, что, вспоминая фильм, я вспоминаю и себя, ведь фильма без меня не существует. Ну, существует та версия от Б2 и еще та версия в прямоугольных коробках, но это не настоящие версии. Скорее, сбои, какая-то реконструкция, пародия, презрительная и гнусная. Теперь я понимаю, что воспоминание о фильме и есть фильм, что даже забытые частички и есть фильм. Память несовершенна. Неточный инструмент, но единственный, что у нас есть, чтобы поддерживать контакт с миром во времени. Без нее жизни, как мы ее знаем, не существует. Я падаю на дно.

Благодарности

Множество благодарностей Анне Кауфман, Бену Гринбергу, Клаудии Баллард, Дианне Стори, Денис Монахэн, Эмме Балей-Уилсон, Еве X. Д., Хелен Кауфман, Кену Ричману, Колонии МакДауэлла, Майрону Кауфману, Риве Лерер, Шэрон Джексон и Сьюзен Кауфман.

Примечания

1

Ларри Левис (1946–1996) — американский поэт. — Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчиков.

2

Песня «Smoke Gets In Your Eyes» в исполнении группы The Platters (1958).

3

Американский промоутер бокса, организатор боев Мухаммеда Али, Майка Тайсона и других звезд, частый участник скандалов, дважды судимый за убийства. — Прим. ред.

4

Авторы известных текстов и высказываний о боксе. — Прим. ред.

5

Джефф Безос — богатейший человек мира, американский предприниматель, основатель и глава интернет-компании Amazon.com, основатель и владелец аэрокосмической компании Blue Origin. — Прим. ред.

6

Американский актер, прославившийся ролью детектива Хатчинсона в сериале 1970-х «Старски и Хатч». — Прим. ред.

7

Благотворительная кампания, посвященная проблеме насилия над детьми. Мужчины-знаменитости красили один из ногтей на руке — в знак того, что каждый пятый ребенок в мире сталкивается с сексуальным насилием. — Прим. ред.

8

Американский кинокритик, известный провокационными текстами и оценками фильмов. — Прим. ред.

9

Кинокритик «Нью-Йорк Таймс». — Прим. ред.

10

Американская писательница, пустившая в народ фразу «Это что еще за чертовщина?». — Прим. ред.

11

Местоимение, образованное путем слияния слов «that one» («вон тот», «этот самый»), предложенное в середине XIX века, но так и не вошедшее в повседневный обиход. — Прим. ред.

12

Производитель настольных игр, живший в XIX веке. — Прим. ред.

13

В детских играх такой способ вести счет мешает жульничать и считать слишком быстро. — Прим. ред.

14

«Это любовь», песня Дина Мартина.

15

Theyby — от слов they (гендерно-нейтральное местоимение «они») и baby («малыш»).

16

Убийство Дженовезе произошло в 1964 году в Нью-Йорке на глазах у ряда свидетелей, ни один из которых, по утверждению СМИ, не вмешался в происходящее. В психологии эффект свидетеля называют также «синдромом Дженовезе». — Прим. ред.

17

«Горчица» (фр.).

18

«Боязнь пустоты» (букв. «боязнь вакуума», лат.) — термин, обозначающий избыточное заполнение художественного пространства деталями.

19

Глава семейства (лат.).

20

Американский ситком о вдовце и его сыне, выходивший с 1969 по 1972 год. — Прим. ред.

21

Американский ситком о девочке-подростке, выходивший с 1990 по 1995 год. — Прим. ред.

22

Удовольствие от жизни (фр.).

23

Здесь и далее Розенберг вольно цитирует стихотворение известного в США детского писателя доктора Сьюза «Это только начало!».

24

Генри Дарджер — американский художник-иллюстратор и писатель, ставший известным лишь после смерти, когда в его квартире обнаружили огромную рукопись с сотнями иллюстраций.

25

Труппа артистов, работающая в жанре импровизированной комедии. — Прим. ред.

26

Bud — бутон, почка. Daisy — маргаритка. — Прим. ред.

27

Mud — почва. — Прим. ред.

28

Американские сети кафе-мороженых. — Прим. ред.

29

Пер. С. Маршака.

30

Автор «Народной истории США» (1980), особое внимание в которой уделяется простым людям и представителям меньшинств. — Прим. ред.

31

«Криско» — американский бренд кондитерского жира. Слово count можно перевести и как «граф», и как «подсчет». — Прим. ред.

32

Отсылка к кампании «Оскары такие белые» (OscarsSoWhite). — Прим. ред.

33

Вакансия (в физике, нем.).

34

Фокус-пуллер — ассистент оператора по фокусу.

35

В оригинале название фильма дано по-русски.

36

Речь идет о Хекле и Джекле, паре сорок из серии американских мультфильмов. — Прим. ред.

37

Чувствительному уму (нид.).

38

«Гудвилл» (Goodwill) — благотворительная организация, которой принадлежит сеть магазинов одежды секонд-хенд.

39

Отсылка к французскому фильму 1966 года «Наудачу, Бальтазар».

40

Очень утомительным.

41

Доцент (исп.).

42

Центр современной музыки Мистера Джема (исп.).

43

Экзальтированные режиссеры Барселоны.

44

Ложным движением.

45

«Я шимпанзе».

46

Какой (фр.).

47

Фильмы, к которым утратили всякий интерес их авторы и правообладатели. — Прим. ред.

48

Домогазеты — изобретение из романа Филипа Дика «Убик».

49

Флэпперы — прозвище эмансипированных молодых девушек в 1920-е годы.

50

Имеется в виду «Кто боится Вирджинии Вулф» Эдварда Олби.

51

Розенберг имеет в виду пьесу Шекспира «Макбет». Существует суеверие, что название «Макбета», произнесенное в театре не во время репетиции или исполнения пьесы, принесет несчастье постановке. Поэтому «Макбета» обычно называют «пьеса Барда» или «Шотландская пьеса».

52

«Странствия Салливана» («Sullivan’s Travels», 1941) — культовая комедия, рассказывающая о режиссере, который ради того, чтобы снять социальную драму «О, где же ты, брат?», решает испытать тяготы жизни на себе, замаскироваться и отправиться в народ, после чего попадает в тюрьму, а там на кинопросмотре видит, как заключенные радуются диснеевскому мультфильму о Плуто.

53

Производители сумок для багетов (фр.).

54

Неофициальное название синагоги на Манхэттене, в 1920-е снискавшей популярность в актерской среде. — Прим. ред.

55

Здесь: «в связь» (лат.). — Прим. ред.

56

Woke (англ.) — политический термин, обозначающий осознание человеком вопросов гендерного, этнического и прочих неравенств. Приблизительно переводится как «пробужденный». — Прим. ред.

57

«Бэкстейдж» (Backstage) — американский журнал для актеров театра и кино, в котором, помимо прочего, публикуют вакансии и информацию о кастингах и пробах.

58

«Стреляйте в пианиста» (фр.).

59

Роберт Генри Таулесс (1894–1984) — ученый, профессор Кембриджа, известный своими работами по парапсихологии и экспериментами по психокинетике.

60

Кембриджская кукурузная биржа (Cambridge Corn Exchange) — концертная площадка в Англии, расположенная на одноименной улице Кембриджа, где ежегодно проходят фестивали.

61

Человек, занимающийся изучением механических устройств для измерения времени. — Прим. ред.

62

Кристофер Ишервуд (1904–1986) — англо-американский писатель. Герой романа «Прощай, Берлин» называет себя камерой. — Прим. ред.

63

Dysgu i gi Bach Gachu — уэльская пословица, буквально означает «учить щенка срать»; смысл: «не знаешь — не суди».

64

Валлийский язык.

65

Имеется в виду коммерческая организация NXIVM (1998–2018), организовавшая тайный культ Dominus Obsequious Sororium («Господство над подчиненными женщинами»), где женщин клеймили и превращали в секс-рабынь.

66

Тибетское кино мертвых (фр.).

67

Имеется в виду традиционный припев из шанти.

68

Wall Drug и Burma-Shave — американские бренды, известные своими рекламными кампаниями; маркетологи фирмы «Бирма-шейв» в 1925 году первые придумали устанавливать вдоль дорог рекламные щиты, причем обычно по четыре штуки подряд на расстоянии десятка метров друг от друга так, чтобы каждый новый щит привлекал все больше внимания.

69

Полное название моста — Верразано-Нэрроус (букв. «узкий»).

70

Отсылка к композиции «М.Т.А.», известной благодаря записи группы The Kingston Trio 1959 года. В песне поется о парне по имени Чарли, который сел на поезд метро и не смог с него сойти, и до сих пор неизвестно, что с ним случилось.

71

Традиционная американская песня, которую называют неофициальным гимном Запада. — Прим. ред.

72

На заре кинематографа и до середины века фильмы измеряли бобинами с пленкой, или «частями»; стандартная двухчастевка шла около двадцати минут.

73

В американской киноиндустрии помощника светооператора называют «лучшим парнем» (best boy).

74

«Это маленький шаг для человека и огромный скачок для человечества», — фраза, произнесенная Нилом Армстронгом после высадки на Луну. — Прим. ред.

75

Отсылка к детской песенке «Корова прыгнула через луну».

76

Отсылка к роману Натаниэля Готорна «Алая буква», в котором изменившую мужу женщину обязали носить на одежде алую букву «А» — от слова «адюльтер».

77

«Три Христа в Ипсиланти» (1964) — вышедшее в виде книги исследование психолога Милтона Рокича по мотивам эксперимента в психиатрической клинике Ипсиланти, штат Мичиган. В книге приведены беседы с тремя пациентами-шизофрениками, каждый из которых считает себя Христом.

78

Майя Энджелоу (1928–2014) — американская писательница и поэтесса, один из ее сборников стихов называется «И все-таки я поднимусь» (And Still I Rise).

79

Замедленная покадровая съемка, при которой каждый кадр снимается в равномерно заданные интервалы времени, создавая многократное ускорение движения на экране. — Прим. ред.

80

Пер. Б. Грибанов.

81

Альфред Эдуард Хаусмен. Избранные стихотворения. М: Водолей Publishers, 2006. — Прим. ред.

82

Пер. А. Кокотова.

83

Патти читает роман канадской писательницы Гветалин Грэм «Земля и Небо».

84

Фирма, производящая кошерные продукты, известная в первую очередь своим вином.

85

Сны, где спящий выполняет действие, которого старается избегать в жизни. Наиболее частым считается сон, в котором бросающий курить человек закуривает сигарету. — Прим. ред.

86

Исполнитель главной роли в фильме «Телесеть» (Network).

87

Артур Арт Клоки (1921–2010) — американский мультипликатор, популяризатор жанра пластилиновой анимации.

88

Джон Линдси и Фьорелло Ла Гуардия — оба занимали должность мэра Нью-Йорка в 1966–1973 и 1934–1945 годах соответственно.

89

Отсылка к группе They Might Be Giants («Возможно, они великаны») и их песне «Boss of me».

90

В русском переводе — «Секс для науки. Наука для секса».

91

Дух-людоед в мифологии алгонкинов. — Прим. ред.

92

Поварской колпак и морская фуражка (фр.).

93

На сленге «Микки Финн» — напиток с добавлением психоактивного наркотического вещества.

94

Кресло в виде руки (фр.).

95

В США «rest in power» («покойся с силой», по аналогии с общепринятым «rest in peace» — «покойся с миром») — это выражение, которое в основном используют черные и ЛГБТ-сообщества, чтобы чествовать умершего, который боролся с предрассудками и сам страдал от них.

96

Розенберг имеет в виду строчку из сборника эссе Фицджеральда «Crack-Up»: «В темноте души всегда три часа ночи».

97

Фланер (фр.).

Хранилище еды (устар.).

Ноцебо (плацебо, вызывающее негативную реакцию, лат.).

Симпо (вариант названия POEMS-синдрома, по фамилии открывшего его исследователя, яп.).

Тромплёй (разделено на два слова; букв. «обман зрения», фр.).

98

Хью Макдиармид (1892–1978) — шотландский поэт, кельтский националист. Пытался создать шотландский язык из сплава диалектов, самая известная попытка — «Пьяница смотрит на чертополох» («А drunk man looks at the Thistle»; откуда и приведена цитата), в поэму включены вольные переводы Александра Блока.

99

Weltanschauung — миропонимание, мировоззрение (нем.).

100

Сочетание балета и фитнеса. — Прим. ред.

101

«Спи» (англ. Sleep) — первый фильм Энди Уорхола, немой и черно-белый. Хронометраж — 5 часов и 20 минут, и все это время зрителю показывают спящего Джона Джорно, любовника Уорхола.

102

Ohrwurm с немецкого буквально переводится как «уховертка». Этим термином также обозначают назойливые мелодии.

103

Имеется в виду песня группы The Crystals «Не Hit Me (And It Felt Like A Kiss)».

104

Сухарь (англ. straight man) — актер в комедийном дуэте, который сохраняет невозмутимость на фоне эксцентрического поведения партнера. — Прим. ред.

105

Эдвин Лэнд (1909–1991) — основатель Polaroid.

106

Тест для приема в вузы США.

107

Wymyn — одно из альтернативных написаний woman (женщина), исключающих слово man (мужчина) из состава слова.

108

Уолтер Уинчелл (1897–1972) — знаменитый колумнист и радиоведущий в жанре светской хроники.

109

Мужья Мэрилин Монро. — Прим. ред.

110

Муж Элизабет Тэйлор. — Прим. ред.

111

Энтони Скотт (род. 1966) — ведущий критик «Нью-Йорк Таймс».

112

Отсылка к перформансу студентки факультета изобразительных искусств Колумбийского университета Эммы Сулковитц. В 2013 году она обвинила однокурсника в изнасиловании и в качестве дипломной работы стала всюду носить с собой матрас, добиваясь отчисления однокурсника. — Прим. ред.

113

Тест на проверку произведения на гендерную предвзятость; по нему в произведении должны быть хотя бы два женских персонажа, которые говорят о чем угодно, кроме мужчин. Назван по имени автора, рисовальщицы комиксов Элисон Бекдел.

114

Боро — единица административного деления Нью-Йорка.

115

Отсылка к песне «Влюбленный подросток» («Teenager in love», 1959) группы Dion & The Belmonts.

116

Президент Форд упал с трапа президентского борта по прибытии в Зальцбург в 1975 году.

117

Алек Болдуин несколько раз изображал Дональда Трампа в сатирическом шоу SNL. — Прим. ред.

118

Рой Кон (1927–1986) — американский консервативный юрист. Выступал обвинителем в деле о супругах Розенберг, был одним из архитекторов маккартизма, с 1973 по 1985 год представлял интересы Дональда Трампа в суде.

119

Фредерик Дуглас (1818–1895) — чернокожий просветитель и реформатор, бежавший из рабства. В 2017 году Трамп выразился о нем так, будто Дуглас еще жив.

120

Курорт в Флориде, с 1985 года принадлежащий Дональду Трампу. Став президентом, Трамп объявил Мар-а-Лаго своим «зимним Белым домом». — Прим. ред.

121

«Осушить болото» — один из слоганов кампании Дональда Трампа на выборах 2016 года, подразумевает борьбу с коррупцией, кумовством и практикой лоббирования корпоративных интересов. Образ «вашингтонского болота» связан с неверным представлением о том, что Вашингтон основан на болотистой земле. — Прим. ред.

122

MS-13, или Mara Salvatrucha («бригада сальвадорских кочевых муравьев»), — международный латиноамериканский картель.

123

В 1984 году черный священник и правозащитник Джесси Джексон попал в скандал, назвав таким образом Нью-Йорк. — Прим. ред.

124

Пер. Б. Пастернака.

125

Техника плетения косичек, пришедшая из Африки. — Прим. ред.

126

Волшебные дети Гитлера (нем.).

127

«Дядя Нарыв» — отсылка к персонажу дяди Фестера (букв. «нарыв») из «Семейки Адамсов».

128

Лысый!

129

Тран и Хелле, дуэт Людвига Шмитца и Йозефа Хюссельса, работавший с 1939 по 1940 год. — Прим. ред.

130

Кровь и Почва (нем.).

131

Следовательно (лат.).

132

«Кто на первой базе?» — классический скетч Эбботта и Костелло. — Прим. ред.

133

Кэбелл Кэллуэй — джазовый певец, исполнитель песни «What’s Buzzin', Cousin?» («Как делишки, братишка?»).

134

Руди Валле (1901–1986) — американский певец и саксофонист, в 1920-е часто певший на концертах в мегафон, чтобы тем самым пересилить шум поклонниц. — Прим. ред.

135

30 футов = 9 метров.

136

50 футов = 15 метров.

137

Отсылка к песне «Oh, Му Darling Clementine».

138

Компания — производитель отравляющего газа «Циклон-Б». — Прим. ред.

139

Отсылка к эссе «Своя комната» (A Room of One’s Own, 1929) — одному из первых феминистических высказываний о женщинах в литературе.

140

Американские автобусы нередко оснащены шнуром, протянутым вдоль окон. Чтобы потребовать остановку, пассажир должен потянуть шнур вниз.

141

Малкольм Гладуэлл (род. 1963) — канадский журналист и поп-социолог, внешне похожий на Чарли Кауфмана.

142

Все хорошо.

143

В фильме «Один дома 2» Дональд Трамп появляется в роли-камео. — Прим. ред.

144

В детской сказке «История маленького черного Самбо» («The Story of Little Black Sambo», Хелен Баннерман, 1899) мальчик-индус обманул тигров, заставив их бегать кругами вокруг дерева, пока они не превратились в масло гхи. Позднее сказку критиковали за расистское изображение персонажей.

145

Игра слов со строчками из популярных песен: «Truly Madly Deeply» и «Baby It’s Cold Outside».

146

Немецкий конгломерат, также производивший пестицид «Циклон Б» для газовых камер во время Второй мировой войны.

147

Бетси Девос (род. 1958) — американский политик, миллиардер, с 2017 года министр образования США в администрации Дональда Трампа. Эрик Принс (род. 1969) — основатель частной военной компании Blackwater (ныне Academi).

148

«Внесенных же в перепись отмечать, выжигая им на теле знак Диониса — лист плюща, после чего отпускать их в назначенное им состояние с ограниченными правами».

149

Потси — персонаж сериала «Счастливые дни».

150

Здесь: неизъяснимое (фр.).

151

Arm-Fall-Off-Boy, букв. «Парень с отваливающимися руками». — Прим. ред.

152

Spec-script — сценарий, написанный не по заказу.

153

Основатель Американской нацистской партии, снискавший прозвище «американский Гитлер». — Прим. ред.

154

Nosh (от иддишского «нашн») — перекус. — Прим. ред.

155

Американский радиоведущий и популяризатор музыки. — Прим. ред.

156

Джек Кеворкян (1928–2011) — американский врач-патолог, популяризатор эвтаназии, получивший в прессе прозвище Доктор Смерть. — Прим. ред.

157

Японское холодное оружие, трезубец с коротким древком. — Прим. ред.

158

Лео Ростен — автор книги «Радости идиша», описывающей лексикон американских евреев, говорящих на идише.

159

Журналист и ведущий новостей на канале CBS, уволенный в 2017 году в связи с многочисленными обвинениями в домогательствах.

160

Журналист Стивен Гласс сфабриковал множество статей ради своего повышения. О нем был снят фильм Shattered Glass — «Афера Стивена Гласса», или «Разбитое стекло» (Glass — «стекло»).

161

Пер. В. Борисова, С. Макарцева.

162

«Время насилия» (болг.). — Прим. ред.

163

Жанна Лопата (фр.). Жанна Лэне, известная под прозвищем Ашетт («Топор»), — легендарная героиня, защищавшая родной город от войск Карла Смелого.

164

Сервис отзывов. — Прим. ред.

165

Писатель, актер и радиоведущий, известен ежедневной пятиминутной радиопередачей The Writer’s Almanac, которую всегда заканчивал фразой «Здоровья вам, честного труда, и оставайтесь на связи». В 2017 году был обвинен в домогательствах.

166

В иудаизме молитвенное облачение, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало. — Прим. ред.

167

Парик из искусственных или натуральных волос, который носят многие замужние еврейки, принадлежащие к ортодоксальному иудаизму. — Прим. ред.

168

Шул (идиш «школа») — то же, что синагога. — Прим. ред.

169

Буквально (фр.).

170

Рената Адлер (1937) — американская журналистка и кинокритик The New York Times в 1968–1969 гг.

171

Морская болезнь (фр.).

172

Имеется в виду полуостров в Мичигане.

173

«Utriusque cosmi maioris scilicet et minoris Metaphysica, physica atque technica Historia» (1617) — «Метафизическая, физическая и техническая история двух миров, — великого и малого», трактат мистика Роберта Фладда.

174

«Битва негров в пещере ночью» (фр.).

175

Настоящее имя Эминема, Маршалл Мэзерс, образует инициалы М&М, которые и послужили основой псевдонима. — Прим. ред.

176

Запрос на оплату (нем.).

177

Крутящий момент, пленум.

178

Настоящее имя Майи Анджелоу. В возрасте с 8 до 13 лет Анджелоу пережила период немоты после изнасилования другом ее матери, которого затем убил кто-то из ее родственников, когда Анджелоу рассказала о случившемся. После этого она пять лет молчала. — Прим. ред.

179

Что и требовалось доказать (лат.).

180

«Когда я физически ощущаю, как будто бы у меня сняли верхушку черепа, я знаю: это поэзия». Из письма Томасу Вентворту Хиггинсону (1870). Пер. Г. Кружкова.

181

Существуют push-СМИ и pull-СМИ («толкать» и «тянуть»). Имеется в виду, что первые сами навязывают себя потребителю (аудиореклама в транспорте или в магазинах, баннеры на улицах, радио, вещающее в общественном пространстве), а вторые требуют осознанного выбора от аудитории: покупки газеты, включения нужного телеканала и т. д.

182

Очень легкий и маленький пистолет калибра 9 мм.

183

Acolyti — ученики. Edepol — выражение удивления в Древнем Риме, букв, «о Поллукс».

184

Фирменное восклицание американского актера Джимми Уокера в ситкоме 1970-х «Добрые времена», которое он повторял в качестве одобрения.

185

«Эквус» (1973) — пьеса британского драматурга Питера Шеффера о попытках психиатра разобраться в мотивах юноши, жестоким образом ослепившего шесть лошадей.

186

Вивиан Майер (1926–2009) работала в жанре уличной фотографии. Ее фотоархив обнаружили только посмертно.

187

Лишения (исп.).

188

Актриса с синдромом гипертимезии, автор книги «Суперпамять».

189

«Домой возврата нет» — последний роман Томаса Вулфа (1900–1938), вышедший посмертно. — Прим. ред.

190

Мэри Маклейн (1881–1929) — скандальная писательница, прославившаяся своими откровенными мемуарами.

191

Мел Бланк (1908–1989) — комик, актер озвучки с прозвищем «Человек тысячи голосов», озвучивал таких персонажей, как Багз Банни, Поросенок Порки и так далее.

192

Калвин Кулидж (1872–1933) — 30-й президент США, известный своей молчаливостью.

193

Персонаж из ситкома 70-х о Корейской войне «M*A*S*H» («Мобильный армейский хирургический госпиталь») в исполнении Алана Алды.

194

Исполнитель роли Соколиного Глаза в оригинальном фильме «M*A*S*H». — Прим. ред.

195

Подпольная группа Сопротивления в Третьем рейхе.

196

Слоганы о событиях в истории Америки. Защита миссии Аламо (1836) — самая известная битва Техасской революции. «Мэн» — броненосец, взрыв на котором (1898) послужил формальным поводом для Испано-американской войны.

197

Нейтан Норр (1905–1977) — третий президент Общества сторожевой башни свидетелей Иеговы.

198

Пер. С. Степанова.

199

Настоящее имя Микки Руни (1920–2014) — американского актера, одного из наиболее известных комиков Голливуда и Бродвея. — Прим. ред.

200

Американская писательница, в 1980-е попавшая в Книгу рекордов Гиннесса как обладательница самого высокого IQ в мире. — Прим. ред.

201

Пер. Дм. Молока.

202

Направление времени (греч.).

203

Историческая фотография: на выборах 1948 года газета «Чикаго Дэйли Трибьюн» поспешила и ошибочно объявила на передовице о победе кандидата Томаса Дьюи.

204

Пер. Гр. Кружкова.

205

Вкусно (фр.).

206

Роджер Баннистер (1929–2018) — британский легкоатлет, чемпион Европы 1954 года на дистанции в 1500 метров.

207

Гарри Риммер (1890–1952) — американский евангелист и один из самых заметных сторонников креационизма.

Content

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Благодарности

Примечания