Вюргер Такис

Клуб

Annotation

Единственное правило этого Клуба – никаких правил. Но он еще не знает об этом. Его новое имя – Ханс Штихлер. Основная цель прибытия в Кембридж – вступление в Клуб. Он отвечает всем требованиям, кроме одного – у него есть свои собственные правила, которые он не готов нарушить. Высший свет открывает перед ним двери, за которыми прячутся не только богатство и слава, но и нечто такое, к чему Ханс был не готов…

Такис Вюргер

Клуб

© Kein & Aber AG Zurich-Berlin. All rights reserved, 2017

© Черепанова Н. Г., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

* * *

Посвящается Мили

Ханс

На юге земли Нижняя Саксония, в лесу на Дейстере, стоял дом, построенный из песчаника. В свое время он принадлежал лесничему, но позже, благодаря череде случайностей, а также кредиту банка, дом перешел во владение одной супружеской пары. Семья переехала сюда с одной целью – чтобы жена могла спокойно умереть.

У нее был рак – десятки маленьких опухолей оккупировали ее легкие, словно кто-то целенаправленно выстрелил ими из обреза. Рак был уже неоперабельным, и врачи не могли точно сказать, сколько времени ей осталось жить. Поэтому супруг уволился с должности архитектора и проводил все свое время с женой. Когда она забеременела, онколог посоветовал им избавиться от ребенка. Однако гинеколог уверил их, что даже с раком легких можно родить. Женщина родила маленького, худенького малыша с хрупкими ручками и ножками и густыми черными волосами. Мужчина и женщина посадили за домом вишневое дерево и назвали своего сына Хансом. Этим сыном был я.

Мои самые ранние воспоминания – босоногая мама бежит мне навстречу через весь сад. На ней желтое платье изо льна, а на шее – цепочка из красного золота.

Когда я думаю об этих первых годах своей жизни, то в моей памяти всегда всплывает конец лета. И еще такое ощущение, что мои родители постоянно что-то праздновали, выпивая при этом пиво из коричневых бутылок, в то время как мы, дети, пили лимонад под названием SchwipSchwap. В такие вечера я смотрел, как другие ребята играли в догонялки, и чувствовал себя почти что нормальным пацаном. Мне казалось, что в эти минуты тень с лица моей мамы исчезала. Хотя, возможно, дело было всего лишь в том, что его освещал свет от костра.

Чаще всего я наблюдал за остальными из дальнего угла сада, где паслась наша лошадь. Мне хотелось защищать ее. Она боялась чужаков и не любила, когда ее гладили. Это была английская чистокровная лошадь, бывшая когда-то беговой. Моя мама выкупила ее у забойщика скота. При виде седла лошадь всегда выгибала спину. Когда я был маленьким, мама просто сажала меня ей на спину. Позже я скакал на лошади через лес, сжимая бедра и удерживая себя таким образом. По ночам, выглядывая из своей комнаты в сад, я слышал, как мама разговаривала с ней.

Моя мама знала все травы в лесу. Когда у меня болело горло, она готовила мне сироп из меда, тимьяна и лука, и боль тут же исчезала. Как-то я сказал ей, что очень боюсь темноты. Тогда она взяла меня за руку, и ночью мы отправились в лес. Мама сказала, что не сможет жить спокойно, зная, что я боюсь, и это немного беспокоило меня, потому что я довольно часто чего-нибудь боялся. На дороге, идущей по гребню холма, светлячки спрыгивали с веток и садились на руки моей мамы.

Каждый вечер сквозь стены своей детской я слышал, как она кашляла. Это помогало мне уснуть. Родители сказали мне, что рак прекратил разрастаться, потому что облучение, которое прописали маме после моего рождения, помогло ей. Я запомнил слово «ремиссия», хотя и не понимал, что оно означает. Но по тому, как мама выглядела, произнося это слово, я понял, что это что-то хорошее. Она сказала, что все равно умрет, но никто не знал когда. А я верил в то, что мама будет жить, пока я не буду ничего бояться.

Я никогда не играл. Все свое время занимался тем, что наблюдал. После обеда я обычно шел в лес и смотрел на то, как ветер шевелил листья. Иногда садился рядом со своим отцом на верстак и наблюдал, вдыхая запах свежей стружки, как он вытачивал что-нибудь из дуба на своем токарном станке. Я обнимал свою маму, когда она готовила мармелад из белой смородины, и, прижавшись к ее спине, прислушивался к ее кашлю.

В школу я ходил неохотно. Я довольно быстро выучил алфавит, и мне нравилось считать, потому что цифры казались мне чем-то таинственным, а вот петь или мастерить цветы из картона давалось мне нелегко.

Когда на уроках немецкого мы начали писать разные истории, я понял, что школа может мне помочь. Я писал тексты, повествующие о лесе и о том, как мама посещала своего врача. Эти истории немного сблизили меня с окружающим миром, они позволили мне упорядочить хаос вокруг меня. На карманные деньги я купил дневник, в который каждый вечер записывал свои наблюдения. Я не знаю, был ли я ботаном. Но даже если и так, мне было все равно.

В школе существовало несколько разных групп: девочки, футболисты, гитаристы, российские немцы, парни, живущие в красивых белых домах на окраине леса. Мне не нравились игры с мячом, я не играл ни на одном музыкальном инструменте, не жил в одном из белых домов и не говорил на русском языке. На перемене девочки подходили ко мне, и когда мальчики из моего класса видели это, они смеялись надо мной. Поэтому часто во время перемен я предпочитал прятаться за аквариумом, чтобы побыть в одиночестве.

На мой восьмой день рождения мама попросила родителей ребят привести их к нам в гости. Я робко сидел перед мраморным кексом, волновался и спрашивал сам себя, могут ли эти дети стать моими друзьями. После обеда мы играли в прятки. Я убежал в лес и забрался на каштановое дерево. Я был уверен, что уж там-то меня точно никто не найдет, и очень радовался этому. На дереве я просидел целый день и только к вечеру вернулся домой. Я был очень горд, что никто не смог меня отыскать, и поинтересовался у своих родителей, куда подевались все гости. Мама ответила, что мой тайник оказался слишком хорош, и взяла меня на руки. Мой тайник будет слишком хорошим всю мою оставшуюся жизнь.

Когда мне было десять лет, парни на перемене часто играли в игру с мячом, которую выдумали сами. Она была настолько грубой и тупой, что выдумать ее могли только либо умалишенные, либо дети. Задача состояла в том, чтобы пронести мяч на другую половину поля, при этом разрешено было всеми возможными способами мешать игрокам команды противника сделать это. Однажды, накануне больших каникул, один из парней заболел свинкой и остался дома. Ребятам нужен был новый игрок, и они попросили меня сыграть вместе с ними. Одна только мысль об этом повергла меня в панику, потому что дети, играя, сильно потели, а я не любил запах чужого пота. Кроме того, я не умел ловить мячи. Я отказался, но они сказали, что иначе просто не смогут играть. Пару минут я бегал по траве туда-сюда и радовался, что мне удавалось избегать мяча и не брать его в руки. Тогда один из моих одноклассников заорал на меня, сказал, что мне стоило бы поднапрячься, а иначе все проиграют по моей вине. Вскоре на меня с мячом в руках уже летел игрок команды соперника, парень из восьмого класса. Он был намного сильней меня. Я всегда был невысокого роста, а этот восьмиклассник играл в сборной страны по регби и теперь мчался прямо на меня. Я попытался быстро сообразить, где могло быть слабое место у этого несущегося на меня тела, и всем своим весом прыгнул на его правое колено, разбив ему коленную чашечку. Я опустился перед мальчиком на колени и сказал, что мне очень жаль, что так получилось. Он конечно же не услышал моих извинений, потому что громко кричал от боли. Позже его увезли на машине «Скорой помощи», а его друзья хотели меня избить, так что я убежал оттуда, вскарабкался на тополь и спрятался в его тонких ветвях. Я никогда не боялся упасть. Внизу, под деревом, собрались дети и стали бросать в меня куски глины, которые принесли с ближайшего поля.

Когда я вернулся после школы домой, то увидел отца, который стоял у своего верстака и шлифовал какую-то деревяшку. Директор школы уже сообщил ему о случившемся по телефону. Я все время твердил себе, что все не так плохо, что со мной ничего не произошло. Но когда увидел папу и осознал, что нахожусь в безопасности, я начал реветь. Он взял меня на руки и начал соскребать засохшую грязь с моей рубашки.

Мой отец был немного похож на меня, так же много молчал, и я не помню, чтобы он когда-нибудь играл с мячом. В то же время он отличался от меня, потому что громко и долго смеялся, от чего на его лице образовались мелкие морщинки. В тот день за ужином он положил передо мной на стол возле тарелки две черные боксерские перчатки из воловьей кожи. Папа сказал, что чаще всего все в жизни кажется серым, но иногда есть только правильное и неправильное, и когда сильные причиняют боль слабому, то это неправильно. Он сказал, что запишет меня завтра в спортивный клуб. Я взял перчатки и ощутил мягкость их кожи.

В то время к моим родителям приехала мамина сводная сестра из Лондона. Она едва могла говорить на немецком и большинство времени проводила, гуляя в лесу. Мне она нравилась, хотя я почти ничего не понимал из того, о чем она рассказывала. Мама объяснила мне, что у ее сестры эпилепсия и что я должен быть добр к ней. Поэтому я каждый день приносил ей букет из болотных бархатцев, которые срывал у пруда, где плавали утки, и ставил его на стол возле ее кровати. А однажды я сорвал яблоко с чужого дерева возле церкви, размером как два моих кулака, и засунул его ей под подушку.

До восьми лет у меня не было никакой тети. Потом умер мой дедушка, и мама узнала, что у нее есть сводная сестра, которая жила в Англии.

Ее рождение было результатом любовной интрижки, мой дед никогда не признавал ее. Каким-то образом моя мама и моя тетя сблизились после его смерти, хотя и были очень разными. Начиная с того, что и выглядели они по-разному: мама была высокого роста, с сильными руками – от работы в саду. А тетя была очень изящной, почти хрупкой, немного как я. И еще мне очень нравились ее коротко стриженные волосы. Тогда это казалось мне чем-то восхитительным.

В тот вечер, когда папа положил передо мной на стол боксерские перчатки, моя тетя сидела рядом и спокойно ела свой хлеб. Мне было немного стыдно перед ней, что она увидела мою слабость, и я удивился, что сама она показалась мне совсем не слабой, хотя и была такой маленькой, с небольшой ссадиной на затылке, которую, как казалось, невозможно было вылечить.

По ночам она иногда приходила ко мне в комнату и садилась на пол возле моей кровати. Сейчас, если мне не спится, я часто смотрю на пол возле кровати, и когда быстро мотаю головой из стороны в сторону, то на мгновение у меня создается ощущение, что она все еще сидит там, на полу.

В этот вечер она очень долго сидела на полу и смотрела на меня. Мне даже стало немного страшно, потому что выглядело это немного странно. Тетя взяла мою руку и крепко сжала ее своими маленькими, как у девочки, руками.

Она заговорила со мной на немецком, и это было намного лучше, чем я ожидал. Она, правда, путала ударение в словах, но я не смеялся над этим, хотя звучало смешно.

– Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, у меня было все точно так же, – сказала она.

– Почему?

– Потому что у меня не было отца.

– Это единственная причина?

– Тогда да, – сказала она.

Мы сидели так долго, я представлял себе, какой тяжелой должна быть жизнь без отца, и гладил большим пальцем по тыльной стороне руки тети.

– А другие причиняли тебе боль? – спросил я.

Она громко вздохнула, крепче сжала мою руку и произнесла фразу, которую я до сих пор ни разу не слышал: «Если они еще раз до тебя дотронутся, зови меня, и я убью их».

Алекс

Он был таким наивным. У него были такие завораживающие, мягкие глаза, словно он постоянно был чем-то озабочен, а в его глазах точно скрывалась чужая, черная галактика. Я никогда не забуду его лица этой ночью. Ханс не знает, но тогда он стал одной из немногих причин, почему я осталась в живых в то время.

В один из дней, когда не было солнца, я увидела его сидящим на траве в саду и присела рядом с ним.

– Как дела? – спросила я.

Его черные волосы были густыми, как шерсть животного. Он сидел рядом со мной, и я чувствовала в нем ту же тяжесть, которая день и ночь беспокоила меня и не давала мне уснуть.

– Мне грустно, тетя Алекс, – сказал он.

Мне хотелось обнять его, но я не решилась это сделать. Я долгое время думала, что если буду слишком близко подходить к людям, то мои злые мысли могут заразить их, как испанский грипп.

Ханс был как вода в лесу, мягкий и спокойный. Мне следовало присматривать за ним. Моя сестра не могла этого делать, так как воспитывала его слишком нежно. Но что толку от ее поцелуев, которыми она стирала с его щек слезы, если его собирались побить в школе?

Иногда я подглядывала за тем, как он занимается боксом на тренировках, стоя за дверью спортивного зала и наблюдая за ним через желтоватое стекло. Я никогда не хотела иметь детей, да это и не получилось бы, и все же было трогательно смотреть на то, как этот мальчик двигается между качающимися боксерскими мешками, как он собирается с силами, чтобы ударить по ним. Он смог бы защитить себя, если бы кто-нибудь показал ему, как это делать.

Ханс

Вечерний свет опустился на зал, боксерские груши на цепях свисали с потолка. После тренировки я сидел в машине, от меня шел пар. Папа смотрел на меня, мы молча сидели рядом. Я видел, что он счастлив, по крайней мере, так мне тогда казалось.

Папа возил меня на тренировки четыре раза в неделю и всегда наблюдал за мной. Потом мама жарила для нас картофель с луком и подавала его с солеными огурцами. Она называла это крестьянским завтраком. Будучи взрослым, я пару раз готовил его, но он отличался по вкусу от маминого.

Спустя несколько недель мальчики в школе хотели снова избить меня. Я было опять побежал от них, но на этот раз немного подумал и ос тановился. Я обернулся и поднял кулаки так, как показывал мне мой тренер по боксу: правую у подбородка, а левую на уровне глаз перед лицом. Никто не посмел на меня напасть.

Я тренировался до боли в костяшках пальцев. Бокс был для меня чем-то особым по сравнению с другими видами спорта, потому что никто не ожидал, что я буду радоваться, что могу этим заниматься. Я мог оставаться один на один со своей болью, своей силой, своим страхом. Боксируя, мог приближаться к другим спортсм енам, как никогда близко. Когда мы отрабатывали умение наносить удары в ближнем бою, я улавливал запах их пота и чувствовал жар, исходящий от их тел. Это раздражало меня, поначалу мне часто становилось плохо, но постепенно я привык к этому. Когда сегодня я вспоминаю то время, то думаю, что стал терпеть других людей тогда, когда начал их бить. Больше всего мне нравилось боксировать на расстоянии вытянутой руки, удерживая соперника на дистанции.

В тринадцать лет у меня состоялся первый поединок, который я проиграл по очкам. Это еще помню, но вот вспомнить своего соперника уже не могу. Папа сидел возле ринга. В машине он поцеловал мои пальцы и сказал, что никогда еще не был так горд. Вот этот момент я помню отчетливо.

Когда мне было пятнадцать лет, в ноябре мы поехали на турнир в Бранденбург. По дороге недалеко от Берлина, на мосту через реку Хафель, мы наехали на образовавшуюся на поверхности наледь. Машину развернуло на повороте, и она соскользнула на дорожный отбойник. Папа вышел и отправился по встречной полосе, чтобы предотвратить наезд на машину, в которой сидел его сын. Я был очень испуган и остался сидеть на месте рядом с водительским сиденьем. В зеркале заднего вида я увидел цементовоз, на защитном стекле которого была приклеена мерцающая наклейка с надписью «Ханзи». Машина врезалась в моего отца капотом радиатора и разрезала его напополам. Цементовоз получил повреждение кузова на крышке капота. Похороны я не помню, впрочем, как и последовавшие за ними месяцы.

Спустя полгода я нашел маму лежавшей в саду. Она вышла на улицу, потому что я попросил ее вечером посыпать яичницу зеленым луком. Она очень медленно двигалась, уголки ее глаз блестели, рядом с ней лежала маленькая коробка со свежесрезанным зеленым луком, за которым она ходила специально для меня. Она смотрела на меня. И была очень красивой.

Я позвонил в «скорую», после чего сел возле мамы на траву и стал прислушиваться, как со временем хрипы в ее легких становились все тише и тише. Она все еще крепко сжимала мою руку, когда ее дыхание остановилось. Вскрытие показало, что она умерла от укуса пчелы, чей яд вызвал анафилактический шок.

Гроб был изготовлен из вишневого дерева. Папа сделал его давно по просьбе мамы, украсив его резными цветами. С помощью небольшой лопатки люди, пришедшие на похороны, бросали на гроб горсти земли. Мамина сводная сестра, одетая в белое платье, захватила землю рукой, прежде чем бросить ее в могилу. Это впечатлило меня, и я вспомнил о том, как мама, работая в саду, вставала на колени и собирала клубнику. И тогда я тоже взял горсть земли рукой, а не лопаткой.

Мой папа умер, потому что я хотел принять участие в боксерском поединке в Бранденбурге. Моя мама умерла, потому что мне захотелось посыпать свою яичницу зеленым луком. Несколько дней после похорон я все ждал, что проснусь, что это был всего лишь кошмарный сон, а когда этого не произошло, меня накрыла такая чернота, что я до сих пор удивляюсь, как пережил ее.

После похорон тетя говорила со мной на английском, она плакала, и ее левое веко дергалось при каждом слове. Я не понимал ее. И не мог плакать. Я хотел орать, хотя никогда в жизни не делал этого.

В церкви за алтарем висел крест. Распятый Иисус взирал на всех равнодушным взглядом. Я снял свой пиджак и со всей силы бил кулаками по церковной стене до тех пор, пока не сломал пястную кость на уровне мизинца.

Алекс

Гойя потерял слух в начале 1792 года, лихорадка так сильно повлияла на его здоровье, что он оглох. Он переехал жить в виллу за Мадридом, где написал четырнадцать картин на стенах столовой и гостиной. Гойя никак не назвал свои творения. Поэтому предполагается, что он писал их исключительно для себя. Они известны как Pinturas negras – «Мрачные картины». Мне кажется, что это прекрасное название.

Темные, раздражающие произведения, полные насилия, ненависти и безумия. Они гениальны, но любоваться ими очень тяжело. На одной из фресок изображен бог Сатурн, пожирающий своего сына, потому что один оракул предсказал ему, что один из его сыновей его свергнет. Некоторые говорят, что Гойя сошел с ума из-за своей глухоты. В глазах бога на картине – безумие.

Интересно, является ли то, что я чувствую, как картины разговаривают со мной, частью моей болезни? Или такое происходит и с другими людьми?

Когда умерла моя сестра, я уже была во власти безумия. Мне легко признаться в этом, потому что это многое объясняет. Врачи называли это по-другому, они говорили о диссоциации и травме, но я знала, что боролась с безумием. Я должна была победить эту болезнь сама. Если бы я забрала Ханса к себе, то уничтожила бы нас обоих. Он уже заразился темными мыслями. Я знала, каково это – вырасти без семьи, и не смогла бы стать для него здоровой семьей. В интернате он чувствовал бы себя спокойнее.

Фреска Гойи с Сатурном была вырезана из стены и переведена на холст. В настоящее время картина находится в музее Прадо. Все восхищаются глазами Бога, но не они являются решающим фактором. Решающим является место на картине, поверх которого был нанесен еще один слой краски, потому что оно слишком смущало людей. Я внимательно рассмотрела картину. За темной поверхностью над нижней частью живота Бога видно, что Гойя написал его с эрегированным членом.

Я просто увлекла бы парня в пропасть вслед за собой. Я не была к этому готова. Я была не я.

Ханс

Нашу лошадь увезли. А я попал в интернат. Тетя стала моим опекуном, и я думал, что она заберет меня к себе, но она не сделала этого. Я не решался спросить, почему она приняла такое решение. Тетя продала дом в лесу и на полученные деньги оплатила школу иезуитов. В рекламном проспекте интерната было написано: «Порядочность и порядок в повседневной жизни, а также уважение и готовность помочь другим людям очень важны, чтобы обеспечить каждому отдельно взятому ученику организованную жизнь в школе-интернате, ориентированную на учебу и достижение успехов». И это предложение беспокоило меня.

В моем чемодане лежали пять пар брюк и пять рубашек, нижнее белье, носки, шерстяной пуловер моего папы, цепочка моей мамы, шапка, веточка вишневого дерева, мой коричневый нелинованный дневник и пара черных боксерских перчаток из воловьей кожи.

Колледж Иоханнеса был расположен на склонах Баварского леса и казался мне рыцарским замком, с башенками и зубцами на стенах. Он на протяжении нескольких столетий служил пристанищем для иезуитов, а во время Второй мировой войны там встречались члены группы немецкого Сопротивления «Кружок Крейзау», чтобы спланировать убийство Гитлера.

Когда я впервые увидел интернат, солнце светило сквозь ели, а ветер с юга нес в страну тепло Италии. Казалось бы, все говорило о правильности принятого тетей решения. Но мне все это показалось лишь попыткой ввести меня в заблуждение.

В свой первый день в интернате я сидел в комнате ректора. Он был приветливым молодым человеком, мы расположились за столом, покрытым льняной скатертью. Я ухватился за ее край и думал о желтом платье моей мамы.

Ректор сказал, что прекрасно понимает, что мне нужно какое-то время для того, чтобы привыкнуть к новой обстановке. Но я был уверен, что он ничего не понимал. На лбу у него была родинка, и он все время улыбался без повода. Мне стало интересно, почему он все время делал какие-то записи.

Каждый ученик в колледже Иоханнеса должен был в понедельник утром сдавать мочу, чтобы ее исследовали на содержание наркотиков. Ученики были либо сыновьями богатых бизнесменов, либо юношами, которые в свое время принимали столько наркотиков, что их родители решили, что только монахи могут справиться с ними.

В замке жили двенадцать монахов, одиннадцать из них были преподавателями, один готовил еду. Его звали отец Геральд, и родом он был из Судана. Мне он нравился, потому что был другим и потому что у него на лице была печальная улыбка. Отец Геральд говорил мало, а если говорил, то на английском языке. Его голос был глубоким и чужим. Все, что он готовил, было слишком мягким.

В первый день своего пребывания в интернате я пошел в уборную и посмотрел на умывальники, висевшие рядом друг с другом на стене. Я посчитал – их было сорок. Кажется, все здесь жили одинаково. Ночью пара учеников обкидали меня скомканными листами бумаги, которые они разжевали в маленькие пульки. Я сделал вид, что не заметил этого. Позже они украли у меня подушку. Спустя пару недель парень старше меня дал мне подзатыльник, когда я стоял в очереди в столовой. Я почувствовал, как покраснели мои уши, и усмехнулся, потому что не знал, что мне сделать. Затылок немного побаливал. Парень стоял за мной и громко спросил меня, не скучаю ли я по маме, потому что скулю во сне. Я развернулся и атаковал парня боковым ударом в лицо. Раздался звук, как будто открыли банку с вареньем.

Отец Геральд стал свидетелем этой стычки и схватил меня за руку. Я думал, что меня исключат из школы, и обрадовался, потому что надеялся, что смогу наконец переехать к своей тете в Англию. Я не был в курсе того, что интернат очень нуждался в деньгах, потому что пара монахов в надежде на прибыль вложили средства в исландские высокотехнологичные компании, но потеряли большую сумму активов фонда. Кроме того, парень, которого я ударил, был местным возмутителем спокойствия. И то, что он попал в лазарет на какое-то время, на самом деле только обрадовало руководителя интерната. В качестве наказания он послал меня в винный погреб, чтобы навести там порядок.

После той драки остальные дети стали избегать меня. Я предлагал им списывать задачки, спросил однажды, не хочет ли кто-нибудь поиграть со мной в прятки в лесу: на это я настраивал себя несколько дней. Я не собирался в этот раз убегать слишком далеко, но детям это было неинтересно. Они заявили, что играть в прятки это слишком уж по-детски. Я думал, что, возможно, мне стоит больше рассказать ребятам о себе. Поэтому я рассказал о том, что, по моим ощущениям, апельсины по вкусу напоминают приключения и что мягкие волосы девочек на затылке иногда похожи на сахарную вату. Но дети только высмеяли меня.

Один из монахов сказал мне, что я просто должен игнорировать то, что я беднее, чем другие ученики, и дал мне Библию с шелковой закладкой на странице Ветхого Завета Иова: Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно! Я взобрался на колокольню и выбросил книгу в Баварский лес.

Я не сошел с ума, потому что большинство времени проводил наедине с самим собой. Я читал, гулял по лесу и учился распознавать голоса птиц. И, в общем, достаточно преуспел в этом.

Однажды, уже после того, как на уроке религии мы снова прочитали первую книгу Моисея, я подумал о том, кто вошел бы в ту сотню людей, кого я спас бы, если бы мир оказался под угрозой. Сто имен я так и не смог придумать, но лодку свою все же наполнил людьми, достойными, с моей точки зрения, попасть в Ковчег. Это была большая семья отца Геральда. Но все же не эта мысль занимала меня больше всего. На самом деле я беспокоился из-за того, что никто не взял бы меня в свой Ковчег. И эта мысль наполняла меня печалью.

Я очень скучал по своим родителям, по нашему дому, по запаху старых половиц, по мебели, которую сделал мой отец, по каждому уголку прохладных стен, с которыми были связаны воспоминания моего детства. Мои ощущения были похожи на чувство голода, которое я испытывал, когда не мог есть перед одним из своих боксерских поединков, чтобы сбросить два килограмма для достижения веса, подходящего к моей весовой категории. Я голодал и ощущал в своем животе своего рода дыру. Одиночество было для меня той самой дырой, которую я чувствовал во всем теле, словно от меня как от человека осталась одна только оболочка.

Моя тетя поначалу писала мне один раз в месяц письмо на английском языке, в котором сообщала прежде всего о том, что происходило в ее университете в Англии. Я в ответ писал ей длинные письма о подозрительных звуках в спальнях, о других ребятах и о том, что мне снился мой папа, у которого не было лица, но она никогда на это не реагировала.

Винный погреб, который в качестве наказания мне нужно было переоборудовать после драки в столовой, был прохладным и вытянутым в длину. Я время от времени взмахивал кулаками, нанося в воздухе удары воображаемому противнику. Я не спрашивал, можно ли мне в интернате продолжить занятия боксом. Боксерские перчатки лежали в чемодане, стоявшем под моей кроватью. Я снял рубашку и продолжил боксировать воздух до тех пор, пока по моим кулакам не побежал пот, капая при каждом ударе на бутылки вокруг. Вдруг в темноте я заметил какую-то тень.

– Your left is too low.

Я посмотрел на монаха. Ну все, подумал я, сейчас он будет злиться. Отец Геральд в своей черной мантии был почти невидим в темноте винного погреба.

– You drop your left[1], – произнес монах. Он поднял свою правую ладонь, словно это была подушка для отработки ударов.

Я увидел, как он при этом поставил свои ноги, и понял, что отец Геральд был боксером. Я немного помедлил, затем вытянул левую руку и коснулся его розовой ладони своим кулаком. Мне всегда было интересно, почему у темнокожих людей ладошки розового цвета.

Отец Геральд сделал шаг назад и поднял обе руки. Я ударил левой, затем правой. Отец сымитировал хук, я уклонился. От комбинации к комбинации скорость ударов увеличивалась. Звук от соприкосновений кулаков с ладонями эхом раздавался по всему винному погребу. Это был ритм языка, на котором мы могли разговаривать без слов. Отец Геральд позволил мне в конце нашей импровизированной тренировки нанести три сильных удара правой. Его лицо исказилось от боли, но он сразу же улыбнулся:

– Я Геральд.

– Ханс. – За все время, проведенное в интернате, я впервые заговорил добровольно. – Thank you[2], – сказал я.

На следующий день я положил свои боксерские перчатки в рюкзак и взял их с собой в винный погреб. Отец Геральд принес с собой небольшие крепкие диванные подушки, в которых он с помощью разделочного ножа сделал дырки, чтобы в них могли влезть его руки. Это были самые мягкие подушки для отработки ударов, в которые я когда-либо бил.

– Let’s go[3], – сказал отец Геральд.

Ханс

Месяцы в интернате пролетели незаметно. Если я был не в винном погребе, то предпочитал сидеть возле церковного колокола на колокольне, потому что только там я мог спокойно почитать. Иногда я смотрел на окраину леса и мечтал о том, как смогу начать там лучшую жизнь после окончания школы. Каждый час монах внизу тянул веревку, и колокол звенел так, что я зажимал уши.

Вскоре я получил письмо с двумя марками лилового цвета, наклеенными на конверт, с профилем королевы Елизаветы II. Мое имя было написано мелким, круглым шрифтом на лицевой стороне, и я сразу узнал почерк моей тети. Ее письма были не такими сердечными, как хотелось, но я все равно был рад получать их, потому что это были единственные письма, которые я вообще получал.

В начале моего пребывания в интернате я пару раз проводил свои каникулы у Алекс, но она все время работала и много плакала, когда по вечерам мы сидели вдвоем за столом и пили теплое пиво. Она каждый день ставила на стол пиво, как будто это было в порядке вещей, а когда плакала, то постоянно извинялась передо мной.

После этого я больше не ездил к ней и на все праздники оставался у монахов. В интернате была библиотека с книгами на немецком языке, кроме того, я тренировался с отцом Геральдом. Это было немного, но все лучше, чем тетя. С ней у меня возникало чувство, что я самый одинокий человек на земле.

Письмо, которое я получил, было кратким. Оно было написано на английском языке на светло-коричневой бумаге.

Дорогой Ханс,

я долго не писала тебе, знаю. Но надеюсь, что ты счастлив. И я хотела бы пригласить тебя к себе в Кембридж. Скорее всего, ты сможешь помочь мне в одном деле. Поездка за счет колледжа Св. Джона.

С наилучшими пожеланиями, Алекс

Я снова и снова перечитывал письмо и все время застревал на одном предложении: скорее всего, ты сможешь помочь мне в одном деле. Я не обладал какими-то особыми способностями, с помощью которых мог бы помочь другим людям. Возможно, я умел внимательно слушать, потому что по большей части молчал. Отец Геральд назвал меня талантливым боксером, но я так давно уже не боролся на ринге. Мои оценки в школе были хорошими, но это, прежде всего, благодаря моему прилежанию. Я учился потому, что мне больше нравилось проводить время наедине с книгами. Моим единственным другом был монах из Судана, но он был почти вдвое старше меня, поэтому не мог считаться настоящим другом – так я считал в то время.

Едва ли кто-то стал бы скучать по мне, если бы я спрыгнул с колокольни. А самым странным во всем этом было то, что я никогда и не чувствовал потребности с нее спрыгнуть. Просто мне нужен был друг, с которым я мог бы выпить пива.

Я вспомнил ее белое платье. Мы с тетей никогда не вели долгих разговоров. С тех пор как она ночью сидела на полу возле моей кровати в детской, я понял, что она особенная.

После смерти моей мамы я всего лишь однажды загуглил имя тети в Интернете. На странице одного фонда для неблагополучных детей, с которым она сотрудничала, я прочитал ее биографию. Запомнил большинство вещей: Александра Бирк, родилась в Сток-он-Тренте в Северной Англии, изучала историю искусств в Кембридже, защитила диссертацию на соискание ученой степени доктора философии где-то в Нью-Йорке, в возрасте 28 лет стала профессором в Кембридже. В статье я также прочитал, что в пятнадцать лет тетя заняла второе место в национальном конкурсе художников. Тогда же она впервые переступила порог музея, потому что церемония вручения призов проходила именно там. Тетя являлась экспертом по западноевропейскому искусству, а в свободное время принимала участие в беге на сверхмарафонские дистанции, свыше 42 километров.

В тот вечер, когда я получил письмо, я взял с собой на колокольню одеяло и подумал о том, как часто мечтал, чтобы моя тетя проехала бы вверх по одной из серпантинных дорог в наш интернат, забрала бы меня с собой, обняла бы меня так, как делали родители учеников школы, когда начинались летние каникулы. Она забрала бы меня из интерната и взяла бы с собой в какое-нибудь приключение.

Наверху, на колокольне, я вспомнил ее суровое, узкое, худое лицо. Алекс Бирк никогда не обнимала меня, даже после похорон моей мамы.

Ночь была холодной, а ветер дул так, что медный колокол тихо гудел.

Двумя неделями позже я сидел в офисе во дворике часовни колледжа Св. Джона и смотрел мимо Алекс на картину, висевшую позади нее на стене. В тот момент меня беспокоил вопрос: темнеют ли с годами старые картины или их просто так написали?

Двор перед офисом тети выглядел так, будто булыжники были заложены здесь еще в Средние века, что, вероятно, так и было. Твердые подошвы тысяч студентов на протяжении нескольких веков отполировали края камней, сделав их круглыми. Я около получаса стоял там внизу, прислонившись к стене и наблюдая за студентами. Они выглядели так же, как ученики из моего интерната. Ничего в них не было такого, что объединяло бы их или как-то по-особенному выделяло бы среди остальных людей. Были среди них молодые люди с темной и белой кожей, азиаты, студенты в мягких брюках из хлопка, в коротких юбках, в костюмах, с рюкзаками, с папками, с джутовыми сумками, с книгами в руке. Сначала я думал, что не существует признаков, которые объединяли бы студентов университета в Кембридже, но потом я все-таки заметил, что все – прежде всего мужчины – ходили, чуть выше приподняв свою голову, не так, как я привык. Казалось, что они немного лучше остальных знают, кто они. По крайней мере, для меня это выглядело так.

Офис Алекс было отделан темным деревом, белые полки походили на полки из ИКЕА и были наполнены книгами, которые она так выстроила рядом друг с другом, что они стояли точно у переднего края полки. Каждая полочка, каждый уголок был максимально чист, в этой комнате вообще не было грязи, даже пыли.

Мы протянули друг другу руки, словно чужие люди, а впрочем, мы в какой-то степени таковыми и являлись.

Я уже привык молчать. Алекс посмотрела на меня и ничего не сказала, словно искала что-то в моих глазах.

– Здесь… действительно хорошо, – произнес я.

– Многие говорят, что это самый красивый колледж.

– Да, такие… красивые камни.

Мне казалось, что все колледжи выглядели одинаково, были старыми и располагались за толстыми стенами.

Алекс все время смотрела на меня, ни на мгновение не отводя от меня своего взгляда.

– А ты знаешь, кто основал колледж?

– Леди Маргарет Бофорт, – ответил я и обрадовался тому, что знал это. До этого я прогулялся по дворикам колледжа и прочитал эту информацию на одной из скрижалей.

– А знаешь ли ты, каким образом это произошло? – спросила Алекс.

Я покачал головой и посмотрел в окно. Во дворе стояли девушки-азиатки и фотографировали себя на свои планшеты iPad на фоне яблони.

– Леди Маргарет умерла в 1509 году, подавившись голубиной косточкой. Ее друг, епископ Св. Джон Фишер, незадолго до этого попросил ее основать в Кембридже колледж. Фишер был, наверное, или смелым мужчиной, или просто-напросто обманщиком. В любом случае, после смерти леди Маргарет он завладел ее завещанием и дописал черными чернилами, что часть наследства должна быть инвестирована в строительства нового колледжа Св. Джона.

Алекс замолчала на несколько секунд.

– А почему я тебе это рассказываю? – произнесла она.

Я пожал плечами.

– Потому что иногда обман – это средство, с помощью которого можно совершать добро.

Я пошевелил пальцами в ботинках – часто делал так, когда нервничал. Возможно, я что-то неправильно понял. Слово «обман» мне совсем не понравилось.

– Ханс, я хочу, чтобы ты учился здесь. У тебя будет стипендия, я это устрою. За это ты станешь членом одного клуба. Ты, наверное, ни разу о нем еще не слышал. Ты вступишь в клуб Питта.

Она посмотрела на меня в ожидании моей реакции.

– Извини, – сказал я без причины, но Алекс на это не отреагировала.

Девушки-азиатки во дворике фотографировали себя в полете, прыгая вверх. Кнопка съемки на планшете, казалось, срабатывала с опозданием. Девушки прыгали снова и снова.

Алекс продолжила говорить спокойным голосом;

– Ты должен будешь выяснить, что там делают боксеры университета. Ты ведь еще боксируешь… или нет?

– Извини, но я не понял ни слова, – сказал я.

– Я знаю, для тебя это звучит странно. Это клуб для молодых людей здесь в университете, которые считают, что они лучше других.

– Клуб?

– Что-то типа студенческого объединения. Ему уже несколько веков.

– И там сплошь боксеры?

– Нет, не только. Мне кажется, что в этом клубе они образуют нечто вроде союза. Но это только предположение. И если оно подтвердится, это будет что-то. Здесь боксировало очень много важных людей.

– И что тебя смущает?

– Не могу тебе сказать, – произнесла тетя.

– А почему?

– Ты будешь задавать ненужные вопросы в клубе.

– То есть я должен переехать в Англию, а ты не хочешь говорить почему?

– Можно сказать и так, – усмехнулась она.

Я попытался успокоиться, уставившись на картину, висевшую на стене. Не помогло.

– Это сумасшествие, – сказал я.

– Поосторожней с этим словом.

– Почему я должен сюда переезжать? – спросил я.

– Потому что это лучший университет в мире.

– Но это звучит абсолютно как безумие.

– У тебя здесь будет другая фамилия, чтобы никто не догадался, что мы родственники. Мы всегда так делаем, когда к нам приезжают дети политиков и миллиардеров.

Я улыбнулся, не понимая, почему, но не мог остановиться.

– А о чем вообще речь?

– Речь идет о преступлении, Ханс. Мне нужна твоя помощь, потому что я хочу расследовать одно преступление.

Я долго сидел, не произнося ни слова.

– Преступление, – сказал я тихо.

– В клубе Питта, – произнесла тетя.

– А как же полиция?

– Она не сможет нам помочь.

– Алекс, извини, пожалуйста, это что, какая-то шутка, которую я никак не могу понять?

Тетя выглядела серьезно.

– Я редко шучу.

Я выглянул из окна и увидел, что одна из девушек-азиаток быстро подняла свой пуловер, и в таком виде ее сфотографировали на фоне яблони. У нее были острые груди.

Я потерял мысль.

– Можно мне подумать об этом?

– Конечно.

В этот момент мир вокруг меня перевернулся. Алекс протянула мне руку. На этот раз я даже обрадовался, что мы не обнялись.

Я быстрым шагом пересек комнату. Во дворике поинтересовался у привратника, почему люди фотографируются у этой яблони. Мужчина в котелке сказал мне, что это как будто бы то самое дерево, яблоко с которого упало на голову сидевшему под ним Исааку Ньютону. Но на самом деле настоящее дерево росло в парке и было срублено, когда во время войны людям необходимо было топливо.

Некоторое время я ходил по городу и осматривался, прежде чем направился к вокзалу. Я гулял по дворам колледжей, рассматривая фасады, библиотеки и древние стены. Когда я приезжал сюда в первый раз, Алекс объяснила мне, из чего состояло это место и что университет был образован из независимых колледжей, в которых проживали студенты. Звучало все это слишком сложно для понимания.

Каждый камешек, казалось, считает себя важней всего того, о чем я когда-либо думал и что когда-либо в своей жизни видел. Некоторые колледжи выглядели как маленькие замки, а привратники перед ними были похожи на сторожей. У Королевского колледжа имелась часовня, по размерам похожая на собор. На лугу за ней паслась белая корова. Во дворе колледжа Гонвилл-энд-Киз росли нарциссы, и я прислушался к гиду, которая рассказывала, что все лестницы там были дополнены пандусами, чтобы Стивен Хокинг мог свободно передвигаться. Перед воротами Тринити-колледжа на страже стоял привратник в накидке с фиолетовой подкладкой. Когда я попытался пройти через ворота во внутренний дворик, он преградил мне дорогу и сказал что-то непонятное. На газоне стояли таблички, напоминающие о том, что входить сюда было запрещено.

Смеркалось, легкий туман расстилался над городом, пахло как аппетитное воскресное жаркое, по улицам спешили студенты. До поступления они выглядели по-разному, но теперь почти все носили черные мантии поверх костюмов, шерстяные пуловеры и блузки. Из-за этого они выглядели намного старше своих лет и намного важнее. Они были отчасти похожи на волшебников, входящих в одно сообщество. Эти молодые люди, казалось, устремлялись в одно и то же место. Я последовал за ними и попал в часовню колледжа Св. Джона, большую и могущественную, с разноцветными окнами и куполообразной крышей. Хор начал петь странный хорал высокими голосами. Я заметил, как студенты шептали что-то друг другу на ухо и были счастливы. Никто не чувствовал себя одиноким.

Приземлившись в Мюнхене, я просмотрел свои электронные письма и нашел там сообщение от Алекс. В нем было всего одно предложение, причем без приветствия и обращения: Художник должен знать, каким образом он может убедить остальных в правдивости своей лжи. – Пабло Пикассо. Я ничего на это не ответил.

Алекс

Бумагу нужно положить в папку на полке, ноутбук – в ящик стола. На столе не должно остаться совершенно ничего. Во всем должен быть порядок.

Ханс сделает то, о чем я его попросила. Он вырос и стал симпатичным молодым человеком. Он сделает это, даже если сам об этом еще не знает. Я видела его, когда он был еще ребенком, стоял в спортивном зале и искал в себе силы, чтобы ударить. Вот точно так же сегодня он искал в себе мужество. Он приедет, я уверена.

Дома я выпила стакан виски и выкурила три сигареты в небольшом садике перед домом, в котором выращивала цветы и немного зелени. Пионы уже почти отцвели. Я закрыла дверь дома на два замка и пошла в комнату, где стояла моя кровать.

Было сложно найти фирму, которая изготовляла роль-ставни, вообще не пропускавшие свет. Пришлось вызывать специалиста из Дублина. Я закрыла дверь спальни и опустила рольставни. Вот именно такая темнота должна быть в преисподней, подумала я и медленно выдохнула.

Лежа в кровати, я думала о Шарлотте и о том, существуют ли в этой жизни случайности. Как обычно, я ослабила петлю на правом краю кровати, обвила и затянула ее вокруг своего запястья, чтобы ночью рука не смогла дотянуться до моей шеи.

Ханс

Месяцы, оставшиеся до окончания школы, я провел в библиотеке, где учил так много, что мне часто удавалось забыть про Алекс. Иногда я думал о черных мантиях и о жизни, которая могла бы быть у меня, если бы я переехал в Кембридж. Для сдачи экзаменов я выбрал физику и математику. На выпускном я сидел на одном из последних рядов рядом с отцом Геральдом. Алекс так и не приехала. Я написал ей в одном из своих писем о времени вручения аттестатов и так и не ответил на ее предложение.

Один из учеников спел «Песню вечерней звезде» Вагнера и песню Герберта Грёнемайера. Директор школы сидел передо мной, и я видел, как он сделал заметку у себя в блокноте, чтобы не забыть сказать руководителю хора, что подобного рода музыка не совсем подходит для церкви. Когда он произносил речь, то процитировал Евангелие от Марка и упомянул Лотара Кёнига, иезуита и бывшего ученика колледжа Иоханнеса, который боролся в рядах Сопротивления против национал-социалистов. Директор сказал, что Лотар Кёниг должен стать образцом для всех нас, что он действовал в подполье до конца войны против нацистов. Что ценностями колледжа Иоханнеса являются собственная инициатива и гуманитарное мышление.

В библиотеке интерната была книга, описывающая жизнь всех известных выпускников колледжа. Главу о Лотаре Кёниге я прочитал еще зимой, когда нас занесло снегом. Кёниг планировал застрелить Гитлера выстрелом в затылок из снайперской винтовки на партийном съезде в Берлине, но был предан и сослан в концентрационный лагерь во Флоссенбурге. В 1946 году он умер от туберкулеза.

После окончания церемонии я обнял отца Геральда, взял свой чемодан и пешком ушел из интерната. Остальные ученики моей школы проезжали мимо меня в машинах, в то время как я шел по дорожному серпантину до ближайшей деревни. Я чувствовал себя так, словно у меня в горле ослабевал спазм, который так долго сжимал его, что начал восприниматься как нечто вполне нормальное. В итоге я заплакал. Я не стал вытирать слезы, и мне было наплевать, что мои одноклассники видели, как я реву, и сигналили мне.

Ее машина ехала вверх по улице, это был небольшой арендованный автомобиль, что меня абсолютно не интересовало, потому что главным было то, что она была здесь, чтобы забрать меня к себе. Она, правда, опоздала немного, но один час не имел никакого значения, когда ты ждал этого целых три года.

Алекс была одета в черную кожаную куртку, на шее у нее был шелковый платок. Она притормозила рядом со мной на проселочной дороге и открыла дверь машины со стороны пассажира.

– Поздравляю, дорогой Ханс! – сказала она.

– Ты приехала, – ответил я.

Мы поехали по проселочной дороге. Я не знал, что сказать, наслаждался обоюдным молчанием и испугался, когда Алекс внезапно начала говорить:

– Твоя учеба начинается через пять недель.

– Что?

– Я все уладила.

Я хотел было рассердиться, но вместо этого обрадовался.

– Почему я? – поинтересовался я после того, как понял, что в своем молчании она была лучше меня.

– Я доверяю тебе, – сказала Алекс.

Через какое-то время она добавила:

– Ты даже не представляешь, как ты мне нужен.

Мне было восемнадцать, и последние три года я мечтал о каком-нибудь приключении, которое избавило бы меня от скуки повседневности.

– Я согласен, – произнес я тихо, но отчетливо.

За четыре с половиной недели до начала учебы мы вместе с Алекс улетели в Англию, и я уже в первый день нашего пребывания там пожалел о том, что так рано приехал. В колледже еще никого не было, только докторанты и пара студентов из Пакистана, от которых пахло пряностью карри и которые запускали сделанные своими руками вертолеты во дворике часовни. Мне досталась небольшая комнатка с низким потолком, сквозь окно дул ветер, а камин был замурован.

Алекс до начала моей учебы пришла ко мне в комнату лишь однажды, протянула мне руку и сказала, что знает докторантку, которая могла бы мне помочь, и что я должен встретиться с ней в первый четверг на первой учебной неделе в восемь часов вечера на мосту за Тринити-холлом.

– Как ее зовут? – поинтересовался я.

– Она сама тебе скажет, не переживай, – сказала Алекс и ушла.

Чуть позже я написал ей письмо и позвал прогуляться. Пару дней я надеялся, что она проведет мне экскурсию по городу и пригласит на кружечку пива, но сейчас я понял, что это была всего лишь наивная детская надежда. Она ничего не ответила на мое письмо.

В следующий четверг я пришел на встречу с докторанткой на двадцать минут раньше назначенного времени. Я поднялся на пахнущий водорослями мост через реку Кам и прислонился к перилам. От этого на моей куртке остались зеленые следы, но мне было все равно.

На девушке был пуловер с капюшоном и обрезанными рукавами. Я приметил ее сразу, было видно, что она знала, кто я, и уже ждала меня.

Она пару раз прошла мимо меня по мосту. Я смотрел на воду и делал вид, словно не заметил ее, потому что не решался с ней заговорить.

– Ханс?

У нее был мягкий голос. Я обернулся. От нее пахло мылом и чем-то еще, наверное, мятными конфетами. Ее ресницы были длинными, а волосы светлыми. Я подумал, что если бы она сейчас засмеялась, то у нее на щеках появились бы ямочки. Но она не смеялась.

Она была не толстой, а какой-то мягкой, по крайней мере, так она выглядела. Я представил себе, что даже ключицы у нее были мягкими. У нее отсутствовали острые черты лица, встречающиеся часто в британском высшем обществе.

– Давай прогуляемся немного, – предложила она.

Мне было неприятно, что я не знал, кто эта девушка.

Солнце должно было уже вот-вот исчезнуть. Мы шли по переулкам, с двух сторон ограниченным толстыми стенами колледжа. Они были настолько высокими, что даже днем свет в переулках оставался немного тусклым. Девушка вывела нас на дорогу, по которой мы мимо туристов дошли к берегу реки Кам. Я шел за ней и никак не мог оторвать взгляд от ее плеч, когда ее пуловер без рукавов время от времени соскальзывал с них. Ее мускулы выглядели так, словно она привыкла к тяжелой работе.

Когда мы дошли до поля, расположенного за городом, и остались одни, она начала говорить. Звучало так, словно она заучила этот текст наизусть.

– Я могу помочь тебе вступить в клуб Питта, – произнесла она.

Она говорила без остановки, жадно вдыхая воздух в перерыве между словами. Она сказала, что один из членов клуба должен внести мою кандидатуру в список. Он должен вписать мое имя в книгу, которая лежит в холле при входе в клуб, а остальные члены клуба могут проголосовать за меня, поставив свою подпись. В итоге комитет решает, кого следует принять в клуб. Все это меня не интересовало.

Она сказала, что для меня очень важно выглядеть так же, как члены клуба, и посмотрела на мои кеды. И еще я должен был научиться тому, как члены клуба общаются с женщинами. Она пообещала мне организовать приглашение на вечеринку и…

Я остановился:

– Почему у тебя такие плечи?

Она остановилась в паре шагов от меня. Она была немного выше меня. Я впервые посмотрел ей прямо в глаза.

Косметики на лице не было.

– Что?

Я опустил глаза и замолчал.

– То, что я тебе рассказала, гораздо важней моих плеч. Ты понимаешь? В этом клубе есть преступники, – произнесла она.

– Да, я понимаю.

– Я очень надеюсь на это.

– А что они натворили? – поинтересовался я.

– Алекс считает, что мне не следует говорить тебе об этом.

– А откуда ты вообще знаешь Алекс?

– Она руководит моей кандидатской работой.

– А откуда ты знаешь про этот клуб? Мне казалось, что в нем только мужчины.

Ее губы тоже выглядели мягким. Она немного помолчала.

– Ты задал свои три бесплатных вопроса месяца, – произнесла она.

Я не знал, как мне на это реагировать.

– Это Кингстон, – сказала она, немного помолчав, и указала на черного коня, стоявшего на пастбище вдалеке позади меня.

– Я хочу знать, что я здесь делаю, – сказал я, но девушка ничего мне не ответила и пролезла через балки забора.

– Не бойся, – сказала она.

Мне не понравилось, что она обращается со мной, как с ребенком. И мне не хотелось идти на пастбище, но я последовал за ней, потому что не хотел выглядеть трусом, хотя и был таковым на самом деле. Конь скреб копытами землю. Я остановился в двух метрах от него.

– Он тебя укусит, если ты будешь его бояться, – сказала она и похлопала животное по боку.

Конь прижал уши и подошел ко мне. Я не двигался, пока он обнюхивал мои волосы и руки. После этого я пошел обратно к забору.

– Ты боишься, малыш, ты слишком сильно боишься, – крикнула мне вслед девушка.

Мы шли рядом вдоль реки, ощущая запах сжигаемых сосновых дров, с помощью которых люди топили свои судна для жилья, стоявшие корпус к корпусу на берегу реки Кам. В городе мы увидели башню часовни нашего колледжа, возвышавшуюся над всеми остальными зданиями.

– Тебе понадобится больше мужества, чем сегодня вечером.

Я не ответил. Меня удивило, что она говорила о мужестве. Она выглядела так, словно все это время собиралась заплакать. Но одновременно в ней чувствовалась и решимость. Всегда нелегко узнать что-то по лицу человека, с которым знаком совсем недолго, но эта девушка определенно чего-то боялась. Уж я-то знал, что такое страх.

– Я, наверное, должен поблагодарить тебя за то, что ты мне помогаешь, – сказал я.

Мы одновременно кивнули.

– Спасибо, – произнес я.

Я протянул ей руку и сказал, что охотно прогулялся бы с ней еще немного, повернулся и отправился обратно в сторону загона для лошадей.

– Так как же тебя все-таки зовут? – крикнул я, отойдя на пару метров от девушки.

– Не заблудись, малыш, – ответила она.

Некоторое время я чувствовал, как она смотрела мне вслед.

Решив, что она ушла уже далеко от меня, я перелез через забор загона. Конь подошел ко мне, я одним движением запрыгнул ему на спину. Пару мгновений сидел не шевелясь. Я чувствовал стук сердца животного, которое билось в два раза быстрее моего. На минуту я испугался, что мог позабыть верховую езду, потому что со дня смерти мамы не садился на коня ни разу. Немного прокатившись верхом, я уже не знал, нужно ли мне беспокоиться или быть благодарным, что я оказался в этом месте. Я соскользнул со спины коня.

Мои ноги оставили следы в траве, роса промочила мои кеды. По дороге домой я думал о том, что не знал ее имени.

Шарлотта

Я ощущала внутри себя два виски с содовой, которые выпила в пабе. В саду колледжа я присела на скамью и вдыхала ночной воздух, чтобы снова протрезветь.

После расставания я направилась за этим Хансом. Его прислала мне Алекс, а это означало, что мне не стоило его бояться. Ведь это был всего лишь юноша, максимум лет девятнадцати. В темноте я тайком пошла за ним и сама себе показалась при этом ужасно глупой. Но мне очень хотелось знать, что он делал один на лугу, поэтому я спряталась за деревом возле загона и наблюдала, как он запрыгнул на Кингстона. Я уж было подумала, что он упадет, ведь конь никому не давал оседлать его, только мне. Но когда я увидела, как он скачет, то впервые подумала, что в итоге все могло бы закончиться хорошо. Однако вскоре от этой мысли снова не осталось и следа.

Ханс

Примерно через месяц после начала учебы я проходил через холл при входе в клуб Питта и надеялся, что там никто не узнает, кто я и почему пришел сюда.

В Интернете я прочитал, будто принц Чарльз сказал однажды, что клуб Питта за одну ночь дал ему больше, чем три года учебы в Тринити-колледже. Но принц мне был неинтересен.

Во время этого первого визита в клуб я попытался запомнить все. Прожжённые участки на ковре, лица, вид черепа антилопы гну на стене. По углам стояли вазы с огромными белыми лилиями. В начале недели я обнаружил в своем почтовом ящике приглашение. Я подумал о блондинке, которая сказала, что поможет мне. Возможно, что ее тоже пригласили. Она казалась мне немного странной, но я надеялся, что она придет. Это была первая вечеринка в моей жизни, и было что-то фальшивое в том, что я попал сюда не по своей воле, а потому что какая-то чужая женщина без имени обеспечила мне приглашение. Я только с шестой попытки смог завязать себе галстук.

Позади меня стоял молодой человек с округлой спиной и симпатичным лицом, который мягкими движения подталкивал меня в сторону бара. Это был Билли, студент факультета машиностроения, с растрепанными волосами и небольшим животиком. Он был пьян, от него пахло пóтом, и вообще, он производил впечатление немного опустившегося человека. Три недели назад я встретил его на тренировке и кивнул в знак приветствия. После тренировки он ждал меня у стоянки велосипедов.

– Привет, я Билли.

– Привет.

Мы молча проехали часть пути на велосипедах, и я был рад, что кто-то едет со мной рядом.

Пару дней спустя я получил по электронной почте письмо, в котором Билли интересовался, не соглашусь ли я на дополнительные занятия, чтобы закрепить результаты основных тренировок. Мы встретились пару раз: в первый раз мы проплыли в холодной воде реки Кам, а во второй – пробежались по лесу. Билли валялся в грязи и говорил, что стал единым целым со стихиями. После этого он грязными руками достал из рюкзака термос, и мы выпили чай с молоком. Я заметил, как он краем глаза наблюдал за мной. Билли поговорил немного о том, как пахнет мокрая земля, а затем сказал, что всегда чувствует себя так одиноко, находясь среди боксеров. Я молча стоял рядом – я еще никогда не говорил о том, как одиноко мне. Билли чокнулся со мной пластиковым стаканчиком с чаем. Я подал ему руку. Возможно, это выглядело слишком формально, но я чувствовал, что так было правильно. Мы ощущали грязь на наших руках, и я думал о том, что вместе мы чувствовали себя лучше, чем поодиночке.

Бар был такой чистый, что даже блестел. Лысый официант поставил два стакана с розовой жидкостью, которые никто не заказывал, на барную стойку. «Это напиток Питта», – сказал Билли и выпил до дна свою порцию. Я сделал один глоток, жидкость была похожа на водку и лимонад. Билли прислонился спиной к барной стойке и несколько минут молча наблюдал за тремя громкоголосыми мужчинами, обладателями мускулистых, сильных тел натренированных боксеров, в светлых блейзерах с эмблемами в виде красного льва. Не глядя на меня, Билли сказал, что такой голубой блейзер получают в случае победы над Оксфордом.

– Богатые обезьяны. – Он взял следующий стакан. – А остальные стоят снаружи и жаждут принадлежать к этой элите. В Кембридже есть только два типа людей: одни до абсурда богаты, а другие пытаются казаться богаче, чем они есть на самом деле. Иногда мне кажется, что только я один здесь нормальный, – сказал он.

Одного из мужчин в голубом блейзере я уже видел на тренировке. Он был высокого роста, худой, со светлыми волосами, чем-то немного похож на сёрфингиста.

– А кто этот сёрфингист? – спросил я.

– Высокий? Этому никогда бы не пришло в голову заниматься сёрфингом.

Я кивнул.

– Это худший сноб из всех, кого я знаю. Его зовут Джош.

– Джош, а дальше?

– Джош, мать его, Леван.

– Он явно не твой друг, не так ли?

Билли засмеялся и сделал большой глоток:

– Я могу кое-что рассказать тебе про этого шутника. Эту историю все здесь знают. Однажды он вместе с двумя своими друзьями – кажется, из Харроу – присутствовал в лондонском отеле The Goring в то время, как там подавали послеобеденный чай.

– Где?

– В отеле The Goring. Супердорогой отель. За 55 фунтов ты получаешь пшеничную или ячменную лепешку и огуречные сэндвичи, сколько хочешь. За 200 фунтов ты можешь выпить Pol столько, сколько твоей душе угодно.

– Pol?

– Это шампанское, Ханс, Pol Roger.

У меня загорелись уши. Я чувствовал себя не в своей тарелке.

Билли мягко ударил меня кулаком в лоб и продолжил рассказ:

– Кстати, неплохой гешефт[4] для отеля, потому что туристы из Азии, например, в состоянии выпить только половину бокала шампанского, а саудиты вообще не пьют алкоголь, но вот шампанское заказывают. Так вот, Джош заказал сразу несколько бутылок. Это смутило официанта, но Джош достал упаковку двадцатифунтовых купюр и сунул ее молодому человеку в карман пиджака, предназначенный для платочка. В конце вечера парни тайком вылили пару бутылок в вазу с подсолнухами. Когда официант принес счет, Джош направился к одной из тележек с десертами. Там сидела пара, которая как раз праздновала десятую годовщину свадьбы. Так вот, Джош расстегнул ширинку, положил свой член прямо на торт «Опера», покрытый белым шоколадом, и произнес: «Я хотел бы заплатить».

– Ого, – сказал я.

Билли не засмеялся, он медленно покачал головой:

– Видимо, у него огромный пенис.

– Откуда ты обо всем этом знаешь? – спросил я.

– Без понятия. Да эту историю уже все знают.

– А, понятно.

– Есть еще одна история. Про его отца есть статья в Википедии, в которой говорится, что он владеет островом Гора Михаэля и что он якобы поддерживает организацию-преемника чертовых чернорубашечников.

– Ты загуглил его?

Билли посмотрел на меня так, словно этот вопрос был неприятен для него.

Я не знал, кто такие чернорубашечники.

Диджей включил музыку, и басы ударили с такой силой по всему дому, что из трещин в покрытии потолка посыпалась пыль. Открылась дверь, и в клуб зашли первые девушки. Темой вечеринки в приглашении значилось слово «Бог». Тела трех блондинок были обсыпаны золотой пылью, а за плечами у них были прикреплены ангельские крылышки. Еще одна девушка была в белом, полупрозрачном шелковом одеянии, с цветами в волосах. Она направилась прямо ко мне.

– Привет, – сказала она.

– Привет.

– Мы знакомы? – спросил Билли.

Она проигнорировала его.

– Тебе нравится мой костюм? – спросила девушка и подошла еще ближе.

– Эээ… да, он хорош.

Она постучала пальцами по своему подбородку:

– Я Фавн.

Ее зрачки были величиной с пару леденцов.

– А это кто? – спросила она, указав пальцем на Билли.

– Это…

– Я – противоположность Фавна, – сказал Билли.

– Ты состоишь в этом клубе? – спросила меня девушка, не обращая больше никакого внимания на Билли.

Я покачал головой, давая понять, что не являюсь членом клуба.

– А что это за русская цепочка? – спросила она.

Кончики ее пальцев коснулись цепочки из красного золота на моей шее – она немного сдвинулась под моим воротником.

– Это подарок, – сказал я и пожалел, что не снял ее перед тем, как прийти сюда.

Через час в клубе было уже столько народу, что мне, чтобы продвигаться вперед, нужно было отодвигать людей в сторону. Женщин было раза в три раза больше, чем мужчин.

Один из ангелов и индийский бог Ганеша потянули меня за руки на танцпол. Ангел сказала:

– По-любому препати лучше, чем сама вечеринка.

Я никогда не понимал танцы. Я не знал, куда деть свои руки. Но на танцполе было так много народу, что я ощущал себя частью этой массы и двигался так же, как все. Какая-то девушка случайно ударила меня локтем в висок, другая прорычала что-то мне в ухо. Еще одна изобразила нацистское приветствие. От кого-то пахло жареной рыбой.

В интернате, когда другие парни по выходным ездили на дискотеку в соседнюю деревню, я всегда оставался в школе. Они еще говорили всегда, что собираются в клуб, но это, конечно, было совсем не то, что здесь.

– Крутая вечеринка, – прокричала одна девушка.

– Точно, – так же громко ответил я.

– Ремикс просто супер! – прокричала она.

– Просто мега! – крикнул я в ответ.

Она достала из кармана пакетик с белыми таблетками и потрясла им у меня перед лицом. На таблетках был проштампован символ бесконечности.

– Я уже, – прокричал я.

– Я тебя откуда-то знаю. Мы не встречались на лекции по Фейербаху? – крикнула она.

Двое мужчин на своих плечах внесли в помещение карлика. Я посмотрел в его глаза – там была пустота. В какой-то момент мужчины начали носить его по танцполу на вытянутых руках. Он то и дело падал на пол. Я наблюдал, как с потолка капал конденсированный пот. Какой-то мужчина прикладывал разным девушкам ко рту бутылку «Абсолюта», они все пили водку и при этом смотрели на него. Музыка была слишком громкой. Я вздрогнул от испуга, когда кто-то потянул меня за рукав.

– Там бьют Билли, – прокричала какая-то девушка.

Я проследовал за ней во внутренний двор и увидел, что несколько мужчин образовали круг, в центре которого находился Билли. Он был настолько пьян, что едва стоял на ногах. Напротив него я увидел рослого, широкоплечего парня в светло-голубом блейзере. Я вспомнил своего отца и протиснулся в круг.

– Выйди из круга, малой, – сказал парень.

– Ханс, – произнес Билли. Из носа у него текла кровь, а над глазом у него был порез.

Я принял исходную для бокса позицию, подняв кулаки перед собой. Водка пульсировала в моей голове. Я был рад, что ушел с танцпола. И тут парень нанес мне левый боковой удар. Без предупреждения.

Задолго до этого вечера, на одном из моих первых занятий боксом, я научился одной важной вещи: больно бывает не от удара, ведь кости черепа достаточно крепкие, а от унижения. А так как я был невысокого роста и от меня никто не ожидал того, что я смогу уложить стокилограммового мужчину в светло-голубом блейзере, мое положение было выигрышным. Сложно боксировать хорошо, когда ты боишься.

Весь вечер я делал вид, что это нормально, когда молодые люди носят светло-голубые блейзеры, а девушки обсыпают себя золотой пылью. С самого приезда в Кембридж я каждый день думал об этом клубе, на заднем дворе которого я сейчас находился. Я размышлял над тем, что имела в виду Алекс, когда сказала, что я должен раскрыть преступление. Она дала мне роль, которая никак мне не подходила. Я должен был играть своего рода шпиона, быть мужественным. Но я не умел притворяться, да и возможности проявить свое мужество у меня не было. Я, собственно говоря, был уверен, что являюсь трусом. А так как меня все это порядком нервировало, я очень обрадовался, когда очутился перед мужчиной, который хотел меня ударить. Это был мой шанс, так как все члены клуба были здесь.

Несколько недель спустя кто-то сказал мне, что это выглядело так, словно я танцевал. Я не ответил на удар парня. Проскользнул под его правой рукой и взял в захват. Его дыхание вызывало у меня отвращение. Парень оттолкнул меня в сторону и опустил кулаки.

– Ты кто? – спросил он.

– Ханс.

– Если я еще раз увижу здесь твоего друга-педика, то размажу его по стене, понял?

Через пару минут внутренний двор опустел. Билли опустился на одно колено и наблюдал за тем, как кровь, капавшая из его носа, образовывала возле его ног небольшую лужицу.

– Пожалуйста… давай поедем в больницу, – произнес он.

Медсестра попросила документы, а так как у Билли ничего с собой не было, я дал ей свое немецкое удостоверение личности в качестве гарантии того, что счет из больницы будет оплачен. На удостоверении стояло мое настоящее имя. Вероятно, я был наихудшим тайным детективом, который когда-либо пытался раскрыть преступление. Я надеялся, что Билли не увидел моего имени в удостоверении, и дал себе слово в будущем действовать более осторожно.

Врач зашил рану на лице Билли. Он сказал, что нос у него не сломан и что в его крови обнаружили 2,1 промилле алкоголя.

Мимо процедурного кабинета прошел, прихрамывая, тот самый карлик из клуба Питта, которого носили на руках по танцполу. Его правая рука висела на специальной медицинской петле. Он посмотрел на меня.

– В конце они играли мной в боулинг, – сказал парень. Он полез в карман своей куртки, достал сложенную вдвое визитку и протянул ее мне: – На тот случай, если вы снова будете устраивать вечеринку. Там еще много гребаных карликов.

Он поднял здоровую руку, чтобы попрощаться со мной. Мне стало стыдно.

Я помог Билли дойти до такси, проехал с ним в его колледж и остался с ним. Врач предупредил меня, что так как Билли был очень пьян, то существовала опасность, что он может захлебнуться собственной кровью. Перед тем как уснуть, Билли поблагодарил меня. Он посмотрел на меня сквозь свои опухшие веки и произнес фразу, которую я не до конца понял. Мне показалось, что он сказал слово «правда».

Солнце поднялось над башенками колледжа. Я посмотрел на свет и достал из кармана пиджака свой студенческий билет. Там была моя фотография, наверху была надпись «Университет Кембриджа», а рядом стояло мое новое имя – «Ханс Штихлер».

Джон

Неважно, что ты делаешь на самом деле, когда истории, которые люди рассказывают о тебе, и так достаточно хороши. Одна только история из The Goring чего стоит. Наверное, мне нужно было пожалеть официанта, ведь мы должны быть добры к окружающим. А с другой стороны, к черту. Конечно же есть пара историй, о которых знают немногие, и поэтому только эти немногие и могут их рассказывать. Иногда это лучшие истории.

Или взять, например, историю не супер, но тоже интересную. Мне всегда ставили капельницы от похмелья, и после вечеринок утром я всегда выпивал пол-литра кокосовой воды, потому что в ней много минералов и микроэлементов. Собственно, так делал каждый в университете, у кого не было противопоказаний.

Я смотрел на иглу в моей руке и на трубку, висевшую над ней. Наблюдал за тем, как одна за другой падали капли, и представлял себе, как раствор электролита смешивается с моей кровью и нейтрализует алкоголь. Когда я видел эту иглу, мне каждый раз хотелось быстро согнуть руку и посмотреть, выйдет ли тогда игла с другой стороны, под локтем.

Вчера вечером, после того как Пауль избил гомика – столько крови было! – он предложил, чтобы каждый выпил хотя бы по бутылке джина. Эта идея показалась мне крутой.

Студентка медицинского факультета, которая была влюблена в меня и каждый раз держала раствор электролита над моей рукой, знала, что из-за этого может потерять учебу. У нее все было в порядке, ей не нужно было этого делать, и если она иногда о чем-то спрашивала, то ей действительно было важно знать, что я на это отвечу. Я раздумывал, не перепихнуться ли с ней. Когда она смотрела на меня сверху, она всегда была чем-то похожа на Сашу Грей.

– Когда ты отвезешь меня в свой замок? – спросила она.

– Сегодня плохая погода.

Киски всегда хотят в замок.

Мы уже давно не живем на Горе Михаэля, пару поколений точно. Из-за слишком большого количества туристов. Дом, в котором я вырос, находился в скалах Корнуолла. Выкрашенный в такой матово-желтый цвет в красках Farrow&Ball. В каталоге этот желтый был обозначен как «Бледная собака». Дом с видом на море и длинными лестницами перед входом. Летом я тренировался там как ненормальный. Теперь на моих предплечьях появились вены, выделяющиеся на коже.

Когда я после каникул вернулся в университет, я весил 76 кило. Другие боксеры сильно поправились, после получасовой разминки некоторые из них уже прыгали в луже собственного пота.

Летом я каждое утро целый час бегал в скалах. Затем я выпивал стакан кокосовой воды и съедал шесть брикетов из дикорастущих водорослей прямо из озера Кламат, чтобы держать в равновесии содержание витамина B_12. На завтрак я съедал пудинг с семенами чиа, которые выкладывал накануне вечером и которые были очень полезны из-за Омега-3 жирных кислот. Потом я садился у кровати своей бабушки и читал ей вслух «Чумазого брата черта» Братьев Гримм. Моей бабушке было 88 лет, и она, бедная, страдала от деменции. И что же это за сучья болезнь такая – деменция? Бабушку мне было действительно жалко. И маму мне было жалко, и даже папу мне было жалко. Все было настолько плохо, что мы все надеялись, что бабушка вскоре умрет. Ну или почти все, потому что мне кажется, что бабушка-то как раз так не думала. Ее мозг был просто уже не в состоянии думать вообще.

Иногда, когда я делал перерыв, бабушка хватала меня за руку и говорила: «Папа, пожалуйста, можно еще одну сказку, я хочу еще раз послушать „Чумазого брата черта“». Она и вправду называла меня папой. Она хотела, чтобы я снова и снова читал ей эту сказку.

Иногда перед вторым завтраком (чаще всего это была семга на пару, с брокколи или чем-то другим; в любом случае, все должно было быть низкокалорийным) я уже слегка выл от усталости. Но конечно же я знал, что читать вслух было моей обязанностью, потому что человеческие связи – это самое важное из того, что у нас есть.

После обеда я шел в гимнастический зал в ближайшем поселении и боксировал там, отрабатывая удары на мешке с песком. Этим летом я в основном работал над левым хуком. У меня не было особого таланта, но я знал, что боксировать можно и без него.

Я поцеловал в лоб студентку, которая была в меня влюблена, погладил у нее между ног, но без продолжения, потому что был еще все-таки немного пьян, чтобы по-настоящему завестись. В общем, я дал ей сорок фунтов на новые электролитные растворы и остановился на этом. Люди всегда выглядят как сумасшедшие, когда даешь им деньги, словно куры, которым бросают зерна. Я так, конечно, никогда еще не делал, я имею в виду кур, но чисто теоретически это было так.

Затем я направился в зал, чтобы с помощью тренировки, через пот, избавиться от оставшегося во мне джина. По пути я поставил себе задачу размышлять о дружбе, потому что пару дней назад мне нужно было заполнить анкету для сотрудников одного банка, в котором я собирался проходить практику летом. В анкете было поле для указания доверенного лица, с которым можно было бы связаться в случае необходимости. Я долго думал, кого вписать в это поле. Папу я не хотел указывать, потому что едва знал его и считал, что он этого не заслуживает. Если уже быть честным, мой папа тот еще говнюк. Я подумал о тех многочисленных парнях, с которыми праздновал и тренировался, но я не знал, могу ли назвать хоть кого-то из них моим лучшим другом. Разве не это имеет значение в жизни? Суметь кого-то назвать своим лучшим другом? Соратником? Собственно говоря, я был живым примером того, что ни деньги, ни учеба в Кембридже, ни толстый пенис не делают тебя счастливым. А впрочем, плевать.

В другом конце зала я увидел новенького, из Германии, который тренировался со скакалкой. Вчера вечером он неплохо двигался, да и сейчас он прыгал быстро и легко, как мужчина, который знает, что делает. Для такого гребаного университета это выглядело иногда ненормально. Он либо был очень крепким орешком, либо очень глупым парнем.

Я почувствовал знакомое натяжение на коже головы, это была легкая, приятная боль, поднимающаяся с затылка. Я часто ощущал ее перед тем, как случалось что-то красивое. Это была еще одна история, о которой никто не знал и которая, вероятно, именно поэтому и была такой сильной. В The Goring я тоже почувствовал такую тянущую боль. И ребенком тоже испытал это ощущение, когда папа пришел однажды домой и подарил мне розовые конфетки. Всего один раз в жизни.

Однажды в детстве я нашел кошку в мусорном баке на улице и принес ее домой. У нее был тигровый окрас и отсутствовала половина уха. Я знаю, это звучит немного по-идиотски, но она была очень мягкая. Я скрыл ее от родителей, спросил у водителя, можно ли спрятать ее в гараже, напоил ее сливками, налил молока в свою ладошку и протянул ей. Мне было приятно ощущать, как шершавый язык кошки касался моей ладони. Однажды я даже схватил ее язык большим и указательным пальцами и подержал так немного.

Через три недели кошка вдруг начала извиваться на своей лежанке. Я подумал, что она отравилась чем-то типа крысиного яда, но тут из нее выскользнул котенок. Я отчетливо это видел. Водитель показал на него и сказал, чтобы я избавился от них.

В этот вечер в зале я испытал такое же тянущее ощущение, когда увидел этого немца со скакалкой. В тот момент меня накрыла робкая надежда: возможно, я наконец встретил человека, похожего на меня.

Ханс

Девушка, которая должна была мне помогать, сидела на лестнице перед моей комнатой, когда я после вечеринки субботним утром возвратился с тренировки. Моя майка была вся в крови.

– На кого ты похож, малыш? – спросила она.

Я улыбнулся – кровь всегда производила не самое лучшее впечатление. Девушка действительно выглядела бледной.

– Твой подбородок, – сказала она.

– Что с ним?

– Он весь в крови.

Я вытер ладонями лицо и отметил равнодушно, что кровь на лице засохла.

– Все в порядке, ничего не сломано. Просто другой был лучше меня.

– Я, собственно, хотела позвать тебя в Лондон. Нам нужно закупиться, – сказала она.

– Сейчас?

– Ну да. А еще тебе нужно познакомиться с моим папой. Он в свое время тоже боксировал за университет.

– О’кей.

– У тебя есть смокинг?

Я сидел рядом с ней в вагоне, уложив смокинг в специальном мешке на свои колени.

Она сходила со мной в антикварный магазин, сказав, что раньше приходила сюда со своим отцом.

– С одним из этих старых чемоданов Хемингуэй ходил на охоту на львов в Африке, – произнесла она.

– Ого, – отреагировал я, надеясь, что это прозвучало достаточно убедительно.

Продавец в знак приветствия поцеловал ее и кивнул мне головой. Я заметил, как он посмотрел на мои джинсы. В поезде молодая дама сказала мне, что очень важно не выглядеть так, словно у меня недавно появились деньги.

Она побеседовала с продавцом и проследовала через магазин, как будто он принадлежал ей. Я встал вплотную к шкафу из корневой древесины, долго рассматривая инкрустацию и надеясь, что это все скоро закончится. Она купила крепкую кожаную сумку из необработанной воловьей кожи, которая на ручке отливала коричневым цветом.

– Для твоих вещей для бокса.

Сумка была слишком мала для перчаток, боксерских сапог, бандажа и шлема, но я видел, как она радовалась подарку.

– Спасибо, – произнес я.

После этого мы поехали в Камден и прошлись по магазинам секонд-хенд. Она купила для меня три пары туфель – одну темно-коричневого цвета, вторую – цвета коньяка, с маленькими дырочками на носках, третью – черные вечерние туфли. Я почти ничего не говорил и только спрашивал сам себя, когда же она наконец скажет, как ее зовут. Мы пошли в магазин сэндвичей, где они выглядели как настоящие произведения искусства. Я заказал себе сырный сэндвич, и мужчина за прилавком уточнил, с каким именно сыром: куломье или кабралес. Мне было очень неловко, так как я снова ничего не понял. А рядом со мной в этот момент стояла эта чужая девушка из Кембриджа с кожаной сумкой в руке.

– Голубой или белый? – спросил продавец.

– Белый.

Девушка наклонилась и прошептала мне в ухо:

– Я тоже не имею понятия, о чем говорит этот парень.

Мы оба засмеялись. А потом сидели напротив друг друга и жевали сэндвичи.

– Шарлотта, – сказала она и протянула мне руку.

Я вытер майонез с указательного пальца:

– Ханс.

– Это из-за скачек, – произнесла она и сжала пальцами мышцы левого плеча.

– Что ты имеешь в виду?

– Я занимаюсь скачками, а для этого делаю много силовых упражнений. Поэтому у меня такие плечи.

В какой-то момент мне показалось, что она улыбнулась. Ее рука словно приклеилась к плечу.

– Спасибо, что ты за все заплатила, – сказал я.

Она засмеялась так, как будто услышала шутку.

Мы поехали на поезде до Челси, а оттуда пешком направились к дому Шарлотты. Он показался мне слишком большим.

– Я очень рада, что у нас есть прислуга, – сказала она, когда мы подошли к дому, – иначе я чувствовала бы себя одиноко во время моих визитов к отцу.

– У вас есть прислуга?

Она засмеялась:

– Что, тебе снова неловко?

Шарлотта переступила с ноги на ногу.

– А как выглядит твой дом? – поинтересовалась она.

– У меня нет дома.

– А где же ты вырос?

– Я там давно уже не был. Это домик в лесу. И я очень по нему скучаю. Но он меньше, чем твой.

Мы оба замолчали, не зная, что сказать. Шарлотта спасла ситуацию, прежде чем та стала еще более неловкой.

– Джойс, наша кухарка, когда была маленькой и жила на сахарной плантации на Ямайке, научилась у английских фермеров делать потрясающий йоркширский пудинг.

– У вас кухарка с Ямайки?

– Когда я приезжаю домой, она иногда поет песни Гарри Белафонте.

Дверь открылась, и на пороге нас встретила женщина с широкой улыбкой на лице.

– Она видела, что мы приехали, – сказала Шарлотта.

Джойс обняла Шарлотту. От нее пахло мускатом. Передо мной она сделала маленький реверанс, произнесла что-то на своем, непонятном мне диалекте, а затем удалилась обратно на кухню. У двери она обернулась и подмигнула Шарлотте. Затем из кухни зазвучал ее тихий голос – она напевала какую-то мелодию.

My heart is down, my head is turning around

I had to leave a little girl in Kingston town[5]

Мы с Шарлоттой поднялись на чердак, и она открыла сундук, в котором были сложены рубашки. В поисках нужной она перерыла все вверх дном.

– Мой отец сложил их здесь, чтобы потом надевать для работы в саду.

– Понятно.

– Только он никогда не работает в саду.

Рубашки были сшиты по размеру ее отца, а на левой манжете стояли инициалы АФ.

Она протянула мне одну из рубашек:

– Надень.

– Прямо здесь?

– А ты что, стесняешься?

Когда я снял футболку, то заметил, что Шарлотта рассматривает мускулы на моем животе.

– Сходи к портному, пусть он уберет инициалы, – сказала она. Взяла целую стопку рубашек и передала их мне: – Папа ничего не заметит.

Шарлотта помедлила секунду и взяла мою свободную руку. Это был очень доверительный, даже интимный жест, и я не знал, нужно ли мне отвечать на него, сжав в ответ ее пальцы.

– Послушай, Ханс, мой папа является членом клуба Питта. Если он предложит твою кандидатуру, то ты тоже им станешь. Ты не мог бы сегодня вечером быть более разговорчивым и не ограничиваться только «да» и «нет»?

– Да, – произнес я.

– Ты что, издеваешься надо мной?

Она не отпускала мою руку, я ее – тоже. Я говорил тихо, глядя мимо нее:

– Я совсем не знаю твоего отца. Что все это значит?

– Ты скоро об этом узнаешь.

– Я имею в виду, что здесь такое важное происходит, что я должен обманывать твоего отца?

Она сжала мою руку:

– Это важно, просто поверь мне.

– Шарлотта, я… – произнес я, но она повернулась и потянула меня за собой через весь чердак. И только когда мы оказались на пороге лестницы, она отпустила мою руку.

Шарлотта

Один раз в неделю я встречалась с одним китайцем и обманывала его. Мы составляли так называемый языковой тандем, общались полчаса на английском и полчаса на китайском языках, обсуждая нашу повседневную жизнь. Китаец просил называть его Петер, его настоящее имя было слишком сложным.

Когда он говорил, я мало чего могла понять, зачастую не признаваясь ему в этом. Затем он начинал говорить на английском, и это было совершенно – он выделял ударением каждый слог, словно служил дворецким у королевы. Когда я приближалась к нему, от него пахло сыром. Сначала я думала, что это пахнет у него изо рта, но запах оставался, даже когда он молчал.

Петер охотно говорил о себе. Он рассказывал, что его папа был владельцем фирмы, производившей чипы для систем управления самолетами и ракетами средней дальности. Он был единственным ребенком в семье, занимался триатлоном, и после окончания школы ему пришлось выбирать между Гарвардом, Йелем и Кембриджем, потому что от всех трех он получил приглашения. Директор Гарварда прислала ему собственноручно написанное письмо, в котором просила о согласии учиться у них. Он был лучшим выпускником в Северном Китае. О нем писали газеты. А Англию он выбрал потому, что ему нравятся регби и апельсиновый мармелад. Когда он рассказывал об этом, то смеялся, а когда вдыхал воздух, то похрюкивал немного. Кроме того, ему нравилась охота на крупную дичь. Петер каждый раз приходил на наши занятия в светло-голубом галстуке-бабочке.

Во время нашей первой встречи он поинтересовался, в какой сфере работает мой отец. Он произнес «в сфере» так, словно был настоящим французом. Я подумала, что он наверняка владеет в совершенстве еще и французским языком. Я выглянула из окна, увидела женщину в шубе и сказала Петеру, что мой папа занимается разведением нутрий. Я рассказала, что в детстве ходила в деревенскую школу в Камбрии, а после обеда помогала чистить клетки и сдирать с нутрий шкуру.

– Ну должны же мы откуда-то добывать мех, – отреагировал на это Петер.

У него заняло бы пару секунд, чтобы погуглить про меня в Интернете. Тогда бы он узнал, где я ходила в школу и что заводчик нутрий не смог бы оплачивать школьные взносы. Но я надеялась, что не настолько интересовала Петера, чтобы спровоцировать его на подобные поиски.

Однажды днем, в начале триместра, мы встретились с ним в кафе Fitzbillies. Я заказала себе воды, Петер ел рулет с корицей. Сироп стекал у него по подбородку и капал на воротник.

– Я хотел бы поговорить о клубах в университете, Шарлотта. Это интересно, потому что в Китае таких нет.

Я почувствовала, что краснею:

– Не имею об этом ни малейшего понятия.

Я посмотрела на сироп на его воротнике. Он быстро дожевал рулет и промокнул салфеткой верхнюю губу:

– Я хорошо в этом разбираюсь. Есть только одно название, которое ты должна запомнить, Шарлотта. Это клуб Питта.

– Ах да?

– Да. И скоро я стану его членом.

Я знала, что он врет, потому что в клубе Питта не было ни одного азиата.

– А как можно стать членом этого клуба? – спросила я.

Он улыбнулся с закрытым ртом.

– Ты знаешь, Шарлотта, это такой клуб, про который не спрашивают, как стать его членом, – сказал он. – Ты принадлежишь к нему либо нет.

– А ты принадлежишь?

– Женщины не могут стать членами этого клуба, Шарлотта.

– Как жаль.

Меня распирало от злости. Мне кажется, что он заметил, как изменился звук моего голоса.

– Я имею в виду…

– А ты знаешь, чем занимаются в таких клубах?

– Ну, что-то празднуют, выпивают, хорошо проводят время и тому подобное.

И тому подобное. Я каждый день думала об этом. Почему я? Этот вопрос каждый раз мучил меня. Почему я? Но был еще один вопрос, который не давал мне спать по ночам: почему вообще это случилось?

– Ты не имеешь ни малейшего понятия, – сказала я.

– Шарлотта, я…

– Такие клубы – это самый отстой. В них одни тупые, элитарные женоненавистники.

Петер все еще улыбался:

– Шарлотта, мне очень жаль, что я начал разговор об этом, но я предпочитаю сначала посмотреть сам, а потом уже делать какие-то выводы.

– Да что вы все как с ума посходили с этим клубом?

Петер нервно теребил свою бабочку.

– Почему бы тебе для начала не сходить туда на какую-нибудь вечеринку, прежде чем так злиться? – спросил он.

Я резко встала, чуть не опрокинув свой стул, и направилась к двери. На полпути я обернулась, вернулась к столу, наклонилась к Петеру и прошептала максимально тихо:

– Жалкая тварь.

Оказавшись на свежем воздухе, я подумала, что, может быть, он и не заслужил такого эмоционального взрыва с моей стороны. Но, пройдя пару шагов, я уже была уверена, что все сделала правильно.

Ханс

Прислуга унесла мои пакеты в одну из гостевых комнат на втором этаже. На вешалке висел мой смокинг. Это был какой-то нереальный день. Я переключил кран на холодную воду, подставил под шумную струю свою голову и так довольно долго стоял в душе. Шарлотта сказала, что, как только я буду готов, я должен буду сначала зайти к ней, она будет меня ждать. Когда она произносила это, я опустил глаза, и она засмеялась.

Я оделся и поднялся по лестнице на третий этаж. Дверь в ее комнату была открыта. Шарлотта лежала босая на животе на своей кровати и спала. На ней было платье с высоким воротом, она глубоко дышала. Светлые волосы спадали на ее лицо, платье на плечах натянулось. Она выглядела так, будто температура ее тела на один или два градуса выше, чем у других. Сейчас, во сне, она выглядела счастливой.

Я всегда нравился женщинам по какой-то причине, которая по сей день мне неизвестна. Я заметил это еще раньше, и мне стало интересно, что такого они во мне находили. Я понятия не имел, как на это реагировать. Мне казалось странным и непонятным, что мальчики всегда дразнили меня, в то время как девочкам я очень нравился. И когда мальчики замечали повышенное внимание девочек ко мне, они дразнили меня еще больше.

Когда наступил пубертатный период, во мне проснулся интерес к женщинам. Поначалу это очень удивило меня, как, впрочем, вероятно, и остальных мальчиков. Я с удовольствием смотрел на девочек, но еще больше мне нравились запахи, исходящие от них. Они пахли сеном, ванильным мороженым и еще чем-то, мне пока незнакомым. Я никогда не набрался бы смелости, чтобы заговорить с девочкой или женщиной, чего, к счастью, мне никогда и не нужно было делать. И это было для меня наибольшей загадкой.

В деревне, где я жил, девочки были повсюду: в школе, в магазине с мороженым, на сеновале в новом амбаре за футбольным полем. Когда я очутился в интернате, то был удивлен, что вообще встречал женщин, ведь мы находились в доме, в котором жили только мальчики и монахи. Но я встречал их во время прогулок по лесу, во время своих поездок в Мюнхен по выходным. А однажды я встретил женщину, с которой позже переспал, когда хотел купить парочку кренделей у пекаря.

Другая женщина, у которой уже были дети и которая однажды в воскресенье присела рядом со мной в кафе в Мюнхене, а позже, после секса, курила на своем балконе, сказала мне, что я – очень спокойный мужчина с волосами, черными как уголь, – прекрасная кандидатура для короткой интрижки. Тогда я этим очень гордился просто потому, что мне было всего семнадцать, а она была старше меня. Но затем она сказала, что никогда не вышла бы замуж за такого, как я, и попросила меня уйти, потому что с минуту на минуту должны были вернуться из зоопарка ее дети и муж. Я вообще не понял тогда, что сделал не так. Никогда ни одна женщина не признавалась мне в любви. Я спал с ними, и мне очень нравилось после секса вдыхать запах их волос. Женщины были настолько разными, но каждая была хороша по-своему. Одна, например, сказала, что я нравлюсь ей, потому что я серьезный любовник.

Еще маленьким я однажды спросил у мамы, как я узнаю, что полюбил кого-то по-настоящему. Она ответила, что как только это чувство придет, то я сразу пойму.

Спустя пару лет после этого разговора в нашу деревню приехал цирк. Рядом с кукурузным полем поставили большой шатер. Цирк назывался Kókoro. Как только я узнал об этом, сразу же побежал к этому полю и попросил разрешения покормить хищников при условии, что помогу установить шатер. В то время я, в зависимости от настроения, интересовался то хищниками, то женской грудью. Когда я об этом вспоминаю, то мне кажется, что это было лучшее время в моей жизни. Ничто не шло в сравнение с периодом, когда подходило к концу мое детство.

В клетке сидел серого цвета тигр, у которого были выдернуты когти. Я бросил ему большую коровью кость через решетку, но тигр проигнорировал ее. Через пару минут из жилого вагончика к нам вышла девочка с темными волосами и светло-коричневой кожей. Она открыла дверцу клетки, вошла в нее, взяла кость и сунула ее тигру под нос. В итоге он стал есть прямо из рук девочки. Девочка была, наверное, года на три старше меня. У нее была маленькая грудь, плоский твердый живот, но в тот момент я об этом еще не знал. Она вышла из клетки, взяла мою руку и засунула ее себе спереди в брюки. Я ощутил ее волосы, и мне это понравилось. Она улыбнулась мне своей белозубой улыбкой, вытащила мою руку из брюк, обхватила ее своими пальцами и больше не отпускала, пока мы не очутились где-то далеко на кукурузном поле. На ней была слишком короткая рубашка. На ее спине, чуть выше крестца, я увидел пушок светлых волос, которые мне тут же захотелось потрогать. Когда она раздевала меня, я смотрел на кровь от коровьей кости, засохшую на ее пальцах. Но я был слишком возбужден тогда, чтобы почувствовать отвращение. Она разговаривала со мной на непонятном мне языке. Она была такой же, как я. Во всяком случае, я, четырнадцатилетний пацан, так думал в тот момент.

После нашей первой встречи мы виделись с ней каждый день на протяжении двух недель. В последний день я хотел узнать у нее, не останется ли она со мной. Я знал, что потеряю ее, если она отправится с цирком дальше. Тогда она, наряду с моей мамой, была единственной женщиной, которую я мог бы любить.

Но она уехала, не попрощавшись, поэтому я больше не мог у нее ничего спросить. Иногда мне кажется, что ее и вовсе не было в моей жизни.

Я не знал, как мне разбудить Шарлотту, потому что мне не хотелось говорить что-то неправильное, и уже целый день у меня было такое чувство, что еще чуть-чуть – и она распадется на мелкие осколки. Я позвал ее по имени, но она продолжала спать. Я подумал, что можно было бы хлопнуть дверью, но это было бы как-то невежливо с моей стороны, и, кроме того, кто-то из прислуги мог увидеть меня в комнате Шарлотты и неправильно понять ситуацию. В общем, я дотронулся до свода ее стопы, очень мягкой. Она испугалась, вскочила и замахнулась на меня:

– Не трогай меня.

– Извини.

Она посмотрела на меня снизу вверх. У нее был заспанный вид, и она вся была такая теплая. Мне очень хотелось сказать ей, какая она красивая.

– Шарлотта…

– У тебя есть другой галстук-бабочка? – спросила она.

Я схватился за воротник и не закончил фразу. Она сказала, что мне нужен более подходящий галстук, и ушла, попросив меня немного подождать.

Я понятия не имел, о чем она говорила.

Пару минут спустя она, босая, вошла в дверь и улыбнулась мне. У нее в руке была черная незавязанная бабочка из шелка с мелким ребристым узором.

– Я сама завяжу тебе галстук, – сказала она.

Я сел на стул перед огромным – от пола до потолка – зеркалом. Шарлотта медленными движениями стала завязывать на моей шее бабочку, и, хотя она пыталась выглядеть при этом так, словно делала это уже много раз, я заметил у нее небольшую складку между бровями. Я почувствовал духи, которые она нанесла на запястья, смесь ароматов апельсиновой корочки и ландыша. Ее мизинец коснулся моей шеи.

– Это галстук моего папы, но он даже не заметит его пропажи, – сказала Шарлотта.

Мы спустились по лестнице. На мраморном полу первого этажа стоял мужчина – вероятно, ее отец. У него были такие же, как у Шарлотты, волосы – густые и длинные. Только они были с серебристым оттенком, зачесаны назад и уложены помадой. Кончики волос лежали на лацканах его пиджака. Он поцеловал дочь в щеку и посмотрел на меня. Ее отец был такого же роста, как и я. Ему было лет шестьдесят, но тело у него было, как у молодого человека, – стройное, натренированное и полное энергии.

– Мне хотелось бы узнать все о новой команде боксеров. Ангус Фарвэлл.

Его рукопожатие было сухим и крепким.

– Ханс Штихлер, – произнес я и отметил про себя, что не могу оторвать взгляд от его лица. Этот мужчина производил такое впечатление, словно меня принимает сам король.

Первым блюдом был томатный суп-консоме, и с каждой ложкой мне становилось все интересней, почему блюдо без цвета обладает таким сильным вкусом томата. Мы сидели за слишком большим столом в комнате с занавесками из необработанной шелковой ткани розового цвета. Все вокруг выглядело дорогим. На стене висела голова какой-то экзотической коровы. Когда Ангус Фарвэлл заметил мой взгляд, то объяснил, что это голова африканского буйвола, которого он застрелил собственноручно. На самом деле, само оружие, по его словам, выглядело красивее, чем буйвол, но вешать его на стену ему показалось делом глупым. Корпус блока винтовки 700-го калибра был сделан австрийским оружейником. Я кивнул. Он продолжил хвалить оружие. Винтовка заряжалась вручную всего одним патроном. Я посмотрел на выступающие вперед изогнутые рога буйвола, и мне стало интересно, зачем некоторым людям необходимо убивать такое животное и вешать его голову на стену в свою гостиную.

– Оружие стоит в углу, – сказал Фарвэлл, – на случай, если кто-то вломится в дом.

Я посмотрел в угол.

– За портьерами, – сказал Фарвэлл.

Хлеб на стол накрыл мужчина в смокинге, который не представился. У меня было такое ощущение, словно я сижу в ресторане и слушаю, как Шарлотта беседует со своим отцом. Они разговаривали о ее кандидатской работе, о коне и о предстоящих скачках – соревновании с Оксфордом. Бóльшая часть разговора шла о вещах, в которых я ничего не понимал. В общем, я сидел так и в итоге пришел к выводу, что самым умным в данной ситуации будет молчать совсем. Шарлотта посмотрела на меня, и я понял, что скоро мне нужно будет что-то сказать, но я понятия не имел что. И чем больше общались эти двое, а я сидел рядом и молчал, тем больше мне казалось, что я не оправдаю ожиданий Шарлотты.

Ангус Фарвэлл достал из своего кармана мобильный телефон.

– О, боже! – произнес он, ответил на звонок и вышел из комнаты.

Шарлотта встала, обошла стол и подошла ко мне. Увидев ее взгляд, я затаил дыхание. Она встала позади меня, положила руку мне на шею, наклонилась вперед и прошептала на ухо:

– А теперь, мальчик, послушай меня внимательно. Я не знаю, из какой дыры тебя вытащила Алекс, но сейчас ты соберешься и расскажешь моему папе что-нибудь о вашей гребаной боксерской команде. Ты уже наскучил ему своим молчанием до смерти. Так ничего не выйдет.

Я закрыл глаза и вдохнул ее запах. Все это время она была мягкой, нежной, но сейчас в ее голосе я уловил твердость, которая меня удивила.

По коридору эхом разнеслись звуки кожаных подошв Фарвэлла. Прежде чем он вошел в комнату, Шарлотта крепко ударила меня рукой по затылку.

– Сидней, – сказал Фарвэлл, как будто это что-то объясняло. Он вздохнул, снова положил салфетку себе на колени и посмотрел на меня: – С тобой все в порядке, мой молодой друг?

Шарлотта взглянула на меня и вскрикнула. Я посмотрел вниз и увидел кровь, которая капала из моего носа прямо в беарнский соус, оставляя в нем красные разводы. Наверное, это открылась рана в носу, после того как Шарлотта ударила меня по затылку.

– Это из-за спарринга, извините, пожалуйста. – Я улыбнулся, потому что это выглядело слишком глупо.

Фарвэлл ударил по столу. Он выглядел очень довольным. На его лице появились морщинки от смеха.

– Второй полусредний вес, не так ли, Ханс? Я же могу называть тебя Ханс?

– Да, второй полусредний. – Я посмотрел в тарелку. – Пока что.

Шарлотта громко рассмеялась. Я удивился немного сам себе и не смог вспомнить, когда в последний раз пытался быть смешным.

– А можно мне принести немного льда из кухни? Мне не хотелось бы испортить вашу скатерть.

– Конечно. Подожди, я схожу с тобой. Мне это очень хорошо знакомо, однажды один парень из Оксфорда разбил мне нос. У меня кровь шла, как вода из гейзера.

Он поднялся и пошел вместе со мной в кухню.

Остаток вечера прошел в разговорах о боксе. Шарлотта откинулась на спинку своего стула и тихонько улыбалась, глядя на меня. Когда ее отец встал во время того, как подали шоколадный мусс, и показал комбинацию, с помощью которой выиграл один из своих боев, Шарлотта подняла свой стакан и кивнула мне.

После ужина она попрощалась, сказав, что очень устала. Она обняла отца и поцеловала меня в щеку, обняв рукой за шею.

Ангус Фарвэлл сказал, что хочет показать мне кое-что, протянул два тяжелых стакана и стал спускаться по лестнице в подвал. В одном из помещений находились бутылки с вином, заполняя собой стену от пола до потолка. На одной из полок стояли бутылки с виски.

– Ты разбираешься в виски? – спросил Фарвэлл.

– Я вообще ничего в этом не понимаю. – Выпитое вино придало мне храбрости.

– Я в твоем возрасте тоже ничего в этом не соображал.

Он взял с полки одну из бутылок, и мы пошли дальше в глубь подвала. Хозяин нажал на один из выключателей. Неоновый свет осветил боксерский ринг, рядом с которым свисали с потолка два мешка с песком.

– Это мое пристанище, – сказал Фарвэлл. Он открыл бутылку и наполнил стаканы.

Виски по вкусу был похож на торф и карамель. Фарвэлл сказал, что он надеется на то, что я весной буду бороться против Оксфорда. Тридцать девять лет назад он боксировал в своей весовой категории и победил. И для него было бы честью наблюдать, как я борюсь в его весовой категории.

– И что же ты хочешь делать дальше по жизни? – спросил он.

Мы прислонились к канатам ринга и всмотрелись в глубину подвала, как будто там скрывался ответ на этот вопрос. Я подумал, что, может быть, мне стоило сказать что-нибудь, что прозвучало бы амбициозно.

– Без понятия, честно говоря.

Он слегка прикоснулся своим стаканом к моему.

– За свободу, – произнес он и выпил свой виски.

У меня было такое чувство, что я должен еще что-нибудь сказать.

– Я имею в виду, что не знаю, кем буду работать, но я очень хотел бы когда-нибудь иметь семью и заниматься каким-нибудь делом, при котором смогу быть самим собой.

– Кем еще ты можешь быть?

Я молчал.

Фарвэлл положил руку мне на плечо:

– Это звучит довольно разумно. Учись в Кембридже, и со временем все образуется само собой.

– А чем занимаетесь Вы? – спросил я. Мне было тяжело обращаться к нему на «ты».

– Я инвестор в одном независимом частном акционерном обществе.

– Понятно.

Он рассмеялся:

– Это значит, что я работаю на инвестиционное общество, деятельность которого сфокусирована на финансировании расширения и роста компаний в сфере здравоохранения. В общем, мы с помощью денег сторонних людей покупаем фирмы, приводим их в порядок и продаем затем через пару лет другим.

– Понятно.

– В общем, я работаю на финансового инвестора, – сказал Фарвэлл. – И забочусь о том, чтобы из большого количества денег сделать еще больше денег. И – между нами – это абсолютно абсурдная профессия. Если ты когда-нибудь вознамеришься этим заняться, я запрещу Шарлотте общаться с тобой.

Я думал о том, что представился ему не своим именем, о том, что Шарлотта привела меня в этот дом, чтобы ее отец смог потом предложить мою кандидатуру для вступления в члены клуба Питта. И я до сих пор не знал, какие такие серьезные преступления послужили отправной точкой для того, чтобы привезти меня из Германии в Кембридж, или для того, чтобы обманывать своего собственного отца.

Через какое-то время Фарвэлл сказал, что подъехал автомобиль. Он предложил мне остаться у них на ночь, когда я приеду в следующий раз, чтобы мы смогли пару раундов провести на его ринге в подвале.

– И пригляди за Шарлоттой, – сказал он.

Я кивнул в знак согласия, чувствуя небольшую нервозность.

– Она кажется такой ранимой, – сказал я в надежде, что Фарвэлл не обидится на меня.

Отец Шарлотты кивнул:

– Место. Кембридж. Я думаю, что оно влияет на некоторых людей.

– Это люди, – сказал я.

– Что ты имеешь в виду?

– Что место – это всего лишь место. Это люди оказывают влияние на других.

Он снова кивнул.

– Пригляди за Лотти, – сказал он и добавил тихо: – Пожалуйста. – Ангус Фарвэлл сделал глубокий вдох, и его голос зазвучал более уверенно. Он качнулся, оттолкнувшись от канатов. – Потому что… ну, ты знаешь.

– Я знаю, – сказал я, хотя до сих пор ничего не понял.

Когда машина ехала по проселочной дороге в направлении Кембриджа, я смотрел из окна в ночь и был одновременно и уставшим и бодрым. Алкоголь и возбуждение работали друг против друга и переворачивали все внутри меня. Машина была большой и черной, водитель молчал. Я не принадлежал к этому миру, но в некоторые моменты этого вечера у меня возникало такое чувство, что я мог бы стать его частью. Я хотел вспомнить название виски, который мы пили, но у меня никак не получалось. Вероятно, дело было именно в виски или в том, что в эти дни всего было немного больше, чем обычно. В любом случае, я хотел бы, чтобы Ангус Фарвэлл стал моим другом. Морщинки, появлявшиеся на его лице, когда он улыбался, напоминали мне моего отца. Это было всего лишь случайное совпадение, созданное природой, но эта деталь пробуждала во мне очень теплое чувство. Было приятно говорить с ним о команде, я чувствовал эту близость, когда мы стояли бок о бок на ринге, прислонившись к канатам. Его подвал с рингом был просто великолепен. Я такого еще никогда не видел: канаты черного цвета, кожаные груши, аккуратно висящие на стенах рядом друг с другом, экзотические бабочки самых ярких цветов за стеклом.

Джон

По-моему, сбор помидоров в ноябре – это абсолютно тупая затея. Я пробежался по рыночной площади, остановился, посмотрел на мясистые томаты и вдохнул их аромат. А что, клевое словечко для помидоров – мясистые. Я оторвал от веточки помидор черри и съел его. Он был не очень вкусным – слишком поздний урожай.

Сегодня вечером я хотел приготовить что-нибудь для этого новенького из Германии. В общем, я хотел готовить, а он должен был это есть. Честно говоря, это была моя попытка ему понравиться. Я не был голубым, просто хотел понравиться ему как друг.

Я купил маш-салат, грибы вешенки, лук-шалот и кервель для винегрета. Потом отправился в магазин The Art of Meat и купил там толстый кусок говяжьего филе органического происхождения из Хартфордшира. Я всегда покупал мясо органического происхождения. По одной причине: промышленное содержание животных аморально и противно, а люди, которые поддерживают эту отрасль, это просто сукины дети. Кстати, и с нефтью то же самое. Почти все кремы для лица сделаны на основе нефти. Нефти!

Эх, как мясник вонзил свой нож в плоть и провел им по кости: ну и ну! Крутой нож.

В восемь часов позвонили в дверь. Ханс держал в руке бутылку белого вина, которую он купил в супермаркете – это я сразу заметил. Он сел на табуретку около плиты. На нем была крутая рубашка светло-голубого цвета из дорогого хлопка, наверное, это был гиза или си-айленд. Материал переливался на свету. Многие думают почему-то, что все дело в марке. Они несутся в Armani и покупают там дорогущие рубашки. Когда я был еще ребенком, портной моего отца объяснил мне, что дело только в качестве материала и ручной работе. Он, например, никогда не пришивал свои лейблы на сшитые им костюмы.

Моя кухня была оборудована газовой плитой и рабочей поверхностью, сделанной из мрамора. Это была лучшая кухня, которую я нашел в Кембридже. Стена была выкрашена в крутой серый цвет. Это был цвет Bone от фирмы Farrow&Ball.

Я отщипнул маш-салат, помыл его и встряхнул, нарезал лук-шалот и грибы. Поджарил грибы на масле. Это было сложно, потому что необходимо было поддерживать температуру ниже точки дымообразования.

Говяжье филе готовилось в форме в духовке при температуре 140 градусов Цельсия. Мне показалось, что мясо без поджарки больше будет походить по вкусу на мясо. Такой способ приготовления минимизировал количество жира. Я достал мясо из духовки, когда температура внутри достигла 58 градусов.

– Ты хорошо готовишь, – сказал Ханс.

Как часто я уже слышал эти слова? В Кембридже едва ли кто-то умел готовить. Студенты были избалованы, потому что выросли в свое время в интернатах. У меня однажды была няня из Франции. Она меня этому и научила, но это уже другая история.

Я смешал ингредиенты для соуса, осторожно добавил грибы и лук-шалот, намазал маслом мясо, посыпал сверху крупную морскую соль и измельченный перец, нарезал филе толстыми пластинами и накрыл все на стол. À la minute, мать вашу.

И только потом я сказал:

– Я был вчера в клубе Питта, бро. Твое имя стояло в книге.

Как же круто было произнести это и наблюдать за тем, как изменилось его лицо. У Ханса были классические черты лица и волосы, до которых хотелось дотронуться.

Он уставился на меня и ничего не сказал в ответ. Поэтому я просто продолжил:

– Ангус Фарвэлл предложил твою кандидатуру. Я тоже поставил свою подпись.

Мясо получилось нежным и пряным, салат тоже был очень вкусным.

Этот Ханс Штихлер нравился мне все больше. На вид тихий малый, но на ринге он боксировал, как зверь. Иногда мы делили с ним одну боксерскую грушу. Мы немного разговаривали друг с другом, но я чувствовал, что между нами налаживается связь. Точнее, я надеялся, что это так. Молчание – это чрезвычайно стильно. Я всегда так думал.

– Еще мяса, Ханс?

– О, оно такое вкусное.

– Спасибо.

– А у тебя есть немного хлеба? – спросил он.

– Ты ешь хлеб?

Ханс посмотрел на меня большими глазами.

– А ты нет? – спросил он.

– А ты не задумывался, насколько глютен опасен для твоей пищеварительной системы? Одно только брюшко, которое у тебя появится, чего стоит. Полба еще ничего, но с тех пор, как все стали выпекать хлеб из генетически измененной пшеницы, я бы к нему даже не прикоснулся.

Боже, как он посмотрел на меня! Больше Ханс ничего не говорил, но мы понимали друг друга и без слов.

Поздно вечером, когда он ушел, я вылил остатки дешевого белого вина в раковину, выбросил шелуху от лука в мусорное ведро, убрал посуду в посудомоечную машину и вытер мраморную поверхность стола. Для полноты картины я выпил еще полбутылки шампанского. В коричневом бумажном пакете с рынка я нашел кервель. Совсем забыл его достать. Заглянув в пакет, я почувствовал сильный прилив энергии. Нужно было как-то от нее избавляться. Вечер получился замечательным, но вот кервель мне придется выбросить, потому что завтра он просто завянет. Я ненавидел выбрасывать вещи.

Мрамор – достаточно крепкий материал, это знает каждый ребенок.

Я взял за ножки табуретку, на которой сидел Ханс, и начал бить ей по мраморной поверхности. Снова и снова. Пока дерево не раскололось.

Ханс

Пока шел вниз по Касл-стрит, я чувствовал прикосновение хлопка к своей коже и смотрел на то место на левой манжете, откуда портной вырезал инициалы.

Я прошел мимо колледжа и свернул на улицу Иисуса. В ночи клуб Питта светился белым светом. Перед входом в клубный дом стояли четыре ионические колонны, поддерживающие крышу. Я положил руку на одну из холодных колонн. Дом был похож на храм, и я, как никогда, почувствовал острое желание принадлежать к этому миру. На какое-то мгновение я попытался убедить себя, что это желание было вызвано поручением Алекс. Но, собственно, я знал, что оно возникло во мне гораздо раньше.

Мне нужно было спешить домой. До утра я еще должен был написать эссе о Карле Марксе. Мне понравилась сама постановка вопроса: По сравнению с немецкой философией, которая спускается с неба на землю, здесь все идет наоборот – от земли к небу. Дискутируйте, господа студенты!

Ангус

Челси – это окна, залитые светом, высокие изгороди, подъезды к домам по дорожкам с белым гравием. Я почти не ощущал Лондона. Думаю, что именно поэтому мне всегда здесь нравилось.

Пока я не попал в интернат, я жил на вилле в Сомерсете. Ночная тишина, аромат цветов по утрам, ожидание того дня, когда будут отжимать первый виноградный сок. Таким было мое детство.

Было время, когда бетон и мерцающие огни Лондона вводили меня в депрессию. Метро – это грехи цивилизации. Ты стоишь там как свинья, перед тем как ее отправят на скотобойню, вдыхаешь запахи чужих людей. Там всегда слишком жарко, всегда кто-то чихает. Это самый вульгарный из всех видов транспорта, которые я знаю. Когда я думаю о лицах людей, выходящих из вагонов метро, меня накрывает плохое настроение.

Говорят, что лондонцы недружелюбны по отношению к незнакомцам. Я же, напротив, полагаю, что жители Лондона испокон веков самые дружелюбные люди на Земле. Но до тех пор, пока они утром не спустятся в метро и их не прокрутит эта мясорубка.

Я могу торжественно поклясться, что если бы мне пришлось стать бедным человеком и у меня было бы в кармане всего пять фунтов, то я потратил бы их на такси, только чтобы избежать этого метро.

Дом инвестиционного банкира, который пригласил меня, располагался в конце длинной подъездной дороги. Из белого гравия, конечно. По краям дороги, ведущей к дому, стояли каменные скульптуры огромных бабочек. О, боже… Двое дворецких ожидали меня на пороге дома. На них были цилиндры и кремового цвета перчатки. Как можно в XXI веке заставлять своих дворецких носить цилиндры? Из дома раздался смех.

В доме было около сорока мужчин. Я был знаком с каждым из них. Гладко выбритые щеки, седеющие головы, аромат сорока лосьонов после бритья, каждый из которых немного отдавал кедром.

Двое мужчин, по возрасту моложе остальных, играли в бильярд в подвале. В саду пара мужчин качались на голливудских качелях, попивая коктейль Негрони, который им на серебряном подносе, балансируя при этом через весь дом, принес портье. Хозяин дома был финансовым директором частного банка. На протяжении двух лет один день в неделю он работал в качестве внештатного советника в правлении Amnesty International в Лондоне. Я уверен, что на работу он добирался на метро. Он предпочитал носить широкие галстуки, курил тонкие белые сигареты, пил разбавленное содовой белое вино и слишком громко смеялся. Нувориш с головы до ног. Мне стало жаль, что я никогда не встречался с ним на боксерском ринге.

Хозяин обнял меня в знак приветствия и сказал, что если мне что-то нужно, то я должен обращаться к Георгу.

– И который из них Георг?

– А для меня они все Георги, – сказал хозяин, – иначе я просто запутаюсь.

У фортепьяно меня ожидало спасение в виде принца Амхи Маконенна Воркуа из Эфиопии. На нем был темно-синий смокинг, он ел креветки.

– Амха, привет, старый хрыч, – сказал я.

– Фарвэлл, как здорово, что ты здесь. Креветочку?

Принц и я лет сорок назад вместе боксировали за университет в течение одного сезона. Принц через год после меня получил право носить бабочку. Он был первым цветным, которого приняли в члены клуба. Я помню, какую дискуссию вели тогда по этому поводу. В его пользу было то, что он был принцем из династии Давида. В университете на каждом его костюме был черный воротник из шелка в знак траура о том, что его отец был выгнан из страны. Из солидарности с ним я попросил портного сделать мне такой же шелковый воротник на твидовом пиджаке – ради нашей дружбы. Амхи и я до сих пор обращаемся к одному и тому же портному из Вены, который шесть раз в году приезжает на примерки в Лондон.

В этот вечер мы говорили о наших дочерях. Принц схватил креветку ухоженными пальцами и сказал, что его дочь в школе – это сущая катастрофа, но что через пару лет она пойдет учиться в Кембридж, потому что хочет изучать историю искусства, как Шарлотта. Искусство, по его словам, это как раз то, что нужно принцессе, ведь тогда ей никогда не придется скучать во дворце, наполненном разными картинами.

Я вспомнил о том, как принц рассказывал мне о своем вступительном экзамене в университет. В то время когда остальные студенты писали эссе, принц вместе с руководителем своего колледжа гулял в саду с розами. В конце прогулки руководитель, по его словам, сказал, что он будет очень рад иметь среди своих студентов человека, который знает лично большинство людей, именем которых названы розы в этом саду.

– Скажи, а ты слышал эти истории про молодых членов клуба? – спросил я. Эта тема заставляла меня нервничать с тех пор, как норвежский посол недавно за ланчем рассказал мне, что юноши подливают девушкам жидкий экстези в напитки.

Принц положил в рот очередную креветку:

– Да ничего страшного, расслабься. Меня вот беспокоит другой вопрос: ты слышал что-нибудь о японском виски? Двести фунтов за бутылку, а на вкус, говорят, как бильярдный шар. Я видел где-то там впереди такую бутылочку.

Я не был уверен, что хотел бы знать, какой вкус у бильярдного шара.

– А как же твой инсульт?

– Я принц, мне можно пить, даже если у меня инсульт.

Мне он очень нравился, потому что не воспринимал себя так серьезно, как большинство других принцев, которых я знал. Принц Воркуа жил со своей женой – врачом из Кента – в небольшом доме на севере Лондона. У него всегда были проблемы с деньгами, и он точно знал, что никогда больше не сможет сидеть во дворце в Аддис-Абебе. Говорят, тем временем там проживал генерал, который содержал в своем саду черногривых львов.

Один из Георгов ударил в гонг. Мы вошли в столовую. Возле стола стояли в основном банкиры, но среди них были также два посла, председатель палаты лордов, принц, пять герцогов, владелец одного из аукционных домов, заместитель руководителя службы внешней разведки, шеф-редактор журнала Spectators и я.

Рядом со мной сели принц и герцог, который беседовал с шеф-редактором о том, что дворянство не получило отчетов, на которые имело право. Это было невообразимо скучно. Георг внес двух жареных фазанов, за ним следовал еще один Георг с еще одной парой таких же фазанов. Мужчины ели дичь, говорили о боксе и о своих возлюбленных. Звучал смех, лилось рекой красное вино из Южной Африки, всюду мелькали разгоряченные лица, коричневый соус капал на накрахмаленные рубашки. Мне вспомнился Данте.

Я не был пьян, хотя выпивал. Этот праздник начинал мне надоедать. Наверное, все это какая-то ошибка. Шарлотта в том возрасте, в котором женщины получают приглашения от обладателей бабочек. Надеюсь, она слишком умна, чтобы ответить на подобное приглашение.

Я попрощался с принцем, пошел по дорожке обратно в сторону улицы и остановился у одной из каменных бабочек. В руке у меня была бутылка японского виски, на дорожку. Я огляделся и ударил по крылу статуи. Это был ощутимый удар, и на мгновение я даже был горд, что в свои шестьдесят могу так бить, но затем моя подошва поскользнулась на мшистом камне, я потерял равновесие и упал в мокрую траву. Я лежал и смотрел в небо как идиот. Здесь пахло почти так же, как в Сомерсете на яблочных плантациях, когда я был еще маленьким. Пара глубоких вдохов, рука в траве, момент покоя. Лежа я выпил глоток виски, а остальное вылил в траву.

Ханс

Большинство боксеров совершали пробежки вместе. Мой тренер называл это «атаковать улицу». Билли в этот раз не бегал, потому что у него были проблемы с коленями. Он так сказал, но все предположили, что он просто поленился это делать. Я охотно бегал вечерами перед сном по полям за городом. Бегал в одиночестве. Каждый раз я пробегал мимо загона, в котором стоял конь Шарлотты, угощал его яблоком и чувствовал свою близость к нему.

Этой ночью в декабре я пробегал по полям и либо думал о предстоящем поединке, либо не думал ни о чем вообще. Мне было все равно, был ли выстиран мой пуловер, выглядел ли я абсурдно в своей шапке с помпоном. Главным было то, что я бежал так быстро, как только мог. Я очень много думал о том, какую роль играет тренировка в боксе. Она была возможностью приучить свое тело к боли. Ребенком я пробовал избегать боли и наносить легкие удары тогда, когда тренер не смотрел на меня. Будучи студентом, я искал эту боль. Я считаю, что боксер должен любить не победу, а непосредственно саму борьбу. Когда я наблюдал за футболистами, то во время тренировок они почти всегда смеялись и дурачились. А вот в зале университетского любительского боксерского клуба Кембриджа никто не смеялся.

Возле забора загона с лошадьми я увидел пару человек. А так как я плохо вижу ночью, то подошел поближе.

Этими двумя были Шарлотта и какой-то мужчина. Они держались за руки. Это выглядело как-то неправдоподобно.

Я хотел повернуться и побежать в другую сторону.

– Ханс.

Шарлотта окликнула меня. У меня перехватило дыхание. Она представила мужчину и улыбнулась, словно ничего не поняла.

– Это Магнус, мой друг, – произнесла она.

Он был блондином и выглядел так, словно хорошо играет в гольф. Мне стало интересно, почему у него нет бороды.

– Ты в гости? – спросил я.

Блондин рассмеялся. У него были белые и ровные зубы. Он похлопал меня по плечу. У меня дернулась левая рука, и я на мгновение увидел панику в глазах Шарлотты. Тут я осознал, что она все поняла.

Блондин ничего не заметил и смеялся с широко открытым ртом, словно я рассказал какую-то хорошую шутку.

– Я готовлюсь защищать кандидатскую степень по экономике, но вообще-то я консультант в BCG.

Я понятия не имел, что такое BCG, мне это было неинтересно. Шарлотта и блондин сказали еще пару ничего не значащих слов. А я вспомнил о том, как ее мизинец коснулся моей шеи, когда она завязывала мне галстук-бабочку.

– Очень рад, – произнес я, – извините, тренировка. Мне нужно бежать, удачи.

Я повернулся и помчался в ночь. И зачем я это сказал: «Удачи»? Я побежал быстрее и сразу же забыл лицо этого блондина шведа.

永远米利

Будильник: на 7 часов

Спорт: 50 отжиманий, вертикальные отжимания, 2 планки по 30 секунд

Мастурбация: до завтрака

Завтрак: лапша быстрого приготовления и цзяоцзы

Девиз дня: можно знать, как победить, не будучи способным это сделать

Цель дня: написать письмо эфиопскому принцу; быть лучшим

Уважаемый принц Маконнен Воркуа!

Меня зовут Петер Вонг, я студент Кембриджа и проживаю в Питерхаусе. Вы меня не знаете, но есть одно обстоятельство, которое нас объединяет. Мы оба прибыли в Кембридж чужаками. Вы приехали сразу же после путча на Вашей Родине Эфиопии. Я приехал, потому что не нашел на своей Родине, в Китае, то, что мне необходимо. Я прибыл сюда из-за клуба Питта, так как это великая организация. И я хотел бы попросить Вас как выпускника поддержать мое вступление в члены этого клуба. Вы были первым темнокожим в этой организации, а я хотел бы стать первым азиатским членом клуба. Я знаю, что Вы состоите в клубе, так как нашел в библиотеке старую фотографию комитета, в составе которого увидел Вас.

Я сын Бао Вена, генерального директора Технологической корпорации Северного Китая. Я сдал китайские государственные вступительные экзамены Гаокао лучше всех в Пекине и пробегаю марафон за 3 часа и 17 минут. Я говорю на севернокитайском (мандарин), английском, французском языках и немного на языке хакка. В Кембридже я закончил с отличием свой первый год обучения, являюсь членом Кембриджского союза, легкоатлетического клуба, общества ценителей вина и сыра и общества игроков в крокет. У меня много друзей в клубе Питта, но я считаю, что для меня было бы лучше, если бы именно Вы внесли мое имя в книгу, лежащую при входе в клуб.

Я охотно выражу Вам свою благодарность, поддержав Вашу борьбу за справедливость в Эфиопии. Я был бы очень рад, если бы Вы сказали мне, как я – идейно или финансово – могу поддержать Ваш фонд. Я с удовольствием приеду в Лондон, чтобы лично представиться Вам. Буду рад Вашему ответу.

С огромным уважением, Ваш Петер Вонг

Ханс

После Нового года я лежал у себя в комнате на паркете. Утром на тренировке я потянул спину и теперь не мог сидеть или лежать без боли. Лежа на твердой поверхности, я чувствовал себя еще более-менее, если при этом мои ноги располагались на краю кровати. Я читал книгу о книге Фуко.

Я был гол, так как всегда спал нагишом, даже если было холодно.

Кто-то постучал в дверь. Я натянул свои старые джинсы и открыл дверь. На пороге стоял Ангус Фарвэлл, одетый в смокинг. Он засмеялся, его длинные седые волосы покачивались от смеха.

– Одевайся, у нас встреча, – сказал он.

Я вернулся в свою комнату и удивился тому, насколько обрадовался, увидев его. Я побрызгал на лицо холодной водой и повязал на шею новый галстук-бабочку. Нашел ее пару недель назад в своем почтовом ящике, как раз после той ночной встречи у лошадиного загона. Она лежала в конверте из коричневой бумаги, без указания отправителя, но я знал, что это был подарок Шарлотты. Две недели подряд я каждый день тренировался его завязывать.

Я вышел в коридор в наполовину застегнутой рубашке. Фарвэлл стоял, прислонившись безупречной тканью костюма к отштукатуренной стене.

– Куда мы направляемся? – поинтересовался я.

Он спускался по лестнице впереди меня, так что я не мог видеть его лица.

– В клуб Питта. Комитет принял сегодня положительное решение о принятии тебя в члены клуба, – сказал он.

Я молча шел за ним, каждая пройденная ступенька приближала меня к моей цели. Но с каждым шагом я понимал, что обманываю мужчину, который поручился за меня.

Внизу я остановился и протянул Фарвэллу руку. Все это было фальшивым.

– Спасибо Вам, мистер Фарвэлл, – сказал я.

– Пожалуйста, называй меня Ангус.

Мы дошли до клуба Питта, не проронив ни слова. От реки тянуло влажным холодом. На нас не было пальто, но мы оба слишком нервничали, чтобы замерзнуть. Мы вошли в клуб и направились по лестнице вверх. Передо мной в очереди стояли около тридцати мужчин, все в вечерних костюмах, на шее у каждого был повязан галстук-бабочка в серебряную, голубую или черную полоску. Фарвэлл и я пошли в направлении бара, и каждый из мужчин пожал мне руку. Мне бы очень хотелось иметь такое же крепкое и сухое рукопожатие, как у Фарвэлла, но мои ладони стали влажными от волнения.

На стойке бара стояли два металлических бокала, наполненных шампанским. Краем глаза я увидел, что Фарвэлл выпил напиток до дна. То же самое сделал и я. Он потянул за конец моей бабочки, развязал ее, засунул в карман моего пиджака, а вместо нее повязал мне бабочку клуба Питта.

– За Ханса Штихлера! – выкрикнул Фарвэлл. Затем он наклонился ко мне и сказал: – Теперь ты часть всего этого.

Мужчины подняли свои серебряные бокалы и тоже выкрикнули мое ненастоящее имя, произнося его как «Штиклер». Но, несмотря на это, я был счастлив.

Вечер прошел в ритме выстреливаемых из бутылок пробок. От лилий, стоявших в вазах у стены, исходил такой запах, что у меня разболелась голова. Мне стало интересно, кто оплачивает все эти напитки. Вокруг себя я видел лица мужчин, знакомых мне по университету, среди которых была пара боксеров.

Иногда ко мне подходили пожилые мужчины, говорили что-то незначительное или интересовались, в каком колледже я учусь.

– Ну, как обстоят дела с зайцами в этом году? – спрашивал один.

– Кем работает твой отец? – спрашивал другой.

– Увлекаешься ли ты конной охотой? – интересовался следующий, а затем еще долго рассуждал о преимуществах немецкой таксы.

Джош обнял меня, но мне это совсем не понравилось. Он извинился за то, что забыл добавить кервель в винегрет, и сказал, имитируя небольшие удары в направлении моего лица, что мы в этом году размажем команду Оксфорда по стенке.

– Бам, бам, бам, – произнес он.

Я провел рукой по деревянной поверхности стойки, пока моя ладонь не коснулась места, в котором откололся кусочек лака.

Чья-то рука схватила меня и потянула к двери, затем вниз по лестнице, на улицу, где в мои легкие тут же устремился холодный воздух. Это был Фарвэлл.

– А теперь небольшая прогулка, – сказал он.

Я вспомнил о морщинках, которые появлялись на лице моего отца, когда он смеялся. Мы отправились к колледжу Св. Джона. Привратник пропустил нас внутрь через ворота, ничего не спросив, словно знал Фарвэлла. Мы уселись на невысокую стену моста, ведущего через речку Кам.

Я хотел рассказать ему об Алекс, но не знал, как начать. Она никогда не интересовалась мной, пока я ей не понадобился. Я врал ради нее, ненавидел это и не знал, сколько еще смогу это выдержать.

– Ханс?

Фарвэлл посмотрел на меня.

Я словно спал с открытыми глазами.

– Так ты присмотришь за Шарлоттой? – снова спросил он меня.

– Мне казалось, что с этим прекрасно справится швед, – сказал я. Я был немного пьян.

– Швед не один из нас. – Фарвэлл плюнул в воду. – Никогда не приводи ее в клуб.

Я молчал.

– А на следующей неделе тебе нужно будет приехать в Лондон. У меня будет гостить мой портной из Вены. Тебе нужен новый смокинг.

У меня уже был смокинг за 89,99 евро, купленный через интернет-магазин «Алибаба» еще до того, как я отправился в Англию. Брюки на мне висели. Я был уверен, что этого никто не заметит.

– Я бы с удовольствием приехал, но боюсь, я не могу себе этого позволить.

– Тебе и не надо об этом беспокоиться.

Он положил свою руку мне на плечо примерно так же, как сделал бы отец в разговоре со своим сыном. Но возможно, мне это только показалось.

Я не был верующим человеком, но когда этой ночью возвратился в свою комнату и в одежде улегся на кровать, я попробовал помолиться: «Дорогой Бог, спасибо, что ты дал мне возможность встретить такого человека, как Ангус Фарвэлл».

Я всю жизнь мечтал о том, чтобы у меня были друзья, мечтал принадлежать к какому-то сообществу, и вот теперь моя мечта сбылась, потому что я стал обманщиком. Алекс сказала, что мне следует раскрыть какое-то преступление в клубе Питта. Некоторые мужчины в клубе казались слегка странными, когда говорили о женщинах. Было такое ощущение, что их презирали. Но более странными, чем эти мужчины, были для меня женщины, которые это знали и все равно приходили на вечеринки клуба. Я не мог себе представить, чтобы Фарвэлл был замешан в чем-то таком, что касалось бы несправедливого отношения к людям.

Мне показалось, что я не все сказал Господу, и поэтому добавил: «И пожалуйста, укажи мне правильный путь».

Я лежал на матрасе и думал о прошедшей ночи, которая показалась мне очень хорошей, и о ночах, которые мне еще только предстоят. Одну ногу я опустил на пол рядом с кроватью, чтобы мир стал немного меньше кружиться. О болях в спине я совсем забыл.

Джон

В том, что ты живешь далеко, есть и свои плюсы, и свои минусы. Самый большой из минусов – проклятая дорога.

Я несколько раз упал. Меня вырвало в чьем-то палисаднике прямо в куст. Это был самый настоящий приступ рвоты. Я мало чего съел, потому что должен был держать в норме свой вес, так что весь поток мягко вышел из моего горла.

Рядом с кустом стоял терракотовый садовый гномик. Я взял его с собой и запел песню, которой научился у своей первой няни.

Rond, rond, rond

La queue d’un cochon.

Ri, ri, ri

La queue d’une souris[6].

Меня немного шатало, но в целом я чувствовал себя хорошо. Я был рад за Ханса, теперь мы точно станем друзьями, я уже ощущал эту связь. В последнее время я был одержим всеми этими дружескими делами. Если бы я не знал себя так хорошо, то принял бы сам себя за голубого. Но мне просто нравилось проводить с ним время, болтать о том о сем. Я хотел, чтобы он стал моим товарищем.

Пару минут я сидел на скамейке и пел. А когда замерз, отправился дальше, думая о джине и о предстоящей битве с Оксфордом. Недалеко от своей квартиры я еще раз забежал в чей-то палисадник и расстегнул штаны. Суку, стоявшую в лунном свете у входа в дом и курившую сигарету, я не заметил. Моя струя угодила прямиком в пион, свой член я держал в руке и думал о том, что другие мужчины могут хорошо считать, хорошо играть на скрипке или хорошо говорить на французском. А я вот могу хорошо трахаться, думал я… и был доволен собой. Когда эта сука позади меня начала говорить, я так испугался, что потерял равновесие и упал прямо в пионы.

– Я надеюсь, пионы не возьмут пример с тебя, иначе навсегда останутся крошечными, – произнесла она.

Ее голос при этом звучал спокойно. Я подошел к ней, она смотрела мне прямо в глаза. Мне показалось это невежливым. У нее была короткая прическа, как у мужчины.

– Убирайся с моего участка, – сказала она.

Она попыталась увернуться, но я, несмотря на выпитые мной три литра шампанского, был слишком быстр и достал ее своим ударом слева, не сжимая при этом руку в кулак. Женщин не бьют кулаком.

Бам!

От удара такой силы она упала. Я не сказал ни слова, плюнул в ее сторону и ушел, не обернувшись.

Ra, ra, ra

La queue d’un gros rat[7].

Прохладная фигурка терракотового гномика лежала в моей руке. Его следующим месторасположением должен был стать мой подоконник, рядом с горшочком с базиликом и розмарином.

永远米利

Будильник: на 7 часов

Спорт: 52 отжимания, 30 вертикальных отжиманий Мастурбация: после прочтения писем, для успокоения, три раза

Завтрак: лапша быстрого приготовления и цзяоцзы Девиз дня: если ты что-то намереваешься сделать, то делай это так, словно ты не намеревался это делать Цель дня: забраться на ель рядом с клубом Питта и наблюдать; быть лучшим

Уважаемый господин Вонг!

Благодарю Вас за Ваше письмо. К сожалению, я не думаю, что в состоянии помочь Вам. Я более не имею отношений с клубами, которые хоть каким-то образом связаны с Кембриджским университетом.

Искренне Ваш, Амха Маконнен Воркуа

Алекс

Я купила на Amazon через аккаунт моей подруги телескопическую дубинку за 14 фунтов и указала ее адрес в Лондоне как адрес доставки. Дубинка была 63 см в длину, ручка ее была сделана из эластомера, на конце располагался стальной шарик. Один из покупателей написал в своем отзыве: «Он из красивого, блестящего металла, очень стабильный. После пробных ударов по металлическому столу на дубинке не было никаких повреждений, очень здорово!» Я еще никогда в своей практике не использовала такой инструмент, но рецензия покупателя меня убедила.

Я выяснила, где его дом, еще той ночью, когда он ударил меня. Я тайно проследовала за ним, прежде чем вернуться домой и вымыть свое лицо. Он даже не заметил, что я шла за ним.

Каждый вечер я надевала черную одежду, засовывала себе в рукав дубинку и ждала его в кустах перед его домом. Я ждала две недели подряд. Было холодно, и в кустарнике ползали пауки. Я знала, что он придет, и хотела встретить его ночью, когда на улице будет темно и безлюдно. Мое прошлое научило меня быть терпеливой.

Пока я стояла в кустах, я думала о Хансе. Шарлотта сказала мне, что он нашел общий язык с ее отцом. Парень чувствовал себя таким одиноким.

Пару недель назад я видела его ночью, когда он бежал по Касл-стрит. Звучит глупо, но я побежала за ним, когда увидела, что он направился не к себе домой, а дальше вниз по улице. Он шел мягко, словно проверяя, не лежит ли чего-нибудь на дороге, на что он мог бы нечаянно наступить. У его мамы была точно такая же манера ходьбы. Мне ее очень не хватало. Когда я тогда в лесу сидела у нее и Ханса за столом, мне стало понятно, что такое семья. Перед ужином мы держали друг друга за руки, и я чувствовала себя в безопасности.

Когда в этот вечер я увидела Ханса в Кембридже, как он, потерянный, стоял перед клубом Питта и рассматривал белые колонны, меня охватило желание подойти к нему и обнять. Наверное, в тот момент я немного почувствовала, каково это – быть мамой. Но я осталась в тени.

Быть мамой – как это абсурдно звучит. Словно это какая-то профессия. Никогда бы не подумала, что смогу вообразить, что почувствую это. Но и о том, чтобы, будучи старше шестидесяти, буду стоять в кустах ночами напролет, ожидая мужчину, я тоже никогда не подумала бы.

Когда он наконец пришел, я натянула балаклаву на лицо, вытащила из рукава дубинку, бесшумно вышла из кустарника и ударила его сапогом под колено. Когда он упал на землю, я ударила его дубинкой. Раз двадцать или тридцать по торсу. Я очень старательно целилась. Удар по голове мог раскроить кости черепа, а это усложнило бы ситуацию. Когда я устала, то плюнула ему в лицо. Он закрыл глаза. Как просто, однако, было довести мужчину до того, чтобы он закрыл глаза и больше не двигался.

Дома я положила дубинку под матрас, приняла горячий душ и намазала тело кремом. Теперь осталось только одно – чтобы Ханс выполнил свою часть дела. Как хорошо, что он приехал. Я впервые за долгое время уснула, не закрыв до конца жалюзи на окнах.

Ханс

– Ты выглядишь ужасно.

Алекс сидела на стуле, выпрямив спину. Я знал, что она права. Был конец февраля, через пять недель должен был состояться бой против Оксфорда. Я питался исключительно куриной грудкой, приготовленной на пару, и салатом без заправки, потому что для своей весовой категории мне необходимо было сбросить еще четыре килограмма. Ел я только днем. Моя кожа приобрела серый, болезненный оттенок.

Был февраль, в этот день шел дождь и очень рано стемнело. В камине горел огонь. В правилах проживания я прочитал, что повсюду в колледже был запрещен открытый огонь. На потолке в офисе Алекс, там, где когда-то висел датчик дыма, сейчас виднелись только маленькие дырочки.

Алекс хотела поговорить со мной о моих успехах. По крайней мере, она написала так в своем письме. Я уже шесть месяцев учился в университете и понял, что это место, в котором можно заняться многими вещами. Гении здесь действительно учились, но многие студенты были просто-напросто очень прилежны. Некоторые студенты из Китая засыпали над своими книгами в библиотеке, многие студенты принимали риталин, чтобы выдержать такое давление. В моем колледже училась девушка, которая каждый день восемь часов подряд занималась на скрипке и поэтому жила в звуконепроницаемой комнате. Еще была русская студентка, якобы нимфоманка, изучавшая философию, которая о Гегеле знала и понимала больше, чем профессора, а также студент, который писал свою кандидатскую работу о мозге мышей и поэтому каждый день ломал шею в среднем четырем мышам, чтобы заглянуть к ним в череп. Многие студенты знали о существовании клуба Питта, но они также понимали, что не смогут вступить в его ряды, и поэтому не очень беспокоились по этому поводу, исключая моменты, когда они время от времени на вечеринках обсуждали те или иные свежие слухи о клубе и втайне надеялись, что их когда-нибудь хотя бы раз на них пригласят.

Мне очень нравились лекции, и я много читал, сидя в боковом крыле библиотеки, в котором находилась старонорвежская литература. Здесь я мог быть один. Это была старая часть библиотеки, в которую можно было попасть только через боковой вход и в которой не было беспроводного Интернета, из-за чего не пользовалась популярностью среди студентов. Кроме того, там пахло пылью и старым клеем. Часто у меня возникало такое чувство, что в книгах находились маленькие послания от Шарлотты. Я тренировался каждый день и обычно два раза в неделю в обед ходил в клуб Питта. Однако в это время не было никакого смысла туда ходить, потому что повар не готовил грудку на пару. Пока я не заметил в клубе никаких преступлений. Все это я рассказывал Алекс, которая внимательно меня слушала.

Она подошла к низкому двустворчатому окну, открыла его и вышла на балкон. С улицы в комнату дунул ветер. Алекс стояла под дождем, на ней были блузка с короткими рукавами и джинсы. Я подождал минутку, накинул на себя пальто и последовал за ней. Во внутреннем дворе не было никаких фонарей, на землю падал лишь свет от окон студенческих комнат, обитатели которых сидели за своими письменными столами в свете настольных ламп. Алекс спросила меня, не мешает ли мне холод.

Я встал около нее и стал рассматривать ее худое лицо. В течение последних месяцев я надеялся, что мы будем чаще встречаться, но наши встречи были очень короткими. Она дистанцировалась от меня, и все выглядело так, словно я отчитываюсь перед начальством.

За пару недель до этой встречи я нашел в Интернете интервью с Алекс. Это была старая, отсканированная статья. Алекс говорила, что хотела бы взять тайм-аут, чтобы взобраться на пару вершин. Это было через год после того, как умерла моя мама. Зимой этого года Алекс пробежала 430 к илометров по замерзшему руслу реки Юкон на Аляске. Гонки назывались Yukon Arctic Ultra и были самым сложным соревнованием в ультратлоне, которое проходило при температуре ниже 50 градусов по Цельсию. В своем интервью она рассказывала о том, что ее длинные подштанники были слишком широкими, из-за чего шов на них врезался в ногу на уровне мышцы бедра. Алекс не могла снять брюки, потому что могла замерзнуть. Она заняла тридцать четвертое место из нескольких сотен участников, впереди нее были только мужчины. Врачам пришлось разрезать ее брюки – кожа на бедре была содрана до мяса.

– Почему тогда на Аляске ты продолжила бежать? – спросил я.

Алекс вытерла капли дождя с носа.

– Ты веришь в призраков? – спросила она.

– Не понял.

– Здесь, в колледже, судя по всему, водятся призраки. Ты ничего об этом не слышал? Во втором дворе. Предположительно, это призрак бывшего студента Джеймса Вуда, который учился здесь сто пятьдесят лет назад. Он был так беден, что не мог позволить себе купить дров, чтобы отапливать комнату. Однажды он заснул над книгами и замерз. С тех пор он охотится за студентами.

– И почему с тобой так тяжело разговаривать, Алекс?

– Я долго не верила во все эти истории с призраками, – сказала она.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– В той гонке я убегала от одного из них.

Алекс дрожала. Ее блузка промокла, и сквозь ткань можно было увидеть лямки черного бюстгальтера. Я вернулся в комнату, вся эта ситуация была мне неприятна. Я смотрел на щели между досками на полу. Алекс пошла в маленькую кухню и вернулась оттуда в сером пуловере и легинсах. Она сказала, что очень довольна мной и что я должен продолжать выполнять свое задание. Она разговаривала со мной, как с одним из своих студентов, который хорошо сделал свое домашнее задание. Я подумал об Ангусе Фарвэлле.

– Когда ты расскажешь мне, какое преступление мне необходимо раскрыть? Я сделал все, как ты хотела. Я вру каждый день ради тебя. Парни в клубе – это мои друзья…

Алекс стояла у окна и молчала.

– Я не смогу продолжать шпионить, – произнес я.

Я встал и хотел надеть свое пальто, но она схватила меня за руку. Ее хватка был настолько сильной, что я не посмел сдвинуться с места. Я выполнил бы все, что она хотела.

– Это не игра, Ханс. Ты считаешь, что парни в клубе – это твои друзья? Почему ты так думаешь? Потому что они наливают тебе шампанское и катают тебя на своих машинах? Понятно, что если ты останешься с ними дальше, то можешь получить высокооплачиваемую работу. С помощью клуба ты найдешь женщину, которая позволит тебе делать с ней все, что ты захочешь. Ты будешь думать, что это твое право, потому что ты лучше, чем все остальные. Но будешь ли ты самим собой, Ханс? Нет, не будешь. А теперь поверь мне. Или ты больше веришь такому парню, как Джош Леван?

У Джоша были сломаны три ребра, и было непонятно, сможет ли он бороться против Оксфорда. Его грудная клетка в нескольких местах окрасилась в темно-синий цвет. Интересно, сколько нужно ненависти, чтобы так избить человека.

– Я не хочу больше врать, – сказал я, вырвался от Алекс и направился к двери.

Она бесшумно шла за мной. Когда я обернулся, она стояла прямо передо мной. У нее дергалось веко.

– Ты не можешь просто так убежать, – сказала она.

Я помчался вниз по лестнице, споткнулся, но не упал, а крепко ухватился руками за перила. Маленькие ступеньки пружинили под моими ботинками. Я подумал о девушках и парнях, которые до меня ходили по этим ступенькам. Это была мысль, которая до сих пор всегда мне нравилась. Сегодня я испугался ее. Во дворе в лицо мне ударил дождь. Я был рад, что Алекс не могла больше удерживать меня. В церковной колокольне интерната я мечтал о приключении, но я не был авантюристом.

Прежде чем пройти через ворота, я обернулся и сквозь дождь посмотрел наверх. Алекс стояла у окна своего офиса и наблюдала за мной.

永远米利

Будильник: на 7 часов

Спорт: 50 отжиманий, 2 планки по 30 секунд Мастурбация: в душе

Завтрак: лапша быстрого приготовления и цзяоцзы Девиз дня: самая большая уязвимость – это неосведомленность

Цель дня: найти галстук-бабочку клуба Питта; быть лучшим

В витрине магазина Ryder & Amies на улице Кингс Парейд в ногах у манекена в светло-голубом блейзере лежала книга. Она была размером с атлас, 30 сантиметров толщиной. Ryder & Amies был основан в 1864 году как магазин одежды, и с тех пор в нем продавались мантии и шарфы для студентов. Книга в витрине представляла собой собрание галстуков. На каждой странице были приклеены двенадцать образцов шелка, а рядом было написано название соответствующего клуба.

Я стал интересоваться одеждой с тех пор, как посмотрел фильмы о Шерлоке Холмсе. За стойкой стоял мужчина, которому, по моему мнению, было по меньшей мере лет семьдесят, хотя я не очень хорошо мог оценивать возраст белых. Мужчина за стойкой был высоким, с волосами на носу и прядкой на голове, которую он зачесал через всю свою лысину. Его костюм был старым, но сидел на нем хорошо. Ткань на локтях была укреплена специальными заплатками.

– Добрый день! Вы не могли бы подсказать, что за книга лежит у Вас в витрине? – спросил я.

– Ну наконец-то хоть один разумный вопрос, – сказал продавец, достал из витрины книгу и положил ее на стойку из стекла.

В это время года в городе было мало туристов, послеобеденное солнце светило сквозь витрину, магазин был почти пустым. Я увидел частицы пыли на свету, когда продавец открыл книгу. Он полистал ее и погладил шелк. Мы склонились над страницами. Он рассказал мне о питейных клубах и о студентах, которые были особенно буйными, особенно умными или особенно хорошими загребными в восьмерке в академической гребле.

В книге не было особого порядка. Некоторые страницы были перепутанными, пожелтевшими или оторванными. Сердце мое с каждой страницей стучало все сильней в ожидании определенного образца. Пару дней назад я забрался на ель рядом с клубом Питта и наблюдал за теми, кто входил в двери клуба. На всех были одинаковые темные галстуки-бабочки, но я не мог разглядеть, какой на них был рисунок. Но здесь я тут же узнал этот галстук. Серебряные, голубые, черные полоски. Рядом стояла надпись «Клуб Питта». Я провел большим пальцем по шелковой ткани и посмотрел на другие клубы, представленные на этой странице. Слева внизу отсутствовал кусок шелка. Рядом было написано «Бабочки».

– А где этот материал? – спросил я.

Пожилой мужчина сощурился и склонился над страницей. Не поднимая глаз, он сказал, что не знает – некоторые клубы даже старше, чем он сам.

Мне нужно было спешить на лекцию о теории игр и рыночных моделях, очень важную для человека, который хотел стать банкиром-инвестором. Я пожал мужчине руку, слегка поклонился, поблагодарил его и покинул магазин.

Райдер

Я работаю каждый день, даже по воскресеньям – тогда я веду бухгалтерию. Я считаю, что человек, который не работает, не живет. Люди не должны забывать, кто они. Думаю, что причина, по которой Англия не такая, какой она была раньше, заключается в том, что люди забыли, где их место.

Я еще немного посмотрел в книгу с образцами галстуков. Это было около сорока лет назад, но я очень хорошо помню, как молодой человек со светлыми длинными волосами вошел в магазин и хотел посмотреть книгу. Он был дружелюбным, выглядел элегантно, у него была прямая осанка. Он взял образец ткани со страницы и, не спрашивая разрешения, сунул его во внутренний карман своего пиджака. Я помню желтую бабочку, которая была вышита на шелке, и улыбку мужчины, потому что он улыбался, когда положил мне на стол конверт с пачкой двадцатифунтовых купюр и сказал при этом, что клуб в дальнейшем хотел бы отказаться от всякой публичности. Я понял, что передо мной была старая Англия, и одновременно понял, что не хотел знать, что это за клуб и почему образец материала находился в кармане пиджака этого мужчины. Существовали вещи, придуманные для таких мужчин, как я, и этот клуб к ним никак не относился. И поэтому мне, как гордому английскому трудящемуся, необходимо было забыть и про клуб, и про конверт с деньгами, а если бы мне это не удалось, мне пришлось бы просто молчать.

Ханс

Портной из Вены приехал на виллу Фарвэллов в Челси. Это был австриец со светлыми волосами на макушке и в круглых очках. Фарвэлл позволил мне самому принимать решение по костюму, кроме размера карманов. Он сказал, что мужчине нужны большие карманы, так как никогда не знаешь, что найдешь.

Я сидел в библиотеке рядом с комнатой Шарлотты и провел много времени, подбирая ткань. Я не подозревал раньше, каким разным может быть черный цвет. А Фарвэлл сказал мне, что все это, собственно, было серым, а не черным. Черного, как он утверждал, не существует в природе, это все иллюзия. В итоге я выбрал материал иссиня-черного цвета.

– Как твои волосы, – сказала Шарлотта.

Я не заметил, как она вошла в комнату и села на стол позади меня. Рядом с ней стоял кожаный чемодан.

– Нам нужно ехать в Сомерсет, – сказала она. – Весной там волшебно, тебе просто необходимо увидеть яблоневые сады, покрытые инеем. Если мы поедем на «ягуаре», то через три часа можем уже оказаться там.

Ангус Фарвэлл кивнул головой в знак согласия.

– Ты согласен? – спросила Шарлотта.

– Да, – ответил я.

Шарлотта ехала медленно, включив бельгийский шансон. Машина была старая, но музыкальная система была вполне современной. Музыка мне понравилась. Когда мы покинули автостраду и увидели холмы Сомерсета в сумерках, Шарлотта начала петь хриплым, низким голосом. Это было так красиво, что я не осмелился смотреть на нее. За окнами тянулся бледно-зеленый фон, и у меня было только одно желание – чтобы мы ехали так бесконечно долго.

Казалось, что дорога ей хорошо знакома. Когда она свернула налево, к аллее, вдоль которой росли голые деревья, мне стало интересно, куда мы едем. На указателе было написано «Усадьба». Я не знал этого слова. Аллея вела к музею, расположенному в двухэтажном особняке девятнадцатого века. Стены были бледно-желтого цвета, окна с белыми ставнями располагались в два ряда, и венчала все это шиферная крыша. Фасад дома украшали две башни и колонный портик, рядом с которым высилась статуя святого Михаила. Одной ногой он попирал Сатану, занеся меч над его головой.

Я никогда не интересовался музеями, знал только, что Шарлотта изучает историю искусств, но втайне надеялся, что мы не останемся здесь надолго. Интересно, как отреагирует ее шведский дружок, когда узнает, что она посещает музеи в Сомерсете вместе со мной. Эта мысль не давала мне покоя, и с тех пор как мы сели в эту машину, мое сердце колотилось, как бешеное.

Мы прошли через залы на первом этаже, рассматривая картины, развешенные на стенах. Она остановилась рядом с портретом полной, рыжеволосой женщины.

– Тебе не кажется, что я на нее похожа? – спросила Шарлотта.

Я покачал головой. Перед лестницей на второй этаж висела цепочка с табличкой «Прохода нет». Шарлотта перелезла через нее и побежала наверх. Я оглянулся и, никого не увидев, побежал вслед за ней, пока не остановился у конца лестницы, перед дверью из белого лакированного дерева. Шарлотта вытащила из кармана ключи.

– Ты что делаешь? – прошептал я.

Она толкнула дверь и взяла мою руку легким, естественным движением.

– А разве папа не рассказывал тебе, что это его дом?

Она сделала реверанс и пошла по комнатам, стаскивая с мебели белые покрывала. Потолки в комнатах были пятиметровые, вся мебель выполнена из светлого дерева.

– Это яблоня, – сказала Шарлотта.

На кроватях не было матрасов. В каждой из комнат находился камин, который выглядел так, будто его давно не использовали. На секретере стояли фотографии в серебряных рамках. На одной из них была белокурая девушка – должно быть, Шарлотта.

Вечером мы прогулялись две мили пешком до деревни. В пабе Шарлотта съела порцию яблочного крамбла со взбитыми сливками и выпила сидр из яблок, выращенных за их особняком. Я пил черный чай без молока и тогда принял решение прекратить заниматься боксом после этого сезона. Хозяин вспоминал истории о Шарлотте и рассказал о том, как она, будучи маленькой девочкой, во время сбора урожая сидела в кабине водителя трактора со своей игровой консолью Gameboy в руке, а потом пила свежевыжатый сок прямо из-под крана. Шарлотта дала ему слишком много чаевых.

Было уже поздно, когда мы возвращались обратно, на полях лежал туман. Шарлотта сказала, что будь она здесь одна, то сейчас ей стало бы страшно. Она запустила руку мне под пальто и, обняв за талию, сказала, что я слишком худой. Как борзая, сказала она. Мы шли рядом, оба погруженные в свои мысли.

– Расскажи мне какую-нибудь историю о себе, Ханс, – попросила она.

Мне нравилось, когда она называла меня Хансом. Многие боксеры и парни из клуба Питта звали меня просто Штихлер.

В конце дороги уже видна была усадьба, единственное светлое пятно на фоне ночного неба. Я думал о том, какие мы с Шарлоттой разные.

– Мои родители умерли, – произнес я.

Я не хотел говорить об этом и не знал, зачем вообще это сказал. Мои пальцы вцепились в подкладку кармана пальто. Я боялся, что Шарлотта может задать вопрос, на который я не захочу отвечать. Но она шла рядом со мной и молчала. Я чувствовал ее теплую руку на своей талии и был благодарен ей за то, что она обнимала меня.

Дом не отапливался. В багажнике «ягуара» Шарлотта привезла два спальных мешка, которые были слишком тонкими. Она поцеловала меня в плечо, сказала: «Спокойной ночи, моя маленькая борзая» – и закрыла за собой дверь. Вода, которой умывался, была настолько холодной, что у меня занемели кончики пальцев. Я положил спальный мешок на диван, затем вышел на балкон и подумал, что сейчас с удовольствием выкурил бы сигарету, хотя никогда до этого не курил.

Я долго смотрел на яблоневый сад, окутанный ночным туманом. На небе не было ни одной звезды.

Ко мне вернулись утренние воспоминания о том, как мы с Ангусом Фарвэллом просматривали образцы тканей. А все-таки черный цвет существует, подумал я, существует полное отсутствие света.

Поздно ночью, когда я голый лежал в своем спальном мешке, Шарлотта вошла в мою комнату. Она приближалась ко мне мелкими шагами, на ней не было ночной рубашки.

– Здесь так холодно, – сказала она, заползая в мой спальный мешок.

Она была мягкой и теплой и улеглась спиной ко мне. Так мы лежали какое-то время.

– Ну, малой, – сказала Шарлотта.

– Почему ты называешь меня малым?

– Потому что ты младше меня, – сказала она.

Я смотрел на то, как мое дыхание шевелило волосы на ее спине. Мы лежали слишком близко. Я возбудился. Мне было интересно, как она отреагирует на это.

– Нам не стоит этого делать, – сказал я.

Не знаю, почему я это сказал.

– Я думаю, ты прав, – сказала она.

Она коснулась меня затылком и бедрами. Я посмотрел на напольные часы, стоящие у стены, на которых не было стрелок. Шарлотта пахла кремом, она медленно двигалась по моей коже. Мой лоб уткнулся в ее затылок, и ее волосы упали мне на лицо. Она взяла мою руку и положила ее на свое бедро. Я притянул ее ближе к себе.

– Не нужно быть таким осторожным, – сказала Шарлотта.

Она была похожа на водопад.

Когда я кончил, то остался в ней. Я думал о том, как независимо она вела себя в той части мира, которая была мне чужда: как она поцеловала в щеку антиквара, как она завязывала мне галстук-бабочку, как она шлепнула меня по затылку, как она сегодня ночью босая пришла ко мне. Но не эта сила привлекала меня в ней. Я чувствовал ее боль. Я не знал, отчего она, но она была и манила меня.

Я думаю, что мы нашли друг друга в нашей общей слабости.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– Ни о чем, – ответил я и подумал о том, что ее волосы вились на шее, как сладкая вата.

– Я тебе не верю, – сказала она.

– Твои волосы – как сладкая вата.

Она чуть не рассмеялась.

– Звучит красиво, – сказала она.

После этого я попытался дышать в ее ритме.

Чуть позже она рассказала мне о своей маме, и от ее дыхания в воздухе образовывались маленькие белые облачка. Нервные клетки ее матери, которые контролировали движения мышц, перестали функционировать, когда Шарлотте было пятнадцать лет. Ее отец пригласил врачей из Германии и Бостона, но лекарства от этой болезни не существовало. Шарлотта рассказала, как отец дал одному из докторов пощечину, когда тот сказал, что ничего не может сделать. Мать умерла от остановки сердца, вызванной этой болезнью. Уже на следующий день ее отец снова вернулся на работу.

Одной рукой я держал Шарлотту за живот и чувствовал, как ее слезы капали на другую мою руку. Я подумал на мгновение, не рассказать ли мне о своей семье, но эта ночь принадлежала только маме Шарлотты.

– Я рад, что ты со мной, – сказал я.

Шарлотта уснула. После смерти родителей я думал, что больше никогда не смогу полюбить, потому что страх потери любимого человека был слишком велик. Внутренне я будто окаменел, и вот теперь эта женщина лежала рядом со мной. Я подождал, пока за окном не рассвело. Когда она проснулась, то сказала, что не хочет возвращаться в Кембридж. А я думал о своем назначении, о поединке, который должен был состояться через четыре недели, и молчал.

Когда Шарлотта принимала ледяной душ, она оставила дверь открытой и иногда смотрела через стекло, желая убедиться, наблюдаю ли я за ней. У нее был маленький, узкий шрам на левой груди. Я гладил его, когда она вытиралась, и она сказала, что когда была юной, то однажды взяла кролика из клетки. Животное дергало лапами и поцарапало ее. Рана была неглубокая, но шрам остался.

– Как ты думаешь, я слишком толстая? – спросила она.

– Нет.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

– Ты слишком молод для меня, борзая.

– Почему?

Она взяла мою голову в свои руки и поцеловала меня:

– Как ты думаешь, я могу когда-нибудь показаться тебе противной?

Она посмотрела на меня. За один взмах ресниц темнота вернулась в глубину ее глаз.

– Нет, – сказал я и поцеловал ее голый живот. – Что происходит в этом клубе Питта?

– Не сегодня, – отворачиваясь от меня, сказала она.

Утром мы позавтракали омлетом с луком в деревне и сели в машину. Возле указателя Шарлотта свернула налево, вышла из машины и обняла яблоню. Так она стояла очень долго, прижимаясь щекой к серой коре дерева. У нее совсем нет сил, подумал я.

Наконец она села в машину, и мы очень быстро поехали обратно в Лондон.

Шаролтта

Моя мама была не такой, как мой отец. Она считала, что незаслуженное богатство может отравить душу ребенка. Когда мне было четырнадцать лет, она устроила меня на работу в качестве посыльного в газете, хотя я не просила ее об этом и, собственно говоря, предпочла бы кататься весь день на лошади и есть лимонные тарталетки.

Если быть более точным, то я разносила не газеты, а листовки для одного креольского ресторана, принадлежавшего брату моей няни. А поскольку в Челси почти не было людей, которым нравились черные бобы, то я раздавала эти листовки раз в неделю в той части восточного Лондона, где в то время еще не жили хипстеры. Я получала три пенни за одну листовку. Поначалу у меня колотилось сердце, когда я выходила на улицы на востоке города, но через несколько дней моя робость прошла, и после работы я уже сидела вместе с толстыми черными женщинами на кухне ресторана, съедая все, что мне подавали, слушая регги и выщипывая маленькие перья из куриных крыльев, которые женщины затем опускали в кипящее масло.

Когда мне было шестнадцать лет, я ощипывала горы кур, спала с сыном владельца ресторана и поняла, что жизнь может предложить больше, чем простые лимонные тарталетки. Белые фасады в Челси начали надоедать мне. После школы я хотела поехать на Ямайку, чтобы резать сахарный тростник на какой-нибудь ферме, а затем учиться в Лондоне и жить в восточной части города. В общем, обычные желания для того, кто молод и уверен в себе настолько, что ему совсем не важно, откуда он родом.

А затем умерла моя мама. В последние дни болезни она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Когда она еще могла говорить, за несколько недель до смерти, она подозвала меня вечером к своей кровати и сказала, что рада той жизни, которая у нее была, и что теперь она может умереть спокойно, если будет знать, что я позабочусь об отце. Ведь он так одинок, сказала она. Я долго плакала и осталась у кровати мамы на всю ночь, потому что не хотела, чтобы она умерла. На следующее утро я пообещала, что позабочусь о папе, а через семь недель она умерла.

После этого мой папа почти никогда ничего не говорил, делая исключения только тогда, когда размышлял о том, как я буду учиться в Кембридже. Он рассказал мне о большом бале в конце учебного года и о том, как он будет танцевать на нем вместе со мной.

Я хотела снова сделать его счастливым, подала в Кембридж заявку на обучение, и, когда пришел положительный ответ, впервые в своей жизни увидела, как он плачет.

Я решила избегать снобов и вести нормальную жизнь, и эти желания считала вполне осуществимыми.

Ханс

В Кембридже я провел пару дней в библиотеке, но никак не мог сосредоточиться, потому что постоянно смотрел на свой мобильный телефон и ждал сообщения от Шарлотты. Затем наша команда боксеров отправилась в тренировочный лагерь. Тренеры усадили нас в автобус и отвезли на выходные в казарму, которая находилась в получасе езды от города на каком-то болоте.

Из двухсот студентов, которые в октябре заявились на участие в поединке против Оксфорда, осталось лишь семьдесят боксеров.

Мы выполняли упражнения со скакалкой в пустом зале. Между нами шел тренер в широкой кепке, еще год назад он сидел в тюрьме, и нам всем это было известно. Иногда по нему с силой ударял стальной трос чьей-нибудь скакалки, но он игнорировал это. Студенты называли его «Жрец». Я думал, что это было что-то, связанное с понятием «священник», пока кто-то не сказал мне, что так называлась металлическая дубинка для того, чтобы глушить рыбу во время рыбалки. Жрец провел три года в тюрьме Уайтмур по обвинению в ограблении, а с тех пор как он вышел оттуда, он тренировал боксеров в качестве помощника главного тренера.

Поединок с Оксфордом должен был состояться через три недели. «Двадцать дней», – взревел Жрец. Скакалки гудели. Все знали, что после выходных будут объявлены девять бойцов – участники предстоящего поединка. Я считал капли пота, падающие на бетон передо мной. Джош прыгал рядом со мной со сморщенным от боли лицом. Он подмигнул мне, увидев, что я наблюдаю за ним. Я верил, что Джош будет драться, ведь даже с тремя сломанными ребрами он был хорош. В команде был один боксер, в участии которого я точно не сомневался. Это был Михаэль Фостер, боксирующий в легком весе, быв ший американский десантник. Он выглядел так, как будто прыгал в два раза быстрее остальных. Все называли его СуперМайком. Билли придумал для него это имя на основе голливудского фильма Stripper, где главного героя звали Супер-Майк. Я был почти уверен, что Билли сделал это, потому что ему не нравился Фостер. Супер-Майк был набожным баптистом, ходил каждый день в церковь, был женат и не танцевал, потому что считал, что танец – это символ похоти, а значит, неугодное Богу занятие.

Билли тяжело давались прыжки. Я надеялся, что он попадет в команду. Другим тяжеловесом был принц из Замбии, он не умел боксировать, но поднимал на силовой скамье 180 килограммов от груди и прыгал с места один метр в высоту.

Рядом со Жрецом стоял огромный мужчина в форме, носки его сапог блестели. Было удивительно, что у человека может быть такая большая голова. Он стоял, широко расставив ноги и сложив руки за спиной.

– Убрать скакалки, – крикнул он.

Его голос звучал еще громче, чем у Жреца. У него были усы, а его шея была так сильно выбрита, что в некоторых местах был содран верхний слой кожи. Его форма была натянута на груди так, что сквозь нее проступали очертания майки. На груди висели ордена, по которым было понятно, что он воевал в Афганистане и Ираке. Я видел легкое дрожание его рук, хотя он либо держал их за спиной, либо постоянно жестикулировал ими. Он глубоко вздохнул.

– Боксеры, я подполковник Виктор Спрат из Королевских ВВС. Для вас я подполковник. Сегодня я буду вести вашу тренировку, и нам предстоит пройти полосу препятствий Королевских ВВС. Это будет сложно. Вам будет больно. Но вам нужно научиться игнорировать боль, ведь она будет не важна, когда через двадцать дней вы выйдете на ринг против Оксфорда. Вы будете помнить об этом бое всю оставшуюся жизнь. И на смертном одре вы сможете сказать, что отдали этой борьбе все силы. Подойдите ближе, парни. Именно этого боя вы ждали. Я был в дерьмовых странах чаще, чем кто-либо в этом зале, и я скажу вам: не все в Афганистане понимают английский, но все понимают, что такое пищевая цепочка. Настал день, когда вы должны решить, кем вы являетесь – хищником или добычей. Это не означает, что вам нужно выходить на ринг средневековыми дикарями. Вы должны выйти спокойными, а вот уже на ринге превратиться в самых жестоких существ, какие только существуют в мире. Вы меня понимаете?

– Да, сэр, – прорычал Супер-Майк.

Я смотрел на шею подполковника, на которой надулась и пульсировала вена. Лично я надеялся, что на смертном одре не буду думать о боксе.

Следующие несколько часов мы ползали под колючей проволокой и взбирались по веревкам и стенам. Солнце сияло над болотом за пределами казармы, это был хороший день. В своих мыслях я находился рядом с Шарлоттой в старом доме в Сомерсете. Подполковник бежал рядом со мной и кричал.

Я был в лучшей своей форме. Вот только стена представляла для меня проблему, потому что я был слишком маленьким. Билли каждый раз протягивал мне руку и вытаскивал меня наверх. Он выглядел плохо. Для таких упражнений он был слишком тяжелым, его легкие свистели, когда он дышал. Принц Замбии перепрыгнул через стену так, словно он просто разогревался. Подполковник стоял рядом с ним и от восхищения рычал так, что из рта у него вылетали слюни. Через три часа прохождения полосы препятствий Билли вывихнул лодыжку и лежал в грязи. Подполковник склонился над ним и закричал прямо ему в лицо:

– Давай, толстяк, здесь тебе не университет, здесь ты ничего не получишь на блюдечке.

Билли казался мне самым бедным студентом, которого я знал. Он жил в своем колледже в комнатке под крышей, всегда носил одни и те же джинсы и почти каждый вечер ел булочки с картошкой фри, потому что они стоили всего лишь один фунт. Однажды он спросил, могу ли я одолжить ему десять фунтов, чтобы он мог заплатить за чай, который мы часто пили вместе после нашей тренировки.

Подполковник своими отполированными сапогами пнул его сбоку в живот и сказал:

– Двигайся, сноб, двигайся… или умрешь.

Билли неподвижно лежал на спине, подполковник наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Мне показалось на мгновение, что он может плюнуть в Билли. Неожиданный прямой удар правой достиг подбородка подполковника. Мужчина упал вперед, лицом прямо в землю, а его медали оказались в грязи.

– Бам, – прошептал Джош.

Вечером Билли уехал. Я проводил его до ворот казармы, он плакал.

– Жрец хотел, чтобы я остался, но этот гребаный лейтенант сказал, что если я не уеду, то он прикажет арестовать меня, потому что я ударил офицера. Я выбыл, Ханс. Они не дадут мне боксировать.

Я положил свою руку на его плечо:

– Это был крутой удар правой.

– Ты знаешь, что он прошептал мне на ухо? – спросил Билли.

Я покачал головой.

Билли начал икать.

– Такие, как ты, всегда умирают первыми, богатый педик.

Я обнял его. Билли крепко обнял меня в ответ, и я чувствовал, как его грудная клетка поднимается при каждом всхлипе. Из двухсот студентов, которые в октябре заявились на участие в поединке против Оксфорда, осталось всего шестнадцать боксеров.

永远米利

Будильник: на 7 часов

Спорт: 50 отжиманий, 2 планки по 30 секунд, 40 приседаний

Мастурбация: один раз в кровати, один раз в душе Завтрак: лапша быстрого приготовления и цзяоцзы Девиз дня: шансы приумножаются, если их использовать

Цель дня: пережить визит к адонианцам; найти контакт с клубом Питта; быть лучшим

Приглашение к адонианцам было написано от руки на белом картоне, оно лежало на моем столе. Я заплатил одному студенту 500 фунтов за то, чтобы он внес меня в список. Я снова и снова смотрел на приглашение, когда надевал смокинг и завязывал галстук-бабочку розового цвета. Мне казалось, что розовый цвет будет к месту.

Я не знал, чего мне ожидать от этого визита. Знал только, что членами клуба адонианцев были красивые и богатые гомосексуалисты. Кстати, мне было известно, что председателем Фонда клуба Питта был профессор математики, который любил разноцветные нагрудные платочки и состоял в браке с мужчиной. Я был уверен, что встречу его у адонианцев.

В приглашении говорилось, что вечер начнется с небольшого приема, на котором будут подавать шампанское. Еда ожидалась в 19.30. Я вошел в Питерхаус, в зал с видом на сад, в 19.28, надеясь заинтересовать окружающих, кроме того, мой организм не очень-то выносил алкоголь, и я не хотел быть пьяным, когда подадут суп. Комната была освещена свечами, скатерть накрахмалена, в воздухе витал аромат кедра. Я был единственным азиатом в комнате и единственным мужчиной в галстуке-бабочке розового цвета.

На мужчине слева от меня я увидел блестящие запонки, они были ужасны.

– Красивые запонки, – произнес я.

Он представился Джилли. По его словам, запонки изначально были бриллиантовыми женскими сережками, которые для него переделал один индийский ювелир в Лондоне. Мы поговорили немного о наших портных. Когда Джилли положил руку мне на колено, я подумал, не ударить ли мне его по зубам своей тарелкой с хлебом, но решил пока подождать с этим.

Мы ели теплый суп из шпината, голубиный паштет, баранину с овощами и фасолью и десерт Eton Mess – смесь из клубники, безе и сливок. Но я был настолько пьян, что уже не воспринимал десерт. В другом конце зала я увидел профессора математики.

Когда официанты подавали портвейн, с места поднялся какой-то мужчина с седыми волосами и произнес речь, в которой было много метафор, понятых, вероятно, только британцам. Я пытался смеяться там, где, предположительно, нужно было смеяться. В конце речи седовласый мужчина сказал, что теперь можно будет либо подняться наверх и выпить еще бардолино, либо выйти в сад колледжа и насладиться удовольствиями Урана[8]. Все засмеялись, я хлопнул себя по колену и подумал, делают ли так же другие люди или это просто говорят так, что от смеха хлопают по ногам.

Через некоторое время я увидел, что профессор математики вышел через дверь, ведущую в сад.

Я подумал о цитате Клаузевица, которую однажды выучил наизусть для своих экзаменов в Пекине. Солдата призывают, одевают, вооружают, обучают, он спит, ест, пьет и марширует только для того, чтобы сражаться в свое время и в надлежащем месте. Эта фраза поразила меня так сильно, что я скачал произведение Клаузевица из Интернета полностью и выучил отдельные отрывки. Единственное, что смущало меня, была его смерть. Это было как-то не героически – заразиться, съев испорченный, зараженный холерой кусок пражской ветчины, а через неделю, полностью обезвоженным, выпасть из уборной во Вроцлаве. Если не принимать во внимание этот факт, я чувствовал, что у меня, Питера Вонга, и Карла фон Клаузевица много общего. Я направился в сад.

Там, прислонившись к дубу, стоял профессор. Какой-то парень сосал его член.

– Профессор, я хотел бы, чтобы мою кандидатуру порекомендовали в клуб Питта, – сказал я.

Профессор окинул меня взглядом от туфель до макушки и улыбнулся. А студент дал мне маленький желтый флакон.

– Сделай глубокий вдох, – сказал профессор.

Я вдохнул и понял, что все в порядке, подумал об этом бесконечное количество раз и посчитал себя очень умным. До этого дня я не был геем, и в будущем я сожгу любого, кто будет утверждать такое обо мне. Мне это не нравилось, но я знал, что поступаю правильно. Война никогда не является изолированным актом.

Шарлотта

Я надела одни из моих балетных чулок. Я танцевала пару лет назад и прекрасно помню преподавательницу из Испании, которая приезжала к нам домой один раз в неделю по приглашению моего отца, чтобы научить танцам меня и трех моих подруг. В то время я хотела пойти в обычную танцевальную школу и танцевать с мальчиками, как остальные девочки, но папа сказал, что я не такая, как другие девочки. И все-таки занятия с моими подругами были полезными для меня, потому что я научилась вести в танце за мужчину.

Я сидела на верхней ступеньке перед комнатой Ханса, укрыв ноги подолам пальто, чтобы согреться. Я ждала его и думала о поездке в Сомерсет.

Он был не похож ни на кого другого. Вероятно, поэтому он мне нравился. Ему было всего девятнадцать, он был тихим, слишком маленьким, застенчивым и никогда не шутил, но подарил мне то чувство, про которое я почти забыла. Были моменты, когда казалось, что он находился где-то очень далеко, хотя на самом деле сидел рядом со мной. А бó ́льшую часть времени мне казалось, что он только наполовину был со мной. Я пошла к нему, потому что мне так захотелось. Я думала, что это не имеет ничего общего с чувствами. Его рука лежала на мне, и впервые за долгое время я ощутила себя в безопасности, зная при этом, что мы никогда не сможем быть счастливы.

За день до этого я позвонила Магнусу, встретилась с ним в Старбаксе в районе Кингс-Кросс и сообщила, что больше не люблю его. Он не кричал, его светлые волосы были прекрасно уложены, он пил фраппучино и сказал, что он очень сожалеет о нашем расставании.

Он поднимался по лестнице, мокрый до кончиков волос. В этот раз крови не было. Я вздохнула.

Каждый раз, когда он возвращался с тренировки, я боялась, что у него будет сломан нос. Если получал сильные удары, то он прикладывал лед себе на лицо и улыбался. Это было его неотъемлемой частью, частью, которую я никогда не смогу понять.

Когда я увидела его, то почувствовала какой-то дискомфорт в груди, словно вдохнула дым. Я поцеловала его в губы. Они были солеными. Я чувствовала жар его кожи.

– Привет, Ханс! Ты не хотел бы научиться танцевать?

– Привет, Шарлотта Фарвэлл, – сказал он. Мне нравился его акцент.

Он принял душ и надел свой спортивный костюм. На спине бирюзовыми буквами было написано «Боксерский клуб Кембриджа». Я видела, как он этим гордится. Ему удалось попасть в команду. Мой отец до сих пор надевает свой выцветший спортивный костюм, который ему выдали во времена его пребывания в команде. Он уже раза два за это время менял застежку.

Я взяла Ханса за руку. Его ладони были влажными. Если бы это были руки другого мужчины, то это было бы мне неприятно. Мы пошли ко мне в квартиру. Я сдвинула стол и пару кресел в сторону и встала в центр комнаты.

Я взяла его правую руку, положила себе на лопатку и почувствовала под полиэстером тренировочной куртки его плечо, которое было словно из дерева.

– Ты чувствуешь ритм? – спросила я.

Он кивнул. Я не стала объяснять, а просто начала танцевать. Легко переступая ногами, я танцевала простое, медленное танго. Ханс делал небольшие шаги, танцуя лучше, чем я того ожидала. Он передвигался в белых носках и не замечал, что делает шаги за партнершу, в то время как я танцевала за партнера. Я чувствовала, как вспотели его ладони, и посмотрела ему в глаза. Через пару минут он остановился и посмотрел на меня.

– Что они с тобой сделали? – спросил он.

Я убрала его руку и уселась на стол. Он сел рядом со мной и посмотрел на столешницу.

После этого он никогда не будет смотреть на меня, как раньше.

Я рассказала ему все.

В другой комнате в моем столе рядом с медицинским заключением лежал конверт с печатью в виде бабочки. Я принесла и то и другое.

Я рассказала эту историю, как будто это касалось какого-то другого человека, а не меня. Так было легче. Ханс все время кивал, пока читал заключение.

– Я не жертва, – сказала я.

Он продолжил кивать, словно не слышал моих слов. Из конверта Ханс вытащил открытку и долго смотрел на нее.

– Красивый почерк, – произнес он.

– Я кажусь тебе отвратительной сейчас?

Он поцеловал кончики моих пальцев и отрицательно покачал головой:

– Ты здесь самая лучшая.

Я знала, что он сказал это, чтобы мне стало лучше.

– Я читал, что многие женщины после такого чувствуют себя виновными в случившемся, что ли, – сказал он.

– Почему я должна чувствовать себя виноватой?

– Я не это имел в виду, извини.

По моим щекам бежали слезы.

– А что это меняет? – спросила я.

– Ничего.

– Ты дурак, это меняет все.

Он выглядел так, словно искал слова и не мог их никак найти. Интересно, насколько тяжелее для него было вести этот разговор на чужом языке?

Я положила свою руку ему на щеку:

– Я показала тебе шаги партнерши.

– Знаю, – сказал он.

– Ты не понимаешь, Ханс. Ты сейчас танцевал танго наоборот.

Он все время знал об этом, я видела это по его глазам.

Шарлотта

Утром, накануне той ночи, когда все изменилось, мне было девятнадцать лет и я заканчивала первый курс. В этот день я встала очень рано, потому что хотела совершить прогулку верхом. В моем почтовом ящике в домике привратника лежал конверт. Имени на нем не было. Я перевернула конверт и увидела на обратной стороне желтую сургучную печать с оттиском в виде бабочки.

Я просунула мизинец под клапан конверта и открыла письмо, не сломав печать. Внутри была открытка, на которой синими чернилами круглым шрифтом была выведена надпись: «Шарлотта Фарвэлл, мы ожидаем тебя. Это твоя ночь».

Я смеялась, читая эти строки. Я всегда хотела, чтобы у меня был друг, а это письмо звучало так, словно оно было написано мужчиной. По крайней мере, так можно было судить по почерку, которым оно было написано. Возможно, я ошибалась. Вечером меня пригласили на вечеринку в клуб Питта, одна подруга попросила меня взять ее с собой, ведь это была последняя большая вечеринка перед летними каникулами, поэтому я согласилась. Наверное, это письмо как-то связано с праздником, подумала я.

Вечером я надела одно из своих черных платьев и балетные чулки, потому что они были более крепкими, чем обычные. Несмотря на это, ноги в них выглядели очень красиво. Не очень-то мне хотелось, чтобы той ночью мне мешали затяжки на колготках. За мной зашла подруга, мы пили водку с клюквенным соком и болтали о том, кто бы мог скрываться за печатью с бабочкой, а еще о том, что летом моя подруга собирается в отпуск на Мальдивы, а затем на стажировку в Vogue, потому что ее отец знал главного редактора этого журнала. Мы выпили половину бутылки и слушали, как позвякивают кубики льда в наших стаканах.

Перед моим окном был дворик часовни, вымощенный маленькими камнями, его освещал лунный свет. Я совсем не ожидала, что буду счастлива здесь учиться, но иногда я была настолько счастлива, что мне хотелось обнять какого-нибудь туриста. Был теплый вечер, воздух, как и всегда в августе, был очень мягким.

– Я так благодарна Вселенной за все, – сказала я.

– Давай веселиться, – сказала моя подруга.

На следующее утро я проснулась на лугу за зданием колледжа. Я лежала словно куча мусора и не могла ничего вспомнить. Когда я приподнялась, чтобы сесть, то увидела кровь, которая пропитала мои чулки до колен.

Шарлотта

Четыре года назад, проснувшись утром после той ночи, я вцепилась пальцами в траву и закрыла глаза. Я надеялась, что газон перестанет кружиться у меня перед глазами. Через несколько минут я встала и, шатаясь, пошла к привратнику моего колледжа, чтобы попросить у него запасной ключ от своей комнаты. Он взглянул на мое порванное платье, затем посмотрел на меня, словно я была проституткой.

У себя я сразу же пошла в ванную комнату. Меня вырвало в туалете. Я ополоснула рот, затем оперлась руками о раковину. Я легла на прохладную плитку и попыталась вспомнить прошедшую ночь. Сквозь открытую дверь я увидела в своей спальне на подоконнике два винных бокала, из которых мы пили водку. Но алкоголь не мог так одурманить меня. Моих воспоминаний хватало только до клуба, затем они обрывались. Низ живота был словно обуглен изнутри.

Я поискала в Интернете: Насилие в Кембридже. Третья ссылка привела меня на страничку www.cambridgerapecrisis.org.uk.

На ней было написано: Попытайся согреться и пить много воды, если ты в опасности или у тебя шок. Я сняла с сушилки полотенце, прижала его к своему лицу и рыдала, надеясь, что привратник не услышит мои крики.

Жертвам насилия рекомендовалось сразу же обратиться в полицию. Попытайся не есть. Не курить, не мыться, не менять одежду, не ходить в туалет и ничего не трогать на месте преступления. Иди сначала в полицию, а не в больницу. Полиция должна связаться с судебно-медицинским отделом больницы в Питерборо и назначить обследование, в результате которого будут задокументированы все следы насилия. Жертва должна дать показания.

Жертва, то есть я.

Я прижалась лбом к плитке и вспомнила о том, как однажды видела документальные фильмы о женщинах в Руанде, которые беременели после совершенного над ними насилия. «Враг в ребенке» – как-то так звучало название передачи. Женщины стеснялись, потому что не защищались и думали, что как-то спровоцировали поведение насильников. Под моими ногтями, наверное, все еще сохранились частицы его кожи, подумала я. Меня преследовала одна мысль: я не буду жертвой.

Номер службы такси я знала наизусть. Я хотела поехать в больницу и получить лекарство, чтобы избежать заражения ВИЧ-инфекцией. И еще мне нужно было принять противозачаточную таблетку. Я сама все расследую. Мне не нужна была полиция, мне нужен был врач. Что-то здесь было не так. Кровотечение не останавливалось.

Билли

В этот вечер меня окружал чужой, но приятный запах: соевого соуса, холодного фритюрного масла, пота, пива, дыма и крови.

Я сидел на кухне китайского ресторана с названием Sing Sing в районе Хакни в Лондоне, и у меня изо рта текла кровь. Я понятия не имел, откуда она взялась. У меня только что был мой первый бой в зале этого ресторана. Столы были сдвинуты в сторону, в центре зала стоял ринг. Кухню превратили в раздевалку.

Один друг рассказал мне об этих боях. Их проводили по ночам, здесь не было врача и официального взвешивания, эти бои были нелегальными. Сначала посылалась пара писем по электронному адресу, который давал друг, затем происходила встреча с мужчиной в плаще, от которого пахло арахисовым маслом. Встреча проходила в кафе в Лондоне, а мужчина выглядел так, словно он был страховым агентом, но говорил он совсем не как они. Он говорил, что найдет противника. Он объяснял, что бои проходили на складах, в ресторанах, а летом – на задних дворах и иногда на частных квартирах. Накануне боя зрители и борцы получали эсэмэски, в которых были указаны место и время. Все это звучало несерьезно, и я знал, что это было неразумно. Но какой я был бы боксер, если бы не участвовал в боксерских поединках?

Это как безалкогольное пиво или кофе без кофеина. Я очень долго не знал, кем бы я не хотел быть, но в этот вечер я понял, кем хочу стать.

Мой противник был опытным боксером, он определенно весил 120 килограммов. Его звали Пекарь. Это звучало по-дурацки, но тем, кто его видел, было совсем не смешно.

Бой длился больше шести раундов. Я знал, что проиграю, но до этого я тренировался целый год и очень хотел боксировать. Когда выходишь на ринг, то видишь вокруг себя одни силуэты, но не лица. Главное – продержаться все раунды, и это единственная мысль, которая была у меня. В первом ряду я увидел девушку в бикини. Она уставилась на меня, поглаживая мопса, сидящего у нее на коленях. Почему она была в бикини? Гонг был сделан из латуни, звучал глухо, и мне нравился его звук. Я выдержал уже много ударов, рефери должен был бы остановить бой. Во время каждого перерыва между раундами я рассматривал мопса.

В помещении кухни разогревались еще пара боксеров, каждый был погружен в свои мысли.

Я хотел взять с собой Ханса, но не рискнул, потому что не хотел проигрывать у него на глазах, ведь он был очень хорош.

В последние дни я много раз спрашивал себя, изменился ли Ханс. Он часто ходил в клуб Питта, готовил ужины с Джошем и начал каждый день носить рубашки и кожаные ботинки. Он стал выглядеть как идиот. У меня было такое чувство, что он стесняется меня, когда мы встречались. Наверное, я ошибался на его счет.

В комнате рядом с кухней я принял душ. Какой-то мужчина дал мне за бой 100 фунтов, и я намеревался провести остаток вечера в сопровождении разных алкогольных напитков. Когда мне на голову полилась вода и смыла вазелин с бровей, мое состояние улучшилось.

В голове у меня все еще немного гудело, но я выдержал. Пару раз я все-таки достал Пекаря. Мои чувства на ринге обострялись, я даже различал то, как пахли мопс, дым сигарет, пары алкоголя – это было какое-то сумасшествие. Я знал, что никто из зрителей не думал о том, любит ли кто-то из нас мужчин или нет. Бедный, богатый – им все равно. Сегодня ночью я был боксером. Пекарь еще на ринге сказал, что я чертовски крепкий сукин сын. Не знаю, что он имел в виду, говоря про сукиного сына, но это прозвучало как комплимент.

В джинсах и фланелевой рубашке я снова пошел в ресторан. Смотреть остальные бои не хотелось, потому что я слишком устал и люди здесь раздражали меня. Они курили и орали на боксеров.

– Эй, Билли, это был чертовски хороший бой, сынок.

Это был Жрец, мой тренер. Он стоял, прислонившись к стене возле выхода. От него пахло пивом и фиш-энд-чипс.

– Ты что здесь делаешь?

– Я тренер по боксу. А тренеры по боксу смотрят боксерские бои. Хочешь пива?

Он потрепал меня по щекам, и мы вышли из ресторана. Освещение было выключено, шторы задернуты, с улицы ресторан выглядел уже закрытым.

– У того парня определенно было боев десять, – сказал Жрец.

Я посмотрел на него: кожаная куртка, слегка подвыпивший, округлые плечи, подбородок всегда низко опущен. От одного из бывших боксеров я слышал, что Жрец когда-то выиграл «Большую белую надежду» в легком весе. Белая надежда. Но в 25 лет с ним случился несчастный случай. Он хотел пойти на дискотеку, но охранники не впустили его, потому что у него на ногах были ботинки кремового цвета. Тогда он решил проникнуть в клуб через крышу. В то время он иногда подрабатывал кровельщиком и не боялся высоты. Он взобрался по пожарной лестнице на крышу, снял пару кровельных плиток и попал в дом сверху. Но поскользнулся, пролетел три метра вниз, приземлился на спину, разбил шейный позвонок и сломал бедро. По крайней мере, так рассказывали люди. Его друзья были уверены, что он ушел домой. Никто не слышал его криков. Через два дня его нашла уборщица, которая хотела взять с чердака чистящее средство. Жрец оторвал от стены изоляционный материал и укутался им, чтобы не замерзнуть. На улице был январь. Он уже бредил, когда его привезли в реанимационное отделение, температура тела была тридцать один градус. Все поняли, что, вероятно, у него сильное переохлаждение. Его врач сказал, что ему не следует больше заниматься боксом, потому что он рисковал снова повредить шейный позвонок и оказаться в инвалидном кресле. Год спустя Жрец взломал свой первый киоск. В качестве орудия он использовал глушилку для рыбы.

Я бы с огромным удовольствием пошел на бой против Оксфорда при поддержке этого мужчины.

Мы отправились в паб, находившийся на железнодорожных путях. Жрец сказал, что хорошо знает этот уголок, потому что он раньше проворачивал здесь свои делишки. Он поцеловал в щеку женщину за стойкой, назвал ее Мими. Она была уже в годах, с волосами, обесцвеченными перекисью водорода, и выглядела как проститутка. Он заказал пиво и джин на троих и сказал Мими, что у меня сегодня был первый бой.

– Победа? – спросила она.

Мне кажется, что Ницше однажды сказал, что лучшее в большой победе то, что она отнимает у победителя страх. Я думаю, что то же самое подходит и для проигравших.

Я посмотрел в свою кружку с пивом.

– Да, – сказал Жрец, – но не по очкам.

Мы сидели перед нашими бокалами. Я думал о бое и пытался упорядочить в голове отдельные раунды. В моей памяти смешались пот, гнев и страх. Я пил и смотрел сквозь стекло бокала. Жрец выглядел так, как будто он ни о чем не думал, и я завидовал этому его состоянию.

– А ты знаешь, почему так тяжело сделать из вас боксеров? – спросил он, когда стало поздно.

Я еще никогда об этом не думал.

Жрец сделал большой глоток:

– У вас есть все. Деньги, дом, красивые подруги, здоровые тела, вы учитесь в этом гребаном университете, через два года вы все будете ездить на Bentley. – Я хотел что-то сказать, но Жрец продолжил говорить: – Но у вас нет гнева. Этому невозможно научить. У меня был этот гнев, да он и сейчас еще есть. У Немца тоже есть гнев, но у него тоже не все в порядке с головой. У тебя тоже есть гнев, сынок, ты не похож на этих избалованных сынков, я увидел это сегодня. Им все равно, выиграли они или проиграли. А у тебя есть огонь. Я хотел, чтобы ты попал в команду, чуть не подрался из-за тебя с шефом. Мне очень жаль, парень.

Я отклонился назад, покачиваясь на барном стуле. Жрец продолжал смотреть перед собой.

– Мне наплевать, что тебе нравятся мужчины, Билли.

Я вдохнул воздух носом и выдохнул через рот, пытаясь не зареветь, но мои глаза заблестели.

– Причина в этом?

Жрец стукнул своим бокалом по столу:

– Черт, да, в этом причина. Ты никогда не нравился шефу, а сейчас ты дал ему повод. Ты бы уничтожил этого пса из Оксфорда. Шеф – это говнюк. Манжа до мозга костей.

– Ханжа, – поправил его я и тут же устыдился, что сказал это.

– Да, черт тебя подери, пусть будет ханжа, неважно. Не нужно здесь строить из себя студента.

Я постучал по его кепке:

– Спасибо, Жрец.

Мне не нужна была эта команда, чтобы быть счастливым. Это я понял сегодня в поединке с Пекарем. Я посмотрел бы бой против Оксфорда, я очень хотел быть там, когда победит Ханс. А еще я хотел бы увидеть, как проиграют остальные боксеры из нашей команды.

Жрец заплатил за пиво.

– Я могу сам, – сказал я, но он только улыбнулся и положил пару купюр на стойку бара.

Я поцеловал Мими в щеку.

– Я как раз сейчас заканчиваю, – прошептала она мне на ухо.

Я подмигнул ей и вышел.

Шатаясь, мы прошли немного по улице. Жрец пел какую-то песню на языке, которого я не понимал. Наверное, это был диалект Доклэндса.

– Я сплю здесь за углом. У меня есть пара голубков в голубятне, – сказал он.

– Голубков?

– Короче, мы можем выпить, – сказал Жрец.

Я брел в одиночестве по улицам Лондона. Сплюнув немного крови на асфальт, я почувствовал себя хорошо. Я был боксером, мужчиной. Начался легкий моросящий дождь, и это была лучшая погода на земле. В руке у меня была спортивная сумка с мокрыми перчатками.

Супер-Майк

Наступило утро перед боем. Мне нравилось ходить в часовню Королевского колледжа еще до того, как туристы появлялись там на утренней молитве. На протяжении нескольких недель я с нетерпением ждал боя, но в настоящий момент радовался еде. За последние четыре месяца я сбросил семь килограммов. Шестьдесят килограммов при росте в 182 сантиметра. В прошедшие недели я ел только филе говядины и яйца. Когда я думал о кусочке поджаренного тоста, у меня во рту скапливалась слюна. Пару раз за последние несколько дней я падал, однажды даже очнулся в гостиной на полу. Последние два килограмма веса я сбросил, почти отказавшись от воды. За последние двадцать часов я сделал всего два глотка воды и провел много времени в финской сауне. Моя голова гудела, но я весил 59,8 килограмма. Аминь.

Утром я посмотрел в зеркало. Выглядел я как скелет. На мне были черный костюм и галстук в цветах боксерского клуба.

Я опустился на колени перед картиной, было немного больно стоять на холодном полу. На картине был изображен новорожденный Иисус на коленях у своей матери, он выглядел толстым и милым. Мне это не нравилось, мне вообще не нравилась вся эта современная церковь, которая представляла Иисуса каким-то коммунистом, а Бога – Санта-Клаусом из рекламы кока-кола. Но утром здесь было тихо, а плохая церковь была все же лучше, чем вообще никакой.

Я верил в Бога, который карает. Дома во Флориде я ходил в церковь, которая раньше была гоночным треком и находилась напротив офиса, в котором принимались ставки на гонки борзых. Когда священник узнал, что у здания были огнестойкие стены, то начал во время службы постоянно сжигать кресты высотой в человеческий рост из дерева лесной сосны. Мне это очень нравилось. Он проповедовал с молотком в руке, который купил в хозяйственном магазине, и кричал сквозь дым, что Бог заставит всех, кто пренебрегает его словами, вечно гореть в аду. Проповедник стучал молотком по алтарю. Я чувствовал жар и знал, что Бог есть.

Бог был со мной, когда я штурмовал Фаллуджу. Однажды двое парней, которые шли впереди меня, наступили на мины и потеряли ноги. Пахло жареным мясом, только запах был немного слаще. С тех пор я видеть не могу стейки. Я воевал целый год в Ираке и получил всего лишь несколько царапин – зацепился за обломки двери, в которую входил. После этого я понял, что из благодарности посвящу Богу свою жизнь. В эти дни я как раз дописывал последние главы своей диссертации о влиянии Ватикана на Фердинанда Максимилиана Йозефа Марию Австрийского, человека, который год был императором Мексики. После университета я хотел вернуться в США и пойти в политику.

Мне не нравилась наша команда по боксу. Жрец был преступником, Джош – психом, Билли – гомосексуалистом, а Штихлер – немцем. Это была команда дефективных.

И почему они называли меня Супер-Майком? Я посмотрел этот фильм и видел, как танцует этот гомосексуалист с горой мышц и сварочным аппаратом в руках. В такие моменты я хотел перестать заниматься боксом, но потом понял, что Бог дал мне эту команду, чтобы испытать меня.

В Ираке я выучил наизусть часть Библии, в старом переводе, которую дал мне преподобный Уитлер. Книга была в кожаном переплете. Этим утром я держал ее в своих руках.

Мой отец рассказывал мне, что преподобный Уитлер недавно во время службы сжег Коран и из-за этого вынужден был уехать. Я не знаю, правда ли это, но зато знаю, что говорится в Послании к евреям в 12-й главе: Посему и мы, имея вокруг себя такое облако свидетелей, свергнем с себя всякое бремя и запинающий нас грех и с терпением будем проходить предлежащее нам поприще, взирая на начальника и совершителя веры Иисуса[9].

Я пойду на бой, который был мне предназначен. Я встал, на моих коленях осталось немного пыли. Выйдя из часовни, я включил свой мобильный телефон и нашел сообщение от Жреца: Готов, Супер-Майк?

Я был готов. Я всегда выигрывал все бои. И в Ираке в армии, и на боксерском ринге – семь побед, ни одного поражения. Взвешивание было назначено на 12 часов дня. Сегодня вечером я выйду и закончу бой победителем. А до этого я съем сэндвич с сыром и большую порцию хлопьев «Чоко-попс». Я очень хотел домой, чтобы поскорее переспать со своей женой и, возможно, стать отцом своему первому сыну, если Бог даст.

Билли

Утро пахло немытыми шмотками раскиданными на полу, сухой древесиной от обшивки моей комнаты – в общем, пахло домом.

В полудреме я услышал, как звонит телефон, пошарил рукой возле кровати и достал аппарат из кармана джинсов. У меня немного кружилась голова.

Голос Жреца в трубке звучал мягко, и это беспокоило меня – таким я его еще не слышал. Наступил день поединка с Оксфордом, свой билет я прикрепил к пробковой стене над кроватью. Жрец говорил слишком быстро, рассказал, что один его друг, который работал в английском союзе бокса, сказал ему, что сегодня во время взвешивания пройдет незапланированный допинг-контроль. А замбийский принц, по его словам, был нашпигован кленбутеролом. И, кроме меня, другого боксера в этой весовой категории не было.

– Погоди, погоди. Что ты сказал?

Я опустил руку. Телефон лежал на моем одеяле. Я посмотрел на время на дисплее – до взвешивания оставалось три с половиной часа. Для своей категории я был слишком легким, я это знал. После поединка в Лондоне я только пил пиво и ел бананы, потому что ничего больше не хотел. Я понятия не имел, сколько сейчас весил.

Я отключился, не попрощавшись, о чем тут же пожалел. Вытащил из-под кровати ноутбук, нашел информацию о кленбутероле и прочитал, что он способствует тому, чтобы организм сжигал большее количество жира за короткое время. Собственно говоря, это был препарат, который прописывали людям, страдающим астмой. А еще это было токолитическое средство для крупного рогатого скота.

Телефон снова зазвонил, и Жрец продолжил говорить как ни в чем не бывало.

Я прервал его:

– А главный тренер знает об этом?

– Он умолял меня позвонить тебе. Билли, это твой шанс. Ты слышишь меня, сынок? Сегодня вечером мы боксируем. Черт подери, мы боксируем.

Солнечный луч упал на шторы. Я взглянул на свои восемь квадратных метров и косые стены. На них я повесил флаг в цветах радуги, закрепив концы канцелярскими кнопками прямо в дереве. По-дурацки, я знаю.

И почему кому-то нужно больше места для жизни, чем восемь квадратных метров?

На протяжении нескольких лет я мечтал о том, чтобы прийти домой в светло-голубом блейзере. С красным львом на груди. Папа гордился бы мной. Я задумался о музыке для моего выхода.

Через три с половиной часа я стоял на весах в зале, где должно было проходить это мероприятия. Боксеры из Оксфорда ожидали в углу помещения. Никто не смотрел в их сторону. Утром я еще весил 88 килограммов, и это было слишком мало. Жрец сказал, что мне нужно выпить пару литров воды, чтобы не быть таким легким и не обнадеживать моего противника. Тяжелый вес означает, что боксер должен весить меньше 91 килограмма. Некоторые именно столько и весили. Жрец сказал, что сила – это масса, умноженная на скорость, и говорил о психологической войне. Я пил, пока в меня входило, и после этого весил 90,5 килограмма.

После взвешивания я пошел в туалет в соседнем помещении. Когда я открыл дверь, передо мной стоял парень в темно-синем спортивном костюме Оксфорда, выглядевший довольно напряженным. Он был почти такого же роста, как я, но намного шире меня в плечах. Он был похож на тяжелоатлета. Его бицепс напомнил мне медовую дыню. Когда он встал передо мной, его плечи поднимались при каждом вдохе.

– Это ты тяжелый вес? – спросил он.

– Да. – Это было очень тихое «да».

Я почувствовал, как мои колени задрожали. Парень выдохнул мне прямо в лицо.

– Сегодня вечером я разобью тебе череп, – сказал он. По его акценту я понял, что он должно быть из Австралии.

– Пропусти меня, – сказал я.

Тяжелый вес не сдвинулся с места. Запах изо рта у него был такой, словно в желудке забродила папайя. Я знал, что боксерские поединки выигрываются в голове, в любом случае, так говорят. И если это так, то сейчас как раз выигрывал мой соперник.

Я еще никогда не дрался в пабе, и мне было стыдно за то, что я ударил подполковника. Я написал ему письмо после того случая, в котором извинился за случившееся. Мне не нравилось неконтролируемое насилие. Я всегда рассматривал бокс только как спорт, как контроль насилия. Но сейчас мне пришлось действовать вопреки своим принципам.

Я схватил боксера из Оксфорда за шею и всем своим весом, точнее плечом, навалился ему на грудь, протащив его через всю комнату до раковин. Там я, придавив его шею, склонился над его лицом. Его глаза были широко открыты, потому что он явно не ожидал такого.

– До вечера, – сказал я, отпустил его и вышел из туалета.

На улице я сунул свои дрожащие руки в карманы брюк и покинул здание, как будто ничего не произошло. На небе сгущались серые облака. Мне захотелось выпить кружку пива. Или три.

Ханс

Шарлотта ждала меня на крыше колледжа над двориком часовни. Было запрещено забираться на крышу, поэтому она, вероятно, и захотела туда подняться. Она сидела на одеяле, ее кожу покрывали мелкие капли дождя. Она выглядела так, словно сидела там уже довольно долгое время. Утром она попросила меня встретиться с ней на крыше и спросила, можно ли будет ей проводить меня до зала. Мне показалось, что она драматизирует события, ведь это был всего лишь боксерский поединок, но я согласился. Я продолжал думать о том, как ей было больно, когда она рассказывала мне об изнасиловании. И я спрашивал себя, что это значит для нас. Я раскрыл над ней пластиковый зонт и сел рядом.

В последние несколько дней я много думал о клубе Питта, и мне было противно то, как члены клуба обнимали меня и как я пил с ними из одних и тех же бокалов.

После того как она рассказала мне о случившемся, она прикрыла рот рукой. Так делают люди, когда им очень страшно. Я снова и снова думал об этом жесте Шарлотты.

В самом начале Алекс рассказывала мне, что ее задание связано с боксерами. Если я хотел, чтобы они меня уважали, то должен был выиграть в поединке против Оксфорда. И речь сейчас шла уже не просто о том, чтобы носить голубой блейзер.

После утреннего взвешивания Жрец сообщил мне, что мой противник выиграл юношеский чемпионат Шотландии, но мне не стоило нервничать по этому поводу. Мне стало интересно, каково это – проигрывать.

Цепочка моей мамы лежала в кармане спортивного костюма. После первого посещения клуба Питта я снял ее, потому что это было как-то не к месту. Мне было неудобно надевать ее, выдавая себя при этом за другого человека. Сегодня я достал ее из коробки из-под ботинок, в которой хранились мой паспорт и пара фотографий моих родителей.

Мокрые волосы Шарлотты прилипли к моей выбритой шее. По правилам Английской федерации любительского бокса все боксеры должны быть гладко выбритыми. Я погладил ее руку. Она вздрогнула, когда я коснулся ее локтя. Я поднял рукав. Шарлотта хотела выдернуть руку, но я удержал ее за запястье. Чуть ниже локтя я увидел глубокий порез. Рана недавно затянулась. Было похоже на след от бритвы. В интернате у нас был парень, который резал себе руки, поэтому я знал, как выглядят такие раны. Парня звали Фердинанд, в 22 года он въехал на своей машине в Штарнбергское озеро и утонул. В некрологе было написано, что это был несчастный случай.

Шарлотта плакала.

– Я больше не могу, – сказала она.

Я накинул ей на плечи пальто и обнял. У меня хватит сил на нас обоих. До тех пор пока я не найду преступников. Что будет после этого, я пока не мог себе представить. Мы сидели так долгое время. Постепенно ее дыхание успокоилось. Дождь усилился и с силой застучал по зонту. Я надеялся, что будет гроза.

Из кармана спортивного костюма я достал мамину цепочку и положил ее в руку Шарлотты:

– Пожалуйста, надень ее сегодня вечером. Это цепочка моей мамы.

Шарлотта покачала головой и пошевелила губами, словно хотела что-то сказать. Она молча сжала цепочку в руке.

– Я хочу уехать отсюда, – сказала она.

Я посмотрел на облака и вспомнил о том, как она прикоснулась своей щекой к яблоне, когда обняла ее. Наверное, стоило рассказать ей о том, как я, будучи ребенком, бегал к тополю и карабкался на него и какое это было удивительное ощущение, самое лучшее на свете. Или о том, как я взбегал по лестнице на колокольню церкви нашего интерната и сидел там в одиночестве. Я всю свою жизнь сбегал и делал то, что мне говорили другие люди. В этот вечер я никуда не хотел сбегать.

– Я найду их, – сказал я.

Часы на часовне Св. Джона были без стрелок, так же как напольные часы в доме в Сомерсете. Интересно, что бы это значило.

Шарлотта несла мою спортивную сумку, пока мы шли к залу.

Мы прошли через домик привратников, те подняли вверх большие пальцы, но выражение лиц у них было таким, словно им было все равно. Утром я нашел в своем почтовом ящике открытку, на которой было написано: Забей его до смерти. Удачи. Алекс.

Перед залом начали собираться первые зрители. Бои должны были начаться через два часа. Люди освободили место для прохода, как только увидели мою спортивную сумку. Кто-то что-то выкрикнул, кто-то похлопал меня по плечу.

Мы с Шарлоттой посмотрели друг на друга и кивнули головой, прежде чем я вошел в двери холла. Шарлотта выглядела не такой, как всегда, наверное, из-за боя. Я вдохнул запах ковра в вестибюле, который был опрыскан жидкостью с ароматом лимона. Бои проходили в бывшем помещении старого рынка. На вывеске было написано «Шоу-тайм». Я не знал, где располагалась раздевалка, поэтому пошел в зрительский зал и окинул взглядом пустые пластиковые стулья. Сквозь узкие окна на потолке в зал попадало немного света, остальная же его часть лежала в полумраке. В середине был расположен ринг. Я присел на его край, прислонившись спиной к мату. Я подумал о порезе на руке Шарлотты, закрыл глаза, заснул, сам не поняв почему, и проснулся только тогда, когда включили прожекторы. Позже я заметил, что в некоторых ситуациях, когда других мутит от волнения, я всегда остаюсь спокойным. Я посмотрел на свет и попытался сосчитать лампы, но они были такими яркими, что я каждый раз сбивался, как только доходил до середины балки с прожекторами. Я не был уверен, но думал, что одна из ламп – черная.

Ханс

Кабина оказалась на втором этаже. Боксеры сидели на стульях вдоль стены. Джош смотрел какой-то фильм на своем iPad, Супер-Майк ел «Чоко-попс» из пластиковой чашки. Тренеры бегали туда-сюда, тут и там слышалось: «Всегда держи руки прямо» и «Вы этого ждали, парни».

Переодевшись, я спустился вниз, встал за занавесом и смотрел, как в зале собирается толпа. Занавес, сделанный из красного шелка, мягко касался моей щеки. Зал был полон – около 1300 зрителей, все билеты распроданы. Было тепло, пахло попкорном и пивом. В третьем ряду перед рингом сидел Ангус Фарвэлл. На нем был светло-голубой блейзер. Рядом с ним сидела Шарлотта в черном платье с длинными рукавами, слишком тонком для холодного мартовского дня. Порез на ее руке был скрыт рукавом. На шее я увидел цепочку моей мамы.

Первый бой был за Кембриджем. Тео, легковес, был черным. Он двигался так, словно всю свою жизнь только и делал, что боксировал. На лицах зрителей я прочитал жажду крови. Я никогда так и не смогу понять, почему люди смотрят боксерские поединки.

1:0

Вторым боксером был Супер-Майк. Он вошел под одну из арий Вагнера. Некоторые зрители засмеялись. Когда он проходил сквозь толпу к рингу, я увидел, какой он худой. Он превратил свое тело в своего врага.

Я не знаю, существует ли душа, но если она есть, то думаю, бокс может ее изменить.

– Это Супер-Майк, – выкрикнули парни с трибуны.

В углу ринга он встал на колени на пол и три раза перекрестился. Его лицо было серьезным. Раздался удар гонга, соперник левым ударом сразу повалил Супер-Майка на пол и сломал ему челюсть. Я быстро сделал шаг вперед и вышел из-за занавеса, никто не смотрел в мою сторону. Все смотрели на нашего боксера, который стоял на четвереньках. На его лице не было вообще никакого выражения. Слюна стекала по его подбородку. Рефери считал.

1:1

Супер-Майк, спустившись с ринга, шел прямо на меня. Он остановился передо мной и посмотрел на меня так, словно увидел впервые. Его челюсть безвольно висела.

Жрец положил руку на мое плечо.

– А теперь быстро разогреваться, – сказал он.

Я обмахивался перчатками. Я был в холодном поту. Мне не нравились зрители, которые так громко орали. Пару минут я еще попрыгал на скакалке, рассматривая огнетушитель, висевший на стене. Рядом с ним была надпись «В случае необходимости разбить стекло».

Стив, наш боксер в первом полусреднем весе, проиграл по очкам.

1:2

Я долго думал, какая музыка подойдет для моего выхода, и даже посоветовался с Шарлоттой, но тут же пожалел об этом, потому что она предложила мне какой-то шансон. Я не слушал музыку, совершал пробежки без музыки, боксировал без музыки. Я спросил Жреца, могу ли я выйти в тишине, но он только пожал плечами.

В общем, я вышел на ринг без музыкального сопровождения, не поднимал торжественно руку, а просто выбежал на ринг. Почти никто не хлопал. Было такое ощущение, что меня просто не видели. И это было хорошо. Я пролез сквозь канаты, поклонился рефери и посмотрел своему сопернику прямо в лицо.

Он выглядел как пожилой мужчина. В его паспорте боксера Жрец прочитал, что ему всего девятнадцать лет, но, несмотря на это, у него на голове были залысины. Раздался удар гонга. Динь-динь. Соперник начал разыгрывать комбинацию. Он лучше, он просто лучше, я сразу это чувствую. Один из его первых ударов ломает мне нос. Кровь течет по моему горлу, я ощущаю привкус меди. Интересно, откуда я знаю, какой вкус у меди? Так, сейчас нужно держаться на дистанции. Самое короткое расстояние между двумя точками – это прямая. Удар левой, еще раз левой, потом правой. Шотландец действует слишком быстро.

Перерыв. Жрец кладет мешочек со льдом мне на голову и пытается меня мотивировать. Он втирает мне в лицо полкоробки вазелина и засовывает в нос ватные тампоны. Это останавливает кровь на пару секунд.

Я снова стою в винном погребе интерната, отец Геральд улыбается мне. Делай не то, что ожидает от тебя твой соперник. Он всегда так говорил. У него была такая красивая улыбка. И почему я ему никогда не писал?

Сквозь окна на потолке я вижу ночное небо. Наконец-то гроза.

В следующем раунде я встаю в угол ринга. Мертвая зона – так сказал мне однажды мой первый тренер.

– Выходи из угла.

Без понятия, кто это прорычал, да и наплевать.

Шотландец наносит пару прямых ударов в лицо. Хорошо, пусть устанет. Я прыгаю вперед, хватаю его и швыряю на канаты. Сейчас он находится в углу. Это мой шанс. Он уклоняется, а я все наношу и наношу удары. Сквозь свои перчатки я чувствую его скулы. Я склоняюсь над ним в углу. Цепляйся за мою шею, ты не выйдешь отсюда. Я ощущаю аромат шампуня, которым он мыл свои залысины. Аромат яблок. Я бью его в желудок и по ребрам. Я чувствую жар. Я. Я. Я.

Во время второго перерыва с места то и дело вскакивает главный тренер и машет полотенцем. Я смотрю сквозь канаты. Ангус стоит прямо у ринга и кивает мне головой.

Я никогда еще так не уставал. Я мог бы упасть, и все закончилось бы. Меня настигает удар левой. Шотландец все еще сопротивляется. Я слышу, как сдвигается кость в моем носу. Кажется, что звук исходит из моего черепа. Проходит половина раунда. Шотландец снова стоит у каната. Я атакую сбоку и снизу, вдыхая воздух открытым ртом. При каждом ударе я выкрикиваю из себя весь свой гнев. Когда звучит гонг, я понимаю, что выиграл. Рефери поднимает мою руку вверх. Все закончилось. Никто не отнимет этого у меня. Победа. Я должен быть счастлив.

2:2

Я выхожу с ринга. Мой нос опух. На входе в раздевалку стоит Ангус. Он кладет мне на плечи обе руки.

Ханс

Даже выйдя из душа, я продолжаю потеть. Свои ноздри я затыкаю скомканной туалетной бумагой. Кто-то говорит мне, что Джош выиграл. Нокаутом в первом раунде. Когда я выхожу раздевалки, счет уже 4:4.

Сейчас должен выиграть Билли. Музыка для выхода раздается из динамиков так громко, что многие в зале вздрагивают. Звучит тромбон, 1300 зрителей смотрят на занавес из красного шелка и ждут тяжеловеса из университета Кембриджа. В зале жарко, никто не сидит на своих стульях. Люди хлопают в быстром темпе, выкрикивая имя Билли.

Билли

– Ты слышишь эти звуки, сынок? Они кричат твое имя. Я хочу, чтобы ты сейчас подумал обо всех, кто когда-нибудь поступил несправедливо по отношению к тебе. Сегодня ты встретишься с ними со всеми на этом ринге. Ты слышишь меня, Билли? Выходи! Покажи им, Билли, давай покажи им!

Ханс

Билли, широко шагая, вышел из-за занавеса, в руках у него был флаг, который он растянул над своей головой. Это был флаг в цветах радуги, который висел у него в комнате. Он посмотрел вверх, на свет. Все остальные боксеры выбежали из-за занавеса и тут же направились к рингу. Тренеры говорили нам, что рефери не любят, когда мы устраиваем шоу. Билли стоял перед занавесом, держа высоко над собой флаг, и вдыхал в себя окружающую его атмосферу. Жрец стоял рядом с ним, вытянув левый кулак к потолку. Его правая рука лежала на плече у Билли.

На ринге соперник бегал из угла в угол. От кого-то я слышал, что он родом из Самоа, и вообще-то он не боксер, а регбист. Билли стал наступать, приближаясь к нему мелкими шагами. Я понял, как скучал по Билли. В последнее время я все больше времени проводил в компании Джоша, а не Билли. И чувствовал себя при этом плохо. Но я знал, что это важно, потому что Джош знал каждого в клубе Питта. Когда начался поединок, Жрец накинул себе на плечи флаг Билли. Главный тренер наорал на него. Жрец ударил его рукой, движение было таким быстрым и точным, как у боксера, который когда-то был хорош в своем деле и знал, как наносить удары. Он схватил главного тренера правой рукой за челюсть и прошипел ему что-то в лицо.

Руки Билли подергивались в свете прожекторов. Парень из Самоа выпрыгнул вперед, нанося длинные боковые удары. Билли уклонялся, словно предвидел каждый удар. Во время первого перерыва Жрец стоял перед ним в углу ринга. Билли сел на табуретку. Оба молчали напротив друг друга и спокойно дышали. Я подошел ближе, вспомнил, как Билли избили в клубе Питта в начале учебного года. Мне стало интересно, когда же он научился так боксировать.

В конце перерыва Жрец произнес только одну фразу:

– Я так горжусь тобой, сынок.

Пот блестел на коже Билли. В начале второго раунда он нанес своему сопернику удар прямой правой. Тот упал и закатил глаза так, что были видны только белки. К нему на ринг выбежал врач и вытащил запавший в горло язык.

5:4

Победа. Билли сделал ее реальной. В этот момент я почувствовал легкость, взобрался на ринг и обнял его. Наверное, мы что-то сказали друг другу, но я этого уже не помню. Помню только яркий свет всех прожекторов.

Кто-то протянул через канаты бутылку шампанского, Джош стал выливать содержимое на голову Билли. Внизу, за рингом, я увидел Жреца. Он взял ведро с водой, полотенца, цветной флаг Билли и вышел из зала.

Алекс

Ринг в центре зала напоминал алтарь: когда кого-то приносят в жертву, публика ликует. За такие мысли в очередной раз кто-то скажет, что я сумасшедшая.

Я сидела в последнем ряду на втором уровне слева.

Зрители поднялись со своих мест, я осталась на месте. Он был внизу, и мне не хотелось пока встречаться с ним. Не сейчас. Я наблюдала за ним весь вечер.

Когда Ханс вышел на ринг, я вспотела. Почти каждый раз, когда я видела его, я думала о том, что мне следовало тогда забрать его к себе.

Я хлопала вместе со всеми, когда Джош боксировал с Леваном, чтобы не вызывать подозрений. Дома накануне поединка я встала перед кроватью и била дубинкой по подушке. Но это было совсем не то чувство, когда я била Джоша.

Я подождала, когда все выйдут из зала. Внизу у ринга я увидела Ханса, он стоял, облокотившись на канаты, и смотрел на пустые пластиковые стулья. Он был один.

Напротив старого рынка располагался ресторан. Я встала у входа в ожидании Ханса. На мне было черное пальто, а под ним темный пуловер с капюшоном. Никто из проходящих мимо не замечал меня.

Ресторан принадлежал ведущему одной телевизионной кулинарной передачи, у которого все руки были в татуировках. Каждый вечер ресторан был заполнен до отказа. Но сейчас, за несколько минут до полуночи, он был закрыт. Много лет назад, когда я училась здесь, в этом здании находилась библиотека, в центре которой был зал с куполом и слегка изогнутыми книжными полками. Сделано это было для того, чтобы они вписались в круглые стены библиотеки. Я посмотрела на меню, которое висело в стеклянном ящике на стене. Вечером здесь можно было угоститься «Хлебом ремесленника» за 4 фунта и «Нашими знаменитыми лингвини с крабом» за 13,50.

В этой библиотеке я работала над своей дипломной работой. Тогда я открыла для себя голландских художников и была без ума от полотна Рембрандта «Возвращение блудного сына» настолько, что подала заявку на стипендию, чтобы полететь в Санкт-Петербург, потому что должна была увидеть оригинал картины в Эрмитаже.

На картине были руки. Я хотела увидеть эти руки. Отец обнимал своего сына, в котором был разочарован. Тот, одетый в лохмотья, стоял перед ним на коленях и просил прощения. Левая рука отца была мужской, сильной, она обнимала сына за плечо, а правая была нежной, женской рукой.

Я испугалась, когда увидела оригинал картины, потому что она была большой. Цвета были теплыми. Вера Рембрандта в любовь ни в одной из его картин не проявляется так ярко, как здесь. Отец мог простить, потому что он любил.

Я всегда боялась поговорить с Хансом и попросить у него прощения.

Ханс

Врач сказал, что, пока не спадет отек, он не может точно сказать, нужна мне операция на нос или нет. Он мог бы прямо сейчас вправить кость, но это очень больно и к тому же это, возможно, еще больше повредит кровеносные сосуды. Шарлотта ждала перед раздевалкой. Я никуда не торопился и еще некоторое время постоял на ринге, ожидая, пока не разойдутся зрители.

Я долго стоял под холодным душем, чтобы остановить кровь, так порекомендовал мне врач. Мне ни в коем случае нельзя было сморкаться, иначе кровь из носа могла попасть в глаза, и тогда все вокруг стало бы красным. Но это была такая типично боксерская история, я в нее не верил.

В раздевалке на вешалке висел светло-голубой блейзер из толстого сукна. На плечиках было написано «Ханс Штихлер». В день, когда тренеры объявили состав команды, мы отправились к портному, чтобы с нас сняли мерки. Позже я иногда задавал себе вопрос: что стало с блейзерами проигравших? Ведь только тот, кто выигрывал, мог оставить себе этот блейзер. Я погладил материал, он был шершавым и грубым. Светло-голубой цвет университета был скорее зеленым, чем голубым. Я сказал бы, что это был аквамарин, если бы это не звучало так по-дурацки. Я прислонился лицом к материалу.

– Ты заслужил его.

Шарлотта стояла возле открытой двери раздевалки. Она была серьезна.

– Я хочу поговорить с тобой о том, что сегодня произошло, – сказала она. – Это было неправильно, то, как ты меня сегодня коснулся.

Смысл сказанного не сразу дошел до меня. Кровь сквозь бумагу капала из моего носа, падала на светло-голубой блейзер и становилась коричневой и некрасивой.

– Я не понимаю тебя.

– Я поклялась себе, что никогда больше ни один мужчина не прикоснется ко мне, если я сама не захочу этого, – сказала Шарлотта.

Она пощупала материал блейзера изнутри.

– Этот цвет такой холодный, – произнесла она.

Я вспомнил о том, как мы спали, обнявшись, в Сомерсете. Я хотел положить руки на ее плечи, но сразу убрал их, потому что испугался.

– Я не знаю, подходим ли мы друг другу, – сказала она.

– Мне очень жаль, я ведь просто заботился о тебе, – произнес я в ответ.

Я еще немного постоял с ней, потом пошел в ванную комнату, чтобы взять себе немного бумаги для носа. Она попыталась тихо выйти из раздевалки и спустилась вниз. Цепочка моей мамы лежала на спортивной сумке.

Я встал перед зеркалом, обхватил носовую кость обеими руками и потянул.

После этого я выключил свет и ушел из раздевалки.

Алекс вышла из темноты. Сунув руки в карманы пальто, она направлялась ко мне. Увидев кровь, текущую по моему подбородку, она сняла с шеи платок и дала его мне.

– Ты никогда это не отстираешь, – сказал я.

Она пожала плечами. Я держал ее платок у носа. Она провела рукой по рукаву моего блейзера.

– Шарлотта уже ушла, – сказал я.

Алекс кивнула.

Она шла рядом со мной, не говоря ни слова, и как-то незаметно взяла меня под руку. Я заметил, как напряглись мои мышцы. До сих пор единственным тактильным контактом между Алекс и мной было рукопожатие. То, что она взяла меня под руку, было таким доверительным и нежным жестом, что я подумал, не случилось ли чего-нибудь плохого.

В витринах, мимо которых мы проходили, мелькали костюмы с укороченными пиджаками и свитшоты с надписями «Я люблю Кембридж». Я думал о том, как Шарлотта держала бы руку другого мужчины.

– Она вернется, она не такая, как ее отец, – сказала Алекс.

– Ты знаешь ее отца?

– Немного. – Она взглянула на меня. – Ты должен найти тех, кто это сделал, Ханс.

– Я знаю.

Мы молча и бесцельно бродили по улицам города. В каком-то пабе Алекс заказала порцию картофеля фри с морской солью и розмарином, съев которые я обжег себе язык.

– А почему ты тогда не взяла меня к себе? – спросил я.

Она вдохнула сквозь сомкнутые зубы.

– Мне было очень плохо, – сказала она, – и какое-то время я была сама не своя.

– И это все?

Мы сидели на скамье рядом за высоким столом и не смотрели друг другу в глаза.

Она говорила тихим голосом:

– Тебе знакомы черные картины Гойи?

– Алекс.

– Да.

– Мне это очень важно. Давай не будем сейчас говорить про какие-то картины, пожалуйста.

Она наклонилась ближе ко мне и тихо проговорила:

– Ты знаешь картину Рембрандта о заблудшем сыне?

– О чем ты говоришь?

– Прости меня, пожалуйста, – произнесла она.

Когда Алекс положила свои тонкие руки мне на плечи, в первый момент я так испугался, что вздрогнул, словно она попыталась меня ударить. Острые кости ее ключицы вонзились мне в грудь. Странно, но ее объятия не согревали, и в тот же момент я понял, что не прощу ее никогда. Слишком поздно для этого.

– Я устал, – сказал я.

– Ханс, пожалуйста…

Я попрощался и пошел домой. По ветвям дерева прыгал какой-то зверек – наверное, белка. Белки никогда не боятся упасть.

У себя в комнате я развесил над дверью боксерские бинты, чтобы они могли высохнуть, надел белую рубашку и повязал бабочку. Я уже сносно делал это сам, даже не глядя в зеркало. Свой новый светло-голубой блейзер я надел поверх рубашки.

Остальные боксеры уже праздновали победу в клубе Питта. Они обняли меня и стали говорить о поединках. Я выпил водки из кубка, который выиграла команда, слишком быстро и слишком много, потому что не хотел думать о Шарлотте. После этого я выпил в баре четыре стакана текилы с лимоном и солью. Какая-то девушка гладила меня по моему новому блейзеру. Еще одна спросила, не я ли тот самый немецкий боксер. Джош спросил, не хочу ли я нюхнуть полоску кокаина. Он подвел глаза синим карандашом. Я показал на свой сломанный нос и покачал головой. Он пощупал мой блейзер и спросил что-то типа: «Крутая мантия, да?» Джош знал обо всем, что происходило в этом клубе. Он учился в университете столько же, сколько Шарлотта. В этот момент я едва сдерживался.

Одна девушка протянула мне два стакана текилы и расстегнула мою рубашку. Я не возражал. Она насыпала соль мне на кожу чуть ниже ключицы и лизнула ее, выпила текилу и бросила лимон на танцпол. Девушка осмотрела шрамы на моем лице и сказала, что она изучала медицину. Она была похожа на насекомое.

Я развлекался в клубе, в котором изнасиловали мою девушку, и флиртовал с другой. Пил и танцевал с мужчинами, которые могли быть преступниками.

Были вечера в этом клубе, когда я чувствовал, что мое «я» постепенно растворяется и что когда-нибудь останется только Ханс Штихлер. Но в этот вечер я точно знал, кто я такой и кем я не хотел быть.

Я ушел, не попрощавшись, и в одиночестве брел по переулкам. Мне впервые бросилось в глаза, что в Кембридже почти никто не выплевывал жвачку на землю. Камни мостовой блестели в свете уличных фонарей. Голубой блейзер, блестящие камни, зеленая трава университетских двориков, черные мантии, белые колонны клуба Питта – все смешалось воедино и сформировало миф, который делал это место великим. Я вспомнил, как хотел стать частью этого мифа, но в эту ночь, когда я наконец принадлежал ко всему этому и носил цвет университета, мне было по-настоящему противно.

Я высморкался в салфетку, которую взял из клуба, и бросил кровавую бумагу на камни. Я замерз по дороге в колледж, а фетр царапал мою шею. Хотелось, чтобы Билли был здесь, со мной, чтобы я мог бы сказать ему всю правду. Этой ночью я точно сделал бы это. В комнате я посмотрел на себя в зеркало в ванной – мои глаза были красными.

Ханс

Первая встреча с бабочками состоялась на кухне Джоша. Он бегал туда-сюда перед плитой в хлопчатобумажном фартуке, завязанном спереди. Он жарил креветки в оливковом масле с чесноком. Он вынимал их из масла, клал на бумажное полотенце, чтобы убрать лишний жир, и затем выкладывал на тарелку. После он посыпал все рубленым кориандром, острым красным перцем и морской солью.

– А теперь сами попрыскайте сверху соком лиметты, мои юные зайцы, – сказал он.

За столом сидели четверо бывших боксеров, я всех их знал по клубу. Они боксировали в прошлые годы и до сих пор учились в университете. Мы обнялись, приветствуя друг друга. Рядом со мной сидел парень, который в самом начале учебного года избил Билли.

Один из них мог быть преступником. Я руками сдавил столешницу снизу так, что один из ногтей согнулся, впившись мне в палец.

Через два дня после поединка я обнаружил в своем почтовом ящике письмо с печатью в виде бабочки, в котором лежало приглашение на этот ужин у Джоша.

Пятеро парней говорили о боксе и смеялись, когда один из них изображал Супер-Майка. Джош рассказывал что-то о камерунской креветке-фильтраторе. Я ожидал нечто ужасное, и вот сейчас просто сидел с пятью парнями, пившими белое вино на кухне у Джоша. Мне было невыносимо смеяться вместе с ними.

Джош сказал, что бабочки – это клуб молодых парней, которые поклялись всегда вступаться друг за друга. Члены клуба должны были выполнять ряд условий, детали были слишком сложными, но в общем их объединяло то, что все они являлись членами клуба Питта и каждый в свое время выиграл в боксерском поединке против Оксфорда.

Бабочки существовали с тех пор, как мужчины в Кембридже начали боксировать. Джош рассказывал об этом шутя, но затем его лицо стало серьезным.

– Никто не знает о нашем существовании, – произнес он и схватил мою руку.

Утром после боя я нашел копию заключения врача Шарлотты у себя в коридоре, кто-то подсунул его мне под дверь.

Я еще раз прочитал его и вспомнил, как плакала Шарлотта, пока смотрел, как креветки медленно краснели и танцевали в горячем жиру на сковороде Джоша. Сегодня вечером я не смогу больше съесть ни одной креветки.

Джош подлил шабли. Он сказал, что бабочки примут меня в свой клуб. Он сказал, что в нем есть пять постоянных членов, а Пол – он положил одному из парней руку на плечо – в этом году заканчивает учебу и одно место в клубе освободится. Ритуал принятия в клуб, по словам Джоша, был очень старым и немного – он посмотрел в окно – эксцентричным. Остальные парни улыбнулись. Джош схватил небольшого терракотового гномика, который стоял у него на подоконнике, и подбросил его в воздух. Гном перевернулся один раз и снова приземлился ему на ладонь.

– Мне кажется, никто не жалеет об этом, – сказал он.

Я посмотрел на парней:

– А откуда вы знаете, что я хочу быть в клубе?

– Все хотят, – ответил Джош.

Я кивнул.

– Так ты с нами, мой друг? – спросил Джош.

Никто ничего не произнес, когда я на мгновение задумался, вероятно, они даже не заметили этого.

– Конечно, – сказал я, но это слово далось мне очень тяжело.

– Бам, – произнес Джош.

Я услышал звон хрусталя. Один из парней сказал, что я должен подумать о том, стоит ли мне в дальнейшем общаться с Билли. Другой спросил меня, не хочу ли я летом пройти стажировку в частном банке в Цюрихе. Он якобы знает кого-то там, и это было бы идеальным вариантом для меня, владеющего немецким языком.

– Еще креветок? – спросил Джош.

– Они хороши, – сказал я.

Я съел еще две. Они были солеными и отдавали морем. Вы еще поплатитесь, подумал я.

Вернувшись в свою комнату, я уселся за стол и взял с полки чистую тетрадку. Я подумал о том, не напечатать ли мне на компьютере, но это показалось мне неправильным. Впервые за много лет я стал вести дневник. Первое предложение гласило: Ее звали Шарлотта.

Я забыл, как мне хорошо, когда я пишу. Моя ручка скользила по линиям. За окном уже рассветало, когда я захлопнул тетрадь. Я открыл окно. Этой ночью я бы точно не уснул. В воздухе пахло весной и новым днем.

Джош

Маска для лица, даже для мужчин, целесообразна по нескольким причинам: она удаляет макияж, омолаживает, увлажняет кожу и делает ее более упругой, не давая ей рваться быстро, что конечно же особенно важно для боксеров.

В одиночестве я сидел на кухне, за окном рассвело, я ждал, когда подействует очищающая маска с ромашкой и жожоба. Передо мной стояли грязная посуда и тарелка с панцирями от креветок. Парни еще долго сидели у меня. Я подумал о том, почему Ханс на мгновение заколебался и почему он ушел так рано. Союзники так рано не уходят, они остаются до конца. Что же случилось? Я пять лет состою в этом клубе, и еще никто не задумывался в ответ на подобные предложения.

Чтобы успокоиться, я подумал о женщинах, с которыми когда-либо спал. Когда я мысленно просматривал этот список, то всегда зависал на блондинке, которую парни пригласили несколько лет назад. Я не был уверен, была ли она в этом списке или нет. Я помню тот вечер, когда она пришла в клуб. От нее исходило тепло.

Я с трудом могу вспомнить, как закончился вечер. Тогда я состоял в клубе всего пару месяцев. Вечеринка стала слишком дикой: слишком много шартрёза и три с половиной полоски кокаина, что, конечно, не могло не отразиться на моем состоянии. После этого все мои воспоминания были словно разорваны на куски.

Воспоминание № 1: я сижу на закрытой крышке унитаза, из носа течет кровь, а я чувствую себя королем всего мира. Однако это не объясняло мне, откуда появилась кровь, которую я смывал утром со своих бедер. Я до сих пор помню, как соскреб засохшую кровь с бедер и понюхал ее. Она не пахла женщиной.

Я до сих пор не знаю, что остальные сделали с ней. Это явно была бы мощная история, но, вероятно, слишком резонансная, чтобы рассказывать ее всем подряд.

Воспоминание № 2: запах женщины, смешанный с запахом мятных леденцов. Ночью все кошки серые. Крутая поговорка на все времена.

Наверное, мне следовало объяснить Хансу, кем мы были на самом деле. Бокс, сетевая структура – все это было неважно. Бабочки были друзьями. Дружба была основой всего, что мы делали вместе – и хорошего, и плохого. Это было более значимо, чем весь остальной мусор: голубые блейзеры, телки, деньги, связи. Речь шла о дружбе. Ханс поймет, я был в этом уверен.

Я сложил посуду в раковину для уборщицы, мне всегда было немного жаль ее, и к тому же у нее вместо мозга кокосовый орех, и она была из Польши.

Я подумал, не приготовить ли мне соус из оставшихся панцирей креветок, но я слишком устал сегодня. Умыл лицо над раковиной на кухне, пошел в спальню и встал перед зеркальной дверцей шкафа. Я раздевался, пока не остался стоять голым перед зеркалом. Посмотрел на себя, думая о том, кем я был. Выключая свет на выключателе большим пальцем ноги, я улыбался.

Ханс

Через три недели после поединка мы с Билли сидели на стене, ограждающей фонтан на рыночной площади, и ели мягкие, жирные булочки с картошкой фри.

– После футбола это, черт возьми, самое лучшее, что придумали англичане, – сказал Билли.

Это был полдень накануне ритуала моего приема в клуб бабочек. Я предполагал, что мне придется выпить много алкоголя. Вечером в клубе Питта должна была состояться вечеринка. Я сказал Билли, что сначала хотел бы поужинать с ним, потому что мне нужна была поддержка. Мы не видели друг друга после поединка. Билли сказал, что при употреблении алкоголя нужно учитывать две вещи: углеводы и жир.

– Будет лучше, если ты до этого выпьешь немного оливкового масла.

Он достал из рюкзака два коричневых шарика, которые были завернуты в пергаментную бумагу.

– Яйца по-шотландски, – сказал он.

Я съел их затаив дыхание. Это были котлеты величиной с кулак, в середине которых находилось сваренное всмятку яйцо. Билли облизал пальцы.

– Я знаю, я вел себя немного странно в последние недели, когда-нибудь я тебе все объясню, – сказал я.

– Я тоже, – произнес Билли.

Прежде чем попрощаться, он достал из своего рюкзака каштан и протянул мне. Орех блестел и выглядел так, словно его постоянно вертели в руках.

– Он принесет тебе удачу, – сказал Билли.

Я посмотрел на этого молодого, длинноволосого мужчину, который пару месяцев назад заговорил со мной без всякой причины, как мне казалось. Наверное, это была одна из лучших встреч в моей жизни. Я протянул ему свою руку.

– Спасибо, – произнес я.

Билли пожал мою руку в ответ.

Шарлотта

После той ночи в клубе Питта я четыре года подряд ходила мимо почтовых ящиков колледжа и искала глазами письмо с желтым штемпелем в виде бабочки. То, что я не нашла ни одного, успокаивало меня.

Затем, в год накануне приезда Ханса в Кембридж, я увидела такой же желтый конверт в почтовом ящике одной из студенток. Я выглянула из окна, чтобы посмотреть, нет ли кого-нибудь поблизости, и вытащила конверт из ящика. На обратной стороне я увидела желтую печать из воска, на которой отправитель сделал оттиск в виде бабочки. Я сунула письмо себе в карман.

Как только я вошла в комнату, я начала дрожать. Выдвинула левый нижний ящик моего письменного стола, отодвинула пару бумаг и заключение врача в сторону и вытащила письмо, которое получила четыре года назад. Штемпель был такой же. Ножом для хлеба я осторожно открыла новое письмо. Почерк был другим, но слова были такими же.

Меня трясло. Я натянула пуховик и покинула комнату. Какое-то время я шла по Кембриджу, словно была здесь чужой. Когда я проходила мимо вокзала, у меня возникло желание купить билет в Лондон и больше никогда не возвращаться сюда. Наверное, я могла бы начать новую жизнь. Но я знала, что существует только эта жизнь – здесь и сейчас.

Я никому не рассказывала о той ночи, кроме подруги и врача в больнице. Подруга так часто просила меня подать заявление в полицию, что мы обе вздохнули с облегчением, когда она закончила учебу и уехала в Капштадт.

Врачи выдали мне свое заключение и проинформировали полицию. Несколько недель спустя мне пришло письмо от служащей отдела полиции Кембриджа. Я пошла к охраннику и сказала, что это какое-то недоразумение. С тех пор под моей подушкой лежал молоток.

Я больше никогда не ходила в клуб Питта, и когда папа спросил меня, не хочу ли я сопровождать его на бал выпускников, я отказалась, хотя у него не было ни единого шанса понять причину моего отказа.

Я достала из сумки телефон и написала электронное письмо Алекс.

Дорогая Алекс!

Я хотела бы встретиться с тобой. Речь пойдет не о моей кандидатской. Это личное и очень важное дело. Когда у тебя будет время? Это очень срочно. Мне нужно увидеть тебя сегодня.

С любовью, твоя Шарлотта

Алекс

В своих беседах со студентами, которые подают заявки на обучение в Кембридж, мы охотно задаем и те вопросы, на которые нет ответа. Что такое время? Обязаны ли мы спасать незнакомцев? А еще вопрос, который в наши дни немного вышел из моды, но оставался моим любимчиком в череде остальных рядовых вопросов: правильно ли убивать человека ради спасения сотни других людей?

Заявители, которые ранее учились в дорогих школах-интернатах, рассказывают в этом случае об утилитаризме и Питере Сингере. Одному удалось каким-то образом связать вопрос с проблемой глобального голода. Умные собеседники говорят о Канте и достоинстве человека, которое, по их словам, страдает, когда человека используют для достижения какой-то цели.

Я не верю в Бога, как Кант, не верю в то, что люди уникальны тем, что у них есть то, что некоторые философы называли достоинством, и что мы этим «чем-то» отличаемся от животных.

Мы отличаемся от бабуина, потому что у нас есть возможность отомстить. Не просто укусить в ответ, а проявить терпение, разработать план мести, реализовать этот план и получить удовлетворение от того, что он сработал.

Мне нравилась Шарлотта. Она была хорошей девушкой и талантливым искусствоведом.

Шарлотта

– Что я могу для тебя сделать, Шарлотта? – спросила Алекс Бирк в день, когда я нашла это письмо.

Я сидела на краю письменного стола в ее офисе, на мне были джинсы и белая футболка. Я выглядела круто.

– Прежде чем я расскажу тебе об этом, пожалуйста, не читай мне лекций по поводу того, почему я сразу не обратилась к тебе, – сказала я.

– Мне это уже не нравится, – отреагировала Алекс.

Я вытащила письма из сумки, положила их на стол и рассказала обо всем.

Она взяла новое письмо, провела пальцем по штемпелю и закрыла глаза. Пару секунд она сидела так и только затем посмотрела на меня:

– Ты сделала тесты в больнице, ну, которые обычно делают в таких случаях?

Я понятия не имела, какие тесты нужно делать в случае изнасилования, но сказала «да».

– Почему ты пришла ко мне?

Я проговаривала текст у себя в комнате перед зеркалом четыре раза, потому как боялась, что в противном случае начну реветь. И тут этот вопрос. Почему я пришла к Алекс? Истинной причиной было то, что она была женщиной, и я читала, что во время войны она во время своего отпуска уехала в Ирак, чтобы спасти картины из дворца Саддама Хусейна. И именно она убедила меня остаться в Кембридже после окончания базового курса обучения в университете. Она нравилась мне, потому что не носила твидовые пиджаки, пила пиво, была феминисткой и считалась одной из самых умных женщин в стране. После окончания бакалавриата я думала о том, где хотела бы работать. Мои подруги выбрали управленческий консалтинг, банковский бизнес, одна пошла в МИ-6. Я не видела ни одной причины, почему должна работать в банке. Алекс посоветовала мне защитить кандидатскую, сказав, что обычно не берет аспирантов, но меня возьмет под свою опеку.

Отец был против, он умолял меня пойти работать. Уже тогда я хотела курировать выставки и знала, что без ученой степени не смогу найти работу в музее без помощи отца. А я считала неправильным устраиваться на работу, используя личные отношения.

Такую поддержку, как в Кембридже, я не получила бы ни в каком другом университете. Я чувствовала себя сильной, потому что осталась здесь. Я не сбежала. Каждый раз, когда я проходила мимо белых колонн клуба Питта, мое сердце билось чаще.

– Почему ты пришла ко мне? – повторила свой вопрос Алекс.

– Потому что ты заместитель ректора и знаешь это место уже сорок лет, я думала, что ты сможешь мне помочь. И еще… я доверяю тебе.

– Ты не хочешь обращаться в полицию, потому что придется давать показания?

– Да нет, я бы дала показания.

– Но ты хочешь уберечь себя от грязного процесса.

Я кивнула головой.

– Потому что это станет достоянием общественности, – сказала она.

Она сидела передо мной, спокойная и сконцентрированная. Она – то, что мне было нужно.

– Что ты хочешь?

Я почувствовала, как кровь ударила мне в лицо. Чего я хотела? Вокруг этого вопроса все и вертелось. Я ощущала себя как на экзамене.

– Понятия не имею. Справедливости. Не знаю. Такого не должно произойти снова.

Она уставилась на меня. Я не моргнула.

– Справедливости, – сказала она.

– Да… я имею в виду… я надеюсь, что это возможно.

Она говорила так тихо, что я едва понимала ее. Я испугалась, когда она произнесла следующую фразу, и сделала вид, что не расслышала слова.

– Тебе не нужна справедливость, Шарлотта.

Ханс

Около девяти кто-то постучал в дверь моей комнаты. На мне был новый смокинг. Он блестел, как слоновая кость, так сказал Ангус Фарвэлл во время первой примерки. В кармане брюк лежал каштан Билли. Я быстро схватил бутылочку с оливковым маслом и опустошил ее, до того как в мою комнату вошли четыре бабочки. Они пришли слишком рано. Один из них развязал мой галстук-бабочку, снял ее с моей шеи и выбросил в мусорное ведро. Из внутреннего кармана своего пиджака он достал другую бабочку, в цветах клуба Питта, подержал ее перед моими глазами, затем перевернул так, чтобы я увидел с внутренней стороны очертания маленькой желтой бабочки, вышитой на шелке. После того как я завязал галстук, бабочку уже невозможно было увидеть.

По дороге в клуб Питта Джош сказал, что там сегодня будут отмечать праздник Святой Троицы. Для женщин это означало, что они могли надеть всего три предмета одежды. Туфли и сережки тоже считались.

В клубе почти все девушки были босиком. На одной было бикини, на другой – комбинезон с заячьими ушками на капюшоне, на третьей – длинное черное платье и две сережки. На мужчинах были смокинги. Все придерживались правил. Интересно, что же случилось со всеми этими девушками, раз они позволяли себе такое?

Бабочки пошли вместе со мной в бар. Каждый из них угощал меня напитком, который я должен был выпить залпом. В этом году я открыл для себя много новых напитков: коктейли «Кейп Код», «Роб Рой», «Желтый пиджак», все они естественно были алкогольные.

Бабочки потянули меня на танцпол, где я подпрыгивал и делал вид, что мне все нравится.

Пахло дорогим парфюмом и текилой. Я потерял чувство времени. В какой-то момент я пошел на улицу, сел на бордюр и на мгновение испугался того, что сюда может прийти Шарлотта. Джош сел рядом со мной и положил руку на мое плечо. Он часто прикасался ко мне. Он говорил о том, что, вероятно, будет защищать кандидатскую, чтобы иметь возможность еще два года тусоваться и боксировать.

Рядом с нами две девушки курили косяки.

– Пардон, леди, не могли бы вы делать это где-то в другом месте? – произнес Джош.

После трех ночи клуб Питта постепенно опустел. Джош стоял около меня возле книжной полки и указывал на девушку в толпе, на которой был узкий золотой костюм, выделявший каждую часть ее тела. Она смеялась и танцевала со своими подругами. Мне стало интересно, какие еще предметы одежды были на ней.

– Эта наша, – сказал Джош.

Я посмотрел мимо нее на деревянную обшивку стены и представил себе лес, в котором было срублено это дерево. С каким удовольствием я оказался бы сейчас в этом лесу.

– Вдохни еще немного свежего воздуха, бро, ты как-то неважно выглядишь. Мы будем за баром, о’кей? – сказал Джош.

Я кивнул и вышел из зала. На верхней ступеньке лестницы я замер и оглянулся, наблюдая за тем, как Джош направился к девушке в золотом костюме и приобнял ее. Он немного поговорил с ней и потянул ее в сторону бара. Один из бабочек постучал пальцами по ее плечу. Когда она обернулась к нему, Джош достал из кармана пластиковую бутылочку и вылил прозрачную жидкость девушке в бокал. Он посмотрел в сторону еще одного парня из компании бабочек и поднял вверх большой палец. Затем поцеловал девушку в щеку и прошептал ей что-то на ухо. Маленькую бутылочку из пластика он уронил на пол.

Диджей поставил Summer of 69, после этого сделал музыку тише. Официанты и охранники прошлись по клубу и попросили всех гостей покинуть заведение. Джош взял девушку под руку, и они скрылись за дверью, расположенной за баром. Она держалась за стену, и колени ее немного подгибались при каждом шаге.

Я закрылся в туалетной кабинке, потому что должен был собраться с мыслями, что бы это ни означало.

Когда я вернулся в зал, он был уже пуст. Не было даже официантов. Я направился к бару, завернул в салфетку бутылку, которую бросил Джош, и засунул ее в шелковую подкладку кармана моего смокинга. После этого я открыл дверь за баром.

Один из парней закрыл комнату изнутри. Она была примерно 50 квадратных метров, в центре стоял бильярдный стол. В другом конце помещения, в центре, висела стеклянная витрина. Лампа на потолке была направлена на ящик. Вблизи я рассмотрел, что это была желтая бабочка, под которой стояла надпись: Ornithoptera goliath, Neuguinea. Я тыльной стороной ладони провел по стеклу.

Что бы ни выпила девушка, это подействовало очень быстро. Она начала лизать щеки Джоша.

– Держи меня, – произносила она. Снова и снова. – Держи меня.

Она гладила сама себя. Ее руки скользили по золотому материалу, по груди, по животу, по промежности, по бедрам. Я не мог смотреть на это. Это был животный инстинкт.

Джош уложил ее на диван, где она и осталась лежать. Парни образовали круг, положив руки друг другу на плечи, я оказался в центре круга. Я закрыл глаза и не знал, что мне делать.

– Повторяй за нами, – сказал Джош.

Он произнес староанглийскую клятву, которую я повторил за ним. Позже я вспомнил одно предложение: «Я был гусеницей, а клуб дал мне крылья».

Девушка на диване начала мяукать. Джош подошел к ней, взял на руки, поднял ее, пронес через помещение и положил на бильярдный стол. Я стоял перед ней. Она посмотрела мне в глаза. Казалось, у нее были видны одни только зрачки. Она раздвинула ноги и обхватила меня ими за спиной.

– Ты такой серьезный, – сказала она.

– Как тебя зовут?

– А как ты хочешь?

– Как тебя зовут?

– Лючия.

На столе рядом с девушкой сидел Джош, покачивая ногами. Он ухватился за материал в районе промежности и сорвал костюм с ее тела. На ней были трусики с вышитыми маленькими вишенками. Я стоял между ног девушки и не смотрел на нее, пока она извивалась передо мной на столе. Я ощущал жар между ее ног. Она обеими руками схватила меня за шею и потянула вниз. Ее язык был на моем лице и у меня во рту. Она хотела этого, в этот момент она хотела этого.

Я ненавидел этот клуб, но сейчас я был кем-то, не собой.

Ее бедра уперлись в какой-то предмет в кармане моих брюк, это был каштан. Я просунул руку в карман, где мои пальцы нащупали гладкую, прохладную поверхность ореха. Я рывком поднял голову и снова посмотрел на стену.

Я вспомнил. Я вспомнил, у кого на стене я видел такую же бабочку.

Я дернулся, схватил ноги девушки, сомкнутые у меня за спиной, и развел их в стороны. На мгновение мои руки остались лежать на ее ногах. Джош провел рукой по моим волосам.

– В тропическом лесу некоторые бабочки живут за счет того, что пьют слезы. Красиво, правда? – произнес он так тихо, что это едва было слышно.

В Кембридже я узнал, сколько всего великого может изобрести человек: он может разработать основы формальной логики, рассчитать скорость света и найти лекарство против малярии. Но в том же Кембридже я понял, что человек по сути своей – это хищник. Я опустился на один из диванов и оттуда наблюдал за тем, как Джош встал перед девушкой и расстегнул свои брюки. Она тяжело вздохнула и тихо произнесла:

– Спасибо.

Я вспомнил Шарлотту и ее порезы. Возможно, она лежала на этом же столе. Моя задача была выполнена, но я чувствовал себя виноватым. Потому что не было никакого другого, правильного способа, чтобы выбраться из этой истории. Она уже была такой, как только Алекс сказала мне, что иногда обман – это правильно. Девушку изнасилуют, я дам показания на Джоша в суде, он получит по заслугам. Мне нужно дать им совершить это преступление, иначе бабочки продолжат в том же духе. Наверное, причиной того, что пожилые люди ходят сгорбленными, как раз и является тяжесть решений, которые казались правильными, но по ощущениям таковыми не являлись.

Правильно или нет, но мне казалось, что больше не будет ясных ответов. Наверное, все действительно было серым.

Один тренер рассказывал мне, что некоторые боксеры после многолетних занятий в зале и множества поединков достигали состояния, в котором их уже нельзя было выбить с ринга. Даже после мощного аперкота их сознание, защищаясь, отключается на мгновение, но они бессознательно продолжают боксировать и стоять на ногах. Они делают вещи, о которых потом не могут вспомнить, но иногда именно эти секунды спасают им жизнь.

Мои движения были быстрее, чем я ожидал. Джош стоял с расстегнутыми брюками перед девушкой, он улыбался, когда я толкнул его в сторону. Он ожидал совсем другого, не того, что произошло. Девушка была худой, я почти не почувствовал ее вес, когда сдвигал ее ноги и поднимал со стола. Я вышел через дверь в холл и спустился вниз по лестнице. Девушка лежала у меня на руках. Крики бабочек были сейчас неважны, удивительно, что никто из них не побежал за мной. Наверное, Алекс разозлится, наверное, я сейчас разрушаю все, над чем работал почти целый год, но в данный момент не существовало уже никаких «наверное». И серого цвета больше тоже не было. Я принял решение.

Я спросил у девушки, в каком колледже она живет.

– Клэр Холл, комната 42, – произнесла она с закрытыми глазами.

Она прижалась ко мне и уснула на моих руках. Через несколько минут у меня заныли руки, когда я нес ее по переулкам. Пару раз я останавливался, чтобы отдохнуть, но она не открывала глаза. Привратник ее колледжа подмигнул мне, когда я проносил ее через двери.

Комната 42 была комнатой для двоих. Она делила ее с одной студенткой. Было уже четыре часа утра, когда я постучал в дверь. Через пару минут ее открыла девушка в банном халате.

– Лючия, – только и сказала она, больше ничего.

– Проследи за ней, – сказал я, – она приняла какие-то наркотики, и я не знаю, как она на них отреагирует.

Я отнес девушку в комнату и уложил в кровать. После этого спустился по лестнице, прежде чем ее соседка начала задавать вопросы. Руки у меня затекли и сильно болели.

Скоро должно было взойти солнце. Оказавшись у себя в комнате, я взял паспорт и кредитку и поехал на экспрессе в аэропорт. Заказал билет в Ганновер с телефона. Билет был дорогим, но мне было все равно.

В Германии поезд из аэропорта направлялся напрямую в ту деревню, в которой я вырос. Это был старый поезд, с мягкой обивкой и окнами, которые можно было опустить вниз. На мне все еще был смокинг, а вот галстук-бабочку я снял. Во время поездки ветер дул мне прямо в лицо.

Я вышел в своем родном городе и еще четыре километра прошел до леса. В конце пути была каштановая аллея. В это время не было еще никаких машин, я шел прямо посередине улицы, и асфальт хрустел под моими подошвами. Дом в лесу был отремонтирован. При въезде стоял сверкающий внедорожник. Перед домом новые хозяева уложили газон, а крышу покрыли черной черепицей. Раньше она была красного цвета и покрыта мхом. Я постучал в дверь. Мне открыла светловолосая девочка. Ей было, наверное, лет семь, и у нее не хватало переднего зуба.

Я даже испугался, когда увидел ее маму – она выглядела очень юной, моложе меня. Я рассказал ей, что когда-то жил в этом доме, а сейчас оказался в этих местах. Она сказала, что от прежних владельцев слышала про нас и что ей очень жаль того, что произошло с моими родителями.

– Скажите, а вишня сохранилась? – поинтересовался я.

– Та, которая за домом? – спросила девушка.

Я обошел дом. Заходить внутрь у меня не было никакого желания – я не хотел бередить свои воспоминания, да и хозяйка не предложила мне зайти.

Был конец мая, я слышал, как жужжат пчелы. Вишня была уже метра три высотой, она вся была усыпана нежными розовыми цветами. На одной из веток висели качели. Светловолосая девочка спряталась за стеной дома, она напоминала мне Шарлотту на фотографии из Сомерсета. Одной рукой я крепко держался за ствол дерева. Девушка принесла мне чай. Она сказала, что приготовила его из цветков вишни и что он помогает правильному энергетическому обмену. Чай по вкусу напоминал кипяток.

Я прислонился спиной к дереву и подозвал к себе девочку. Она смеялась. Я протянул ей каштан и сжал ее пальцы вокруг него.

Девушка выбежала из дома:

– Убери руки от моей дочки!

Она кричала высоким и каким-то металлическим голосом.

Я ушел, не оглядываясь, на вокзал и знал, что никогда больше сюда не вернусь.

Ханс

На столе в офисе Алекс стояли три чашки чая, из которых никто не пил. На Шарлотте был костюм для пробежек, у нее было бледное лицо, волосы выглядели грязными. Мне захотелось ее обнять, но я не решился, потому что у окна стояла Алекс.

Я рассказал о девушке в золотом костюме и положил на стол пластиковую бутылочку.

– Ты это трогал? – спросила Алекс.

– Нет, тут должны быть еще его отпечатки пальцев.

У Шарлотты по щекам покатились слезы.

– Вероятно, это жидкий экстези, – сказала Алекс.

Он вызывал сексуальное возбуждение и стирал все воспоминания о произошедшем. Алекс сказала, что отдаст бутылочку в лабораторию для исследований, а затем найдет девушку в золотом костюме.

– Ни один судья не будет выносить приговор кому-либо только из-за наличия отпечатков пальцев и из-за преступления, которого не было, – сказал я.

– А нам и не нужен никакой судья, – сказала Алекс. – У меня есть знакомая – главный редактор самой большой газеты в стране. Этого будет достаточно.

Шарлотта взяла со стола чашку, фарфор позвякивал на блюдечке.

– Скоро все это закончится, – сказала Алекс.

Было неясно, к кому в этот момент были обращены ее слова.

– Ханс, мне еще кое-что нужно, а именно список тех, кто является бабочками.

Я выглянул из офиса.

– Где же я его возьму? – спросил я и тут же понял, что дело снова закончится обманом.

Я взял пальто из гардероба и ушел. На лестничной клетке меня догнала Шарлотта.

– Извини меня за тот случай с рукой, – сказал я.

– Это моя вина, – ответила Шарлотта.

Она стояла на ступеньку выше меня, обняв меня за шею. Я даже чувствовал запах ее слез и не понимал, кто кого поддерживает – она меня или я ее.

– Это все моя вина, – произнесла она.

– Ты ни в чем не виновата, – сказал я.

Я выглянул из окна, расположенного на лестничной площадке, и увидел пару студентов, которые шли в библиотеку. Я завидовал им. Шарлотта положила голову мне на плечо. Это был небольшой шаг вперед.

Когда я остался один, то позвонил в офис Ангуса Фарвэлла:

– Это Ханс.

– Ханс, хорошо, что ты позвонил. Что-то не так с Шарлоттой?

– Нет, все в порядке. Я просто хотел спросить, могу ли заехать к тебе в Лондон. Только это.

Я прислушивался к своему голосу, мне было интересно, звучит ли он по-другому, когда я вру.

Через два дня Фарвэлл забрал меня на машине с вокзала Кингс-Кросс. На поезде было бы, конечно, быстрее добраться до Челси, но он сказал, что это было бы слишком сложно.

– Как дела у Шарли? – спросил он, когда мы остановились на каком-то светофоре.

– Хорошо, она заканчивает свою кандидатскую.

Мы сидели в «ягуаре», на котором я и Шарлотта пару недель назад ездили в Сомерсет. Казалось, что это было так давно. Я провел рукой по кожаным сиденьям.

Поездка затягивалась, была пятница, час пик. Фарвэлл припарковал машину на дорожке из белого гравия перед домом. Он сказал, что мы могли бы пойти на террасу, а Джойс приготовит нам пару сэндвичей. Газон в саду был недавно подстрижен, запах скошенной травы до сих пор мне очень нравился. Мы сели на стулья из дерева какой-то тропического породы.

– Что я могу для тебя сделать? – спросил Фарвэлл.

– Я просто хотел снова встретиться с тобой.

Мое сердце колотилось.

Я достал из кармана брюк галстук-бабочку, она немного помялась, и мне на мгновение стало неприятно. Я повертел ее в своих руках, пока не нашел бабочку. Фарвэлл взял галстук из моих рук и погладил пальцами по шелку.

– Молодая бабочка, – произнес он. Его лицо не выражало никаких эмоций.

Джойс принесла серебряный поднос, на котором лежали сэндвичи с огурцом, и поинтересовалась, что бы мы хотели выпить. Только содовую, сказал Фарвэлл. Я кивнул головой в знак согласия. К еде мы не прикоснулись.

– Я думал, что ты обрадуешься, – сказал я.

Фарвэлл вернул мне галстук:

– Я рад, я очень рад за тебя, но я слышал истории, которые меня беспокоят. Мы тоже были дикими и необузданными сорок лет назад, но то, что я слышал, это нечто другое.

Из кухни раздалась песня, которая отвлекла меня.

Фарвэлл глубоко вздохнул:

– Мы тоже развлекались, но нас скорее побуждали к этому сами девушки. У них это была своего рода игра, чтобы заполучить кого-нибудь из нас в постель.

Чтобы не сидеть без дела, я взял с подноса сэндвич. Мне хотелось уехать прочь из этого места и от этого мужчины. Фарвэлл схватил меня за руку.

– Ты что-то сделал с девушкой, Ханс? – спросил он.

На какое-то мгновение мой подбородок задрожал. Это было абсурдно. Я не знал больше, чему верить, и покачал в знак отрицания головой. Фарвэлл кивнул.

– Некоторые становятся странными, когда приходят к нам, – сказал он. – Власть… Многие не умеют с ней обращаться. Быть сильным означает нести ответственность. Ты понимаешь меня?

– Думаю, да, – произнес я.

– Это как в боксе. Мы же не бьем просто так, если кто-то в клубе может посмотреть на нас косо. Некоторые вещи просто нельзя делать, и все.

Сэндвич с огурцом застрял у меня в горле, и нужно было выпить содовой, чтобы протолкнуть его вниз. Фарвэлл сказал, что затронет эту тему на следующей клубной встрече. Студентам нельзя было приходить на клубные встречи до тех пор, пока они не защитились, поэтому им, наверное, было и непонятно, кто есть кто в клубе и что многим людям подозрение в том, что они могли быть связаны с изнасилованием молодых девушек, принесло бы крупные неприятности. Слово «изнасилование» он произнес тихим голосом.

– А собственно, кто есть кто в клубе? – спросил я как бы между прочим, но мне это не удалось.

– Я уже сказал, что это очень важные люди, и если всплывут их имена, то это нанесет урон их репутации, но ты же, так сказать, часть семьи…

Он назвал мне пару имен. Я видел, как он нравится в этот момент сам себе. Некоторых перечисленных я знал, о ком-то не слышал вообще. Как просто было, однако, обмануть человека.

Я выпил свою минералку, извинился, пошел в туалет на первом этаже и набрал в телефоне услышанные мной имена. Все я, конечно, не запомнил. Прежде чем выйти из ванной комнаты, я на прощание погладил один из золотых кранов.

Фарвэлл еще немного поговорил о боксе и о том, что мне обязательно нужно провести пару раундов на ринге вместе с ним. Но я сказал, что мой нос еще не зажил окончательно и что я обязательно приеду сюда снова после летних каникул.

Края сэндвича с огурцом начали засыхать. Фарвэлл предложил подвезти меня до вокзала, но я настоял на том, чтобы пройтись пешком. На прощание мы протянули друг другу руки.

– Поцелуй Шарли за меня, – сказал он и улыбнулся.

Я кивнул. Мое лицо слегка покраснело.

Когда я уже проходил через ворота, Фарвэлл еще раз открыл дверь.

– Как тебе смокинг? – крикнул он мне через двор.

– Замечательно, – крикнул я в ответ, – замечательно мягкий, спасибо!

Ангус

Раннее утро, солнце еще не встало, обычное начало дня. Я поехал на фирму. За прошедшие два дня я мало спал, но я уже привык к этому с тех пор, как умерла моя жена. Сегодня меня гораздо больше беспокоит, если я много сплю. В таком случае я ощущаю себя старым. Вчера вечером я долго лежал без сна и думал о Хансе и о бабочках. Он казался нервным, и я не мог объяснить себе, в чем была причина. Может, Шарлотта и он были парой?

На фирме я провел телефонную конференцию со своим коллегой в Сиднее. Увеличивающиеся доходы… в общем, все хорошо. Собственно говоря, все всегда было хорошо, и я уже к этому привык. Я посмотрел на своем ноутбуке, что идет сегодня в театре. Зазвонил телефон. Одна из моих секретарш сообщила, что внизу меня ожидает Александра Бирк.

Есть звонки, которых боишься, поэтому часто представляешь себе, что будет, если этот звонок случится. Например, звонок полицейского, который сообщает тебе, что Шарлотта попала в аварию. Или врача, который говорит, что у тебя рак крови. Этого звонка своей секретарши я не боялся, но когда он прозвучал, я знал, что следовало.

На мгновение я закрыл глаза.

– Александра, – сказал я.

– Мне проводить ее наверх? – спросила секретарша.

– Нет, – быстро произнес я.

Какое-то время в трубке была тишина. Секретарша откашлялась.

– Мисс Бирк говорит, чтобы я передала Вам, что речь идет о бабочках.

Секретарша захихикала, словно речь шла о чем-то смешном. Я молчал пару секунд и наконец сказал:

– Проводите ее наверх, пожалуйста!

Мы впервые познакомились друг с другом на вечеринке, которая состоялась сорок лет назад в колледже Св. Джона, немного потанцевали, я хорошо это помню. Она писала мне длинные письма, казалась мне привлекательной и немного странной. У нее была короткая стрижка. Пару раз она приходила на тренировку по боксу и собиралась боксировать вместе с нами. Однажды мы даже боксировали вместе. Она старалась изо всех сил, у нее не было никакой техники, и все же я пропустил от нее пару ударов. Она так сильно и яростно била, что я вынужден был обхватить ее руками. Она укусила меня в ухо и прошептала:

– Меня заводит, когда я тебя бью.

Я переспал с ней на бильярдном столе в комнате клуба Питта. Я не намеревался делать этого, но я был таким пьяным и обкуренным, что позволил ей увести меня с танцпола.

У нее было натренированное тело, волосы на лобке были сбриты, в то время это было достаточно экзотическим явлением. У нас был хороший секс, мы долго целовались, и я положил ее на стол. Когда я снял с нее брюки, она начала меня лупить. Я остановился, потому что не знал, защищается она или это является частью игры, но она ничего не говорила и только смотрела на меня. Она била меня, потом целовала, и мне все стало понятно. Она была дикой, но я хотел быть с ней. После всего моя губа еще какое-то время кровоточила, и я еще некоторое время оставался в возбужденном состоянии.

На следующее утро мой галстук-бабочка исчез. Я постучал к Александре в дверь, чтобы узнать, не забрала ли она его с собой. Мне кажется, что я улыбнулся ей, потому что мы оба знали, что случилось накануне ночью. Моя левая скула покраснела. У меня болела голова, но когда я увидел ее стоявшей в дверном проеме, в своей слишком широкой белой футболке до бедра, то спросил сам себя, действительно ли мне следует входить в комнату. Я попросил ее принести мне галстук. К моему удивлению, она заплакала и стала повторять одну и ту же фразу: «Тебе нельзя было это делать». В этот момент я решил, что эта женщина слишком сумасшедшая для меня, хотя она и была хороша в сексе. Я был уверен, что смогу ее успокоить. На прощание я поцеловал ее в лоб. А когда она не пошевелилась, мне показалось, что все было в порядке. В будущем я стал стараться избегать встреч с ней. Я пошел домой, переоделся и направился в магазин Ryder & Amies, чтобы забрать образец материала из книги.

Когда вечером я стоял у окна своей комнаты в колледже, я увидел Александру. Она сидела в одном из верхних залов библиотеки и смотрела на меня. Все ее письма я выбрасывал в мусорную корзину, не читая. После окончания университета я забыл про нее.

Через много-много лет кто-то стал звонить мне по ночам. Звонящий всегда молчал, а если трубку брала женщина, то на том конце сразу же отключались. Когда трубку поднимал я, звонящий оставался на линии. Я знал, что это была Александра, кажется, даже узнавал ее дыхание, но я не мог рассказать обо всем полицейским, иначе надо мной просто посмеялись бы. Однажды я увидел, как она стояла возле детского сада Шарлотты и разговаривала с ней. Позже она проходила по нашему саду и смотрела сквозь мои окна. В ответ на ее действия суд вынес предписание, в котором ей запрещалось приближаться к нам на расстояние ближе чем 500 метров. Закон о защите от преследований существовал тогда всего пару месяцев, и мне пришлось провести много телефонных переговоров, чтобы о моем случае не было упомянуто в прессе. И конечно, я позаботился о том, чтобы Шарлотта и моя жена ничего не узнали об этой истории.

Я снова услышал об Александре, когда Шарлотта сказала мне, у кого она хочет писать свою кандидатскую работу. Я просил ее, умолял не делать этого, но Шарлотта иногда может быть такой же упрямой, как ее мать. Я позвонил Александре и сказал, что она не может этого делать, но она деловито возразила мне, что Шарлотта не причастна к нашему прошлому. Я успокоился. С тех пор я не говорил с Александрой и не видел ее.

Месяца два назад ночью раздался звонок. В трубке молчали. Я слышал только это беспокойное, знакомое дыхание.

Александра смотрела в пол, когда входила в мой офис. Аккуратный маникюр, сдержанный макияж. Меня вывела из себя мысль о том, что она до сих пор выглядела прекрасно, хотя и сильно похудела с того времени.

– Александра, – сказал я, – я думал, мы с тобой договорились, что у тебя своя жизнь, а у меня своя.

– Ангус.

Мое имя она произнесла как заклинание или как проклятие – я не смог точно определить это – и пару секунд смотрела на меня. Следующие фразы она произнесла спокойно, несмотря на то что это явно стоило ей усилий. Ее левое веко вздрагивало на каждом слоге.

– Я знаю все о бабочках, которые насилуют девушек. Как ты тогда изнасиловал меня.

Я взглянул на часы, висевшие на стене позади нее. Через пятнадцать минут у меня должна была состояться телефонная конференция с коллегой из Нью-Йорка, и до тех пор мне нужно было, чтобы она исчезла из моего офиса. Я справлюсь с этим.

– Я тебя не насиловал.

– Тебе нельзя было этого делать.

– Ты поцеловала меня, Александра.

Я сел на письменный стол. Слишком долго я был бизнесменом, поэтому научился не показывать свою слабость. Много лет назад она увидела вышитую на моем галстуке желтую бабочку, и все.

– Ты слышишь голоса? – спросил я.

Она ничего не ответила и впервые выглядела смущенной.

– Ты ничего не знаешь, Александра, и никто не поверит тебе. Ты больна.

Она вплотную подошла ко мне и произнесла несколько имен мне на ухо. Имена самых могущественных бабочек. Председатели правлений, политики, банкиры. Она не торопилась. Затем она произнесла последнее имя. Мое.

Я слышал ее дыхание. Мое лицо пылало. Она стояла передо мной и кивала головой.

– Ты не можешь этого сделать, – сказал я.

– Я могу сделать даже больше этого.

Она направилась к двери.

– Чего ты хочешь? – крикнул я.

Стены были сделаны из матового стекла, но я был уверен, что мои секретарши услышали мои крики. До этого вечера я еще ни разу не повышал голос в офисе.

– Ты слышал когда-нибудь о теории хаоса? – спросила Александра тихо.

– О чем ты говоришь? Ты совсем сошла с ума.

– Может ли взмах крыльев бабочки в Бразилии вызвать торнадо в Техасе.

– Какое отношение это имеет ко мне?

Все ее тело было напряженным.

– Я и есть эта бабочка.

– Чего ты хочешь? – снова спросил я, на этот раз тише.

Она улыбнулась и вышла из офиса.

Я сел спиной к окну и осмотрел свой офис: стекло, сталь, стол из дерева вишни. Мне 61 год, и я достиг всего, чего только хотел. Я вышел к своей секретарше сам, хотя обычно просто звонил ей. Она обеспокоенно посмотрела на меня, когда я попросил ее отменить все запланированные на ближайшие дни встречи, чтобы решить кое-какие проблемы. Я спустился на лифте вниз, затем на метро добрался до вокзала Кингс-Кросс. В поезде я держался за жирные поручни, они были толстыми и горячими, кто-то ел азиатскую лапшу из картонной коробки, и вокруг пахло всей этой едой. Все не так уж и плохо, попытался я внушить себе, но тут же понял, что это было ложью. Позади меня чихнул ребенок.

Алекс

Я бесцельно брела по улицам. Мне показалось, что Ангус действительно был удивлен. Вначале он осмотрел меня, словно хотел убедиться в том, как сильно я изменилась. В конце от этого взгляда не осталось и следа. Я охотно осталась бы еще, чтобы понаблюдать за его лицом.

Ангус, ты должен знать картину Артемизии Джентилески «Юдифь, обезглавливающая Олоферна». Это, кстати, женщина, если ты этого не знаешь, и кроме того – а вот этого ты точно не знаешь, – речь на картине идет не о Старом Завете, а о самой художнице. Артемизия Джентилески, будучи девятнадцатилетней девушкой, была изнасилована своим учителем, лишена девственности, а на процессе, который должен был призвать к ответственности ее насильника, ее унизили во второй раз, когда при всех стали искать у нее девственную плеву с помощью тисков.

Картина – ты явно знаешь об этом, потому что мужчине твоего статуса хоть немного подобает разбираться в искусстве, – изображает момент, когда Юдифь прикладывает кинжал к горлу Олоферна и начинает отрезать ему голову. Это, вероятно, самый прекрасный момент мести, который можно было бы запечатлеть на картине. По экспрессивной силе и глубине красок это мало с чем сравнимо. И это не случайно, что картина была написала женщиной. Или ты не согласен, Ангус?

Я вспомнила, словно это было вчера, как он впервые заговорил со мной сорок лет назад. Он спросил меня, в какую школу я ходила, и сделал вид, что ему было неважно, что я приехала из обычной школы на севере. Мне нравилось, как он танцевал. Я пошла на тренировку по боксу, меня это заводило.

Когда я в ту ночь в клубе Питта потянула его в заднюю комнату, я хотела только поцеловать его. Мы долго целовались, и это было прекрасно. Он снял с меня брюки, я этого не хотела. Я начала бить его так сильно, как только могла. Он был слишком сильным. Я хотела закричать ему в лицо и позвать на помощь, но мой страх был настолько велик, что я онемела. Я не могла кричать, поэтому била его по губам и по лицу. Он взял меня за запястья, завернул мне руки за спину, и чем больше я сопротивлялась, тем больнее мне было. В какой-то момент я сдалась и просто ждала, когда это все закончится. Это длилось достаточно долго. Он укусил меня за шею, я сконцентрировалась на том, чтобы не думать о боли внизу живота, и ощутила его слюну на своей шее. Я испугалась, что он может убить меня, поэтому снова начала его целовать. Я надеялась, что упаду в обморок, но этого не происходило, поэтому я все время смотрела на бабочку у него на стене и думала, что сейчас меня разорвет изнутри. Когда он закончил, то уснул на диване. Я без задней мысли взяла с собой его галстук – галстук с вышитой на нем бабочкой.

На следующий день он пришел ко мне. Я до сих пор не знаю, зачем открыла ему дверь. На прощание он поцеловал меня в лоб. Боясь, что он снова овладеет мной, я не решалась пошевелиться.

Я писала ему письма, в которых спрашивала о том, почему он так поступил. Я наблюдала за ним, хотела, чтобы он знал, что я никогда этого не забуду. Идея пойти в полицию не приходила мне в голову. Я чувствовала себя виноватой, потому что подала ему ложные сигналы. Много лет спустя один терапевт сказал мне, что изнасилование имеет разные формы и что жертвы часто чувствуют себя виноватыми. Тогда только мне стало понятно, что это была полностью его вина. После этого мне начали сниться кошмары, в которых его рот снова касался моей шеи. Я пыталась схватить его во сне и отцепить от себя, соскрести его прикосновения со своей кожи. В одну из таких ночей, когда я проснулась на подушке, испачканной пятнами крови, я позвонила ему в первый раз. Я знала, что когда-нибудь наступит момент – и я обрету покой.

Когда я прочитала имя Шарлотты в списке присутствующих на лекции, у меня еще не было никакого плана. Но у меня уже появилось приятное ощущение, что я стала чуть ближе к своей цели. Для меня было загадкой, как у такого мужчины была такая удивительная дочь. Она обладала всеми теми качествами, которых не было у него, и она заслужила право узнать всю правду.

Я хотела, чтобы он почувствовал то, что чувствовала я тогда. Чувство, когда ты становишься объектом, вещью. Это все, чего я хотела. Он должен был ощутить, каково это, когда ты больше не можешь контролировать свою собственную жизнь. Я хотела бежать, я чувствовала себя сильной. Мне было 59 лет, я была достаточно молодой для того, чтобы в этом году снова участвовать в забеге. Я побежала, уворачиваясь от мужчин, которые выходили из высоких зданий банков и направлялись на обед. Я прошмыгнула мимо серых костюмов. Я ускорилась, и в какой-то момент я побежала очень быстро, по-спринтерски. Каблуки на моих туфлях были высокими, но мне было все равно. Может, это случайность, что в итоге все так сложилось, но я знала, что случайностей, вообще-то, не бывает. Я мчалась, словно речь шла о жизни и смерти, дышала часто, жадно вдыхая кислород. Я хотела бежать и бежать все время… и видеть, как мужчины уступают мне дорогу.

Ангус

Дорога от вокзала до центра города была короткой и проходила мимо кафе, колледжей, смеющихся людей – все вокруг было таким, словно ничего не произошло. Я не смотрел в их сторону.

Я попытался позвонить Шарлотте, но ответом мне была тишина. Когда дочь въезжала в свою комнату, то дала мне запасной ключ от квартиры, на всякий случай.

Я позвонил в ее дверь. Когда никто не отозвался, я открыл дверь:

– Эй, Шарли! Шарли?

На полу была разбросана одежда, пара ящиков были выдвинуты. Я подошел к ее письменному столу. Я боялся, что Александра могла что-то рассказать или написать Шарлотте. Я снова услышал, как кто-то смеялся на улице. Каждая деталь казалась мне символичной. Трещина в вазе с цветами, облака, скрывающие солнце, одинокий каштан перед окном. Я услышал треск и вздрогнул. Мой костюм показался мне сейчас слишком узким.

В одном из открытых ящиков стола я нашел фотографии. Я достал парочку. На одной были изображены моя жена, маленькая Шарлотта и я. Этой фотографии было лет пятнадцать. Я погладил лицо Шарлотты, затем убрал фотографию в карман пиджака. В нижнем левом ящике я увидел тяжелый желтый конверт с желтым штемпелем из воска. В нем находилось заключение врача.

Судебно-медицинское заключение

Повреждения, обнаруженные у Шарлотты Марии Фарвэлл, и тест на применение ГОМК.

Предыстория: госпожа Фарвэлл сообщила, что накануне ночью она находилась на вечеринке и употребляла алкоголь. По ее словам, на следующее утро она проснулась на каком-то лугу. Поскольку она не могла ничего вспомнить о том, как туда попала, а трусы и колготки были испачканы кровью, она опасается, что ее изнасиловали. Госпожа Фарвэлл жалуется на боль в нижней части живота.

Судебно-медицинская экспертиза: по словам госпожи Фарвэлл, ее рост составляет 170 см, масса тела 71 кг. Она утверждает, что является правшой. Госпожа Фарвэлл в сознании, психически здорова.

Судебная экспертиза: взятие пробы ватным шариком с предполагаемого места укуса; перенос следа укуса на пленку; взятие пробы ватным шариком с передней и задней части влагалища, со слизистой шейки матки; взятие крови и мочи на химико-токсические исследования.

Отчет: на момент обследования у 19-летней госпожи Фарвэлл были обнаружены последствия тупой травмы лица, рук и ягодиц. Повреждения на левой губе, скорее всего, возникли из-за воздействия на нее собственных зубов путем укуса. Повреждение левого соска – это, по данным хирургов, скорее всего, след от укуса. Круглые покраснения на коже запястий, вероятно, можно объяснить их фиксацией с помощью определенного предмета. Обширные гематомы на обеих половинах ягодиц являются следствием применения тупой силы. Предположительно в качестве причины рассматриваются удары тупым предметом. Гинекологическое обследование выявило глубокие разрывы слизистой у входа во влагалище. Это указывает на проникновение во влагалище инородного предмета.

Предварительное тестирование посредством полуквантового ПСА-теста на секрецию спермы было положительным на волосах и отрицательным в других местах. Обнаружена сперма по меньшей мере двух мужчин. Необходимы дальнейшие молекулярно-генетические исследования. Мы просим дать нам соответствующее поручение.

Химико-токсические исследования (см. отдельные отчеты о результатах) не выявили на момент обследования указаний на опьянение, влияние медикаментов или наркотических средств. В моче отсутствуют признаки ГГБ. Это не исключает применение так называемых «оглушающих капель», так как их наличие ограничено, как правило, до шести часов в крови и до двенадцати часов в моче.

Я взял из ящика конверт с нашей желтой печатью, он был пуст.

Вечером в квартиру пришла Шарлотта. Я услышал ее, прежде чем увидел, сидя на стуле возле ее письменного стола с конвертом в руке.

– Я – один из них, – сказал я, прежде чем она что-либо произнесла. – Я – бабочка.

Она увидела конверт в моих руках. Когда она начала говорить, я мало что понимал, потому что слезы заглушали ее голос.

– Почему ты не защитил меня? – спросила она.

Я посмотрел на нее, мою дочь, ее светлые волосы напомнили мне мою умершую жену. Я почувствовал, как внутри меня что-то разбилось.

– Мне очень жаль, – сказал я. Я не мог просить у нее прощения.

Я вышел из квартиры и никак не мог упорядочить в голове то, что произошло. Но я знал, что той жизни, которая у меня была до этого, больше не будет. По пути я столкнулся с азиатским студентом, на котором был галстук-бабочка клуба Питта. Он напоминал клоуна. Я испугался, когда он толкнул меня и прорычал мне в лицо: «Осторожней, старик!»

Я никак не отреагировал, сел на камни перед квартирой Шарлотты и прислонился к двери. Я опустил голову на грудь, так что мои длинные серебристые волосы, которыми я всегда гордился, упали грудь. Мне было тошно от себя самого.

Джош

Понедельник, утро: прогулка у воды, наблюдал за гребцами во время тренировки. Я совсем недавно стал выбираться на эти прогулки, и хотя они были очень скучными, но в то же время в этом был особый шик – гулять в одиночестве. И кроме того, движение при низком пульсе очень полезно для здоровья. А еще я однажды видел, как Ханс совершал вечернюю пробежку в одиночестве, и подумал, не стать ли мне боксером, который всегда гуляет один. А что, мне понравилось бы, если бы люди рассказывали это про меня – сильная история.

Я посмотрел на восьмерку колледжа Клэр, которая как раз скользила мимо меня. Команда гребла в такт, меня всегда восхищала эта гармония. Правда, я считал этот вид спорта увлечением для инвалидов, эти слитные костюмы были очень педиковатыми, но мне нравилось спокойствие, царящее в лодке, которое было возможно только благодаря подчинению общему делу каждого в восьмерке. Мы с Хансом тоже были такими, мы объединились, мы были как два гребца в одной лодке, несмотря на то что занимались боксом в разных весовых категориях и в разное время. Мы выиграли этот бой совместно. Мне показалось странным то, как Ханс повел себя недавно в клубе и что он захотел оставить эту мышку только себе. Но почему-то было довольно забавно, как этот малой утащил девушку от нас. Мы долго смеялись, когда он ушел. Это то, о чем я думал сегодня утром. А еще о том, что недавно прочитал: что лошади не могли издавать звуки, говорящие о том, что им больно, и это было захватывающим зрелищем, особенно если бы речь шла о людях.

Сегодня ранним утром я позвонил в банк, в котором должен был проходить практику, и уточнил, можно ли мне в качестве контактного лица предложить другую кандидатуру в случае, если у меня что-либо случится. Мышка, ответившая мне, была немного раздражена, но все-таки записала имя «Ханс Штихлер». Бам!

Пару минут спустя я получил эсэмэску от Ханса. Вероятно, всего лишь случайность. Он написал, что будет ждать меня в южном крыле большой библиотеки на четвертом этаже, возле полок с буквами «На» и «Нав».

Я редко посещал большую библиотеку: уродливое здание на западе города с башней, выглядевшей как стояк монстра. Один друг рассказал мне во время моего первого триместра, что в этой башне была спрятана вся порнографическая литература, которая только имелась в стране. И я заглянул туда, чтобы проверить, и мне было так стыдно, что я поверил в эту идиотскую историю.

Ханс стоял между полками. Он проводил тыльной стороной своей руки по корешкам книг. Если бы это делал кто-то другой, то это выглядело бы педиковато, но у Ханса это выглядело круто. Он выглядел как-то иначе: на нем были джинсы, свитшот, кеды, он явно пару дней не брился – щетина переливалась зеленым оттенком на его коже. Крутой тип. Наверное, мне тоже стоит попробовать отрастить такую бороду, эта идея никогда не приходила мне в голову. Но дело было вовсе не во внешности – он выглядел и уставшим и бодрым одновременно. Его рукопожатие было крепким и более долгим, чем обычно.

– Извини, что испортил тогда вечер, – сказал он.

– Да ладно, все в порядке. Ты захотел поиметь эту мышку один, я понимаю.

Мы спустились в читальный зал с высокими одиннадцатиметровыми потолками, стены разрезали арочные окна, сквозь которые падал теплый свет. Библиотекари, находящиеся в зале, следили за тем, чтобы никто не разговаривал. В воздухе пахло книжной пылью. Этот запах показался мне классным, несмотря на то что я заботился о балансе влажности слизистой моего носа. Книги иногда пахнут превосходно – точно женские киски.

Ханс присел за стол и придвинул стул так, что дерево заскрипело по полу. Служащий зала тотчас поднял вверх указательный палец. Кембридж был таким смешным.

Ханс достал из сумки чистый лист бумаги и авторучку. Я улыбнулся, увидев это. Когда я был ребенком, я часами сидел за письменным столом и писал, чтобы полюбоваться своим почерком. Мне хотелось видеть, насколько я могу изменить его, и я всегда гордился результатом.

Ханс открутил колпачок авторучки.

«Ты знаешь, почему я забрал тогда девушку?» – написал он.

– Почему бы нам просто не поговорить, бро? – прошептал я.

Сукин сын библиотекарь сразу же приподнял свою бровь.

Ханс постучал указательным пальцем по предложению, которое написал.

«Ты знаешь, почему я забрал тогда девушку?»

«Да», – написал я синими чернилами своим круглым почерком. Я протянул Хансу ручку. Наши пальцы соприкоснулись.

«Почему?» – написал он.

Я тихо улыбнулся. Мне действительно нравилась эта странная птичка.

«Это была твоя ночь», – написал я в ответ.

Ханс долго смотрел на бумагу, отодвинул ее и слегка нахмурил лоб. Мы слышали, как посетители переворачивают страницы. На другом конце зала какая-то девушка стучала по клавишам своего ноутбука.

«У тебя очень интересный почерк», – написал Ханс.

До сих пор никто не комментировал мой почерк, кроме моей учительницы. Ханс и вправду был каким-то другим. Наверное, мы могли бы вместе тренироваться летом в Корнуолле.

Я взял ручку и постарался написать красиво.

«Спасибо, мой друг», – написал я. Буква «Д» в качестве украшения получила большую дугу. Бам.

Ханс закрутил колпачок на авторучке, встал, взял в руку бумагу, и мы вышли из читального зала. Мы еще немного прошлись между полок. В будущем мне хотелось бы почаще ходить в библиотеку. Тишина – суперкруто. В помещениях наверху воздух был более влажным. Я взял с одной полки книгу о фламбировании, понюхал ее и потерялся в этом запахе. Когда я снова открыл глаза, Ханса уже не было. Я напишу ему летом, подумал я. Я хотел написать ему, что я, вообще-то, не люблю бабочек, потому что они напоминают мне о том, что когда-то были гусеницами. Хансу это точно понравится.

Билли

В доме моих родителей в Ричмонде в эти дни пахло дрожжами, накрахмаленными хлопчатобумажными скатертями, парфюмом от Penhaligon’s, ароматическими свечами по 80 фунтов за штуку, апельсинами, джином и старыми купюрами.

Я сидел за завтраком вместе с мамой. Я приехал домой, потому что она испекла крампеты[10], что бывало очень редко. Мама послала за мной машину. Кухарка разложила ложечкой по белым фарфоровым чашечкам разные виды мармелада, а рядом в корзинке стояли крампеты. Посередине стола возвышалась этажерка с сыром из Франции. Мама была избирательна, когда речь шла о сыре, и настояла на том, что следует есть только сыр из региона Овернь.

Она рассказала, как пару дней назад в дверь позвонил мужчина и сказал, что он увидел нашу кухню с улицы. Он был сотрудником одной киностудии и как раз искал дом для съемки нового фильма о Брижит Бардо. Кухня с отдельно стоящей плитой и стеклянной крышей была, по его словам, превосходна. Ему нужен был наш дом на неделю, а мы бы тем временем могли пожить в отеле Savoy и, кроме того, получили бы четырехзначную сумму в качестве возмещения убытков. Мама вежливо поблагодарила его, протянула визитную карту дворецкому, ожидавшему возле двери, и ушла на теннис.

Крампеты были очень вкусные, я соскучился по ним. На мне был светло-голубой блейзер, чистые волосы убраны в хвост. Мама погладила меня по руке и сказала, что папа очень гордится мной и передает привет. Но его здесь не было. Он рано утром уехал на работу, сказала мама. Там что-то случилось с его нефтепроводом в Нигерии, и он должен был позаботиться об этом.

– Я знаю, это ужасно, когда к тебе приезжает сын, а ты беспокоишься о какой-то там трубе.

Мы поговорили немного о летнем отпуске. Я хотел в Колумбию, но мама думала, что это слишком опасно. Вместо этого она арендовала пару бунгало на Барбадосе и считала это достаточно неплохим вариантом. Может быть, немецкий друг из боксерской команды заедет туда на неделю.

Я улыбнулся, потому что вспомнил, как я заметил ложь Ханса. Тогда в больнице. Хоть я и был выпившим, я увидел имя, стоявшее в его немецком удостоверении. Я удивился, но все же собрал воедино эту историю, конец которой не мог угадать. Мне было знакомо это чувство, когда иногда легче было выдавать себя за кого-нибудь другого.

Когда мы виделись с ним последний раз у фонтана на рыночной площади, Ханс задал мне один вопрос, над которым я с тех пор ломал себе голову.

– Что есть правда? – спросил он.

Тогда я промолчал, потому что не знал ответа на этот вопрос, и это меня немного угнетало. Сейчас я понял, что это прозвучало в тот момент как прощание, и я задумался о том, увижу ли Ханса снова.

– Что есть правда? – спросил я у мамы.

Она намазала немного лимонного крема себе на крампеты.

– Правда – это то, что мне удались на славу эти крампеты, – сказала она.

Она улыбнулась, сказала, чтобы я прекратил ломать голову над этой ерундой, а лучше съел пару ягод клубники. Я взял ее руку, увидел синие вены и золотое кольцо с голубым камнем. Мама серьезно посмотрела на меня, отказавшись на мгновение от своей маски. Мне нравилось это в ней, она была немного такой же, как я, только наоборот. Она весь день играла роль леди, которая пьет чай в Fortnum & Mason и покупает нижнее белье в Harrods. Но я знал, что таким образом она просто пытается справиться со своей жизнью.

– Правда, Билли, – сказала она, – это истории, которые мы рассказываем друг другу до тех пор, пока не поверим, что они правдивы.

Затем на ее лице снова появилась улыбка, и она была совершенна. Наверное, я научился умению играть и притворяться у нее.

Я посмотрел вверх, серое небо нависало над стеклянной крышей. По сравнению с цветом облаков светло-голубой оттенок блейзера казался почти красивым. Я подумал, не слишком ли рано для джин-тоника, но мама поняла бы меня. Я кивнул дворецкому, стоявшему в углу, и заказал напиток с двумя ломтиками лимона.

– Это витамины, – сказал я.

Мама рассмеялась и сказала, что мне еще обязательно нужно попробовать лимонный крем. Цитрусовые для него были привезены с Амальфитанского побережья и были в этом году особенно ароматными.

Ханс

Я проснулся, когда уборщица просунула свою голову в дверь гостиничного номера. Лучи солнца падали на пустой матрас и скомканное одеяло, лежавшее рядом со мной. На тумбочке возле кровати лежала неразлинованная тетрадь коричневого цвета. Накануне вечером я очень долго писал в ней.

Выйдя на балкон, я почувствовал теплоту камня под ногами, в руке у меня был ноутбук Шарлотты. Я уселся под лучами утреннего солнца. На мне не было ничего, кроме цепочки из красного золота. Ноутбук балансировал у меня на коленях.

На сайте одной большой английской газеты я прочитал историю о бабочках. Газета опубликовала все, что я рассказал Алекс. А она запомнила каждую деталь из моего рассказа. На фотографии рядом со статьей была изображена желтая печать бабочки из воска, но словосочетание «испачканная кровью» в тексте не фигурировало. Все упомянутые в статье мужчины либо вообще не отвечали, либо отказались комментировать обвинения. Молчал и Ангус Фарвэлл. Пока не было доказано обратное, мужчины считались невиновными, писал автор. В конце стояли имена нынешних бабочек. Среди них Ханс Штихлер – человек, которым я недолгое время был.

Я принял душ, надел майку и те же джинсы, которые носил уже неделю. Босиком спустился вниз. Шарлотта предложила приехать сюда. Ей хотелось быть подальше ото всех, сказала она.

Мы улетели в Верону, арендовали небольшое авто и поехали вдоль западного побережья озера Гарда. Я был за рулем, Шарлотта рядом со мной, ноги она забросила на приборную панель. Она сказала, что не может ехать по правой полосе, опустила окно и подставила свою руку ветру. Я был удивлен тому, насколько она была расслабленна.

В Гардоне-Ривьера она попросила меня свернуть направо и остановиться у виллы из красного мрамора. Шарлотта сказала, что в этом доме в конце Второй мировой войны жил Муссолини со своей возлюбленной. Сейчас здесь был отель. С золотыми кранами.

Этим утром я прошел через террасу и сел на невысокий приступ. Пахло теплым деревом и морскими водорослями. Официантка в белых перчатках принесла мне эспрессо, сказав, что это кофе свежей обжарки, из кенийских какао-бобов, ароматный, с легкими нотками грейпфрута. Я выпил, почувствовав только вкус кофе, окунул в чашку сладкие кексы из миндальной муки. И мне это понравилось.

Сидя под солнечными лучами, я снова вспомнил по порядку все события, которые привели меня в это место. Я подумал о мужчинах из Кембриджа, видевших во мне того, кем я не был.

Билли подошел ко мне, прежде чем у меня появился галстук-бабочка в правильных цветах. Я думал о том, как объяснить ему, что та моя жизнь, которую он знал, была ложью, но Билли должен был понять, ведь друзья именно так и поступают.

Иногда я думал и об Алекс. Снова и снова я вспоминал, что она спросила у меня при нашей первой встрече: «Ты же занимаешься боксом, да?» Она все это время знала, что бабочки имеют что-то общее с боксерским клубом, но не могла узнать это от Шарлотты, потому что у той не осталось воспоминаний о бабочках. Мне в голову пришло только одно объяснение, каким бы чудовищным оно ни было. Я вспомнил, как Алекс сказала, что сорок лет назад она училась в колледже Св. Джона. Ангус Фарвэлл говорил то же самое.

В это утро я пообещал себе: никогда больше не буду лгать. Это показалось мне важным и по сути простым делом.

Шарлотта уже неделю знала, что ее отец являлся одним из тех людей, что и парни, надругавшиеся над ней. Незадолго до нашего отъезда он прислал ей длинное письмо по электронной почте, в котором клялся, что никогда ни одной женщине не причинил боли и что он сделает все, чтобы доказать свою невиновность. Он советовал Шарлотте поговорить со мной, так как мы недавно обсуждали эту тему и еще то, что он был обеспокоен развитием общества бабочек. Я подтвердил это.

Шарлотта получила письмо отца, когда мы уже приехали на Гарду. Она лежала рядом со мной, пока я делал записи в своем дневнике. Она произнесла в тишину:

– Я справлюсь с этим, только если ты останешься со мной.

Когда я протянул ей лист бумаги, на котором Джош написал в библиотеке пару слов, она сразу же кивнула головой, узнав этот почерк. И все же я попросил ее сравнить слово «ночь» на этом листе со словом «ночь» из письма бабочек, которое я прихватил с собой. Почерк был идентичным. Шарлотта сложила обе записки и выбросила их в корзину для бумаг, стоявшую рядом с кроватью. Она поинтересовалась, как зовут этого человека. Я никогда не забуду, как Шарлотта произнесла это – «этого человека». Я назвал фамилию Джоша. Она вбила ее в свой телефон. Я был рад, что она не стала больше говорить об этом.

Я наблюдал за Шарлоттой, пока она купалась в озере. Она плавала как дельфин. Солнце отражалось в воде и было таким ярким, что ослепляло меня. Шарлотта заплыла слишком далеко. На мгновение я забеспокоился. Я не знал, сможет ли она когда-либо пережить случившееся.

Она вышла из воды, села рядом со мной на и положила руку на мои плечи. Ее кожа была мокрой и холодной. Шрам над ее грудью был немного светлее, чем обычно. Наверное, из-за холода.

– Как ты считаешь, у них здесь есть ракетки? Может, заняться чем-нибудь, чтобы в голову пришли хорошие мысли? Ты не хочешь поиграть? – спросила она.

Я взял в свои руки ее ладонь и поцеловал ее запястье. Вообще-то, я хотел поцеловать ладонь с тыльной стороны, но соскользнул со стены. Я знал, что ей все равно, и это было одной из причин, почему она была именно той, кто мне нужен.

Мне показалось, что она выглядит так, словно внутри нее что-то пылает.

– Нет, – сказал я.

Я посмотрел на озеро. Вчера вечером хозяин отеля сказал, что наверху в деревне был ангар, в котором сыновья виноградарей иногда устраивали боксерские бои.

Алекс

Я встала в шесть часов утра, пошла в киоск на углу, владельцем которого был один индиец, и купила дневную газету. Я бегло прочитала тему номера – о бабочках, а затем еще раз, медленнее.

Ангус

Ночь, мягкие подошвы, черная одежда.

Я зашел на виллу через незапертый служебный вход. Вплоть до кухни все помещения были темными. Я наблюдал за домом целую неделю, ожидая, чтобы в нем остались только Джош Леван, его бабушка и кухарка. Я знал, что комната Джоша с видом на море на третьем этаже и что он в это время, скорее всего, уже спал.

Месяц назад я получил открытку, на которой рукой Шарлотты было написано: Человека, который сделал это со мной, зовут Джош Леван. Я поджег открытку в саду. На обратной стороне была фотография старого города Вероны. Пламя мерцало голубым и красным цветами.

Мой адвокат посоветовала мне подать в суд на газету, которая обвинила меня в надругательстве, и больше ничего не делать. Бабочек больше не существовало, но не только название делало их могущественными. Сетевая структура будет существовать все время, пока существует университет Кембриджа и пока люди стремятся к власти.

Я все сделал правильно, так я чувствовал, и именно это было невыносимым для меня. Я потерял свою дочь, и когда я получил от нее открытку, то понял, что должен делать отец в подобной ситуации.

У меня было специальное разрешение, которое позволяло мне перевозить охотничье ружье в охраняемом спецбагаже самолета, если я разберу его на отдельные части и подам заявку за неделю до вылета.

Я открыл дверь в комнату Джоша Левана. Лунный свет проникал сквозь жалюзи. Джош Леван спал в кровати. Я увидел пару боксерских перчаток, лежавших на письменном столе, рядом была фотография, на которой он стоял под руку с Хансом Штихлером. Ружье весило пять с половиной килограммов. Мужчина, который продал мне его, назвал его «убийцей слонов». Одеяло накрывало тело Джоша Левана, были видны только его голова и бледная рука, лежавшая на краю кровати.

Ханс

Я был с Шарлоттой, когда ей позвонил полицейский, она включила телефон на громкую связь. Полицейский сказал, что ему очень жаль, потому что обычно такие вещи сообщают не по телефону.

Единственный свидетель – кухарка сказала, что выстрел был таким громким, что у нее, находившейся на первом этаже, выпала из рук кастрюля, в которой она взбивала венчиком лимонный сок, масло, желток и сахар. Она хотела приготовить для Джоша лимонный пирог к чаю на завтрак, он очень его любил. Когда кухарка услышала выстрел, она забралась в шкаф под мойкой. Потом раздался второй выстрел.

Полицейский сказал, что он никогда еще не видел, как действует оружие большого калибра с короткой дистанции. Такое ощущение, что стрелок хотел одним выстрелом стереть любое воспоминание, которое существовало в головах.

Полицейский реконструировал события максимально точно и пришел к следующему выводу: стрелок проник в дом, приложил ружье ко лбу спящего молодого мужчины и нажал на спусковой крючок. Затем он перезарядил оружие, поставил ружье прикладом на пол, обхватил ствол зубами, снял ботинок и нажал на курок большим пальцем правой ноги. Ружье было очень длинным, поэтому когда ствол находился во рту, то даже высокий мужчина не мог бы руками нажать на спусковой крючок. Полицейский сообщил, что устроил эксперимент с рукояткой метлы, чтобы быть уверенным в этом до конца.

Он сообщил, что пока не понял мотива преступления. Была только фотография, которую можно было бы рассматривать в качестве подсказки. Полицейский нашел ее в левом кармане куртки стрелка. На ней были изображены Ангус Фарвэлл, женщина и светловолосая девочка с кудряшками.

На обратной стороне фотографии было написано, вероятно, самим стрелком: «Все это правда».

Сноски

1

Ты опускаешь свою левую (англ.).

Вернуться

2

Спасибо (англ.).

Вернуться

3

Начнем (англ.).

Вернуться

4

Geschäft – «бизнес» (нем.).

Вернуться

5

Мое сердце разбито, моя голова кружится,

Я вынужден расстаться с девушкой в Кингстоне (англ.).

Вернуться

6

Круглый, круглый, круглый

Хвостик хрюшки.

Ри, ри, ри

Хвостик мышки (франц.).

Вернуться

7

Ра, ра, ра

Хвостик большой крысы (франц.).

Вернуться

8

Игра слов: Uranus, но имеется в виду Your Anus.

Вернуться

9

Ев.12:1.

Вернуться

10

Круглые оладьи из пористого теста.

Вернуться

Content

Вюргер Такис Клуб