Оливия Лэнг

Путешествие к Источнику Эха. Почему писатели пьют

Olivia Laing

The Trip to Echo Spring: On Writers and Drinking

Copyright © Olivia Laing, 2013

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2020

© Фонд развития и поддержки искусства «АЙРИС» / IRIS Foundation, 2020

* * *

Когда алкоголик пьет, он зачастую пьет неумеренно, и эта периодическая интоксикация в конечном итоге губит его. Он теряет друзей и работу; здоровье разрушается, браки распадаются, дети страдают. И несмотря на эти последствия, алкоголики продолжают пить. Многие из них претерпевают личностные изменения. Прежде честный и порядочный, человек начинает лгать, жульничать, воровать и пускаться на любые уловки, чтобы оправдать или скрыть свое пьянство. Чувство вины и раскаяние наутро могут проявляться очень бурно. Со временем многие алкоголики всё сильнее стремятся пить в одиночестве, чтобы их не тревожили; алкоголик может неделю отсиживаться в мотеле, непрерывно выпивая. Большинство алкоголиков становятся раздражительными; у них повышается чувствительность ко всему, что отдаленно напоминает критику. Многие из них становятся крайне амбициозными, хотя при ближайшем наблюдении делается ясно, что самоуважение они утратили.

Дэвид Мур и Джеймс Джефферсон. Руководство по медицинской психиатрии[1]

Не дрейфь, мистер Боунз, я с тобой.

Джон Берримен. Песня-фантазия 36[2]

путешествие к источнику эха

весна 2011 года

1. Источник эха

Такие дела. Айова-Сити, 1973 год. Двое мужчин в видавшем виды кабриолете Ford Falcon. Зима. Холод такой, что кости ломит, перехватывает дыхание, цепенеют пальцы, из носа течет. Если бы вы изловчились и, вытянув шею, заглянули в окошко машины, когда она с дребезжанием проезжает мимо, вы увидели бы, что старший из них, тот, что на пассажирском сиденье, забыл надеть носки. Несмотря на холод, он обут в грошовые мокасины на босу ногу, как приготовишка на пикнике. Вы вполне могли бы принять его за школьника: он худощав и безупречно причесан, на нем пиджак от Brooks Brothers и фланелевые брюки. Но его выдает лицо, изрезанное угрюмыми морщинами.

Второй мужчина крупнее его и плотнее, лет тридцати пяти. У него бакенбарды, плохие зубы, драный свитер с закатанными рукавами. Еще нет девяти утра. Они съезжают с шоссе и подруливают к парковке винного магазина. Появляется кто-то из персонала, в руке поблескивают ключи. При виде его мужчина на пассажирском месте толкает дверь и вываливается наружу, хоть машина еще не остановилась. «Когда я вошел в магазин, — много позднее напишет второй, — он уже стоял у кассы с полугаллоном скотча»[3].

Они отъезжают, то и дело передавая бутылку друг другу. Несколько часов спустя они снова в Айовском университете, недвусмысленно покачиваются перед слушателями, каждый в своей аудитории. У обоих, как вы понимаете, серьезные проблемы с алкоголем. К тому же оба писатели, один хорошо известный, другой только что взмыл на гребень успеха.

Старший — Джон Чивер, автор трех романов («Семейная хроника Уопшотов», «Скандал в семействе Уопшотов» и «Буллет-Парк»), а также удивительных самобытных рассказов. Ему шестьдесят один. Еще в мае он был спешно госпитализирован с обострением дилатационной кардиомиопатии, следствием злоупотребления алкоголем. После трех дней в палате интенсивной терапии у него началась белая горячка, он стал таким буйным, что понадобилась кожаная смирительная рубашка. Работа в Айовском университете — семестр преподавания в писательском семинаре — могла бы считаться пропуском в лучшую жизнь. Да ведь не таким же путем к ней приходят. По ряду причин он не взял с собой семью и жил по-холостяцки в комнате отеля «Айова-Хаус».

Младший, Реймонд Карвер, тоже недавно обосновался на факультете. Поселился он в такой же комнате, что и Чивер, прямо под ним. По стенам развешаны похожие картинки. Он тоже приехал один, оставив жену с детьми-подростками в Калифорнии. Всю свою жизнь он хотел быть писателем и неизменно чувствовал, как обстоятельства встают перед ним неприступной стеной. Несмотря на давнишнее пьянство, ему удалось опубликовать две книжки стихов и несколько рассказов, по большей части напечатанных в маленьких журналах.

С первого взгляда эти двое представляют собой полную противоположность. Чивер и видом своим, и манерой говорить кажется типичным состоятельным белым англосаксонским протестантом, но при ближайшем знакомстве выясняется, что это чистой воды обман. Ну а Карверу, сыну рабочего с лесопилки из орегонского городка Клетскени, годами приходилось подрабатывать то дворником, то уборщиком, то складским рабочим, чтобы иметь хоть какую-то возможность писать.

Они встретились вечером 30 августа 1973 года. Чивер постучал в дверь комнаты номер 240, протянув стакан и произнеся (по словам находившегося в той же комнате студента Джона Джексона): «Простите. Я Джон Чивер. Не угостите ли стаканчиком виски?» Карвер, в восторге от встречи с одним из своих кумиров, заикаясь, протянул большую бутылку водки. Чивер сделал изрядный глоток, однако поспешил сдобрить напиток то ли льдом, то ли соком.

Обнаружив общность интересов, они быстро сошлись. Подолгу просиживая в здешней пивнушке (в ней подавалось только пиво), разговаривали о литературе и о женщинах. Дважды в неделю ездили на карверовском форде в винный магазин за скотчем, который распивали в комнате Чивера. «Мы с ним занимались только одним: мы пили, — позднее рассказывал Карвер в Paris Review. — Не припомню, чтобы за всё это время кто-то из нас хоть раз снял крышку пишущей машинки, и всё же я думаю, что мы в некотором роде оттачивали свое мастерство».

В этом опустошительном году несчастья шли за Чивером по пятам, и он предсказал их, в некотором роде. Десятью годами ранее он написал рассказ, опубликованный в New Yorker 18 июля 1964 года. «Пловец» повествует о том, насколько основательно алкоголь может разрушить жизнь. Начало характерно для Чивера: «Стоял воскресный летний день, когда все только и делают, что говорят: „Вчера я слишком много выпил“»[4].

Один из них — стройный, ребячливый Нэдди Мэрилл, так и излучающий жизненную энергию. Он сидит после заплыва на краю бассейна, наслаждаясь этой минутой, и ему в голову приходит упоительная идея: он проделает путь домой через «цепь плавательных бассейнов, как бы подземный ручей, протекающий через всю округу». Он называет этот тайный путь по сопредельным водам Люсиндой, в честь своей жены. Но тут замешана и более опасная влага: бесконечная череда выпивок на террасах и во дворах соседей, и следуя ее путем, он постепенно приходит к неожиданной трагической развязке.

В восторге от своего чудесного плана, Нэдди плывет через участки Грехэмов, Хаммеров, Ливров, Хаулендов, Кросскапов и Банкеров. По ходу следования намеченным путем радушные хозяева усердно угощают его джином, и он не вполне искренне говорит себе, что вынужден применять «тонкую дипломатию, дабы, не оскорбляя нравов и обычаев гостеприимных туземцев, своевременно от них вырваться». В следующем доме пусто, и, проплыв бассейн, он проскальзывает в беседку — в ней на столике остались следы недавнего пребывания хозяев — и сам наливает себе выпить: это его то ли четвертый, то ли пятый стакан. Цитадель кучевых облаков выстраивалась с самого утра, и вот гроза разражается, по листьям дубов бьет частая барабанная дробь и разливается приятный запах кордита.

Нэдди любит грозу, но этот ливень каким-то образом изменил течение дня. Укрывшись в беседке, Нэдди замечает японский фонарик, купленный миссис Леви в Киото в позапрошлом году: «Или это было еще раньше, два года назад?» Всякий может споткнуться в хронологии, упустить две-три детали. Но затем в течении времени возникает иное, причудливое мерцание. Гроза ободрала клен, и его красные и желтые листья усыпали траву. Сейчас середина лета, здраво рассуждает Нэдди, и дерево может быть изранено грозой, но приметы осени погружают пловца в недоумение.

Чувство фатальности происходящего растет. У Пастернов манеж зарос травой, а лошади, видимо, распроданы. У Уэлчеров и того хуже: спущена вода. Неужели волшебная полноводная река Люсинда обмелела? Нэдди потрясен, он всерьез усомнился, что время ему подвластно. «Неужели он потерял память? Или, быть может, он так ее хорошо вымуштровал, приучив отбрасывать всё неприятное, что утратил всякое представление о реальности?» Он собирается с силами, чтобы пересечь шоссе, сознавая, что его предприятие оказалось куда более трудоемким и изнурительным, чем он полагал.

Затем он отважно бросается в общественный бассейн, вздрагивая от свистков и брезгливо поеживаясь в мутноватой воде. Не слишком приятно, но вот эта зловонная заводь позади, и он уже продирается через лесистую часть парка Хэллоранов к темному сверкающему золоту их бассейна, питающегося от родника. И вот еще одна странность: мир, сквозь который движется Нэдди, кажется ему чуждым и враждебным. Миссис Хэллоран участливо спрашивает о его бедных детках, бормоча что-то несусветное о продаже его дома. Вот он обнаруживает, что трусы стали ему свободны. Неужели он успел похудеть за один день? Его время плещется, как джин в стакане. Это, несомненно, всё тот же день, но летнее тепло развеялось, и потянуло каминным дымком.

От Хэллоранов Нэдди направляется к дому их дочери в надежде перехватить у нее стаканчик виски. Хелен встречает его довольно тепло, но в их доме вот уже три года не держат спиртного. Сбитый с толку и окоченевший, он с трудом проплывает бассейн и пробирается луговиной к участку Бисвенгеров. Судя по шуму голосов, вечеринка у них в самом разгаре. Он бредет туда почти голышом. Спустились сумерки, и вода в бассейне поблескивает «уже по-зимнему». Миссис Бисвенгер, которая годами напрашивалась к Нэдди в гости, явно изменила к нему отношение. Она небрежно здоровается с ним и тут же отворачивается. Он слышит, как она говорит кому-то: «Понимаете, они разорились — вдруг, в один день. Они живут на одно жалованье… и вот представьте себе, в одно прекрасное воскресенье он вваливается к нам и просит пять тысяч взаймы!» Затем он терпит грубость буфетчика, которая подтверждает его смутное подозрение, что он опустился на более низкую ступень общественной лестницы: именно это в его мире означает лакейская дерзость.

Продолжая свой тяжкий путь, он оказывается в саду своей бывшей любовницы, но не может вспомнить, когда и почему он с ней порвал. Она тоже не слишком рада видеть его, и тоже опасается, что он будет просить денег. Покидая ее, он слышит в холодеющем воздухе какой-то осенний запах, не очень узнаваемый, но «сильный, как при утечке газа». Ноготки? Хризантемы? Озираясь, он замечает, что на ночном небе расположились зимние созвездия. Захлестнутый изменчивостью мира, он впервые в жизни плачет.

Осталось преодолеть лишь два бассейна. Он одышливо барахтается на последнем отрезке пути, пока не оказывается в сыром проезде к собственному дому. Но в этот миг смутная догадка, что жизнь пошла прахом, обретает очертания, поскольку огни погашены, дверь заперта, комнаты пусты и нет сомнения, что здесь давно никто не живет.

* * *

«Пловец» вспомнился мне, когда мой самолет заходил на посадку над Нью-Йорком и земля представала россыпью островков и болот. Есть сюжеты, за которые не взяться, пока сидишь дома, поэтому в начале года я покинула Англию и отправилась в Америку, страну почти мне незнакомую. Мне требовалось время для размышлений, а поразмыслить хотелось об алкоголе. Я провела зиму в глуши, в небольшом домишке в Нью-Гэмпшире, а теперь была весна, и я летела на юг.

В мой прошлый перелет земля была белой до самого Севера, и серо-голубая река Коннектикут среди темных заслонов замерзших лесов напоминала металлический ствол ружья. Теперь лед растаял и всё внизу сияло. Мне пришли на ум слова Чивера: «Нэду казалось особой благодатью, милостью судьбы то, что он живет в мире, столь щедро снабженном водою».

«Пловец», который я считаю одним из тончайших когда-либо написанных рассказов, охватывает в сжатой форме весь жизненный путь алкоголика, и вот эту темную траекторию мне как раз и хотелось проследить. Я стремилась понять, что заставляет человека пить и как выпивка на него действует. А точнее, я хотела понять, почему пьют писатели и как этот алкогольный морок влияет на их творчество.

Джон Чивер и Реймонд Карвер отнюдь не единственные писатели, чьи жизни были разрушены алкоголем. В этом же ряду стоят Эрнест Хемингуэй, Уильям Фолкнер, Теннесси Уильямс, Джин Рис, Патриция Хайсмит, Трумен Капоте, Дилан Томас, Маргерит Дюрас, Харт Крейн, Джон Берримен, Джек Лондон, Элизабет Бишоп, Реймонд Чандлер — список неуклонно прирастает новыми именами. Льюис Хайд в своем эссе «Алкоголь и поэзия» заметил: «Четверо из шести американцев, получивших Нобелевскую премию по литературе, были алкоголиками. Около половины наших писателей-алкоголиков рано или поздно убивают себя»[5].

Состояние алкоголизма определить не так-то просто. Американское общество наркологической медицины (ASAM) считает его основными чертами «нарушение контроля над употреблением алкоголя, болезненное влечение к алкогольным продуктам, употребление алкоголя, несмотря на негативные последствия и, наконец, расстройства мышления, прежде всего выражающиеся в отрицании»[6]. В 1980 году «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» отказалось от термина «алкоголизм», заменив его двумя взаимосвязанными расстройствами: «злоупотребление алкоголем» и «алкогольная зависимость». Первое определялось как «систематическое употребление, несмотря на повторяющиеся нежелательные последствия». Второе — как «злоупотребление алкоголем в сочетании с толерантностью к нему, похмельем и неконтролируемым стремлением получить дозу алкоголя».

В отношении причин алкоголизма всё по-прежнему неясно. В разделе «Этиология» мой старый справочник Merck Manual 1992 года честно признает: «Причина алкоголизма неизвестна»[7]. С тех пор были осуществлены тысячи исследовательских программ и академических изысканий, и всё же преобладает мнение, что алкоголизм обусловлен непредсказуемым сочетанием факторов. Основными считают личностные особенности, ранний жизненный опыт, социальные влияния, генетическую предрасположенность и нарушение химических процессов в головном мозге. Перечисляя эти возможные причины, новое издание Merck Manual весьма печально заключает: «Однако такие обобщения не способны объяснить того факта, что расстройства, связанные с употреблением алкоголя, могут коснуться любого, независимо от его пола, возраста, раннего опыта, этнической принадлежности и социального положения»[8].

Неудивительно, что самим писателям ближе символы, чем социология или медицина. Говоря об Эдгаре По, Бодлер однажды заметил, что алкоголь для него сделался оружием «уничтожения чего-то мучительного внутри себя, какого-то червячка, который всё никак не умирал». В своем предисловии к «Исцелению», посмертно опубликованному полуавтобиографическому роману Джона Берримена, Сол Беллоу пишет: «Вдохновение несло в себе смертельную опасность. Создание произведений, которых он ждал и о которых молил небо, грозило ему разрушением. Алкоголь служил стабилизатором. Он несколько ослаблял смертельный накал»[9].

Есть в этих суждениях, открывающих различные аспекты алкогольной зависимости, нечто более глубокое и существенное, чем в распространенных сегодня социогенетических исследованиях. Как раз по этой причине мне захотелось взглянуть на пьющих писателей, хотя среди моих собратьев по перу едва ли найдется горстка вовсе равнодушных к алкоголю. В конце концов, именно они, писатели, в силу своей природы лучше всего рассказывают об этом недуге. Нередко они описывают свой собственный опыт или опыт своих современников, будь то в художественном переложении или же в письмах, мемуарах и дневниках, в которых они мифологизируют свою жизнь или исповедуются.

Когда я погрузилась в эту массу материала, я поняла еще кое-что. Эти люди были между собой связаны и физически, и регулярно повторяющимися ситуациями. Друг для друга они были вдохновителями, друзьями или сообщниками, учителями или учениками. Реймонд Карвер и Джон Чивер в Айове отнюдь не единственный пример приятелей-выпивох, не уникальный случай рюмочной дружбы. В 1920-х завсегдатаи парижских кафе Хемингуэй и Фицджеральд пили на пару, а поэт Джон Берримен оказался первым подле только что умершего Дилана Томаса.

Случались еще и любопытные переклички. Меня издавна интересовали шесть писателей, чьи жизни либо плотно переплетаются, либо зеркально отражают одна другую. (Здесь можно было бы рассказать и о многочисленных писательницах, но по причинам, которые скоро станут очевидны, их истории носят для меня слишком личный характер.) Отношения в семьях большинства из них были — или казалось им — фрейдистскими: властные матери и слабые отцы. Всех их мучили ненависть к себе и комплекс неполноценности. Трое отличались крайней неразборчивостью в связях, и почти все испытывали неудовлетворенность в сексуальной сфере. Большинство из них умерли в среднем возрасте, и те их смерти, которые не были самоубийствами, напрямую связаны с годами нелегкой и беспорядочной жизни. Временами все шестеро пытались так или иначе покончить с алкоголем, но лишь двоим из них в конце жизни это удалось.

Но как бы ни были трагичны судьбы этих гуляк и прожигателей жизни — Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, Эрнеста Хемингуэя, Теннесси Уильямса, Джона Чивера, Джона Берримена и Реймонда Карвера, — все они создали прекраснейшие произведения. Как сказал Джей Макинерни о Чивере: «Из тысяч алкоголиков, раздираемых сексуальными противоречиями, лишь один написал „Грабителя из Шейди-Хилла“ и „Печали джина“»[10].

Я легко представляла себе каждого из них. Фицджеральд виделся мне в армейском галстуке, с зачесанными назад светлыми волосами, излучающим тихую уверенность в достоинствах «Великого Гэтсби»; он был милейшим человеком, когда не тащил вас танцевать и не кипятил ваши наручные часы в кастрюле с супом. Эрнеста Хемингуэя я представляла себе за штурвалом катера или предельно сосредоточенным во время охоты в Кении. Или же за рабочим столом, в очках, когда под его пером оживают корриды и города, форелевые ручьи и поля битв, Мичиган в рассказах Ника Адамса, и вы почти слышите запах этого мира.

Теннесси Уильямса я всегда видела в очках Ray-Ban и шортах сафари, незаметно сидящим на репетиции своей пьесы «Трамвай „Желание“» или, скажем, «Внезапно, прошлым летом». Текст еще не доработан, и он на ходу подчищает его, похохатывая своим ослиным смешком на неудачных репликах. Чивера мне нравилось воображать крутящим педали велосипеда (эту привычку он приобрел на склоне лет), а Карвера — широкоплечим, легконогим и непременно с сигаретой. А еще был Берримен, высокомерный поэт и профессор с окладистой бородой, читающий «Люсидас»[11] в аудитории Принстонского или Миннесотского университета — так, что все слушатели ощущают, как это изумительно.

Мы знаем немало книг и статей, авторы которых упиваются описанием того, насколько постыдным и безобразным может быть поведение писателей, приверженных алкоголю. У меня нет такого намерения. Мне хотелось понять, как каждый из этих людей — а вместе с ними и множество других, страдающих тем же недугом, — переживает свою зависимость и что о ней думает. Если угодно, это попытка выразить мою веру в литературу, в ее способность нанести на карту самые труднодоступные области человеческого опыта и знания.

Джон Чивер едет на велосипеде

Что касается причины моего интереса к этой теме, я должна признаться, что и мою семью затронули проблемы алкоголя. С восьми до одиннадцати лет я прожила в доме, где алкоголь правил бал, и это наложило отпечаток на мою дальнейшую жизнь. Читая в семнадцать лет «Кошку на раскаленной крыше» Теннесси Уильямса, я вдруг обнаружила, что тип поведения, в атмосфере которого я росла, не только назван и проанализирован, но и встречает активное сопротивление. С этого начался мой интерес к тому, как осмысляют писатели проблемы пьянства и его последствий. И если уж я надеялась понять поведение алкоголиков — а моя взрослая жизнь как раз тому подтверждение, — то помочь в этом могли бы как раз свидетельства, отысканные в книгах.

Одна реплика из «Кошки» запомнилась мне на всю жизнь. Пьяницу Брика вызвал на разговор его отец. Большой Папа расфилософствовался, а тут Брик просит подать ему костыль. «Куда ты собираешься?» — спрашивает Большой Папа, и Брик отвечает: «Хочу совершить маленькое путешествие к источнику эха»[12]. Вообще говоря, источник эха, echo spring — расхожее название домашнего бара (от марки обычно находящегося там бурбона). Однако в переносном смысле речь идет совсем об ином: изрядная порция выпивки приносит, хотя бы на время, ощущение покоя, забвение тревожных мыслей.

Источник Эха. Звучит так заманчиво. И сразу слышится эхо другого рода. Случайно или нет, но большинство этих людей испытывали особую любовь к воде. Джон Чивер и Теннесси Уильямс были страстными, даже фанатичными пловцами, Хемингуэя и Фицджеральда неизменно влекло море. Что касается Реймонда Карвера, его пристрастие к воде — в частности, к этим ледяным бутылочно-зеленым форелевым ручьям, струящимся с гор над Порт-Анджелесом, — видимо, в конце концов, вытеснило разрушительную тягу к выпивке. В одном из поздних, распахнутых настежь, стихотворений он признается в любви к родникам, ручьям, потокам, рекам, устьям рек:

Я люблю их —

так иные мужчины боготворят лошадей

или пленительных женщин. Не могу надышаться

этой проворной холодной водой.

Лишь смотрю на нее, и кровь ускоряет бег,

и мурашки по коже[13].

Важным представляется и слово «путешествие». Многие алкоголики, не исключая писателей, чьи судьбы меня занимали, были неутомимыми странниками, метались, как неприкаянные души, и по своей стране, и по чужим землям. Подобно Чиверу, я пришла к мысли, что течение некоторых беспокойных жизней можно было бы понять, перемещаясь по Америке. На ближайшие несколько недель я наметила не скованное строгими рамками (называемое в кругах АА[14] географическим) путешествие по стране. Сначала на юг: через Нью-Йорк в Новый Орлеан и Ки-Уэст. Затем к северо-западу, через Сент-Пол, место исцеления Джона Берримена, так и не принесшего ему счастья[15], к рекам и бухтам Порт-Анджелеса, где Реймонд Карвер провел свои последние, счастливые годы.

Маршрут может показаться случайным и даже слегка мазохистским, ведь я решила путешествовать в основном поездом. Однако за каждым его пунктом таился особый смысл, ведь они отмечали фазы развития алкогольной зависимости моих героев. Я подумала, что на этом маршруте можно было бы составить топографическую карту алкоголизма, вычерчивая его причудливые контуры от радостей опьянения до жестокости похмелья. И двигаясь по стране, переходя от книг к судьбам и обратно, я надеялась приблизиться к пониманию того, что же есть алкогольная зависимость, или хотя бы выяснить, какой смысл видели в спиртном те, кто с ней боролся и был подчас ею сломлен.

Самолет стремительно приближался к первому из городов моего маршрута. Пока я глазела в иллюминатор, на табло загорелась команда пристегнуть ремни. Я повозилась с защелкой и снова повернулась к окну. Земля неслась сквозь бесцветную толщу воздуха. Я уже видела Лонг-Айленд, за лохматыми водяными гребнями маячили взлетно-посадочные полосы аэропорта имени Джона Кеннеди. Силуэты небоскребов Манхэттена вздыбились, как железные опилки, и устремились в бледное небо. «Эти рассказы кажутся подчас рассказами давно утраченного мира, когда город Нью-Йорк был еще полон речного света»[16], — с грустью написал Джон Чивер о городе, который он любил больше всего. И когда наш самолет заходил на посадку над этим расплавленным оловом Атлантики, над этой цитаделью в окружении вод, она и в самом деле светилась.

2. «Штука с гробом»

Несколькими месяцами ранее в Англии, еще только подступаясь к алкогольной теме, я поняла, что мое путешествие, если оно состоится, начнется непременно в номере отеля на 54-й Восточной улице, в десяти минутах ходьбы от Бродвея. Уж не знаю, почему для меня важно было начать именно отсюда, но случившаяся здесь история (как и некоторые другие) давно не дает мне покоя.

Ранним утром 25 февраля 1983 года Теннесси Уильямс умер в своих апартаментах в «Элизе́», маленьком уютном отеле на окраине Театрального квартала Нью-Йорка. Ему был семьдесят один год, он был несчастлив, немного худощав, злоупотреблял алкоголем и наркотиками и иногда впадал в параноидальный бред. Согласно отчету следователя, он подавился, проглотив пластмассовый колпачок от глазных капель: он имел привычку держать его губами, пока закапывал лекарство. В детстве ему повредили палкой левый глаз, и в молодости глаз затянулся сероватой катарактой. Позже ее удалили, но зрение в этом глазу навсегда осталось плохим, так что внушительная аптечка, которую Уильямс возил с собой, неизменно содержала глазные капли.

На следующий день в The New York Times появился некролог, в котором Уильямс был назван «самым значительным американским драматургом после Юджина О’Нила». Упоминались три Пулитцеровские премии, которыми были отмечены его пьесы «Трамвай „Желание“», «Кошка на раскаленной крыше» и «Ночь игуаны», с добавлением: «Он с глубокой симпатией и большим юмором писал об изгоях нашего общества. И хоть его образы подчас жестки, он был поэтом человеческого сердца»[17].

Позднее, после проведения химической экспертизы, главный врач Нью-Йорка доктор Элиот Гроссе уточнил заключение по результатам вскрытия: в организме Уильямса был обнаружен барбитурат секобарбитал. Позднее многие друзья и знакомые утверждали, что шокирующая история с удушьем была призвана пресечь копание прессы в многочисленных зависимостях Теннесси, но так или иначе официальной причиной его смерти осталась асфиксия.

Во всяком случае, это была не та смерть, о которой он мечтал. В своих бродяжнических, сбивчивых мемуарах он написал, что хочет умереть в letto matrimoniale, супружеской постели, в окружении contadini, крестьян с растерянными и кроткими лицами, сжимающих дрожащей рукой стаканчик vino или liquore. Ему хотелось бы, чтобы это случилось в Сицилии, где он был так счастлив, но если это невозможно, то он согласен на большую медную кровать в собственном доме, на улице Дюмен в Новом Орлеане, где прямо над его головой плыли облака.

Нет ничего случайнее места смерти человека на его пути от одного начинания к другому, недаром говорят, что удел бродяги и непоседы — окончить свои дни в номере отеля, в окружении пилюль, газет и двух откупоренных бутылок вина на прикроватной тумбочке. Мы умираем, как живем, и пусть смерть Уильямса неожиданна и совершенно нелепа, само ее место напоминает о том, что сумасбродные метания были, как ни парадоксально это звучит, константой его жизни.

Он сменил несколько пристанищ в Нью-Йорке, ни в одном из них не задерживаясь надолго. Одно время у него была квартира на углу 58-й Восточной улицы, которую он делил со своим партнером Фрэнком Мерло. Фрэнком с печальным выражением лошадиного лица и полным обаяния. Фрэнком-защитником и Фрэнком-слугой. После его смерти от рака легких, последовавшей в 1963 году, для Уильямса начался тяжелейший период — «каменистый век»[18]. Потом он арендовал квартиру в жилом комплексе «Манхэттен-Плаза», спроектированном для артистов. Его соблазнил плавательный бассейн, но богемная атмосфера ему была чужда, и, не дожидаясь истечения срока аренды, он перебрался в апартаменты «Элизе́».

Отель был хорош из-за близости к театрам, но в последние три года жизни Уильямса его пьесы уже не шли на Великом белом пути[19]. Последней была сыграна пьеса «Костюм для летнего отеля», сумбурный рассказ о трудном супружестве Скотта и Зельды Фицджеральд. «Ни развития, ни действия, никакого течения жизни, ничего, что можно как-то свести воедино», — написал Уолтер Керр в The New York Times. И сердито добавил — так, словно провал был задуман автором: «„Костюм для летнего отеля“ — это Теннесси Уильямс, набравший в рот воды»[20].

Теннесси Уильямс

Едва ли это было худшее, что он услышал от критиков за свою жизнь. В 1969 году журнал Life назвал его белым карликом и заключил: «Пусть мы всё еще и слышим о нем, нам ясно, что его звезда уже потухла»[21]. Попробуйте-ка после этого написать хоть одну пьесу, продолжайте еще четырнадцать лет садиться каждое утро за пишущую машинку, невзирая на разрушительное действие наркотиков и алкоголя, одиночество и ухудшение здоровья. «Отважный — вот что можно сказать о Теннесси последних лет жизни»[22], — заявил Элиа Казан, режиссер, знавший Уильямса лучше многих.

Вы ощущаете его отвагу и неизменную писательскую дисциплину в интервью года журналу Paris Review (1981), вторую половину которого Уильямс дал в номере отеля «Элизе́». Он говорит о собственных пьесах, о людях, с которыми был знаком, и — не вполне искренно — о роли спиртного в своей судьбе:

У О’Нила были серьезные проблемы с алкоголем. Как и у многих писателей. У американских писателей почти у всех проблемы с алкоголем, поскольку, вы же знаете, писательство связано с очень сильным напряжением. До некоторого возраста вы с этим справляетесь, но потом ваша нервная система начинает нуждаться в небольшой поддержке, которую вы получаете от выпивки. Теперь мне нужно пить умеренно. Вот посмотрите, какие у меня печеночные пятна![23]

«Вы же знаете», «нервная система начинает нуждаться в небольшой поддержке», «теперь мне нужно пить умеренно». Он был «усталым», осторожно заметил интервьюер, потому что перед этим они провели ночь в баре под названием «Раундс», который «известен своим претенциозным декором и завсегдатаями, по большей части это мужчины-проститутки и их клиенты». Да, он отважный; и кроме того, не вполне надежный свидетель по делу о собственной жизни.

Я не могла бы претендовать на номер в «Элизе́», но мой приятель из Condé Nast[24] сумел заполучить его для меня. В вестибюле стоял канделябр, а на дальней стене кто-то сверхнатурально изобразил сад в итальянском духе: лимонные деревья, черно-белая плитка, дорожки, обсаженные регулярными кустами и уходящие вдаль к лесистым холмам. Я зарегистрировалась и спросила, где находится номер, в котором жил Теннесси. Я собиралась подскочить туда утром и упросить горничную, чтобы она позволила мне заглянуть в него. Однако апартаментов с видом на закат больше не существовало. Похожий на хоккеиста парень за стойкой регистрации неожиданно добавил: «Мы разделили их, чтобы изгнать злых духов».

Во что только люди не верят! Роуз Уильямс, обожаемая сестра Теннесси, перенесшая префронтальную лоботомию в возрасте двадцати восьми лет и пережившая всех своих близких, отказывалась принять факт смерти, когда таковая случалась в ее окружении. Но однажды, как написал в «Мемуарах» ее брат, она сказала: «Всю ночь шел дождь. Мертвые спускаются к нам с дождем». Он ласково, как обычно в разговоре с ней, спросил, имеет ли она в виду их голоса, и она ответила: «Да, конечно, их голоса»[25].

Я не верю в привидения, но разного рода исчезновениями интересуюсь, и то, что номер Теннесси перестал существовать, меня взбудоражило. Мне представилось, что пьянство может быть способом исчезнуть из этого мира или хотя бы незаметно покинуть свое место в нем. Впрочем, при виде вдрызг пьяного Теннесси, ковыляющего по коридору, вы вполне могли прийти к выводу, что как раз спиртное делает расставание с миром таким мучительным. Во всяком случае, мне кажется знаменательным, что место, с которого я решила начать свое путешествие, оказалось антиместом, белым пятном на карте. Я снова взглянула на сад-обманку в вестибюле. Этим путем предстояло пройти до конца, до точки исчезновения, за порог знания, которое художник обозначил неуверенными голубыми мазками.

* * *

Время, писал Теннесси Уильямс в «Стеклянном зверинце», это наибольшее расстояние между двумя точками. Я попыталась прикинуть, когда он впервые очутился в Нью-Йорке. Судя по его письмам, это произошло летом 1928 года; он был тогда застенчивым, замкнутым семнадцатилетним пареньком — между прочим, именно в той поездке он впервые приобщился к алкоголю. В те годы он был еще не Теннесси, а Томом и жил с семьей в ненавистном ему Сент-Луисе.

Любимый дед, преподобный Уолтер Дейкин, отправлялся в путешествие с группой своих охочих до приключений прихожан и пригласил Тома присоединиться к ним. Это была своего рода демократичная альтернатива прежних аристократических гран-туров. Она предусматривала плавание компанией White Star из Нью-Йорка в Саутгемптон и дальнейшее посещение Франции, Германии, Швейцарии и Италии.

Вояж начался с четырехдневной гулянки в нью-йоркском отеле «Билтмор», где за восемь лет до того Зельда и Скотт Фицджеральд провели свой медовый месяц. «Мы только что отобедали с мультимиллионером в его семикомнатном номере, — с наигранной небрежностью пишет родным восхищенный Том. — Я сидел за тем же столом, за которым в 1921 году обедал сам принц Уэльский! Чтоб мне провалиться!!!»[26]

Жизнь на пароходе была еще более разгульной. На борт «Гомерика» они поднялись в полночь, и много позднее Теннесси вспоминал их отплытие как грандиозное шоу с духовым оркестром и настоящим буйством серпантина, летавшего туда-сюда между лайнером и толпой провожавших и зевак на пирсе. На следующий день он впервые попробовал алкоголь, мятный ликер, после чего его скрутила морская болезнь.

Не слишком очарованный этим новым взрослым удовольствием, он сообщает матери: «Дед очень ловко управляется с коктейлем „манхэттен“ и имбирным элем, смешанным с виски. Я попробовал всё это, но разве их можно сравнить с чистым имбирным элем и кока-колой! Так что вряд ли мне на этом кораблике удастся повеселиться на славу вместе с другими». Но шесть дней спустя в парижском отеле «Рошамбо» он уже начинает письмо домой с ликующего заявления:

Я только что выпил целый бокал французского шампанского, и я в полном восторге. Сегодня наш последний вечер в Париже, что извиняет мою невоздержанность. Французское шампанское — это единственный напиток, который мне тут понравился. Но оно поистине изумительно.

Он не добавил здесь того, на чем впоследствии подробно остановится в мемуарах: на парижских бульварах его стал охватывать страх перед тем, что сам он назвал процессом мышления. За недели путешествия его фобия усилилась настолько, что он уже «буквально сходил с ума»[27]. Позднее он описал этот опыт как «самый кошмарный, близкий к психозу кризис моих ранних лет».

Этот приступ тревоги был не первым, но самым острым из доселе испытанных Томом. Он всегда был крайне чувствительным мальчиком, и разрыв родителей только усугубил ситуацию. Родители познакомились в 1906 году и через год поженились. Эдвина Уильямс, хорошенькая общительная девушка, в юности пользовалась успехом и лелеяла мечты стать актрисой. Ее муж, Корнелиус Коффин Уильямс, был коммивояжером, торговавшим мужской одеждой, а позднее — обувью. Кроме того, он был игроком в покер, много пил, да и вообще его привычки плохо вязались с семейной жизнью.

После женитьбы супруги жили вместе, но в 1909 году Эдвина забеременела первенцем и вернулась к родителям; она переезжала с ними с места на место, когда ее отец, приходской священник, получал новые назначения в штатах Миссисипи и Теннесси. Том, сосредоточенный и наблюдательный малыш, родился двумя годами позже, в Вербное воскресенье, 26 марта 1911 года. На юге ему жилось хорошо. Он дружил с сестрой Роуз и называл позднее этот период временем «радостной невинности», хотя с отцом виделся редко. Он был бойким и крепким мальчишкой, пока не подхватил в первом классе дифтерию, после чего его забрали из школы. Большую часть следующего года он провел дома в постели; предоставленный сам себе, он разыгрывал воображаемые сцены с колодой игральных карт. В класс вернулся совсем другой мальчик, хрупкий и чувствительный.

В 1918 году южная идиллия внезапно кончилась. Корнелиус получил повышение — руководящую должность в Международной обувной компании — и решил поселиться с семьей в Сент-Луисе. Не привыкший к жизни с детьми, он относился к старшим пренебрежительно, хотя любил Дейкина, который родился через несколько месяцев после переезда в Сент-Луис. Однако с воссоединением семьи Уильямс скитания юного Тома не закончились. К пятнадцати годам он сменил место жительства уже шестнадцать раз, но только в Сент-Луисе осознал, насколько они бедны. Стены их крошечных съемных квартир были, по его воспоминаниям, цвета горчицы или запекшейся крови. В этих мерзких тесных клетушках несовместимость супругов безжалостно оголилась, и в такой обстановке стало быстро прогрессировать психическое расстройство Роуз.

«Домашняя жизнь была ужасной, просто ужасной»[28], — много позже напишет Дейкин биографу Уильямса Дональду Спото. «В конце 20-х годов мать с отцом вели открытую войну, и оба они были хорошими бойцами. Отец приходил домой пьяным и начинал бушевать. Следовала череда агрессивных выпадов, и под конец мать разыгрывала свой знаменитый обморок». Чувствительная Роуз всё больше страдала от этих стычек, а Том затаил горькое воспоминание о прозвище «мисс Нэнси», которое отец дал ему за девчоночий интерес к книжкам и фильмам, и позднее написал, что отец его «был страшным человеком»[29].

В юности Уильямс был патологически застенчив и, встретившись с кем бы то ни было взглядом, заливался краской. Неудивительно, что в своем первом заграничном путешествии он должен был испытывать парализующую тревогу. Но и случившийся уже на борту «Гомерика» инцидент тоже мог сыграть тут свою роль. Во время плавания Том проводил немало времени, вальсируя с двадцатисемилетней женщиной, инструктором по танцам. «Я в те дни был превосходным танцором, и мы „все плыли по полу: и плыли, и плыли“, как это описала бы Зельда»[30]. В какой-то момент он случайно услышал ехидный намек на свою сексуальную ориентацию, сделанный ее приятелем с необычным именем Кэптен де Во. Это чрезвычайно взволновало Тома, хотя истинный смысл он понял много позднее. А этот человек спросил: «Ты догадываешься, кем он станет?» — на что танцовщица ответила: «В семнадцать лет ни в чем нельзя быть уверенным».

Группа двигалась из Парижа в Венецию, Милан и Монтрё, и Том продолжал писать домой бодрые письма, описывая виденные им горы и замки. Он не упоминал о своих страхах, но, когда путешественники добрались до Рейна, уже не сомневался, что сходит с ума. Страхи, как он объяснял позднее, были сопряжены с чувством, что «процесс мышления является ужасно сложной тайной человеческой жизни». Перелом произошел в Кёльнском соборе. Том преклонил колени и стал молиться. Остальная группа уже покинула собор. Свет лился сквозь витражные стекла цветными потоками. И случилось чудо. У Тома возникло необъяснимое чувство, что его коснулась неведомая рука: «…и в то же мгновение фобия отлетела от меня легко, как снежинка, хотя давила она на мою голову с огромной тяжестью чугунной плиты». Религиозный юноша, он был уверен, что то была длань Иисуса.

Неделю он был счастлив, но в Амстердаме страхи вернулись. На сей раз он избавился от них почти сразу, сочинив стихи об умиротворении, которое нисходит при мысли, что ты лишь один среди множества других, не менее сложных существ. Стишки сами по себе довольно слабые («Я слышу их смех и вздохи / Гляжу в мириады глаз»), но сам опыт оказался плодотворным. В «Мемуарах» он размышляет, насколько важно осознавать свою принадлежность к общности, и не только для него самого, но для любого, кто пытается достичь душевного равновесия: «…осознание того, что ты член огромного человечества с его разнообразными нуждами, проблемами и чувствами, не какое-то уникальное создание, а один из множества себе подобных».

Это было полезное прозрение. Тома Уильямса, который вскоре станет Теннесси Уильямсом, страхи будут терзать всю жизнь. Многие вещи, в которых он думал найти излечение и успокоение, оказались разрушительными, в том числе приверженность к алкоголю. И способность растворять свою тревогу, вглядываясь в окружающий мир, так и не помогла ему в полной мере сохранить психическое здоровье. Но наделила даром сопереживания, важнейшим достоинством драматурга.

* * *

Ночью в «Элизе́» я почти не сомкнула глаз, а под утро в коротком сне мелькнула шипящая кошка. Намеченные встречи были мне в новинку: интервью с психиатром и присутствие на собрании Анонимных алкоголиков. Мой таксист тоже оказался новичком в Нью-Йорке, так что мы ухитрились заблудиться по пути к Больнице Рузвельта на углу Десятой авеню и 58-й улицы. Институт аддиктологии находился на девятом этаже, и коридор там всё время заворачивался внутрь, как раковина улитки. Когда меня довели до директорского кабинета, я уже полностью потеряла ориентацию. Мне казалось, что я нахожусь где-то в глубине здания, когда я с изумлением увидела перед собой окно. Книги на полках во славу порядка располагались по цветам, от лиловых к фиолетовым, от бирюзовых к зеленым.

В прежние времена Институт аддиктологии назывался Центром Смитерса по изучению и лечению алкоголизма. Здесь лечились Джон Чивер и Трумен Капоте, но вылечиться удалось лишь первому. Тогда, весной 1975 года, институт помещался в особняке под номером 56 на 93-й Восточной улице. «Здание великолепно и вовсе не обшарпанное, — писал Чивер в одном из писем во время своего добровольного заточения. — Здешние обитатели — это сорок два наркомана и клинических алкоголика»[31]. Соседями Чивера по палате были аферист, моряк, балетный танцор и неудачливый немец-лавочник, который все ночи напролет разговаривал во сне: «О вас карашо позаботились? Вас карашо обслужили?» «Чива» был очень удручен (вот уж поистине не место для такого утонченного янки) и шумно жаловался весь месяц своего заточения, но это отрезвило его и, вероятно, спасло ему жизнь.

Чтобы понять, как разумный человек может оказаться в подобном месте, необходимо для начала выяснить, как глоток водки или шотландского виски действует на организм человека. Алкоголь (этанол) оказывает и отравляющее, и подавляющее действие на центральную нервную систему, с широким спектром воздействий на мозг. Попросту говоря, он вмешивается в активность нейромедиаторов — химических веществ, посредством которых нервная система передает информацию по всему организму. Воздействие алкоголя можно разделить на две категории. Он активирует пути удовольствия/подкрепления посредством дофамина и серотонина. В терминах психологии этот эффект известен как позитивное подкрепление, поскольку продолжение дегустации доставляет удовольствие.

Но алкоголь вызывает также и негативное подкрепление. В мозге есть два типа нейромедиаторов — тормозные и возбуждающие. Тормозные нейромедиаторы подавляют деятельность центральной нервной системы, а возбуждающие — стимулируют. Когда мы глотнули алкоголя, он начинает взаимодействовать с рецепторным участком тормозного нейромедиатора, называемого гамма-аминомасляной кислотой, или ГАМК, имитируя его действие. В результате возникает седативный эффект, ослабляется активность мозга. Кроме того, алкоголь блокирует рецепторный участок возбуждающего нейромедиатора: N-метил-D-аспартата, или NMDA (подгруппы глутаминовой кислоты, самого распространенного возбуждающего нейромедиатора), предотвращая его действие. Это также уменьшает возбуждение, хотя и иным путем.

Этот-то седативный эффект и позволяет алкоголю так мастерски снижать наше напряжение и тревожность. И позитивное, и негативное подкрепление управляют алкоголизмом, но по мере развития зависимости негативное подкрепление играет всё бо́льшую роль. В «Кошке на раскаленной крыше» Брик называет это «щелчком». «Щелчок в голове, после него наступает покой. Есть определенный предел, до которого я должен дойти, а когда я дохожу до него, раздается щелчок, вроде как… щелчок выключателя, только в голове…»[32]

Понимание того, что алкоголь способен заглушить тревогу, означает, что для уязвимых людей он часто становится излюбленным методом борьбы со стрессом. Недвусмысленный намек на это содержится в письме Джона Чивера, написанном об одном его раннем опыте с выпивкой. Однажды, растерявшись среди многолюдного и шумного сборища, он обнаружил изумительную способность алкоголя успокаивать нервы. «К следующей встрече, которая угрожала мне новой вспышкой застенчивости, — писал он, — я купил бутылку джина и отхлебнул из нее на добрые четыре пальца. Компания была блестящая, изысканная и непринужденная. И я отлично в нее вписался»[33]. Теннесси Уильямс вторит ему в «Мемуарах», замечая, что после mezzo-litro фраскати «ты чувствовал, что тебе в артерии залили свежую кровь, и она унесла все страхи и всё напряжение — на время, и это то время, из которого сотканы все сны»[34].

На время. Проблема в том, что со временем мозг начинает привыкать к присутствию алкоголя, компенсируя его влияние на центральную нервную систему. В частности, для поддержания своей нормальной деятельности он увеличивает выработку возбуждающих нейромедиаторов. Эта нейроадаптация как раз и ведет напрямую к зависимости, и в конце концов организм пьяницы начинает требовать алкоголя, чтобы хоть как-то функционировать.

В нынешнем издании «Диагностического и статистического пособия по психическим расстройствам» алкогольная зависимость названа видом наркотической и определяется так:

Дезадаптивная форма употребления наркотического вещества, ведущего к клинически значимому ухудшению или расстройству, определяется тремя (или более) факторами из следующих, наблюдавшимися в любое время в течение одного года:

1. Толерантность, определяющаяся любым из следующих признаков:

— потребность в существенно возрастающей дозе наркотического вещества для достижения интоксикации или желаемого эффекта;

— существенно ослабевающий эффект при продолжении употребления той же дозы наркотического вещества.

2. Абстиненция, проявляющаяся любым из следующих признаков:

— характерный для данного наркотического вещества синдром отмены;

— одно и то же (или сходное) наркотическое вещество используется для облегчения или снятия симптомов абстиненции.

3. Наркотическое вещество зачастую употребляется в бо́льших количествах или в течение более продолжительного периода, чем предполагалось.

4. Возникает постоянное желание (или безуспешные попытки) прекратить или проконтролировать употребление наркотического вещества.

5. Деятельность, направленная на получение наркотического вещества, его употребление и восстановление после этого, поглощает значительную часть времени.

6. В связи с употреблением наркотического вещества происходит отказ от важной социальной, профессиональной и рекреативной деятельности или ее сокращение.

7. Употребление наркотического вещества продолжается, несмотря на осознание наличия постоянных или периодически возникающих физических или психологических проблем, причиной появления или обострения которых стало, по всей видимости, это употребление (например, продолжение употребления алкоголя, несмотря на признание его связи с обострением язвы)[35].

Набирая обороты, алкогольная зависимость неизбежно влияет на физический и социальный облик пьющего, очевидным образом разрушая структуру его жизни. Потеря работы. Испорченные отношения. Несчастные случаи, травмы, аресты вследствие возрастающей безответственности и небрежности. Длительное злоупотребление алкоголем влечет за собой гепатит, цирроз печени, жировой гепатоз, гастрит, язву желудка, гипертонию, сердечную недостаточность, импотенцию, бесплодие, различные виды рака, снижение иммунитета, расстройства сна, потерю памяти и изменения личности, связанные с повреждением мозга. Как отметил в 1935 году в «Американском психиатрическом журнале»[36] один исследователь алкогольной зависимости, «при обзоре тяжелых алкогольных отравлений не устаешь удивляться почти бесконечному разнообразию симптомов, возникающих от воздействия единственного токсиканта».

Однако не каждый пьяница становится алкоголиком. Это расстройство, известное во всех уголках мира, обусловлено множеством факторов, среди которых и наследственная предрасположенность, и жизненный опыт в раннем возрасте, и социальные влияния. В статье «Роль стресса в раннем возрасте как прогностического фактора алкогольной и наркотической зависимости» (2011) много лет изучавшая эту проблему Мэри-Энн Энох пишет:

Достоверно установлено, что наследуемость алкоголизма составляет около 50 %… Вот почему наследственное и обусловленные средой влияния на развитие аддиктивных расстройств в равной степени важны, хотя степень риска может варьироваться в зависимости от социальных групп[37].

Позднее, при расшифровке моего интервью с доктором Петросом Левоунисом, директором Института аддиктологии, я увидела, что многократно, меняя формулировки, задавала ему вопрос о причинах алкоголизма и он всякий раз давал несколько разнящиеся ответы. Это не означает, что он был невнимателен. Напротив, он оказался весьма вдумчивым и педантичным собеседником. Его понимание алкоголизма напоминало манипуляции с несколькими моделями, что-то вроде жонглирования тарелками. Это расстройство имеет в первую очередь наследственные причины, но очень важны также социальный и психологический факторы. Современные исследователи, в отличие от своих предшественников, уверены, что типичного алкоголика как такового не существует. Алкоголь приносит целый букет моделей поведения (ложь, воровство, мошенничество, частые автомобильные аварии), которые могут исчезать полностью или ослабевать по достижении трезвости, хотя — тут мой собеседник усмехнулся — на свете полно негодяев как среди алкоголиков, так и среди трезвенников.

В начале разговора он сказал особенно заинтересовавшую меня фразу. Он упомянул процесс, который назвал переключением мозга. Если человек в высшей степени беззащитен перед алкоголизмом, то есть против него работают и наследственные, и социальные, и психологические факторы, в работе его мозга, скорее всего, происходят изменения. По словам доктора Левоуниса, «они, видимо, усугубляют зависимость, действуя на первичные структуры мозга, на мезолимбическую систему, и в этом случае зависимость имеет тенденцию жить своей собственной жизнью, в значительной степени независимо от сил, которые приводят ее в действие поначалу». Он назвал этого высвободившегося живучего монстра большим медведем, а затем большим зверем. «К сожалению, — добавил он, — большинство людей этого не сознают и лелеют напрасную надежду, что, если они отыщут корень проблемы и устранят ее, они навсегда избавятся от зависимости».

Понятие переключения мозга мне прежде не встречалось. Впервые оно было предложено лет пятнадцать назад Аланом Лешнером, тогдашним директором Национального института изучения злоупотреблений наркотиками[38]. Он предположил, что в области прилежащего ядра — части мезолимбической системы, которая отвечает за вознаграждение и удовольствие и в которую наркозависимость вцепляется мертвой хваткой, — происходят нейрофизиологические изменения. Эти проводящие пути, пояснил доктор Левоунис, «указывают не только на боль и удовольствие; они говорят и о значимости. По сути, они говорят нам о том, что важно, а что нет. То есть множество аспектов вашей жизни, которые вам приятны, желанны и важны, становятся всё менее и менее значимыми, и в конце концов их полностью вытесняет вещество, вызывающее привыкание. Алкоголь».

Стабильность подобного грабежа обусловлена в первую очередь географией путей удовольствия-вознаграждения, их анатомическим положением внутри черепной коробки. Доктор Левоунис, жестикулируя, объяснил мне, как мезолимбическая система втиснута прослойкой между гиппокампом, который является центром памяти головного мозга, и другими отделами лимбической системы, которые отвечают за эмоции. Эта картина мне кое-что прояснила. Память и эмоции. Как же мы принимаем решения, если не познанием, прямым применением разума? Но эта область головного мозга, лобные доли, в структурном плане расположена далеко, и связь ее с мезолимбической системой отнюдь не совершенна, особенно в юности. Неудивительно, что отсутствие воли — характерная черта алкоголиков. Лобные доли взвешивают добро и зло, соизмеряют риски; лимбическая система алчна, ненасытна и импульсивна, и входящий в нее гиппокамп призывно нашептывает: вспомни, как это было приятно!

Я огляделась и увидела на одной из книжных полок «Линию красоты»[39]. За окном мелькали голуби. Город стучался в стекло назойливо, как дрель. Доктор Левоунис обрисовал долгосрочную перспективу: система удовольствия-вознаграждения остается ограбленной и в период трезвости, так что, даже прекратив пить, алкоголик всё еще уязвим для рецидива зависимости. «Как долго», — спросила я, и он ответил: «Хотя многим и удается справиться с этим недугом, риск рецидива остается с вами на долгое, долгое время, если не на всю жизнь».

Мы заговорили о лечении. Доктор Левоунис обозначил основные два пути восстановления: одна модель основана на абстиненции, другая — на уменьшении ущерба. Согласно первой (ее предпочитают АА), человек полностью отказывается от употребления алкоголя и концентрируется на соблюдении трезвости. Во второй модели упор делается на повышение качества жизни, при этом полный отказ от выпивки не обязателен. Мой собеседник полагает, что на практике работают обе модели, а какая именно в конкретном случае — зависит от индивидуальных обстоятельств и потребностей.

После этой беседы в голове у меня роилось множество мыслей, а когда я вышла на улицу, за мной плелся большой зверь. Что Теннесси Уильямс мог с ним поделать, если зависимость имеет свою инерцию и присутствует в черепной коробке? Я не уверена, что он был бы удивлен. У него было нутряное чутье того, как люди подвергаются иррациональному влечению. Вот бедная Бланш Дюбуа украдкой прикладывается к бутылке в доме своей сестры в Новом Орлеане; а это Брик Поллит, он то и дело ковыляет к домашнему бару, он говорит умирающему отцу: «Мне трудно понять, как это кто-то еще интересуется, жив он, мертв или собирается умереть. И как это люди могут еще чем-то интересоваться, кроме того, осталось ли еще что в бутылке»[40]. Уильямс мог не знать, где именно находятся лобные доли (хотя, возможно, и знал, будучи убежденным ипохондриком, который после лоботомирования любимой сестры навсегда затаил страх перед психиатрическим лечением), но безусловно понимал, как человеческое существо может жить, не пользуясь разумом. Я думаю, что «Кошка на раскаленной крыше» всерьез касается только иррациональных побуждений — алкоголя, денег, секса — и того, как они могут изувечить жизнь.

* * *

Собрание Анонимных алкоголиков в Верхнем Вест-Сайде проходило в шесть часов вечера. Я вздремнула в номере отеля, а потом отправилась через Центральный парк, жуя на ходу хот-дог. Деревья оделись листвой недели две назад, и тут в глубине куста я увидела красного кардинала. Наряду с иным климатом и новой языковой средой, именно разнообразие царства пернатых приносит нам подлинное ощущение путешествия. Неделю спустя на пути в Ки-Уэст я увижу грифов, кружащих над Майами, морских ястребов в парке Эверглейдс, ибиса в тропических кладбищенских зарослях. Еще через неделю и на тысячу миль севернее, на окраинах Порт-Анджелеса я буду наблюдать, как белоголовые орланы ловят в реке рыбу и как над ущельем роятся облака фиолетовых ласточек. Но красный кардинал был первой чисто американской птицей, и это меня воодушевило. В конце концов всё, что происходит, происходит здесь, на этой населенной живыми существами земле. Я благодарна науке, но не хочу отрывать драму алкогольной зависимости от подмостков, на которых она разыгрывается, от беспокойного и неприбранного мира.

Но на собраниях АА так не выходит. Я устроилась в задних рядах с одним из давних членов сообщества, Энди, который помог мне освоиться. Люди то и дело заходили, хватали стаканчик кофе, многие были в бейсболках. На первый взгляд это был прямо-таки гротескный Нью-Йорк, двое в первом ряду были похожи на рок-звезд — один в огромных солнцезащитных очках и кожаных шортах, другой в меховом пальто до пола.

На стене возле плаката с «Двенадцатью шагами» висело предупреждение: «Не плевать. Не есть за компьютерами общего пользования». И оно наверняка позабавило бы Джона Чивера, который долгое время страдал от убожества этих комнат, хотя в последние годы он смягчил свою позицию по отношению к АА и во всеуслышание признавал их роль в обретении им трезвости. А я в сотый раз повторила шаг за шагом[41]:

1. Мы признали свое бессилие перед алкоголем, признали, что мы потеряли контроль над собой.

2. Пришли к убеждению, что только Сила, более могущественная, чем мы, может вернуть нам здравомыслие.

3. Приняли решение препоручить нашу волю и нашу жизнь Богу, как мы его понимали.

4. Глубоко и бесстрашно оценили себя и свою жизнь с нравственной точки зрения.

5. Признали перед Богом, собой и каким-либо другим человеком истинную природу наших заблуждений.

6. Полностью подготовили себя к тому, чтобы Бог избавил нас от всех наших недостатков.

7. Смиренно просили Его исправить наши изъяны.

8. Составили список всех тех людей, кому мы причинили зло, и преисполнились желанием загладить свою вину перед ними.

9. Лично возмещали причиненный этим людям ущерб, где только возможно, кроме тех случаев, когда это могло повредить им или кому-либо другому.

10. Продолжали самоанализ и, когда допускали ошибки, сразу признавали это.

11. Стремились путем молитвы и размышления углубить соприкосновение с Богом, как мы понимали Его, молясь лишь о знании Его воли, которую нам надлежит исполнить, и о даровании силы для этого.

12. Достигнув духовного пробуждения, к которому привели эти шаги, мы старались донести смысл наших идей до других алкоголиков и применять эти принципы во всех наших делах.

Никто не знает наверняка, как именно работает система АА. С самого начала всё это было чистой авантюрой, блужданием в потемках. Сообщество основали в 1930-х годах доктор Боб Смит и разорившийся биржевой маклер Билл Уилсон, страдавшие алкоголизмом. Среди их основных установок лежит вера в то, что излечение зависит от духовного пробуждения, и в то, что алкоголики могут помогать друг другу, делясь собственным опытом как своего рода свидетельскими показаниями: на удивление действенный способ, как выяснилось с самого начала. Всемирная служба АА утверждает: «Вместе мы можем сделать то, чего ни один из нас не может в одиночку. Мы можем служить источником индивидуального опыта и быть системой постоянной поддержки для излечения алкоголиков».

Я пришла на открытое собрание АА. В небольшой комнате мы соединили руки, чтобы вместе произнести молитву: «Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить. И дай мне мудрость отличить одно от другого».

Во мне вспыхнула на миг эта извечная английская неготовность к слиянию с другими, недоверие к групповой самоидентификации.

Первым говорил красивый темноволосый мужчина с изможденным лицом. Говорил он витиевато и изысканно. Алкоголь был у них семейной болезнью, и пить он начал с подначки отца. Он был геем, в юности пытался наложить на себя руки, а на поздней стадии алкоголизма вовсе перестал выходить на улицу, забаррикадировавшись у себя в квартире ящиками красного вина. У него начались провалы в памяти, и, объясняя этот период выпадения из социума, он использовал один из тех образов, что болезненно отозвались в моем сознании. Он сказал: «Мне казалось, что моя жизнь — это кусок ткани, которую я растащил по нитке, я разорвал все связи, и не осталось ничего». В конце концов он присоединился к программе лечения алкоголизма и сохранял трезвость, даже когда — тут его лицо на миг исказилось страданием — его партнер покончил с собой. Ни один алкоголик не умирает напрасно, заключил он, потому что его история может привести кого-то на путь исцеления.

Когда он завершил свою речь, длившуюся около получаса, члены группы стали поочередно высказываться. Каждый вначале называл имя, природу своей зависимости и продолжительность воздержания, и вся группа тянула нараспев: «Браво, Анжела, браво, Джозеф…» На первый взгляд это отдавало театральщиной. Впереди расположилась группка «болельщиков», возгласы которых явно раздражали мужчину рядом со мной. «Ну и пошлятина, — всё время бурчал он, — долбаная любовь-морковь».

Сперва я была с ним солидарна, но затем изменила свое мнение. Предлагалось поднять руку тем участникам, которые празднуют в этом месяце трезвый день рождения. Срок трезвости измерялся у кого-то годами, а у кого-то и десятками лет. Встал индеец и сказал: «Я не могу поверить, что моему сыну на этой неделе восемнадцать, и он ни разу не видел ни меня, ни мою жену пьяными». До меня раньше не доходило, как много здесь товарищеского чувства, как сильно успешность АА зависит от людей, стремящихся передать дальше братскую помощь, которую когда-то получили сами. Во время завершающей молитвы я едва сдерживала слезы. «Всё в порядке?» — спросил Энди, подтолкнув меня локтем, и я кивнула ему. Да.

На улице мы распрощались, и к метро я пошла одна. Я забыла пальто, но это не имело значения. Было почти тепло, яркая, как пятицентовик, похожая на спелый персик луна стояла высоко. Огибая угол, я прошла мимо девчушки лет восьми на роликах. Она цеплялась за руку пуэрториканки (видимо, няни) и без устали кружила, повелительно выкрикивая: «Еще! Еще! Хочу еще раз!» Еще раз. Наверно, таков был в свое время боевой клич каждого из тех, кто пришел на сегодняшнюю встречу. И уже свернув к «Элизе́», я всё слышала ее возгласы: «Семь! Девять! Десять!», когда она с ненасытным восторгом нарезала круги.

* * *

Я совершила оба эти паломничества, чтобы сразу окунуться в тему алкоголизма (это, как я теперь понимаю, было сродни излюбленному способу Джона Чивера плавать в холодной воде: быстро нырнуть, желательно голышом, а не топтаться робко на берегу). Целый день я слушала разговоры о пьянстве, и неудивительно, что под вечер меня одолели собственные воспоминания.

Мой номер в отеле был до ужаса шикарным. В отличие от вестибюля с его итальянскими мотивами, здесь царил стиль французского шато. (А наутро, спустившись к завтраку, я обнаружила библиотеку в духе английского загородного дома, с роялем и гравюрами охотничьих сцен.) Рухнув на кровать, над которой висела картина с изображением контрабандистов, сгрудившихся вокруг костра, я попыталась упорядочить свои мысли. В голове у меня мельтешили утки. И я знала почему. Когда партнерша моей матери проходила лечение, она прислала мне открытку. Она была тогда, должно быть, где-то между Восьмым шагом, который требует составить «список всех тех людей, кому мы причинили зло, и преисполниться желанием загладить свою вину перед ними», и Девятым, призывающим «лично возмещать причиненный этим людям ущерб, где только возможно, кроме тех случаев, когда это могло повредить им или кому-либо другому».

Лежа на мягчайшей кровати, я вспоминала, как сидела когда-то в мамином кабинете и читала открытку с нарисованной на ней уткой. Это была не мультяшная уточка, а реалистичное изображение кряквы или шилохвости с безукоризненно переданными цветовыми переливами на перьях. Помню, что обе стороны открытки покрывал текст, написанный мелким плотным почерком черной шариковой ручкой, но начисто забыла, что там было написано, кроме общего смысла — просьбы о прощении.

Лишь совсем недавно я стала сознавать, что в моей памяти имеются провалы. Долгие годы я очень ловко управляла воспоминаниями, избегая периода, когда спиртное, просачиваясь мутными каплями во все возможные щели, отравляло мое детство. В запасниках своей черепушки — наверное, в гиппокампе — я обнаружила множество вещдоков. Открытку с уточкой, пневматическую винтовку, ночь с полицией. Я подозревала, что при желании могла бы извлечь их на свет божий и внимательно разглядеть. Однако теперь я начинала понимать, что они были сродни тому распаду жизненной ткани, о котором говорил мужчина на сегодняшней встрече АА. Среди психологов бытует точка зрения, что добровольная амнезия — это эффективный путь взаимодействия с травмой, ведь чем меньше бередить рану, тем быстрее она зарубцуется. Нет, я не куплюсь на это. Вы не полноценный человек, если не можете вспомнить собственного прошлого. Я отмахнулась от утки, чтобы вернуться на нехоженую дорогу, залитую дневным светом.

* * *

Проснувшись от автомобильных гудков, я нежилась в огромной кровати. Завтра я уезжала поездом в Новый Орлеан на празднование столетия Теннесси Уильямса, и на Нью-Йорк мне оставалось около тридцати часов. Определенных планов у меня не было. Мне предстояли очень насыщенные недели, и хотелось урвать денек, чтобы перед броском на юг собраться с мыслями. И я поступила привычным образом: отправилась куда глаза глядят. Села в метро в сторону Восточного Бродвея и добралась до края острова, через неразбериху Чайна-тауна и Нижний Ист-Сайд.

Нью-Йорк удивил меня повторяемостью, расхожими образами: желтые такси, пожарные лестницы и старые особняки, увешанные венками из хвои и декоративной капусты, перевитыми клетчатыми лентами. Магазины, набитые копчеными свиными ножками и гигантскими кругами сыра. Штабеля решетчатых ящиков со сливами и манго. Тщательно разложенная на льду рыба, коралловые, серебряные, дымчатые и серые скользкие груды. В Чайна-тауне я прошла мимо лавочки, торговавшей омарами в заполненных до краев зеленоватой водой контейнерах, стеклянными банками с загадочным мутным содержимым и бог знает чем еще, поймала тошнотворный промельк бронированных существ, ползающих друг по дружке и сучащих полосатыми клешнями в тесном пространстве.

«У Каца» я купила сэндвич с пастромой и направилась ко Второй авеню. Город был грязным и прекрасным, и он совершенно меня пленил. Я дошла почти до моста Куинсборо, где Джон Чивер однажды увидел двух проституток, играющих в классики, битой им служил гостиничный ключ. Ист-Ривер зыбилась в мелкой золотисто-голубой плиссировке, я склонилась над водой и засмотрелась на пыхтевшие туда-сюда суденышки.

Вернувшись после тура по Европе в Сент-Луис, в ненавистный отчий дом, Том Уильямс окажется в Нью-Йорке лишь в 1939 году, когда пьеса, представленная им на конкурс, привлечет внимание литературного агента. К тому времени он уже простился и с именем Том, и с родителями, жить с которыми было невмоготу. Через несколько лет он выведет их в прославившем его «Стеклянном зверинце». А пока что он путешествует: ездит по стране на велосипеде или автостопом, по утрам пишет, вечером плавает и бездельничает — такого порядка он придерживался на протяжении всей своей кочевой жизни.

В эту первую осень он останавливался в основном на 63-й Восточной улице, в хостеле YMCA. «Нью-Йорк ужасает, — писал он одному издателю в Принстоне. — Кажется, что его жители, даже оставаясь неподвижными, мчатся как пули»[42]. А на самом деле на бешеной скорости несся он. За одиннадцать дней на Манхэттене он успел сменить три адреса. В течение следующего года его письма уже приходили как из Нью-Йорка, так и из Миссури, Нового Орлеана, Провинстауна, Ки-Уэста и Акапулько, где он повстречался с группой неприятных немецких туристов — отголоски этой встречи спустя годы мы услышим в пьесе «Ночь игуаны».

Живя дома, он приобрел привычку справляться с «синими дьяволами», как он называл свои частые приступы тревожности, бессонницы и ажитированной депрессии, с помощью щедрых доз мембрала, бромистого натрия и снотворных таблеток. В Нью-Йорке опасный список пополнился: «Постоянное напряжение и нервное возбуждение я гасил выпивкой и сексом»[43]. До конца жизни к этим двум средствам он охотнее всего будет прибегать для выхода из трудных и стрессовых ситуаций, от любовных неприятностей до проблем с постановкой пьес.

Выпивка была для него и противоядием от почти патологической робости, причинявшей ему немало страданий. «Я был очень застенчив, пока не выпью», — вспоминал он в «Мемуарах». «О, я становился совсем другим человеком, стоило мне выпить пару глотков». Его дневник той поры пестрит записями о вечеринках с яблочным бренди, изрядными порциями виски и пивом с «прицепом», одна из которых закончилась, к его конфузу, опрокинутым столиком с напитками. Как бы то ни было, жизнь в большом городе была лучше, чем бесконечные, удушающие ночи в Сент-Луисе, которые он проводил, сочиняя рассказы и испытывая порой такие наплывы ужаса, что ему казалось, будто он на грани сердечного приступа. Подчас сама тишина становилась невыносимой, тогда он вскакивал и выбегал из дома, подолгу меряя шагами улицы или до изнеможения плавая в ближайшем бассейне.

Спиртное облегчало мучительные состояния, но мешало работать. К лету 1940 года он уже признавал необходимость регулировать свое поведение, отмечая в письме другу, танцовщику Джо Хазану: «Я начал придерживаться довольно строгого режима. Только пара стаканчиков в день, если совсем худо, и я спокойно терплю перебои настроения, а не срываюсь в шальные гулянки»[44]. Несколькими абзацами дальше, предостерегая Джо от «банального разгула», он добавляет: «Наверное, я больше тебя мог погрязнуть в подобных вещах. Со мной нередко бывало такое в прошлом, но я всегда с омерзением отшатывался, когда достигал опасной точки».

Но несмотря на все свои загулы, он продолжал писать, из-под его пера выходили удивительные стихи, рассказы и пьесы, и этот материал он постоянно комбинировал по-новому. В один из таких срывов, удрав в 1941 году в курортный город Ки-Уэст, он начал писать «красивый» рассказ, который постепенно превратился в «Стеклянный зверинец», самую сдержанную из его пьес, построенную не на действии, а на разговорах персонажей. Впервые я прочла эту пьесу в ранней юности, в книжечке под бледно-зеленой обложкой был еще и «Трамвай „Желание“». Собственно, я привезла ее с собой в Америку. Она была со мной и здесь, в номере «Элизе́», потрепанная и испещренная убийственными заметками на полях, сделанными еще не устоявшимся почерком.

Эффект клаустрофобной тревожности, свойственной пьесам Уильямса, в «Зверинце» достигается без мелодраматических эффектов вроде изнасилований, разъяренных толп, кастрации и каннибализма. Это история молодого человека в невыносимой ситуации, и потому больше других пьес отражает обстановку его родного дома; в пьесе действуют кукольные ипостаси его собственных матери и сестры, не говоря уже о Томе, чем-то похожем на нервного, воспитанного мальчика, от которого он пытался отделаться в Сент-Луисе. Этот Том — обманчивое подобие, зеркальное отражение себя — попал в западню маленькой квартирки вместе с двумя другими участниками семейного квартета, Лаурой и Амандой Уингфилд; отец некоторое время назад оставил семью. Этот Том работает в обувном производстве — как в свое время и Том Уильямс, и его отец Корнелиус (последний много дольше и усерднее, чем первый) — и тратит свой скудный досуг на походы в кино, несмотря на бурное сопротивление матери.

Одно из моих любимых мест — в начале четвертой картины. Том (двойник самого Уильямса) вваливается домой поздно и очень пьяным и роняет ключ на пожарной лестнице. Надо заметить, что метафора огня владела Уильямсом всю его жизнь. Во многих его пьесах вспыхивает пожар, иногда пожаром пьеса заканчивается; в этом ряду и очень ранняя «Битва ангелов», и поздняя «Костюм для летнего отеля», в обеих есть боящийся огня персонаж, сгорающий заживо. В поздней пьесе это Зельда Фицджеральд, во многих смыслах архетипическая героиня Уильямса и в самом деле погибшая в 1948 году, когда огонь вспыхнул в психиатрической клинике, где она находилась, и унес жизни тринадцати женщин в запертых палатах верхнего этажа. Что касается пожарной лестницы «Стеклянного зверинца», то, согласно авторским ремаркам, в названии этой конструкции есть «некая символическая правда, потому что эти громады-здания постоянно охвачены медленным пламенем негасимого человеческого отчаяния»[45].

Сестра Тома, добросердечная девушка-калека, открывает ему дверь, пока не проснулась мать. Покачиваясь в прохладном ночном воздухе, Том взахлеб и бессвязно делится с сестрой своими восторгами от посещения кинотеатра: Грета Гарбо, Микки Маус, а под занавес — номер замечательного фокусника, наделенного счастливым даром превращать воду в вино, а затем и в виски. «Самое настоящее виски, сам пробовал! Ему понадобились помощники из зрителей, и я два раза вызвался. Чистый кентуккийский бурбон!» — на этой реплике зал всегда хохочет. «Но самая потрясающая штука была с гробом, — продолжает он, мечась по сцене, как рыба на крючке. — Он лег в гроб, мы заколотили крышку, а он — раз! — и выбрался, ни единого гвоздочка не выдернул. Вот бы и мне — выскочить из моего гроба!»[46]

Между прочим, изначально этих дурачеств в пьесе не было. Во время первых репетиций в Чикаго зимой 1944 года режиссер и исполнитель роли Тома Эдди Даулинг сымпровизировал гораздо более жесткую сцену возвращения пьяного Тома домой. Уильямс был поначалу в ужасе, но в конце концов сделал собственный вариант, несколько сглаженный. Намеренно или нет, но «штука с гробом» эффектно расширяет смысл пьесы — кошмара благородной нищеты и созависимости. Тут уместно вспомнить, что Коффин[47] — это еще и второе имя Корнелиуса, отца Уильямса, от гнетущей тирании которого он недавно освободился.

Эта история никогда не разыгрывалась на сцене. Том-двойник рассказывает ее зрителям в одной из тех лирических реплик «в сторону», которые вкупе с потрясающим мастерством игравшей Аманду Лоретты Тейлор должны были покорить зрителей сначала в Чикаго, затем в Нью-Йорке. «Я не отправился на луну», — произносит Том с пожарной лестницы, в то время как в освещенном окне позади него мать пытается успокоить его расстроенную сестру:

Я уехал гораздо дальше, — продолжает он, — ибо время — наибольшее расстояние между двумя точками. Вскоре после всего, что случилось, меня уволили — за то, что я записал стихи на крышке коробки с ботинками. Я уехал из Сент-Луиса. В последний раз спустился по ступенькам лестницы запасного выхода и пошел по стопам отца, пытаясь в движении обрести то, что утратил в пространстве… Я много странствовал. Города проносились мимо, как опавшие листья — яркие, но уже сорванные с ветвей. Я хотел где-нибудь прижиться, но что-то гнало меня всё дальше и дальше. Это всегда приходило неожиданно, заставало меня врасплох[48].

После того как этот монолог впервые прозвучал на Бродвее в апреле 1945 года, Теннесси перенесся в другой мир. Он сделался публичной персоной, со всеми вытекающими отсюда возможностями, пристальным вниманием публики и бременем, какие приносит слава. Жизнь Теннесси изменилась, оставаясь по-прежнему беспокойной, но славы он страстно желал еще с тех пор, когда был болезненным мальчуганом, который лежал в постели в доме своего деда в Колумбусе в Миссисипи и разыгрывал падение Трои без зрителей и актеров, с одной лишь колодой игральных карт, черные против красных.

Оглядываясь назад много лет спустя, в интервью журналу Paris Review 1981 года он сделал два отчасти противоречащих друг другу замечания насчет внезапного поворота своей судьбы. Вначале он назвал успех пьесы «безумным». Хотя в день премьеры актеров вызывали двадцать четыре раза и ему приходилось без конца вскакивать с кресла, отвечая на овации, он посетовал, что на снимках, сделанных на следующее утро, он почему-то выглядел измученным. А через несколько строк он, казалось бы, противоречит себе, признавая: «Перед успехом „Зверинца“ я достиг самого, самого дна. Я едва не умер от голода… Так что если бы Провидение не послало мне помощь со „Зверинцем“, я думаю, что уже не выкарабкался бы никогда»[49].

К счастью, Провидение послало ему кое-что еще, ведь одному Богу известно, справился ли бы он иначе с растущим напряжением следующих лет. Летом 1947 года он провел блаженный час в дюнах Провинстауна с красивым американцем сицилийского происхождения, Фрэнком Мерло. Их сразу потянуло друг к другу, но, поскольку Теннесси был тогда вовлечен в отношения с другим, они расстались. Прошел год, и как-то поздним вечером на Лексингтон-авеню Теннесси увидел молодого человека в окне продуктового магазина. «Внезапная и чудесная» — так эту вторую встречу назовет он почти три десятилетия спустя, когда фундамент его жизни уже заметно просел.

Фрэнк пришел к Теннесси, в квартиру на 58-й Восточной улице на ночную пирушку: сэндвичи с жареной говядиной, пикули и картофельный салат. «Мы с Фрэнки не сводили друг с друга глаз»[50], — вспоминал Теннесси, вглядываясь мысленным взором в двух молодых людей с горящими глазами, зачесанными назад волосами и, надо полагать, учащенно бьющимися сердцами. Квартира с белыми стенами и экзотическим зимним садом за матовым стеклом принадлежала некоему скульптору. Спальня была оформлена как пещера в подводном царстве, с подсвеченным аквариумом и хитросплетениями рыболовных сетей, обточенных морем коряг и морских раковин. «Чарующий уголок», — назвал ее Уильямс, упомянув затем «волшебный ковер громадной кровати».

Влюбился он, однако, не сразу. Лишь оказавшись в материнском доме в Сент-Луисе, Теннесси понял, как ему недостает Фрэнки, которого он прозвал Лошадкой из-за несколько удлиненного лица. Он отправил Фрэнки телеграмму с просьбой ждать его на квартире, но, когда открыл дверь, ему показалось, что квартира пуста. «Я почувствовал себя несчастным и брошенным», — сознавался он позднее. Уильямс вошел в чарующую спальню, и там на громадной кровати спал маленький Фрэнки, его спутник и хранитель в течение следующих четырнадцати лет.

* * *

Я вернулась в отель через Саттон-Плейс, заскочила в душ, надела платье и туфли на каблуках и снова вышла в вечерний город. Наступило время коктейлей, приятный момент, который в кино именуется волшебным временем и часом волка. Темнея, небо залилось удивительной глубокой синевой так внезапно, будто открыли шлюз. В этот миг город стал похож на огромный аквариум, небоскребы зыбились в неверном свете, как гигантские водоросли, машины косяками рыб мчались по улицам, рывками устремляясь к северу, когда на всем пути к Центральному парку включался зеленый.

Я шла по 55-й улице к бару «Кинг-Коул» в отеле «Сент-Реджис», где в числе тысяч прочих знаменательных событий прошла когда-то вечеринка в честь премьеры «Кошки на раскаленной крыше». Если вам захочется старомодного гламура в Нью-Йорке, идите прямиком сюда, либо в отель «Плаза», либо в бар «Бемельманс», что в отеле «Карлейль», по стенам которого скачут жизнерадостные озорные кролики.

В полутемном зале поблескивала полировка. Я заказала коктейль и села на банкетку возле двери, наискось от русской женщины в струящейся белой блузке. Да, я ступила на территорию Чивера. Джона Чивера, маленького безупречно взъерошенного Чехова из предместья, который с двадцати двух до тридцати девяти лет жил на Манхэттене, прежде чем осесть на севере штата Нью-Йорк в процветающем Оссининге.

Последнее нью-йоркское жилье Чивера располагалось неподалеку, сразу за углом, на 59-й Восточной улице, да и «Сент-Реджис» был его любимым пристанищем. Ему нравилось всё, что попахивает «старыми деньгами». В 1968 году, годы спустя после того, как он покинул Нью-Йорк, издатели поселили его в этот отель для двухдневного общения с прессой, и он произвел неизгладимое впечатление на одного журналиста, заказав две бутылки виски и джин. «Угадайте, во что мне это обошлось? — радовался он, когда набежали репортеры. — Двадцать девять долларов! Пусть на это полюбуется Альфред Кнопф!»[51] 1968 год — через пять лет он станет разъезжать с Реймондом Карвером по Айова-Сити, а через семь окажется на излечении в Центре Смитерса. Там бок о бок с разорившимся немцем-лавочником он будет учиться жить без печалей и не искать утешений в джине.

В Чивере подкупает какая-то нередко присущая пьяницам беззащитность, соединение искренности и хитрости. Хотя он и придумал себе аристократические корни, его ранние годы в массачусетском Куинси были и в финансовом, и в психологическом отношении неблагополучными. И все появившиеся со временем атрибуты респектабельного американца не помогли ему избавиться от укоренившейся в нем застенчивости и недовольства собой. Чивер был почти ровесником Теннесси, и притом, что они не были друзьями, миры их в Нью-Йорке 1930–1940-х годов зачастую пересекались. Кстати, Мэри Чивер впервые заподозрила мужа в бисексуальности, когда они были на первой бродвейской постановке «Трамвая „Желание“».

Согласно прекрасной биографии Чивера, написанной Блейком Бейли, мотив, связанный с умершим мужем-гомосексуалистом Бланш, трансформировался в голове Мэри в смутное подозрение, что сексуальная ориентация ее мужа не совсем такова, как она себе представляла. С ним она никогда этого не обсуждала. «О Боже, нет, — говорила она Бейли. — О Боже, нет. Он и так был от этого в ужасе»[52]. Что касается ее мужа, он сделал в дневнике запись: «Думаю, это самое решительное декадентство, какое я когда-либо видел на сцене». Пьеса ему понравилась, и он восхищенно добавил:

Тут есть и многое другое; удивительное чувство несвободы в убогой квартирке и красота вечера, хотя большая часть аккордов близка к безумию. Тревожность, этот насильственный увод в психушку и тому подобное. Кроме того, он избегает не только расхожих клише, но и незаурядных клише, на которые я иногда натыкаюсь, и он работает в форме, которая имеет мало запретов — он ввел собственные законы[53].

Запись завершается предписанием самому себе: «Меньше запретов, больше тепла… писать, любить». Эти рубежи он будет отстаивать в течение следующих тридцати лет.

Джон Чивер был зачат в Бостоне после банкета, устроенного по завершении торгов, а родился в Куинси 27 мая 1912 года. Как и Теннесси Уильямс, он был вторым ребенком несчастливой четы. Обожая своего брата Фреда, Джон сознавал, что именно тот всегда был любимцем отца. И впрямь, когда Фредерик-старший узнал о новой беременности жены, он первым делом пригласил на обед местного акушера, делавшего подпольные аборты. У него уже был любимый сын. Так зачем ему второй? Чивер никогда не чувствовал себя надежно защищенным отцовской любовью, и это ощущение отверженности и тоски вскипает в рассказе «Национальное развлечение», где мальчик упрашивает отца научить его играть в бейсбол, непременный атрибут американской мужественности. Фредерик был торговцем обувью, и, когда его компания во время Великой депрессии лопнула, он и сам погрузился в депрессию, а подчас совершал эксцентричные поступки. Он стал крепко выпивать, и, кажется, его отец тоже был алкоголиком, умершим от белой горячки.

По счастью, мать Чивера Мэри Лили была очень одаренной женщиной, хотя холодной и властной. Она была склонна к неврозам и страдала клаустрофобией, и Чивер с содроганием вспоминает ее поведение в театре. Нередко она хватала сумочку, перчатки и выскакивала из зала, не выдерживая тесноты кресел в партере. Однако в финансовом отношении именно она в черные двадцатые годы удержала семью на плаву. До разорения мужа ее кипучая энергия была направлена на различные благочестивые дела. Теперь же она основала сувенирную лавку в Куинси и не покладая рук в ней трудилась, чего ее не чуждый снобизма младший сын очень стыдился.

Что касается Чивера, он был малорослым одиноким мальчуганом, немного изнеженным и удручающе неспортивным. Зато он умел сочинять истории, удивительно ловко закрученные и очень живые. Не считая короткого периода в старших классах средней школы Куинси, он учился в частных школах, где отнюдь не блистал, несмотря на очевидные успехи в английском языке. Его академическая карьера навсегда закончилась, когда он в семнадцать лет бросил Академию Тейера, престижную частную школу. Проявив предпринимательский дух своей матери, Чивер написал об этом рассказ, где ловко заменил побег исключением, и отослал его в журнал New Republic.

Купил этот рассказ издатель Малькольм Каули, старый друг Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. Он заинтересовался начинающим автором и не только дал старт его литературной карьере, но, вероятно, и впрыснул ему первую дозу наркотика, имя которому — Нью-Йорк. Каули устроил вечеринку и пригласил на нее своего протеже, который полвека спустя с отвращением вспоминал:

Мне предложили два вида напитков. Один был зеленоватого цвета. Другой коричневый. Думаю, оба они были на скорую руку смешаны на кухне. Один назвали манхэттеном, другой — перно. Моим единственным желанием было выглядеть жутко искушенным, и я заказал манхэттен. Малькольм очень сердечно представил меня гостям. Я продолжал пить манхэттен, чтобы никто не заподозрил, что я родом из маленького городка вроде Куинси. После пяти-шести манхэттенов я понял, что меня сейчас стошнит. Я ринулся к миссис Каули, поблагодарил ее за вечер и выбежал в коридор, где меня вырвало прямо на обои. Малькольм никогда не упоминал о нанесенном ему ущербе[54].

Возможно, догадываясь, что ему не хватает нью-йоркского лоска, Чивер летом 1934 года обосновался на Манхэттене, сняв комнату на четвертом этаже в доме без лифта по адресу Хадсон-стрит 633 по роскошной цене три доллара в неделю. Соседями его были портовые грузчики и темные личности, называвшие себя моряками, а комната так ярко воплощала нищету того времени, что друг Чивера Уокер Эванс сфотографировал ее для своей серии о Великой депрессии. Эта фотография иногда мелькала в репортажах того времени: угнетающе тесная клетушка с низким потолком и узкой койкой (жутко вонявшей инсектицидами), грубо оштукатуренные стены, куцые занавески.

Первая зима была невыносимо холодной. Чивер питался молоком, черствым хлебом и изюмом, проводил дни с бродягами и нищими в парке Вашингтон-сквер, кутаясь от холода и не способный говорить ни о чем, кроме пищи. Он перебивался случайными писательскими заработками, время от времени публиковал рассказы, делал мелкую литературную работу для студии Metro-Goldwyn-Mayer, но ни одно из этих начинаний не приносило устойчивого дохода. Спасение пришло еще раз в лице Малькольма Каули. За ужином он предположил, что едва ли есть надежда пробиться с романом и что его юному другу нужно писать больше коротких рассказов. Он добавил, что если в ближайшие четыре дня будут закончены четыре рассказа, то он попытается их пристроить. Это сработало. Через несколько недель Чивер получил свой первый чек от New Yorker за рассказ «Буффало», что положило начало долгому сотрудничеству.

Несмотря на крепнущую писательскую репутацию, жизнь Чивера в Нью-Йорке еще долгое время будет полна неопределенности. Как-то дождливым ноябрьским вечером 1939 года, направляясь к своему литературному агенту, он столкнулся в лифте с хорошенькой благовоспитанной темноволосой девушкой. «Это более или менее то, чего я хочу», — подумал он и незадолго до начала Второй мировой войны женился на Мэри Винтерниц. В течение следующих десяти лет они переселились из Гринич-Виллиджа сначала в Челси, а затем и в буржуазное великолепие Саттон-Плейс, сняв квартиру на девятом этаже с шикарной гостиной и видами на Ист-Ривер.

Здесь, в Саттон-Плейс, Чивер напишет свои лучшие рассказы, в их числе «Исполинское радио», «День, когда свинья упала в колодец», «Обычный день», «Прощай, брат». Магия их двояка. Это и волшебство света и погоды, пригородных вечеринок и прибрежных островов Массачусетса. «Сгущаются сумерки, воздух теплый, вот уже темно, как в угольной яме»[55]. «Море в то утро было плотное, желто-зеленое»[56]. «На западе обосновалась добрая сотня облаков разного достоинства: были золотые облака и облака серебряные, были из костной муки, из гнилого дерева и пыли, скопившейся под кроватью»[57]. Но это и будоражащий глубинный трепет, подрывающий лучистую поверхность. Его лучшие вещи почти всегда полны двойственности, движения от иронии к волшебству, и тут всерьез соперничать с ним мог, пожалуй, лишь Фицджеральд. Прислушайтесь, например, вот к этому:

В эту осеннюю пору день угас мгновенно. Только что было солнечно — и вот уже темно. Мэйкбит и вся горная цепь наклонились под углом к закатному небу, в первые мгновения казалось невероятным — неужели за этими горами лежит что-то еще, неужели это не край земли. Стена чистого, отливающего медью света словно возникла из бесконечности. Потом загорелись звезды, горы снова стали на свое место, призрак бездны исчез. Миссис Надд огляделась по сторонам, и ей показалось — и час этот, и всё окрест исполнены значения. Это не подделка, подумала она, и не в обычае дело — это единственный на свете уголок земли, единственный, неповторимый воздух, им мои дети отдали всё, что было в них лучшего. Но сознание, что никто из ее детей не преуспел в жизни, заставило ее вновь сгорбиться в кресле. Она смигнула выступившие на глазах слезы. Что такое заключалось в лете, что делало его островом в жизни, думала она, и отчего так мал был этот остров? В чем они ошибались? Что делали не так? Они любили ближних своих, были умеренны, ставили честь превыше корысти. Отчего же тогда они лишились способности соображать и действовать в этом мире, лишились воли, силы? Отчего эти хорошие и милые люди, окружающие ее, кажутся персонажами некой трагедии?

— Помните тот день, когда свинья упала в колодец? — спросила она.

Произведения Чивера связаны главным образом с жизнью среднего класса. Его часто представляют писателем-реалистом, хотя он куда более необычный и провокативный, чем кажется на первый взгляд. То неожиданное «я» перехватит контроль над повествованием, а то вдруг жутковатое, соумышленное «мы». Рассказ то стремительно скакнет вперед, то уткнется в ложный конец или ложное начало, то на полпути отклонится, резко обрывая начатую повествовательную линию. Кажется, Чиверу ужасно нравится снимать с себя ответственность за своих персонажей, только коснуться их за долю секунды до коллизии, а потом бросить на произвол судьбы.

В рассказе «Клад», написанном в 1950 году, есть описание, которое всякий раз приходит мне на память на Манхэттене. Две женщины часто встречаются в Центральном парке поболтать. «Подруги просиживали подле своих играющих детей до самых сумерек; воздух становился мутным от копоти, тянуло гарью, город походил на пылающую бессемеровскую печь, парк — на лесную опушку каменноугольных рудников, а поблескивающие после дождя валуны среди травы можно было принять за шлак»[58].

Мне нравится произносить это вслух. Город походил на пылающую бессемеровскую печь. Я не знаю других писателей, которые с такой легкостью воссоздают окружающий мир.

Разрыв между внешним и внутренним, который так привлекает в рассказах Чивера, присутствует и в его собственной жизни (что известно всякому, кто читал его дневники), но для нее отнюдь не благотворен. Хотя жизнь Чивера всё более обрастала атрибутами буржуазности, он по-прежнему ощущал себя самозванцем среди представителей среднего класса. Отчасти это был вопрос денег. Даже когда он сажал свою дочь в такси, которое ежедневно отвозило ее в частную школу, он мучительно сознавал, что слишком беден и не может дать чаевых швейцару или вовремя оплатить счет. «Аренда квартиры не оплачена, — в отчаянии пишет он в дневнике в 1948 году, — нам совсем нечего есть, почти нечего есть: консервированный язык и яйца»[59].

Вот часто упоминавшийся эпизод времен жизни в Саттон-Плейс. Чивер каждое утро входит в лифт: маленькая аккуратная фигурка в костюме и галстуке, неотличимая от других усердных тружеников, свежевыбритых мужчин, группки которых втискиваются на каждом этаже. Но в то время как они, выскочив из подъезда, устремляются в разные концы города к своим рабочим местам, он спускается в цокольный этаж, раздевается до исподнего и садится за пишущую машинку, а позднее снова облачается в костюм и выходит, чтобы пропустить стаканчик перед ланчем. Ощущение себя фальшивомонетчиком и фальшивкой одновременно могло, вероятно, будоражить Чивера, но в дневнике он не без грусти отмечает: «Покидая цокольный этаж, я подстегиваю свое самоуважение»[60].

Писатели, даже самые социально благополучные, должно быть, остаются в каком-то смысле белыми воронами, хотя бы потому, что их работа — наблюдать и свидетельствовать. Как бы то ни было, присущее Чиверу ощущение своего лицемерия имело глубокие корни. После новогодних праздников, проведенных на севере штата с состоятельными друзьями, он записал в смятении мысль, которая внезапно пришла ему, пока он держал в руках полотенце с монограммой:

В юности я принял решение просочиться в средний класс, как шпион, чтобы занять выигрышную позицию для атаки, но подчас мне кажется, что о цели-то я забываю, а свою личину воспринимаю слишком серьезно[61].

Бремя притворства, боязнь выдать давнюю рвущуюся наружу тайну имели не только классовые корни. Чивер жил с мучительным пониманием того, что в его эротических фантазиях участвуют и мужчины, что эти фантазии губительны для обретения желанного общественного положения, что для него «каждый смазливый парень, будь то банковский клерк или рассыльный, опасен, как заряженный пистолет»[62]. Чувство собственной несостоятельности и отвращения к себе достигало, по-видимому, такой остроты, что в дневниках этого периода то и дело возникают намеки на возможность самоубийства.

Ну как тут не начнешь пить, как еще снять напряжение этой двойной жизни с ее хитросплетениями? Ему не было еще и двадцати, когда он стал выпивать всерьез, как и Теннесси Уильямса, его подталкивало к этому желание снизить острую социальную тревожность. В богемном Гринич-Виллидже 1930–1940-х годов алкоголь был непременной смазкой при всяком общении, и даже в самое безденежье Чивер умудрялся добыть сумму, которая вечером превращалась в дюжину манхэттенов или кварту виски. Он пил дома, на квартирах друзей, в Тритопсе (имение состоятельных родителей его жены в Нью-Гэмпшире), в отеле «Бриворт», в задних комнатах отеля «Плаза» или в баре на 57-й улице, куда он заскакивал, забрав дочь из школы, и где позволял ей лакомиться вишенками из своих коктейлей.

И хотя всё это не было вполне респектабельно, алкоголь оставался для Чивера основным ингредиентом идеальной культурной жизни, одним из ритуалов, правильное отправление которых могло защитить его от ощущения ущербности и неловкости, преследовавшего его как тень. В дневниковой записи, сделанной летом накануне женитьбы на Мэри, он фантазирует:

Я еду по дороге в Тритопс в большом авто, на теннисном корте разбиваю Уитнисов в пух и прах, хотя игре в теннис никогда не обучался, даю метрдотелю в «Чарльзе» пять долларов, заказываю цветы и велю поставить Bollinger в лед, решаю, что мне выбрать, потофё или морскую форель, я за стойкой бара в синем шевиотовом костюме дегустирую мартини, переливаю бутылку Vouvray в термос и отправляюсь на Джонс-Бич, возвращаюсь с пляжа загорелый и соленый… хожу среди моих очаровательных гостей, встречаю у дверей опоздавших…[63]

В этом приятном сне наяву алкоголь — не вульгарное потакание своим желаниям, а скорее элемент выработанного социального кода, в котором определенная вещь, сделанная в определенное время, несет почти магический смысл принадлежности. Шампанское заказано и поставлено в лед, а не выпито, мартини только продегустировано, тогда как вувре просто перелито из одной емкости в другую, более сообразную с временем года и часом дня.

Те же мотивы обнаруживаются и в более поздней дневниковой записи, в сентябре 1941 года, когда Чивер был в десятидневном увольнении из армии. «Мэри ждала меня, — пишет он с восторгом, — радостная и нарядная, квартира сияла чистотой, в кладовой были виски, бренди, французское вино, джин и вермут. И чистые простыни на кровати! А в холодильнике меня поджидали дары моря, зеленый салат и многое другое»[64]. Примечательна здесь перекличка с чистотой и изобилием, так радующими Крыса из «Ветра в ивах»[65]. «Радостная», «чистота», «сияла», «чистые» — своего рода защита от грязи и лишений гарнизонной жизни. Но эти навязчивые повторы напоминают и заклинание, мольбу о безопасности и здоровье (чистый, помимо прочего, ассоциируется с больницей, в особенности чистые простыни, тогда как мороз холодильника не только с больницей, но и с мертвецкой). А потому трудно не заметить в этом строе бутылок отсыла к медицине, к профилактике нечистоплотности и беспорядка, которые будут следовать по пятам за Чивером из дома в дом, из года в год.

Я очнулась от этих размышлений, когда кто-то из посетителей бара отчетливо произнес: «Оссининг». Как странно! Оссининг — это маленький городок в округе Уэстчестер, в сорока милях от Манхэттена вверх по реке Гудзон. Известность ему принес именно Чивер, проживший в нем долгие годы (после его смерти флаги на административных зданиях были приспущены в течение десяти дней). По случайному совпадению в Оссининге находилась и психиатрическая клиника, в которой провела большую часть жизни Роуз, душевнобольная сестра Теннесси Уильямса, он и выбрал заведение, и оплачивал содержание в нем любимой сестры. Это одно из тех мест, что в подсознании читателя связываются с меланхолическими рассказами о пригородной жизни, которые Чивер писал для New Yorker.

Я подняла глаза. Человек, упомянувший Оссининг, сидел рядом с женщиной в струящейся блузке. Лысеющий, одетый в стильный темно-синий блейзер с блестящими пуговицами, которые должны были придавать ему сходство с бывалым мореходом. Между ними происходил любопытный разговор:

— Итак, — спросила она, — что такое ваш брак? Вы счастливы в браке? Что за обстановка у вас дома?

— Счастлив? Счастлив, пожалуй, верное слово. Признаю, я счастлив в браке. Но меня влечет к вам. Ничего не могу с этим поделать.

— И чем же вы занимались с утра?

— Собственно говоря, около полудня я пошел домой. Я сказал шефу, что мне нужно угостить очень важного клиента. Не обижайтесь и не придавайте значения моим словам, что я счастлив в браке. Если бы я был по-настоящему счастлив, я не сидел бы здесь с вами.

О черт! Сначала я подумала, что это артисты репетируют какую-то дрянную мыльную оперу, но возможно, я просто слишком часто смотрела «Тутси»[66].

Мужчина встал, обошел стол и скользнул на банкетку рядом с женщиной. «Я думаю, многие мужчины считают, что, когда занимаешься сексом с русской женщиной, нужно держать в руках бумажник, — сказал он. — Русские женщины жадны до денег». Она непонимающе взглянула на него, и он добавил: «Да ладно вам, вы ж не впервой это слышите». Я уже собралась уходить, когда услышала его слова: «Это был самый важный период моей жизни. Я помню каждую его секунду. А теперь вы его разрушили».

Если бы это была пьеса Теннесси Уильямса, женщина, видимо, перестала бы понимать происходящее и завизжала, или же она должна сломить его, как Александра дель Лаго в «Сладкоголосой птице юности», которую никто не в силах сделать жертвой, хотя ее красота поблекла и она боится смерти. А вот если бы это был рассказ Джона Чивера, он занялся бы с ней любовью, а потом отправился домой к жене и детям в Оссининг, где кто-то обязательно играл бы на пианино. Он плеснул бы себе мартини, вышел на крыльцо и посмотрел на дальнее озеро, где его дети зимой катаются на коньках. Мечтательно поглядев в синее вечернее небо, он увидел бы пса по имени Юпитер, который мчится, «круша помидорные грядки, держа в зубастой пасти остатки дамской туфельки. Затем опускается ночь, и в этой ночи цари в золотых одеждах едут на слонах через горы»[67].

Да, конечно, я стащила заключительную сцену из «Пригородного мужа», с его отходами от маршрута, от проторенной дороги, от слишком плотской земли, будто гравитация всего лишь шутка, а рыскание и тангаж нашего полета это дело вполне обычное. Привкус невесомости в рассказах Чивера я ощутила недавно, и он представляется мне еще одним проявлением эскапизма, толкавшего его к алкоголю. Но эта сцена, такая милая, казалась защитой от тумаков, которыми жизнь нас осыпает в избытке. Я оставила на столе несколько долларов, покинула «Кинг-Коул», сама немного подшофе, и, скользнув во вращающиеся двери, выбралась в холодный, подсвеченный огнями воздух.

3. Блуждание в потемках

Когда я сообщила своей американской знакомой, что путешествую на поезде от Нью-Йорка до Нового Орлеана, она недоверчиво на меня взглянула. «Это даже похлеще, чем „В джазе только девушки“», — сказала она, но я не прислушалась. Я люблю поезда. Люблю смотреть в окно на проплывающие мимо города и не могу представить себе занятия приятнее, чем устроиться в спальном вагоне, пересекающем ночью Голубой хребет, и проснуться на рассвете в Атланте или Таскалусе.

Из соображений экономии я решила, что, поскольку путешествие займет всего лишь тридцать часов, я обойдусь без купе, а подремлю в кресле, многообещающе названном «широким комфортабельным сидячим местом». Перед выездом из «Элизе́» на Пенсильванский вокзал я еще раз глянула на карту. Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Делавэр, Мэриленд, Виргиния, Северная Каролина, Южная Каролина, Джорджия, Алабама, Миссисипи и Луизиана: двенадцать штатов. Но мне казалось, этот путь будет менее тяжелым, чем первая поездка Теннесси Уильямса в Новый Орлеан. В декабре 1938 года он проехал на автобусе из Чикаго с остановкой в Сент-Луисе, чтобы повидаться с семьей, и добрался до места назначения как раз к новогодним праздникам. Было время Великой депрессии, у Теннесси не было работы, и он с трудом сводил концы с концами, однако тотчас почувствовал себя дома и через три часа по приезде записал в дневнике: «Уверен, это то самое место, для которого я создан — если вообще такое место существует в этом смешном старом мире»[68].

На вокзале все неслись кто куда, но как только я нашла нужную мне стойку регистрации, всё сработало с изумительной четкостью. Носильщик в униформе покатил мой чемодан к поезду и посоветовал не занимать место над колесом. Всё это выглядело возвратом в более цивилизованные времена, и я на миг почувствовала себя если не Душечкой, то во всяком случае Дафной Джека Леммона[69], которая бодро вышагивает по платформе в неудобных туфлях на каблуках.

Первая остановка в Филадельфии. Я заняла место у окна, пристроила чемодан и разложила поудобнее всякие мелочи: этот инстинкт гнездования овладевает путешественниками, которым предстоит в дороге заночевать. Айпод, ноутбук, бутылка воды, пакет винограда, купленный после того, как я услышала очередной ужастик про еду в здешних вагонах-ресторанах. Я положила на колени плед, и меня накрыла волна клаустрофобии. Меня еще донимала хроническая бессонница, и я с трудом могла заснуть в своей постели с берушами и маской для сна. Когда-то мою квартиру взломали, и с тех пор моя ретикулярная активирующая система переключилась в режим боевой готовности.

Лишь те, кто постоянно лишен сна, могут понять панику, нарастающую при малейшем подозрении, что необходимые для сна условия нарушены. Бессонница, как сказал Китс, порождает многие печали. Слово «порождает» найдено абсолютно точно: если вы проснулись и лежите без сна в три, четыре или пять часов утра, разве вам не кажется, что ваши мысли живут какой-то своей насекомообразной жизнью, а по коже порой бегут мурашки? Сон — большой искусник распутывать дневную неразбериху, и его недостача доводит нас до безумия.

Как известно всем, кому случалось перебрать, спиртное вступает в сложные взаимоотношения со сном. Поначалу возникает седативный эффект: большинство из нас знакомо с этой вязкой сонливостью. Но алкоголь также нарушает фазы сна и снижает его качество, сокращая и сдвигая время, проведенное на целительных просторах БДГ-сна[70], в которых человек восстанавливается и физически, и психически. Вот почему сон после пьяной вечеринки часто бывает неглубоким и прерывистым.

Хронические возлияния вызывают более постоянные расстройства в структуре, мило названной «сетями сна»: нарушения могут сохраняться долгое время после обретения трезвости. Согласно статье Кирка Броуэра «Влияние алкоголя на сон»[71], проблемы со сном более распространены в среде алкоголиков, чем среди населения в целом. Более того, эти проблемы могут провоцировать развитие алкоголизма или способствовать его рецидивам.

И Фрэнсис Скотт Фицджеральд, и Эрнест Хемингуэй страдали бессонницей, и связанные с ней их сочинения так или иначе проникнуты темой алкоголя. Они встретились в мае 1925 года в баре «Динго» на улице Деламбр в Париже, когда Фицджеральду было двадцать восемь лет, а Хемингуэю — двадцать пять. В то время Фицджеральд был одним из наиболее известных и хорошо оплачиваемых американских авторов. Он выпустил уже три романа — «По эту сторону рая», «Прекрасные и про́клятые» и «Великий Гэтсби»; последний был опубликован всего за несколько недель до встречи. Этот привлекательный мужчина с белозубой улыбкой и безошибочно узнаваемыми ирландскими чертами лица колесил по Европе с женой Зельдой и маленькой дочерью Скотти. «Зельда рисует, я пью»[72], — сообщает апрельская запись в «гроссбухе», его записной книжке, где он вел учет своим достижениям. В мае он добавляет: «1000 вечеринок и ноль работы».

В какой-то мере такой перехлест понятен. В конце концов, он только что закончил «Великого Гэтсби», этот идеально построенный роман, который производит неизгладимое впечатление. Он оставляет у нас цепочку образов, наподобие тех, что мы видим из окна движущегося автомобиля. Слегка припудренная поверх загара рука Джордан. Гэтсби, швыряющий перед Дэзи охапки сорочек, чтобы увидеть, как растет пестрый ворох всех мыслимых цветов: коралловые, салатные, нежно-оранжевые, с вышитыми темно-синим шелком монограммами. Компания снобов, дрейфующая с одной вечеринки на другую. Щенок поскуливает в табачном дыму, женщина истекает кровью на обитой гобеленом кушетке. Похожий на филина человек в библиотеке, перечень самоусовершенствований Гэтсби и взволнованная Дэзи, говорящая своим чарующим грудным голосом: она надеется, что ее дочь станет хорошенькой дурочкой. Мерцает зеленый огонек на причале, Гэтсби называет Ника «старина», Ник думает, что хорошо бы ему поспеть на поезд в Сент-Пол, и вспоминает тени, оставленные на снегу гирляндами остролиста.

Другой бы угомонился, создав столь прекрасную и долговечную вещь. Но Фицджеральд, настоящий перекати-поле, не выдерживал оседлой жизни. В течение многих лет они с Зельдой лихорадочно кружили по всему свету — из Нью-Йорка рикошетом от Сент-Пола в Грейт-Нек, оттуда в Антиб и Жюан-ле-Пен, волоча за собой обломки рухнувших надежд. Незадолго до их приезда в Париж прозвучал очень тревожный звоночек. У Зельды возникла любовная связь с французским летчиком, она сделалась очень странной, а Фицджеральд много пил и ввязывался в потасовки, одна из них в какой-то момент закончилась в римской тюрьме; этот эпизод он потом использует в только что начатом романе «Ночь нежна» в сцене, когда Дик Дайвер окончательно теряет самоконтроль.

Что касается Хемингуэя, он переживал счастливейший, по его же собственным словам, период жизни. Он был женат первым браком на Хедли Ричардсон, у них родился сын, которого он называл Мистером Бамби. Фотография тех лет: на Хемингуэе толстый свитер, рубашка и галстук, лицо несколько полноватое, и недавно отпущенные усики не могут скрыть его юношеской мягкости. Три года назад, в 1922 году, Хедли потеряла портфель со всеми рукописями, и потому книга только что опубликованных рассказов «В наше время» представляет полностью новый материал, или по крайней мере новые версии утраченных оригиналов.

Хемингуэй и Фицджеральд сразу понравились друг другу. Это видно даже при беглом взгляде на их письма, которые полны добродушного подтрунивания и открытой сердечности: «Я не могу передать, как много значит для меня твоя дружба», «Боже, как я хочу с тобой повидаться». Но Фицджеральд был для Хемингуэя не только товарищем, он оказывал ему в тот год и профессиональную поддержку. Еще до их первой встречи он рекомендовал Хемингуэя своему редактору из издательства «Скрибнер и сыновья» Максу Перкинсу, в надежде, что Макс подпишет контракт с многообещающим молодым человеком. В письме Перкинсу, написанном через несколько недель после их первой встречи в баре «Динго», Хемингуэй замечает, что они провели со Скоттом много времени вместе, восторженно добавляя: «Мы предприняли грандиозную поездку: перегоняли из Лиона его автомобиль»[73].

Год спустя Фицджеральд снова помогает Хемингуэю, на сей раз критическими замечаниями о его новом романе «Фиеста». В весьма содержательном, хотя и не без грамматических ошибок, письме он дает понять, что первые двадцать девять страниц (полных «глумления, высокомерия, презрительных гримас без всякого повода… неуклюжих шуточек»[74]) надо бы убрать, да и в конце хорошо бы пожертвовать пятнадцатью. «Ты был первым американцем, с которым мне захотелось видеться в Европе», — добавил он, чтобы смягчить удар, а несколькими строчками ниже признался: «Меня бесит, если человек не всегда показывает наилучший результат, на который способен».

В это самое время Хемингуэй влюбился в богатую, по-мальчишески обаятельную американку Полину Пфайфер. В течение лета (когда он, Хедли и Полина вместе отдыхали на старой вилле Фицджеральда в Жюан-ле-Пене) становилось всё более ясно, что его брак распадется. «Наша жизнь на всех парах летит в ад»[75], — писал он Скотту 7 сентября. В Париже он пережил одинокую убийственную осень, 27 января 1927 года развелся с Хедли и к весне решил жениться на Полине.

Пока тянулся бракоразводный процесс, его настигла изнурительная бессонница. В том же сентябрьском письме слово «ад» встретится еще раз, когда он говорит о своем состоянии с момента встречи с Полиной. И дальше:

Великая бессонница высветила всё вокруг, так что я могу изучать территорию, на которой очутился, могу научиться как-то использовать ее, любить ее и, возможно, получить удовольствие, показывая ее другим. Если мы сотворили себе ад, мы непременно должны его полюбить.

Бессонница как свет для обзора территории ада. Эта идея, несомненно, манила его, поскольку она вновь возникает в написанном вскоре рассказе. Задолго до того, еще до встречи с Хедли, во время Первой мировой войны Хемингуэй завербовался в Красный крест и служил водителем скорой помощи на итальянском фронте. Возвращаясь с шоколадом для солдат на передовую, он попал под минометный огонь и долгое время провел в госпитале с тяжелыми ранениями обеих ног. В ноябре 1926 года он написал рассказ, в котором преломился этот опыт, хотя он был отнесен совсем в другое время.

Рассказ из цикла о Нике Адамсе (не совсем Хемингуэе, а, скорее, ином его воплощении) «На сон грядущий» начинается так: он лежит ночью в комнате на полу, стараясь не заснуть. Он лежит и слышит, как шелковичные черви кормятся тутовыми листьями. «Спать я не хотел, — объясняет он, — потому что уже давно я жил с мыслью, что если мне закрыть в темноте глаза и забыться, то моя душа вырвется из тела. Это началось уже давно, с той ночи, когда меня оглушило взрывом и я почувствовал, как моя душа вырвалась и улетела от меня, а потом вернулась назад»[76].

Чтобы отогнать этот ужас, он совершает свой ночной ритуал. Лежа в темноте и слушая тихое шуршание шелковичных червей, доносящееся снаружи, он тщательно выуживает из памяти знакомые с детства форелевые речки Мичигана, с их глубокими бочагами и светлыми отмелями. Вспоминает, как находил в лугах кузнечиков и брал их для наживки, иной раз собирал лесных клещей, жуков и белых личинок с цепкими челюстями, а однажды наживил на крючок саламандру. Порой он речки выдумывал, это будоражило и помогало протянуть до рассвета. Эти рыбацкие истории настолько подробны, что читатель подчас забывает: перед ним вымысел в вымысле, всего лишь персонаж пытается подменить реальные ночные прогулки придуманными.

Этой ночью — с шелковичными червями в тутовой листве — в комнате присутствует еще один человек, и ему тоже не уснуть. Оба они — солдаты на итальянском фронте Первой мировой войны. Ник — американец, второй — выходец из Чикаго, но по крови итальянец. Лежа в темноте, они беседуют, и Джон спрашивает Ника, почему тот никогда не спит (хотя на самом деле ему легко удается заснуть, если горит свет или взошло солнце). «В начале прошлой весны я попал в скверную переделку, и с тех пор мне ночью всегда не по себе», — небрежно отвечает Ник; вот и всё его объяснение, лишь в самом начале рассказа упоминается, что как-то ночью его оглушило взрывом. Главное здесь — те воображаемые реки, которые помогают Нику преодолеть последствия травмы. Он не намерен напрямую говорить читателю, каково ему лежится с мыслью, что он может умереть в любую минуту.

Семь лет спустя свои ощущения, связанные с бессонницей, описал и Фицджеральд в эссе «Сон и бодрствование». Оно было опубликовано в журнале Esquire в декабре 1934 года, когда его жизнь уже трещала по швам, о чем он поведал через полгода в трех эссе под общим названием «Крушение», написанных для того же журнала. Фицджеральд жил тогда в Балтиморе с дочерью. Зельда находилась в то время в психиатрической клинике, сам он беспробудно пил, а беззаботные дни в Париже и на Ривьере канули в прошлое, как и у его героя Дика Дайвера. Тут, правда, можно возразить, что беззаботность Фицджеральда в те дни была сродни беззаботности канатоходца, двигающегося под куполом цирка без видимых усилий и напряжения.

Позднее Чивер назовет Фицджеральда мастером точнейших деталей. Ткани, диалог, напитки, отели, упоминаемая музыка полностью погружают читателя в ушедший мир Ривьеры, Уэст-Эгга, Голливуда или какого-то иного места. То же относится и к этому эссе, хотя описанную в нем обстановку никак не назовешь привлекательной. Помимо одной краткой сцены в номере нью-йоркского отеля, всё происходит в спальне автора в Балтиморе, иногда в кабинете и на крыльце.

В спальне он претерпевает то, что можно назвать разрушением структуры сна, расширением интервала бодрствования между первым погружением в забытье и глубоким покоем, который наступает лишь с проблесками утренней зари. Это тот миг, возвещает он на великой, данной без перевода латыни, о котором говорится в Псалтири: «Scuto circumdabit te veritas eius: non timebis a timore nocturno, a sagitta volante in die, a negotio perambulante in tenebris». Это означает: «…щит и ограждение — истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке…»[77]

Снова причина бессонницы — нечто летящее. Если Нику Адамсу заснуть не дает детская боязнь темноты, вызванная, как дается понять, контузией — причиной, достойной мужчины и даже героической, то бессонница Фицджеральда — во всяком случае, согласно этому эссе — связана с полнейшей ерундой. Она возникла в номере нью-йоркского отеля два года назад, где его атаковал комар. Смехотворность этого противника усилена рассказом о приятеле, хроническая бессонница которого началась с укуса мышки. Возможно, обе истории правдивы, но я не могу избавиться от ощущения, что Фицджеральд повторяет некую странную минимизацию.

Скотт и Зельда Фицджеральд

Если эпизод с комаром имел место в 1932 году, то он пришелся на время глубокого кризиса в судьбе Фицджеральдов. В феврале у Зельды произошел второй нервный срыв (первый был в 1930 году), и ее поместили в клинику Генри Фиппса в Балтиморе при Университете Джонса Хопкинса. Там она написала роман «Спаси меня, вальс», использовав материал книги «Ночь нежна», над которым Фицджеральд на протяжении последних семи лет работал с возрастающим накалом, причем использовала его настолько, что он в бешенстве написал психиатру Зельды, требуя значительных изъятий из «Вальса» и его переработки.

Позже, той же весной, он снял неподалеку от города большой дом, именовавшийся «Ла-Пэ»[78], с пристройками и садом, заросшим кизильником и эвкалиптами. Зельда поселилась в нем летом, после выхода из клиники, но ссоры между супругами становились всё более ожесточенными. В июне 1933 года она случайно устроила пожар, сжигая старую одежду и бумаги в неисправном камине (инцидент, как ни странно, не использованный Теннесси Уильямсом в «Костюме для летнего отеля», пронизанной предвестиями и огнем пьесе о супругах Фицджеральд). «ПОЖАР, — записал Фицджеральд в своем „гроссбухе“ и добавил: — В первый раз беру взаймы у матери. И не в последний»[79].

Им нужно было выехать из обезображенного пожаром дома, но Скотт настоял, чтобы они задержались там еще на несколько месяцев, пока он не закончит роман. Поначалу он назывался «Парень, убивший свою мать»[80]; его герой, мужчина по имени Фрэнсис, привлеченный внешним лоском сомнительных иностранцев, попадает в их компанию, идет вразнос и кончает тем, что убивает собственную мать. По каким-то причинам Фицджеральд не смог осуществить свой замысел, и эта неудача была в известной степени причиной его возмутительного поведения в то время.

Позднее он понял, что ему интересна куда более обыкновенная история. Он всё переиначил до неузнаваемости, и героями книги стали Дик и Николь Дайвер; спасая жену от безумия, Дик разрушает себя самого. Развитие сюжета подобно движению качелей: Николь воскресает, обретя «невинно-жуликоватый взгляд», а Дик приходит к нервному истощению и погружается в алкоголизм, хотя прежде похвалялся, что он единственный из современников-американцев, кто наделен душевным равновесием.

Худшее происходит в Риме. После похорон отца Дик пьет всё больше. Он увлечен юной кинодивой Розмари, и ему кажется, что он ее любит всерьез, но сблизившись, они разочаровываются друг в друге. Удрученный и растерянный, он выходит на улицу, чтобы напиться, попадает в круговорот танцев, ссор, потасовок, и дело заканчивается тюрьмой. «Ночь» нельзя назвать столь же четко выстроенной, как «Гэтсби», но я знаю очень немного книг, где движение вниз прочерчено с такой наглядной и ужасающей точностью.

Когда роман был окончен, Фицджеральд поселяется с тринадцатилетней дочерью Скотти в таунхаусе в Балтиморе (Парк-авеню, 1307). Зельда же снова оказывается в клинике, на сей раз в госпитале Шепарда Пратта, где она по крайней мере дважды пыталась наложить на себя руки. Неудивительно, что Скотт в своем «гроссбухе» называет этот период «странным годом работы и пьянства, всё более несчастливым», дописав карандашом на отдельном листе: «Уверенность в себе на исходе»[81]. Долгожданная публикация «Ночи» в апреле 1934 года не поправила положения. Книга была распродана лучше, чем теперь принято думать, но десятое место в списке бестселлеров Publisher’s Weekly едва ли можно назвать пределом мечтаний.

К ноябрю 1934 года, примерно тогда же, когда появилось эссе «Сон и бодрствование», Фицджеральд сделал, казалось бы, откровенное признание своему издателю, неизменно верному Максу Перкинсу: «Я слишком много пью, и оттого работа замедляется. Но с другой стороны, без выпивки я едва ли мог бы пережить это время»[82]. Это двойственное отношение Фицджеральда к выпивке, стремление видеть в ней не причину, а симптом его бед проявится не раз и в самом эссе. Вначале Фицджеральд называет бессонницу результатом «периода предельного изнурения — слишком много затевалось работы, затем возникло стечение обстоятельств, сделавших работу еще напряженнее, навалились болезни, собственные и близких, — вечная история о том, что беда не приходит одна». Но двумя абзацами ниже он бросает как бы мимоходом: «Я пил с перерывами, но от души».

«С перерывами» предполагает, что пьющий может остановиться; «от души» — удовольствие и даже размах. И в том, и в другом есть лукавство. Прежде всего, Фицджеральд в это время не считал пиво алкоголем. «Не пить» могло означать неупотребление джина и поглощение, скажем, двадцати бутылок пива в день. «Я завязал, — эти его слова, сказанные летом 1935 года, приводит Энтони Буттитта в своих не вполне надежных воспоминаниях. — Крепкого алкоголя не пью. Только пиво. Когда совсем раздует, переключаюсь на коку»[83]. Что же до крепких напитков, то после их употребления Фицджеральд, по воспоминаниям балтиморского эссеиста Г. Л. Менкена, его друга той поры, становился буйным, мог опрокинуть обеденный стол или въехать на автомобиле в стену дома.

Возвращаясь к эссе, мы находим более глубинный намек на то, сколь тяжкими последствиями для Фицджеральда стали чреваты его выпивки. Он пишет, что алкоголь способен усмирить его кошмарную бессонницу («если на ночь не выпью чего-нибудь покрепче, то заранее начинаю терзаться, будет мне дарован сон или нет»). Так за чем же дело стало, коль скоро отсутствие сна так мучительно? Ответ мы находим двумя абзацами ниже: выпивка означает «плохое» самочувствие назавтра. «Плохое» — до странности невыразительное слово в столь красочном контексте. Как и в рассказе Хемингуэя, где герой измеряет интенсивность страдания усилием, прилагаемым для того, чтобы его избежать, так и это безликое словцо должно уравновешивать пространно и тщательно описанный ужас бессонницы.

И вот, когда Фицджеральд просыпается в зловещих недрах ночи, он достает крошечную таблетку люминала из тубы, лежащей на прикроватном столике. В ожидании, пока таблетка подействует, он бродит по дому, или читает, или наблюдает, как Балтимор прячется в серый ночной туман. Когда таблетка начинает действовать, он снова забирается в постель, подпихивает под щеку подушку, будто протаптывая тропинку в обманчивый сон.

Для начала — боже, как мне это знакомо! — он выуживает из глубин памяти картины, созданные его воображением в школьные времена, когда он был невзрачным мальчишкой, слишком щуплым, чтобы блистать в спорте, но слишком большим фантазером, чтобы не сочинить в противовес реальности свой собственный мир. Команда лишается защитника. Тренер замечает его, Фрэнсиса, когда он гоняет мяч вдоль боковой линии. Игра с Йелем. Он весит только сто тридцать пять фунтов, но в третьей пятнадцатиминутке, когда счет становится…

Бесполезно. Мечта затерта до дыр и утратила свое утешительное волшебство. Тогда он обращается к военным фантазиям, но они так унылы и заканчиваются неожиданной строчкой: «Я всего лишь один из угрюмых миллионов, мчащихся во мраке ночи на черных джипах в неизвестность». Что бы это значило? Говорит ли он о солдатах? Или о видении самой смерти, зловещей и будничной, как и эти потоки черных джипов? Это один из самых нигилистических образов, порожденных Фицджеральдом, хотя он всегда прекрасно знал, что такое ужас.

Обе фантазии коренятся в реальных неудачах его юности, ведь он не играл защитником, не отличился в армии, не воевал во Франции, не вырос высоким и темноволосым, как восхищавшие его мальчики. Он не доучился в университете и даже не сыграл главной роли в музыкальной комедии, написанной им для труппы «Триангл Клаб»[84], которая была для него главным доводом при выборе университета. И теперь, этой бесконечной ночью, крах его тайных желаний неумолимо обращается в ощущение краха как такового.

На страницы безостановочно изливается чувство нарастающего ужаса. Исступленно блуждая по дому, он слышит произнесенные им в прошлом жестокие и глупые слова, усиленные и повторенные эхо-камерой ночи:

…я испытываю неподдельный страх, когда вглядываюсь в туман над крышами, слышу резкие гудки ночных такси и назойливую монодию, возвещающую о появлении очередного гуляки в нашем районе. Страх и потери…

…Потери и страх — если я и мог бы кем-то стать и что-то сделать, то всё уже утрачено, упущено, потеряно, промотано, кануло в Лету. Я мог бы поступить вот так, воздержаться от того поступка, быть смелым там, где оказался робким, осторожным там, где пошел на опрометчивый шаг.

Не надо было так обижать ее.

И говорить это ему.

И из последних сил рваться разорвать то, что было неразрывно.

Страх уже накатывает штормовыми волнами: а вдруг эта ночь — прообраз ночи после смерти… вдруг отныне придется вечно дрожать на краю бездны, и всё низкое и злобное во мне будет толкать меня вперед, а прямо впереди — лишь низость и злоба всего мира. Ни выбора, ни надежды, ни пути — лишь бесконечное повторение низких поступков и дешевых трагедий. Или навсегда остановиться на пороге жизни, не в силах ни переступить его, ни повернуть обратно. Я уже превратился в призрак, а часы бьют четыре[85].

И вот на этой страшной, убийственной мысли — мысли разуверившегося католика, который так и не утратил убежденности, что все дурные дела будут сочтены и возмездие неизбежно, — он проваливается в сон. Он засыпает, и ему снятся девушки, похожие на кукол: хорошенькие холодные девушки с соломенными волосами и большими карими глазами. Он слышит мелодию с танцевальной вечеринки своей ранней молодости, когда он только что разбогател и женился, и его окружает весь этот новый мишурный блеск, и он в утренних сумерках катит на крыше такси по Пятой авеню, как человек, который, по словам Дороти Паркер, только что шагнул с солнца. Он засыпает, засыпает глубоко, а когда пробуждается, ухватывает одну из обрывающихся ниточек диалога, которые так любил Чехов: деталь мира внешнего, который, как Фицджеральд знал, всегда сильнее внутреннего, каким бы богатым и чудесным он ни был:

«…Да, Эсси, да. — О Боже, ладно, я сам подойду к телефону»[86].

* * *

Мы подъезжали к Филадельфии. Навстречу прошел товарный поезд с темно-коричневыми, ржаво-коричневыми и красно-бурыми вагонами, на каждом надпись «HERZOG». Женщина возле меня жевала хот-дог. «Не знаю, что будет, если ты ему позвонишь», — говорила она по мобильнику. Я слушала Патти Смит, она пела «Break It Up»; в прошлый раз я слышала эту песню, когда стреляла по пивным бутылкам, наставленным в снегу возле домика моих друзей в Нью-Гэмпшире.

Я снова глянула в окно: поезд шел сквозь цветущий лес. Думаю, то был багряник: розовые и розово-красные цветы, немыслимо пенистое предвкушение весны. Мы промчались мимо озера с деревянными причалами и белыми домишками по берегу. Трое в зеленой лодке удили рыбу. Кто-то суетился вокруг барбекю. «Было холодно, я была как… о Боже», — сказала женщина в трубку. Снова лес, за полоской рыжеватой осоки, те же розово-красные деревья, тронутые золотом заката. Чуть поодаль кружил ястреб. Краснохвостый сарыч? Против света точно не скажешь, хотя силуэт с широко распахнутыми крыльями был четким.

Когда мы подъехали к Балтимору, солнце опустилось совсем низко. За окном поплыли горы глинистого сланца и гравия, гофрированные железные крыши и закопченные стены складов. Мы протряслись мимо вереницы заброшенных домов ленточной застройки с запавшими внутрь, как кривые зубы, кирпичами. Окна лавчонок и забегаловок были заколочены. Мелькнули в окне рваные занавески, между домами пыталось зацвести вишневое деревце.

Дом 1307 по Парк-авеню, в котором Фицджеральд написал «Сон и бодрствование», находился лишь в двух кварталах от станции, а его последний адрес в этом городе — квартира на седьмом этаже в доме, где сейчас студенческое общежитие Университета Джонса Хопкинса, приблизительно на милю севернее. Именно на этот адрес Хемингуэй написал Фицджеральду два письма в декабре 1935 года. За десять лет знакомства их отношения сильно изменились. Пока Фицджеральд занимался неотложными делами и пытался закончить «Ночь», Хемингуэй опубликовал сразу ставший популярным роман «Прощай, оружие», два сборника рассказов, «Мужчины без женщин» и «Победитель не получает ничего», эссе «Смерть после полудня» и автобиографическую повесть «Зеленые холмы Африки». Он развелся с первой женой, женился на второй, перебрался в Ки-Уэст, и у него родились еще двое сыновей.

Хемингуэй был богаче, успешнее, продуктивнее в работе, его семейная жизнь была благополучнее, и роль няньки при детях его не привлекала. В первом из декабрьских писем он пеняет Фицджеральду на то, что тот «напивается вдрызг и совершает поступки, унизительные для него самого и его друга»[87], хотя трудно понять, зачем теперь ему понадобилось сводить какие-то счеты («Хотел бы повидаться и поболтать с тобой», — добавляет он, несколько смягчая тон).

Возможно, он намекает на встречу двухлетней давности в Нью-Йорке с Эдмундом Уилсоном, когда Фицджеральд так зверски напился, что лежал на полу ресторана и якобы спал, но время от времени отпускал колкие замечания или делал безуспешные попытки встать и дойти до туалета. Потом Уилсон проводил его в его номер отеля «Плаза», где Скотт лег на кровать и уставился на своего старого товарища по Принстону «бессмысленным птичьим взглядом». Тот самый отель «Плаза», где волей автора жарким летним вечером Гэтсби, Дэзи, Ник и Том выпили по мятному джулепу и дошли до ссоры, которая растащит по ниткам всю хитросплетенную ткань романа.

Несколько дней спустя Хемингуэй пишет о собственной бессоннице, отвечая, по-видимому, на сетования Фицджеральда (его письмо утрачено) по этому поводу:

Чертова бессонница для меня тоже была адской пыткой. Последнее время имел ее по полной. И неважно, когда пошел спать, я просыпался и слышал бой часов, один удар, два, сна ни в одном глазу, три удара, четыре, пять. Но я перестал ковыряться по ночам в своем треклятом прошлом, и теперь бессонница меня особо не волнует, я лежу себе тихо и спокойно. Я думаю, что так можно отдохнуть не хуже, чем во время сна. Может, тебе это не подойдет, но у меня работает[88].

Позиция характерна: сначала грубоватое подтверждение болезни («чертова бессонница», «имел ее по полной»), затем стоический отказ замечать ее («бессонница меня особо не волнует»). Ясное дело, Хемингуэй должен был ловко справляться с бессонницей, как справлялся он с любой физической деятельностью от бокса и рыбной ловли до стрельбы из винтовки. Конечно, он не стал бы скулить из-за этого. Что он, какой-нибудь трусливый щенок? Фицджеральд, напротив, с готовностью впадал в самоуничижение. Ведь и начинает он «Сон и бодрствование» малодушными словами: «Несколько лет назад я прочел рассказ Эрнеста Хемингуэя „На сон грядущий“ и решил, что это наиболее точное описание бессонницы, и тут просто нечего добавить к этому»[89]. Сколько смирения в этих словах! Но заметим, что их можно истолковать и как ловкий прием, которым он дает понять, что на самом деле Хемингуэй отнюдь не сказал последнего слова.

Я откинулась в кресле, так и сяк прокручивая в уме эти противоречивые сведения, а поезд тем временем нырял из света в темноту и обратно. Рассказ, эссе, письмо — все они охватывают одну и ту же зыбкую местность. Ни в одном из них нет ни однозначности, ни достоверности в общепринятом смысле слова. Во втором письме Хемингуэй приглашает Фицджеральда на борт своей яхты, чтобы свести счеты с жизнью. Он, конечно, потешается, но у неудачника подобные шутки должны вызывать протест. Читая это, вполне можно подумать, что имеешь дело с психопатом: «…я позабочусь, чтобы ты не остался в живых… Я напишу отличный некролог… Мы возьмем твою печень и подарим музею Принстона, а сердце отелю „Плаза“, одно легкое Максу Перкинсу, а другое…»[90]

Частично проблема является общей для всякой литературной биографии: как бы глубоко писатель ни разрабатывал пережитые и прочувствованные им события, его отображение никогда не бывает прямолинейным и не может быть принято буквально. Даже эссе — даже исповедальное эссе Фицджеральда «Сон и бодрствование» — писалось на продажу, и сюжет формировался, отливался и обрезался, как это всегда бывает, когда жизнь преобразуется в искусство. Что касается писем, они пишутся для более узкой аудитории, в них словам крайне редко придается нейтральный, общепринятый смысл. В интервью журналу Paris Review Теннесси Уильямс с некоторым смущением признает это, объясняя черный юмор в своих недавно опубликованных письмах Дональду Уиндему[91]: «Я знал, что ему это нравится. И если я писал человеку, которому нравятся такие штуки, то я просто хотел его этим позабавить»[92].

Если же писатель — алкоголик, то преломление прожитого опыта осложняется еще и привычной уверткой — отрицанием. Согласно DSM-IV («Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам»), «отрицание при алкоголизме широко распространено. Почти все алкоголики отрицают, что у них есть проблемы с алкоголем, и оправдывают так или иначе употребление алкоголя. Нередко они торопятся переложить вину за свое пьянство на других людей или на ситуацию… Основное препятствие в постановке диагноза алкоголику — это отрицание, свойственное алкоголикам, и высокий индекс доверия, присущий большинству врачей».

Желание выпить и влияние спиртного на физическую, эмоциональную и социальную составляющую личности алкоголика прячутся под оправданиями, недомолвками и открытой ложью. Алкоголик по сути живет двойной жизнью, одна скрывает другую, как твердая дорога подземную реку. Есть жизнь внешняя — прикрытие, легенда, и есть жизнь зависимого, приоритет у которого всегда один: обеспечить себе очередную дозу выпивки. Не случайно первый шаг в программе «12 шагов» состоит в том, чтобы «признать свое бессилие перед алкоголем, признать, что мы потеряли контроль над собой». Этот единственный шаг — осознание — может потребовать немалого времени, но без него с места не сдвинуться.

Использование автобиографического материала пьющего писателя требует повышенной критичности, ведь отрицание побуждает его лавировать между честным отчетом, мифологизацией себя и обманом. «Пил с перерывами», «от души», «бессонница меня особо не волнует», «плохое самочувствие». Ни одно из этих выражений нельзя принимать за чистую монету. Они выполняют некую тайную миссию, означая вовсе не то, что вроде бы сказано. Возможно, именно это делает рассказ «На сон грядущий» столь притягательным: ощущение, что твой крючок уцепился за какую-то корягу глубоко под ясной водной гладью.

Однажды мне встретилось утверждение, выразившее эту тенденцию к утаиванию так верно, что я вздрогнула. Я читала «Невозможную профессию» Джанет Малькольм, небольшую и очень точную книгу по психоанализу. Говоря об основополагающих принципах профессии, она процитировала Зигмунда Фрейда об очевидном всеобщем нежелании людей быть понятными в плане сексуальности:

Вместо того чтобы по доброй воле проинформировать нас о своей сексуальной жизни, люди стараются утаить ее всеми возможными средствами. Они, как правило, неискренни в этой теме; они не проявляют сексуальность свободно, а для сокрытия ее надевают плотное пальто, сотканное из лжи, будто в мире сексуальности стоит плохая погода[93].

Кажется, что и в мире алкоголизма погода плохая и все его обитатели тоже предпочитают носить плотные пальто. Однако, не слишком впадая в романтизм, я допускала, что всем этим авторам было присуще желание обнажиться и углубиться в самоанализ. Представьте: не только записать эту футбольную фантазию с защитником в главной роли, но и отправить ее в печать. Это что-то вроде раздевания на публике, хотя, надо признать, Фицджеральд имел слабость и к такого рода выходкам. Однажды, в 1920-х годах, он разделся в театре до нижнего белья. В другой раз, согласно тому же Менкену, он шокировал участников балтиморской вечеринки: «Вскочив на обеденный стол и спустив брюки, он выставил свои причиндалы на всеобщее обозрение»[94]. Но даже раздевание — это подчас акт сокрытия. Вы можете спустить штаны и продемонстрировать свои причиндалы и при этом смертельно бояться показать, кто вы на самом деле.

* * *

Мы подъехали к Вашингтону в шесть вечера. Громкоговоритель сообщил: «Остановка для курения. Остановка для отдыха», люди зашевелились, задвигали чемоданами. Я умирала от голода. Дождалась, когда поезд тронется, и пошла в вагон-ресторан. Страшилки насчет еды не оправдались: стейк, печеная картошка со сметаной и пирог с шоколадно-арахисовым кремом были вполне на уровне. После обеда я вздремнула, в пол-одиннадцатого меня разбудил телефонный звонок. Женщина рядом со мной всё еще болтала. «Не въезжаю, я что, на громкой связи? Да нет же, черт, нет. Она спросила, может, хватит уже, я сказала, нет, черт возьми, не хватит». Она была крупной, вся в черном, в кожаной куртке с капюшоном, а голос был мягким и девичьим, и, когда я надела наушники, до меня всё еще доносились ее ахи и охи.

Долго я не могла заснуть, потом внезапно провалилась в кошмарный сон, будто в один из глубоких форелевых омутов, созданных фантазией Хемингуэя. Мой бывший бойфренд — тоже алкоголик — собирался повеситься. Я очнулась, сердце бешено колотилось. Было очень поздно. Я выглянула в окно. Поезд шел по холмистой местности. Голубой хребет? Я догадалась по времени, что мы должны быть неподалеку от Клемсона — согласно путеводителю, который я запомнила почти наизусть, здесь находился дом одного из двоих людей, отказавшихся от должности вице-президента. Боже, как я устала!

Я поднялась, чтобы пройти в уборную. Вагон был полон спящих тел, свернувшихся под пальто или пледами. Парочки во сне жались друг к дружке, их лица почти соприкасались, женщина кормила крошечного младенца. Нечасто, во всяком случае на привилегированном Западе, оказываешься в помещении, полном спящих людей. Больницы, школы-интернаты, ночлежки — я нечасто бывала в таких местах. В этом было что-то жутковатое, сродни рисункам Генри Мура с людьми, укрывшимися в лондонском метро от бомбежек. Они лежат вповалку на полу и, по-видимому, спят, но их бескостная окоченелость наводит на мысль, что платформа внезапно превратилась в покойницкую.

Вернувшись на место, я снова выглянула в темноту. Поезд двигался по маршруту постепенного падения Скотта Фицджеральда. После Балтимора он в 1935 году перебрался в Эшвилл в Северной Каролине, чтобы восстановиться — по его словам — после обострения туберкулеза. Он поселился в «Гроув-Парке», просторном, широко раскинувшемся курортном отеле. Вероятно, отель находится за этой грядой холмов, в чистом воздухе, который так целителен для легочных больных. В то лето Фицджеральд сблизился с жившей в отеле Лорой Гатри, ставшей для него и компаньонкой, и секретарем. Она вела дневник, и значительная часть его появилась сначала в виде эссе в Esquire, а оттуда перекочевала в добросердечную и вдумчивую биографию «Фрэнсис Скотт Фицджеральд», написанную Эндрю Тернбуллом.

Тернбулл был сыном владельца «Ла-Пэ», где Фицджеральды жили летом 1932 года, и почти ровесником их дочери Скотти. Его преимущество перед другими биографами состояло в том, что он не просто был знаком с Фицджеральдом, но знал, каким он бывал мягким, отзывчивым и благородным, и каким трудолюбивым при своем необыкновенном даровании. Иногда говорят, что страдания облагораживают; именно это чувство выносишь из материала Тернбулла. Кроме того, он кажется на редкость надежным свидетелем и, признавая слабости своего героя, не смакует их.

В номере отеля «Гроув-Парк» Фицджеральд составлял какие-то бесконечные списки кавалерийских офицеров, спортсменов, городов, мелодий. «Вскоре, — свидетельствует Тернбулл, — он понял, что наблюдает распад собственной личности, и сравнил себя с человеком, который стоит в сумерках в опустевшем тире с незаряженным ружьем и опущенными мишенями»[95]. Это образ из «Крушения» самого Фицджеральда, но почему-то здесь он особенно впечатляет. В то же время Фицджеральд писал рассказы для поддержания семьи на плаву, хотя былая легкость пера давно ушла. Содержание жены в клинике и оплата обучения дочери в частной школе обходились недешево. Он пытался бросить пить, хотя бы из-за болезни легких, но на деле это обычно означало героические попытки ограничивать себя пивом.

Через некоторое время он сорвался и вернулся к крепкому алкоголю. Однажды, зайдя к нему в номер, Лора обнаружила его дрожащим, с глазами, налитыми кровью, в теплом шерстяном свитере поверх пижамы. Он объяснил, что надеялся с потом вывести из организма джин, но, поскольку продолжал при этом пить, его метод потерпел неудачу. Когда он сказал, что харкал кровью, она вызвала врача, и Фицджеральда забрали в местную больницу, как это уже случалось в Балтиморе. Он пролежал там пять дней и — типичная для Тернбулла деталь — в убежище своей кровати дописал рассказ.

Тем же летом он сказал Лоре: «Спиртное обостряет чувства. Когда я пью, мои чувства обостряются, и я воплощаю их в рассказ. Но потом становится трудно поддерживать равновесие между логикой и эмоциями. Мои рассказы, написанные в трезвом состоянии, глупы, как предсказания судьбы. Они логичны, но в них нет чувства»[96]. Трудно не заметить здесь желания оправдаться, в частности и в том, что большую часть «Ночи» он писал в подпитии, о чем горько сожалел. Позже, гуляя с Лорой по холмам Эшвилла и спускаясь с Чимни-Рок, он изменил свое мнение: «Алкоголь — это бегство. Вот почему теперь так много людей пьют. Сегодня мир переживает Weltschmerz[97] — безвременье. Все чувствительные натуры это понимают. Старый порядок уходит, и мы гадаем, что нас ждет в новом, — если вообще что-нибудь ждет»[98].

Я пью, потому что это помогает мне работать. Я пью, потому что я слишком чувствительный, чтобы обходиться без алкоголя в нашем мире. Известны сотни различных оправданий пьянства, но одно мне запомнилось навсегда, и принадлежало оно не Фицджеральду. Я наткнулась на него в письме Хемингуэя, написанном в 1950 году, почти через десять лет после смерти Фицджеральда от сердечного приступа в Голливуде. Он настиг его — как безжалостно смерть выставляет нас на всеобщее обозрение! — с плиткой шоколада и принстонским информационным бюллетенем в руках. Хемингуэй писал Артуру Майзенеру, первому биографу Фицджеральда, и в несколько своекорыстных целях сказал слова, лукавые и истинные одновременно. Желая понять причину жизненных трудностей своего старого друга, он приводит запоздалое соображение: «Ведь алкоголь, к которому мы прибегаем как к победителю великанов, без которого и я не всегда мог бы выжить или выжил бы с трудом, был для Скотта чистым ядом, заменяющим пищу»[99].

Какое странное, замысловатое высказывание. Пища, которая побеждает великанов; яд, без которого вы не можете жить. Поражает та же двойственность, что и в речах привратника в «Макбете», которые заканчиваются словами: «Добрая выпивка, можно сказать, только и делает, что с распутством душой кривит: возбудит и обессилит, разожжет и погасит, раздразнит и обманет, поднимет, а стоять не даст; словом, она криводушничает с ним до тех пор, пока не уложит его в постель, не свалит всю вину на него же и не уйдет»[100].

* * *

Наверно, я снова задремала, убаюканная покачиванием вагона. Очнулась я, когда небо зарозовело. Вдалеке виднелись здания, одно из них было увенчано вездесущим логотипом «Wells Fargo». Атланта? И в самом деле, громкоговоритель проскрипел: «Станция Атланта, Джорджия. Вы можете выйти из поезда. Просьба не покидать платформу. Станция Атланта, Джорджия». Часы на платформе показывали семь пятьдесят, хотя мне казалось, что мы должны были пересечь ночью часовой пояс. Я закоченела и проголодалась и выбралась пройтись, втягивая в себя воздух, казавшийся более мягким и благоуханным, чем в Нью-Йорке.

Через час мы снова тронулись, розовое небо стало золотым, а деревья за окном уже оделись зеленой листвой. Зелень! Значит, ночью я перескочила из зимы в весну, которая была в полном разгаре. Голуби носились кто куда, их крылья были победоносно развернуты назад. Городская окраина под ними выглядела сиротливо. Я сфотографировала полуразрушенное кирпичное заводское здание. Крыша прохудилась, нижние окна заколочены, верхние уставились пустыми глазницами в небо. Стекол не было вовсе, ни одного; только железные балки, обвитые пуэрарией, коварным ползучим растением; несмотря на иноземное происхождение, оно стало надежным показателем того, что вы на юге. Позже я увидела вереницу оплетенных ею холмов: бурая мертвая пуэрария и полузадушенные ею сосны.

Девушка за моей спиной балагурила с проводником: «Мы еще не проехали Вашингтон? — спрашивала она. — Я тут слегка прикорнула», и он повторял: «Вот уж не знаю, что вам и сказать, вы меня прямо-таки озадачили». Вскоре он заметил мальчугана в футболке с логотипом бейсбольного клуба New York Yankees: «Янки? Здесь, на Юге? Ах, сэр, как вы неосторожны! Переоденьтесь поскорей, пока конфедераты вас не обнаружили». Я отправилась в вагон-ресторан и проглотила приготовленный на скорую руку завтрак: кофе, апельсиновый сок, мюсли и ломоть кукурузного хлеба. На моем столике плясал алый отблеск; за окном бежали леса и пашни, белые домики с верандами и американскими флагами; главные улицы поселков тянулись параллельно железной дороге. Мы нырнули в сосновый лес, весь изрезанный ручейками, за ним промелькнули те же красно-розовые деревья, что были под Вашингтоном.

Мне всё не давали покоя слова Хемингуэя: «Для Скотта алкоголь был чистым ядом, заменяющим пищу». Эта тема всплывала у него и раньше. В письме, написанном в Ки-Уэсте в августе 1935 года, за несколько месяцев до замечания о том, что Скотт напивается вдрызг, он формулирует свой символ веры о пользе спиртного:

Я пил с пятнадцати лет, и мало что доставляло мне большее удовольствие. Когда вы целый день заняты напряженным умственным трудом и знаете, что назавтра вам предстоит такая же работа, что поможет вам снять напряжение и переключиться, если не виски?…Правда, это плохо, если вы пишете или деретесь. Вы должны делать то и другое с ясной головой. Но алкоголь всегда помогает мне метко стрелять. К тому же современная жизнь нередко гнетет нас своим автоматизмом, и только крепкий алкоголь дает его автоматическое облегчение[101].

В самом конце жизни, когда Хемингуэй погибал под совокупным гнетом депрессии, алкоголизма и череды мозговых нарушений (последствий бурной молодости), он по-прежнему был непоколебимо уверен в главной пользе алкоголя — его способности поддерживать моральные и физические силы. Все его книги исполнены этой веры, но особенно она проявилась в двух поздних: в повести «За рекой в тени деревьев» и в книге воспоминаний «Праздник, который всегда с тобой». Первая, опубликованная в 1950 году, рассказывает об американском полковнике в Италии, который приезжает в Венецию сразу после войны пострелять уток и увидеться с любимой женщиной, девятнадцатилетней графиней Ренатой. Он называет ее «дочкой», как сам Хемингуэй называл всех женщин, которых любил или желал. В повести столько чревоугодия, столько жующих и пьющих людей, что читателя под конец начинает подташнивать. Граппа. Вальполичелла. Мартини — «холодное, как лед, настоящее „Монтгомери“», разливающее в груди «веселый жар». Полковник одержим жаждой подлинности всего, с чем имеет дело, он очень беспокоится, как бы ему не подсунули чего-то поддельного, боится даже высказать свое подозрение вслух. Его навязчивое желание усомниться в самых обыденных предметах коренится, надо думать, в осознании всеобщего разрушения, связанного с недавней войной, оно тревожно вибрирует и в письмах самого Хемингуэя той поры.

«Праздник, который всегда с тобой», опубликованный посмертно в 1964 году в отредактированном вдовой варианте, переваривается легче, хотя в нем заметно сведение счетов, характерное для позднего творчества Хемингуэя. Это воспоминания о годах, прожитых в Париже, когда он только что женился и у него родился маленький сын. Он пишет, просиживая целые дни в кафе, ест жареные каштаны, мандарины или колбаски, наблюдает велогонки, катается на лыжах в Форарльберге в Австрии. Это время, когда всё было очень просто и хорошо. Вот он с женой в гостях у Гертруды Стайн. Их угощали «водками из красных слив, желтых слив или малины. Эти бесцветные ароматные напитки разливались из хрустальных графинов по рюмкам»[102]. Какими вкусными кажутся эти напитки, вкусными и полезными.

Но не для Фицджеральда, конечно же. Он проходит по всей книге пошатываясь, форменным алкоголиком. Вот перед нами язвительная интерпретация событий, которые опять начинаются в баре «Динго». Подвыпивший Фицджеральд произносит неуместный панегирик творчеству сидящего напротив Хемингуэя, которого от этого коробит, и он производит молчаливую, язвительную оценку внешности своего нового знакомого: длинная безупречная ирландская верхняя губа с мелкими капельками пота на ней; костюм от «Брукс Бразерс» и фальшивый гвардейский галстук (последнее Скотт яростно отрицал). Он даже замечает, что ноги его приятеля коротковаты (еще два дюйма, и были бы они «нормальными» — ехидное словечко, выдающее постоянные, всё более грубые попытки выставить себя эталоном).

Они распивают одну или две бутылки шампанского, и происходит нечто странное. Кожа несколько пухлого лица Скотта начинает стягиваться. Его глаза стекленеют, лицо обретает тускло-восковой оттенок. «Мне это не привиделось, и я не преувеличиваю, описывая его. Буквально на глазах лицо превратилось в череп или посмертную маску»[103]. Хемингуэй хочет вызвать карету скорой помощи, но их третий товарищ, знакомый Фицджеральда, остается невозмутим: такое с ним случается, говорит он. Тогда они усаживают его в такси, хотя Хемингуэя не покидает беспокойство.

Несколько дней спустя они снова встречаются на террасе кафе, садятся за столик и глазеют на прохожих. На сей раз Фицджеральд мил, самокритичен и остроумен, и, хотя он и выпивает два виски с содовой, нет никаких признаков «химических изменений», которые произошли с ним в «Динго». Во время их разговора он предлагает более серьезное приключение. Он оставил автомобиль в Лионе. Не согласится ли Хемингуэй вместе с ним перегнать автомобиль обратно в Париж? Это, конечно, та самая «грандиозная поездка», о которой Хемингуэй рассказывает в письме к Перкинсу в июне 1925 года.

В новой, ретроспективной версии поездка предстает полной катастрофой. Скотт опаздывает на поезд, у автомобиля нет крыши, они коротают утро, транжиря деньги на безумно дорогую еду, и едва они трогаются в обратный путь, как их настигает ливень, который они пережидают под деревьями, распивая макон[104] бутылку за бутылкой. Через несколько часов Фицджеральд заявляет, что у него пневмония, и настаивает, чтобы они отправились в отель, где просит, чтобы ему принесли градусник и чтобы Хемингуэй позаботился о его жене и дочери после его смерти. Немного виски с лимоном кладут конец этому бреду, вскоре он приходит в себя, и приятели смогли выйти и изысканно пообедать с бутылкой приятного «местного легкого вина „Монтаньи“»[105].

История забавная, но с неприятным душком (прочтя ее, Джон Чивер заметил, что это было вроде встречи спустя многие годы с «товарищем детских игр, который ничуть не изменился»). То, что Фицджеральд плохо переносил алкоголь, и озадачивало Хемингуэя, и внушало ему отвращение. Рассуждая тоном осведомленного докторского сынка из иллинойского Ок-Парка, он пишет:

Но Скотта, притом как его разбирало от самых маленьких доз спиртного, трудно было назвать пьяницей. Тогда в Европе мы считали вино чем-то таким же полезным и обычным, как пища, и кроме того, оно радовало, создавало ощущение благополучия и счастья. Пили вино не из снобизма, это не было признаком какой-то утонченности, не было модой; мне бы в голову не пришло пообедать без вина, сидра или пива. Я любил все вина, кроме сладких, полусладких и крепленых, и не представлял себе, что несколько бутылок легкого сухого белого макона, выпитых вдвоем, произведут в Скотте химические изменения, превращающие его в дурака. С утра мы выпили виски с водой, но в своем невежестве касательно алкоголя я не ожидал, что это может повредить человеку, ехавшему в открытой машине под дождем. Алкоголь должен был очень быстро окислиться[106].

Полезным и обычным, как пища. Ниже он сердито добавляет: «Спиртное его возбуждало, а потом отравляло его»[107].

Лишь небольшая часть этих рассуждений верна. Прежде всего, алкоголь — это именно яд. Стандартная доза алкоголя содержит 7,9 грамма этанола, депрессанта активности ЦНС, оказывающего как краткосрочное, так и долгосрочное влияние на человеческий организм. Быстрое употребление большого количества алкоголя может вызвать угнетение дыхательного центра, ко́му и смерть, а хроническое употребление разрушает печень и многие другие органы, в их числе периферическая нервная система, сердце, поджелудочная железа и мозг.

Хемингуэй ошибается и в своем псевдонаучном утверждении, что алкоголь должен был бы очень скоро окислиться. Алкоголь имеет тенденцию аккумулироваться в крови, поскольку абсорбция происходит быстрее, чем окисление и выведение, которое идет в основном через печень. Впрочем, большая часть утверждений связана с чувствительностью Фицджеральда к алкоголю. Возможно, Фицджеральд испытывал внезапное и зачастую глубокое падение переносимости, которое иногда наблюдается в поздней стадии алкоголизма. Это был, по словам Хемингуэя, дурной знак. Но неверно утверждать, а Хемингуэй считал это несомненным, что хорошая переносимость есть фактор здоровый и желательный.

Хемингуэй обладал феноменальной толерантностью к алкоголю. В письме, написанном через несколько недель после лионского приключения, он похвалялся, что способен выпить «черт знает какое количество виски, не пьянея»[108]. Но он не знал, во всяком случае тогда, что толерантность к алкоголю является одним из характерных симптомов алкоголизма; высокая толерантность, как правило, сопровождается глубокой физической зависимостью. Более того, недавние исследования говорят о том, что низкая чувствительность и высокая врожденная толерантность к алкоголю могут быть факторами, способствующими развитию зависимости.

По утверждению справочника Merck Manual, «Доказательства генетической или биохимической предрасположенности включают данные о том, что люди, становящиеся алкоголиками, пьянеют не так легко, как большинство, то есть у них более высокий порог влияния на ЦНС»[109]. Возьмем, к примеру, Джона Чивера: он хвалится своей удалью в сравнении даже со знаменитыми русскими пьющими писателями (так и не научившись правильно писать их фамилии): «Я могу напоить Евтушенке до потери памяти, и когда тамада в России объявляет брудершафт, могу осушать бокал за бокалом — и ни в одном глазу, а мои собутыльники валятся с ног»[110].

Заметим, что у Хемингуэя, который пил с пятнадцати лет, поглощал крепкие напитки в непомерных количествах и рому доверял больше, чем разговорам, отношения с алкоголем были не менее опасными, чем у Фицджеральда. И если вам нужен пример человека, отчаянно отрицающего свою болезнь, то стоит вникнуть в обстоятельства написания «Праздника, который всегда с тобой».

Бытует легенда, по которой эта язвительная и остроумная история была написана благодаря случайному открытию. В ноябре 1956 года Хемингуэй со своей четвертой женой Мэри остановился в парижском отеле «Риц», где управляющий вручил ему два старомодных чемодана, которые Хемингуэй оставил на хранение в 1927 году и о которых начисто забыл. Описывая этот эпизод уже после смерти мужа, Мэри рассказывает, что ему отдали «два маленьких, обтянутых тканью прямоугольных чемоданчика, которые открывались по шву. Служащий подцепил заржавевшие замки, и Эрнест увидел исписанные тетради с желто-синими обложками, пачки машинописных листов, старые газетные вырезки, дрянные акварели, сделанные старыми друзьями, несколько рваных поблекших книг, несколько полуистлевших рубашек и изношенные сандалии»[111].

Этот рассказ имеет небольшие вариации. Друг Хемингуэя А. Э. Хотчнер, тоже утверждавший, что присутствовал при вскрытии замков, сообщил лишь об одном чемодане, наполненном «всяким тряпьем, меню, квитанциями, записками, охотничьим, рыболовным и лыжным снаряжением, таблицами заездов и письмами; на самом дне лежало нечто, вызвавшее радостный возглас Хемингуэя: „Тетради! Так вот они где! Наконец-то!“»[112]. Карлос Бейкер, легендарно скрупулезный биограф Хемингуэя, исправляет дату сдачи багажа на 1928 год, когда Хемингуэй со своей тогдашней женой Полиной Пфайфер перебрался из Парижа во Флориду. Но, несмотря на эти незначительные разночтения, все сходятся на том, что обнаружение тетрадей вдохновило Хемингуэя на создание «Праздника».

И всё же нет, не все. В эссе с интригующим названием «Тайна бумаг отеля „Риц“» профессор Жаклин Тавернье-Курбен пытается разобраться с противоречиями «чемоданной» истории. Она обращает внимание на то, что Хемингуэй, столь поднаторевший в эпистолярном жанре, ни разу не упомянул об этом значимом открытии, ни тогда, ни впоследствии. Она подозревает, что вся история придумана для того, чтобы Хемингуэй получил полную свободу писать о своих прежних друзьях. Ее эссе завершается уклончивой цитатой из его записей:

Вполне естественно, что лучшие писатели — лжецы. Ремесло их по большей части в том и состоит, чтобы лгать или придумывать, и они непременно будут лгать, когда напьются, либо себе, либо другим. Подчас они лгут неосознанно и потом вспоминают свою ложь с раскаянием. Узнай они, что все остальные писатели тоже лжецы, это их только развеселит[113].

Я не знаю, существовали или нет обшарпанные чемоданы с заржавленными замками, но начинаю понимать, что легенда маскирует иные обстоятельства создания «Праздника». В интервью о находке, данном The New York Times, Мэри Хемингуэй упомянула, что ее супруг сейчас «мужественно следует строгой диете, призванной снизить уровень холестерина в крови». Если копнуть поглубже, становится ясно, что книга писалась в то время, когда Хемингуэй начал как никогда ясно осознавать пагубное воздействие алкоголя на свою жизнь.

За несколько недель до прибытия Хемингуэя в Париж в 1956 году мадридский врач Хуан Мадинавейтиа диагностировал у него воспаление печени, гипертонию и повышенный уровень холестерина. Ему рекомендовали сократить употребление спиртного (пять унций виски и один стакан вина в день, как сказано в одном из писем), но это не дало желаемого эффекта. Когда через несколько месяцев он вернулся на Кубу, его собственный врач назначил ему еще более строгий режим. Как следует из переписки Хемингуэя, это было непросто. В письме своему другу Арчи Маклейшу от 28 июня 1957 года он пишет:

На телесном фронте дела такие: результаты обследований не так хороши, как ожидалось… Придется теперь сократить выпивку до одного стакана вина за ужином. Похоже, требуется полный отказ, но они не хотят слишком бить по нервной системе. В конце концов, я начал пить вино за столом с семнадцати лет или даже раньше. Ну хватит об этом. Это действует на нервы и мешает общению с незнакомыми людьми… Есть и хорошая новость: если я через всё это пройду (без крепкого алкоголя четыре месяца, которые закончатся 4 июля, и еще три месяца без алкоголя вообще), то я смогу пить снова и проверять, сколько я могу выпить без ущерба…

Беда в том, что раньше, если дела шли паршиво, я всегда мог выпить, и сразу всё приходило в норму. Если выпить нельзя — дело другое. Никогда не думал, что меня могут лишить вина. Оказывается, могут. Тем не менее примерно через десять часов я выпью за ужином стакан любимого, чудесного, доброго вина Marqués de Riscal[114].

К концу лета его удивительный организм начал восстанавливаться, и он снова стал пить, пусть и не так, как прежде. Однако поразительно, что борьба с собственной зависимостью подвигла его на нападки и колкости в адрес Фицджеральда, большая часть которых (три сотни страниц с тройным пробелом, по словам печатавшей их Мэри) вышла из-под его пера как раз в этот год воздержания. В конце концов, куда приятнее выступать в роли врача, чем пациента. Как с грустью писал Фицджеральд Максу Перкинсу: «Я для него такой же алкоголик, как для меня — Ринг»[115].

Но меня занимает еще кое-что. Как там у Хемингуэя? «Ведь алкоголь, к которому мы прибегаем как к победителю великанов, без которого и я не всегда мог бы выжить или выжил бы с трудом, был для Скотта чистым ядом, заменяющим пищу». Что он подразумевал под победителем великанов? Я читала работу любимого мной критика Альфреда Казина, где говорится, что великаны — это Америка и изменчивая фортуна, а выпивка — способ быть лучше всех остальных. Меня такая трактовка не убедила; и мне вспоминался Фицджеральд в его номере в «Гроув-Парке» в свитере поверх пижамы, пытающийся с по́том вывести из организма алкоголь и при этом продолжающий пить. В статье об алкоголизме справочника Merck Manual говорится:

Формирование дезадаптивного паттерна при злоупотреблении алкоголем может начаться с желания получить удовольствие. Некоторые пьющие, достигнув эмоционального удовлетворения, стремятся повторно достигать этого состояния. Многие из тех, кто хронически злоупотребляет алкоголем, имеют определенные личностные особенности: чувства отверженности, одиночества, стыда, подавленности, зависимости, негативную или саморазрушительную импульсивность, сексуальную незрелость[116].

Я думаю, что великаном является всё вышеперечисленное, но в первую очередь это страх. В полных нежности и грусти воспоминаниях об отце Грегори Хемингуэй вспоминает, как летом 1942 года он лежал дома в Гаване с подозрением на полиомиелит, в то время представлявший угрозу жизни. Ночью отец прилег рядом с ним и стал рассказывать о рыбалке в форелевых речках Мичигана и о своих детских страхах. Он рассказывал о повторявшемся ночном кошмаре детства, о разъяренном чудовище, которое каждую ночь становилось больше и больше, и наконец, «когда оно уже собиралось проглотить его, он прыгнул через забор. Он сказал, что страх — вещь совершенно естественная и нечего его стыдиться. Фокус в том, чтобы научиться управлять своим воображением»[117].

Интересно, что форелевые речки представляются Хемингуэю средством, помогающим побороть детские ночные страхи. Управлять воображением — это одна сторона дела, но что, если наряду с выдумыванием умиротворяющих сказок вы находите вещество, волшебное вещество, которое сможет сделать это за вас, обеспечивая вас тем, что можно назвать «автоматическим облегчением» «автоматизма» современной жизни. Это практика, которую доктор Петрос Левоунис назвал самолечением: употребление алкоголя для избавления от невыносимых чувств.

В этом-то и загвоздка. Как мы видели, выпивка, будь то «стакан любимого, чудесного, доброго вина», или виски, или рюмочка-другая наливки из желтых слив, выпитая в парижской гостиной Гертруды Стайн, влияет на центральную нервную систему, порождая эйфорию. Хемингуэй описал ее как хорошее самочувствие, блаженство и наслаждение, за которыми следует ослабление страха и волнения. Но затем, когда формируется зависимость, мозг начинает компенсировать тормозящее влияние алкоголя, производя всё больше возбуждающих нейромедиаторов. Это означает, что, если человек прекращает пить, пусть даже на день или два, их активность проявится во вспышке тревожности, куда большей, чем прежде. Вот как поясняют этот процесс специалисты:

Когда человек с алкогольной зависимостью прекращает пить, возникает химический отклик, перевозбуждающий нервную систему и создающий тревожность путем изменения уровня химических веществ, которые подавляют стресс и возбуждение. Высокий уровень норадреналина (мозг увеличивает производство этого вещества, когда употребление алкоголя приостанавливается) может вызывать симптомы абстиненции, такие как повышение артериального давления и сердцебиение. Эта гиперактивность мозга усиливает потребность успокоиться и употребить бо́льшую дозу алкоголя[118].

Положение безвыходное. Я думаю о Хемингуэе в Париже тогда, давнишней осенью 1926 года. Неподвижно лежа в постели, он слушает шум дождя. И выдумывает человека, который выдумывает речки, сидит на их берегу с удочкой и ловит форель, которая иногда срывается с крючка, и так пока не рассветет: тогда не будет страшно закрыть глаза.

* * *

В Алабаме земля была красной, лиловела цветущая глициния. Где-то в глуши, в сосновом лесу поезд остановился. Было очень тихо и влажно. Нехотя упала сосновая иголка. Женщина рядом со мной снова заговорила по телефону: «Мы остановились в Таскалусе. Мы будем там, думаю, в час пятнадцать. Давай встретимся в три. Отлично, детка». Снова мимо нас простучал товарняк с красно-буро-коричневыми вагонами.

Между Таскалусой и Меридианом мы мчались сквозь сплошной лес. Холмы, покрытые штабелями изжелта-серых лесоматериалов, потрепанных непогодой, обретали причудливые очертания. Потом потянулись пастбища с коровами, снова леса, на вырубках мелькали домишки из гофрированного железа, белые, светло-зеленые и некрашеные, с расползающимися пятнами ржавчины размером с тарелку.

Официантка была родом из Нью-Йорка. «Когда мы попадаем в Новый Орлеан, — сказала она, — мы всегда бежим в „Чикен ин-э-бокс“ за жареными цыплятами». Опять простучал мимо товарняк. Песочно-желтые коровы спали на песочно-желтой траве. Мелькали дома, в которые мне хотелось войти: утонувшие в зарослях глицинии, с подвесными качелями на крыльце, или рыбачьи хижины на сваях, как в фильме «Переступить черту». Проплыло кладбище с гигантским дубом и пучками грязных тряпичных цветов у надгробий.

Потянулась унылая полоса вырубленного леса, напоминавшая кладбище китов, а за ней вереницы рождественских елей. Я снова глянула в окно, там бежали вдоль рельсов деревянные дома, кремово-белые, мандариновые и небесно-голубые.

В восемнадцать тридцать по центральному времени[119] мы въехали в Пикаюн. Солнце подсвечивало сзади водонапорные башни и заправки, на соседнем пути остановился поезд. Потом пейзаж стал меняться, мы приближались к заболоченной местности. Деревья росли из заводей, из стоячих речных рукавов, отбрасывая темные отражения на ослепительно серебристую, голубую, золотистую поверхность воды, и вспышки света пронизывали всю лесную подстилку.

Девушки у меня за спиной оживленно болтали в предвкушении конца поездки. «Я знаю многих мужчин, которые пользуются женскими дезодорантами», — сказала одна. Потом они заговорили с темноволосым мальчишкой: «Вам нравится удить рыбу? А какую рыбу вы ловите, молодой человек? А самая большая какая вам попалась? Семь фунтов, круто!» За окном раскинулась водная гладь. Сначала я подумала, что это Мексиканский залив, и лишь несколько дней спустя до меня дошло, что это было озеро Пончартрейн, дамба которого помнит ураган «Катрин».

Мост был очень длинным. Солнце уже садилось; мое место было справа, и я могла сполна упиваться зрелищем. Внизу под путями двое мужчин в темных очках удили рыбу. Вдалеке я увидала дымок и подумала, что это нефтяная платформа далеко в море, серый подтек на чистой линии горизонта. А может, это дальний берег, ведь когда я взглянула снова, этих подтеков было уже несколько: курорты, отели? Какими привлекательными они кажутся отсюда, похоже на аванпосты какого-то плавучего города. Прошло минут десять, пока я поняла, что смотрю на Новый Орлеан, он ведь морская душа, вырастает из дельты Миссисипи на топкой земле между озером, рекой и заливом.

Когда мы достигли берега, на небе началось красочное шоу. Облака полыхали пурпурным сверху и мраморно-оранжевым снизу. Тени отливали фиолетовым. Пальмы на розовом небе отпечатались очень четко. И случилась странная вещь. В воздухе заметался, затрепетал скворец, и я увидела мальчика, стоящего на рельсах; он держал картонную коробку в одной руке и жестикулировал другой. Его губы двигались, но вокруг не было ни души.

Поезд миновал кладбище Метейри. «Как это всё не утонуло?» — спросила девушка за моей спиной, и ее приятель ответил: «Они закладывают сваи. А в двух футах под ними вроде вода». Теперь мы уже, несомненно, находились на окраине большого города. Скоростные дороги были проложены по дамбам, я различила красные проблески задних фар и стоп-сигналов. Все повскакивали с мест и стали проталкиваться к выходу, стаскивая вниз чемоданы и натягивая куртки. Мелькнул мальчишка-мексиканец в футболке New York Yankees. На меня накатила волна радостного возбуждения. Поток хлынувшего в вагон воздуха был теплым и влажным, как тянучка. «Если про меня и можно сказать, что у меня есть дом, — написал однажды Теннесси Уильямс, — то он в Новом Орлеане, который дал мне материала больше, чем любой другой уголок этой страны»[120]. И, повторяя неоднозначную фразу своей Стеллы из «Трамвая „Желание“», добавил, что Новый Орлеан город совершенно особенный.

4. Дом в огне

Едва я шагнула из вагона во влажный воздух, как поняла, что дать определение Новому Орлеану почти невозможно. Он не был похож ни на один из виденных мной городов, хотя суетливой изобильной неразберихой подчас, особенно ночью, напоминал мне Аддис-Абебу. В Гарден-Дистрикте, богатом районе пряничных домиков, улицы были пустынны, разве что появится случайный фургон с неброским логотипом частного охранного предприятия, ползя со скоростью пешехода. Здешний воздух чарующе пах жасмином, но трамвай укатил отсюда во Французский квартал, где воняло ослиной мочой и гниющими отбросами — об этом-то стойком зловонии думала Бланш Дюбуа, когда в конце «Трамвая» выкрикнула: «А вот и колокола собора… единственно чистое, что есть в вашем квартале»[121].

Готовность Французского квартала потакать самым низменным инстинктам его посетителей ошеломила меня. Бурбон-стрит обрушила на меня шквал светящейся рекламы, предлагавшей офигенную кружку пива, аквариумы с выпивкой прямо на улице и аппетитных красоток. Повсюду были выставлены фото в натуральную величину полуобнаженных девиц в нижнем белье, присевших на корточки или крутящих педали велосипеда-тандема, с косичками, как у школьниц. Мимо меня плыли вывески ночных клубов The Barely Legal Club, Babe’s Cabaret, Bourbon Street Blues, Larry Flynt’s Hustler, пробежала с истошным визгом девица, и где-то за углом разношерстный джаз-банд начал выстукивать какой-то свинг.

Мне хотелось открыть для себя волшебный город, в котором Уильямс жил в 1940-х годах. Скажем, осенью 1946 года, когда он занимал одну из лучших квартир в своей жизни. Она располагалась на Сент-Питер-стрит, в доме торговца антиквариатом, обставившего ее прекрасной мебелью, в том числе в ней был длинный обеденный стол, установленный под световым люком. Идущий сверху свет делал комнату идеальной для работы по утрам, а привычке к ней Теннесси не изменял даже в самые разгульные периоды своей жизни. Он вставал на рассвете, шел к столу с чашкой черного кофе и садился за пишущую машинку возле портрета Харта Крейна[122]. Годы спустя он раздумчиво написал:

Вы знаете, Новый Орлеан лежит немного ниже уровня моря, и, может быть, поэтому облака и небо там кажутся ближе… Предполагаю, что это не настоящие облака, а просто пар от Миссисипи, но сквозь стеклянную крышу они казались такими близкими, что, если бы не стекло, их можно было бы потрогать. Они были летучими, находились в постоянном движении[123].

Уильямс продолжал работать над пьесой, которую начал в прошлом году, незадолго до премьеры «Стеклянного зверинца». В письме своему агенту Одри Вуд, отправленному в марте 1945 года, он сообщил, что у него написаны пятьдесят пять или шестьдесят черновых страниц новой пьесы о двух сестрах — представительницах потерпевшей крах семьи южан: «Младшая, Стелла, смирилась с ситуацией, вышла замуж за человека более низкого социального положения и перебралась в южный город со своим мужем-простолюдином, наделенным грубоватой привлекательностью. Но Бланш осталась в „Мечте“, в разрушенном родном доме, и в течение пяти лет борется, пытаясь сохранить старый порядок»[124]. Он прикидывает варианты возможных названий: «Ночная бабочка», «Кресло Бланш в лунном свете», «Основные цвета», «Покерная ночь»[125], вместо которых в итоге появится «Трамвай „Желание“», самая знаменитая его вещь.

Под стеклянной крышей на Сент-Питер-стрит он взялся за пьесу снова. Всё лето Теннесси чувствовал себя подавленным и измотанным. Его продолжали мучить приступы болей в животе, которые, по его подозрению, были первыми признаками рака поджелудочной железы. В декабре он решил, что умирает, и яростно вцепился в работу, трудясь с раннего утра до двух-трех часов дня, когда шел расслабиться в бар или в бассейн.

Его вечер начинался обычно за углом, в баре «У Виктора», где он заказывал бренди «Александр» — «чудесный напиток» — и всегда ставил на музыкальном автомате «Инк Спотс», которые хрипели его любимую If I Didn’t Care. Проглотив сэндвич, он брел в мужской Атлетический клуб на Норт-Рампарт-стрит; там был бассейн с артезианской водой, над ним тянулась галерея, откуда можно было наблюдать пловцов или же самому становиться объектом наблюдения.

Этот дружелюбный, космополитичный, бесстыдно эротичный город вошел в самую плоть «Трамвая „Желание“». Ведь это действующее лицо, представленное нам раньше других. Уже на первой странице нас ждет одна из столь любимых Уильямсом длинных лирических ремарок. Он описывает залихватский шарм и вычурную красу того Нового Орлеана, где мирно уживаются люди разного цвета кожи, повсюду тренькает пианино и из всех окон выплескиваются блюзы. Новый Орлеан, где майское небо «проглядывает такой несказанной, почти бирюзовой голубизной, от которой на сцену словно входит поэзия, кротко унимающая всё то пропащее, порченое, что чувствуется во всей атмосфере здешнего житья. Кажется, так и слышишь, как тепло дышит бурая река за береговыми пакгаузами, приторно благоухающими кофе и бананами»[126].

Запаха бананов я не уловила, но к вечеру стала понимать что к чему. Даже четырехэтажное здание аптеки с его красным неоном по скругленному фасаду было прекрасно. Трамвайные рельсы бежали между пальм, и небо залилось странной бледностью, а потом уже потемнело. Я зашла в ресторан «Роял-Хаус» на Роял-стрит и заказала пиво и тарелку запеченных устриц. К шести часам зал опустел. Я поспешила выйти: мимо шествовала джазовая свадебная процессия, все крутили в руках носовые платки и белые зонтики. Это же Сэконд лайн![127] Новобрачная остановилась, открываясь объятиям человека в красно-зеленом карнавальном костюме и шутовской шляпе. Лицо его было покрыто золотой краской, и пусть он вышел подурачить туристов, всё же я ощутила, что он выражает самую сущность этого города: разношерстный дух карнавала.

И пока я смотрела на эти белые платки и кружевное платье невесты, мне вспомнилась Бланш. Она чем-то напоминала ночную бабочку, в ней была некая воздушность и несовместимость со светом дня. Она любила мечты и полумрак и была не прочь выпить, всё по той же причине — чтобы защититься от резкого света и ужаса реальности, ведь Бланш была слишком хрупкой, чтобы ее выдержать. Первое, что она делает, очутившись в квартире сестры Стеллы на Елисейских Полях, — осушает полстакана виски, чтобы загасить растущую нестерпимую тревогу. На протяжении пьесы она то и дело прикладывается к бутылке. «Открой ротик и говори, а я тем временем пошарю, нет ли чего-нибудь выпить». «Музыка лишь слышится Бланш, и она поет, чтобы избавиться от этого наваждения и от ощущения обступившей ее со всех сторон беды». «Да, милая, виски не повредит». «Ба, да это же ликер… ну конечно! Да, да, так и есть — ликер», и реплика ее бывшего кавалера Митча: «Да и вам нечего налегать, раз это его, а не ваше. Он и то уж жалуется, что вы набросились на его виски, как бешеная кошка»[128]. «Он» — это, понятное дело, Стэнли, ее подленький агрессивный зять, который разоблачает все тайны Бланш, губит ее роман, насилует ее на сестриной кровати и организует отправку в дом умалишенных.

* * *

На следующий день я купила пешеходный тур по местам Теннесси Уильямса. Он начинался в десять часов утра, но я не доверяла капризам трамваев: встала пораньше и отправилась во Французский квартал пешком. Он был почти безлюден. Лишь уборщики с ведрами мыльного раствора смывали с тротуаров Бурбон-стрит разноцветный сор и окурки после Mardi gras[129], добавляя к вездесущему городскому запаху острый душок хлорки.

В отеле «Роял-Сонеста» тоже было тихо, красовавшееся на нем неоновое слово «ЖЕЛАНИЕ» в утреннем свете смотрелось несколько печально. Я уселась в вестибюле — мраморной шкатулке, украшенной вазами с цветами, похожими на клювы тропических птиц. В дальнем конце вестибюля располагался ряд телефонных кабин, и эти допотопные аппараты порождали ощущение, знакомое чересчур пунктуальным актерам, что приходят в театр задолго до начала спектакля, чтобы побыть среди декораций и реквизита.

В соседнем кресле под грудой вещей сидел упитанный мужчина в оранжевом спортивном костюме и серебристо-белых кроссовках. К нему направлялась, цокая каблуками, пышноволосая блондинка, раздраженно крича на ходу: «Мы еще не готовы. Тебе придется подождать». «Но для чего ты заставила меня забрать мои шмотки?» «Я не просила тебя об этом», — прошипела она, развернулась и ушла. Он беспокойно заерзал в красном кресле, и его большое грустное лицо напомнило мне ревущего младенца, которого Герцогиня всучила Алисе.

Пока я размышляла, как бы его утешить, группа стала собираться у стойки регистрации. Гид Нора оказалась веснушчатой женщиной в соломенной шляпке, решительно затянутой под подбородком. Я была моложе всех остальных на добрых три десятка лет, и, когда мы вышли на улицу, следуя за Норой, как утята, ко мне подкатил поджарый мужчина лет шестидесяти и сказал: «Я догадался по вашему выговору, что вы приезжая». У него есть дочь, она в Шотландии, учится в университете, тараторил он, а еще играет на виолончели. Она делает успехи, и будет продолжать, и хочет стать адвокатом.

Все два часа, что мы бродили по узким улочкам, он не отлипал от меня, с легкостью перескакивая с предмета на предмет — какой всегда грязный этот Французский квартал, как он в 1960-х годах едва не был уничтожен предполагавшимся строительством скоростной дороги, затем последовала долгая история про Эндрю Джексона[130] и его битву с англичанами, которая разыгралась на равнине среди дубов, на городской окраине. Всё это время Нора водила нас по адресам, связанным с жизнью Теннесси. Мы заглянули в два его любимых ресторана: «Галатуар», где Бланш и Стелла обедали, пока Стэнли играл в покер, и «Арно», на Бьенвиль-стрит. «Теннесси так ненавидел есть в одиночестве, — проворковала Нора, — что нередко подсаживался за столик к посторонним».

Я представляю себе его в последние годы, когда он был одинок и так нуждался в дружеском общении: субтильная фигура в шортах, массивные очки и смех на всю улицу. Потом Нора показала место «Американского отеля» на Эксчейндж-Плейс, куда он забегал за случайным сексом. Тут я ожидала гула неодобрения, но группа никак не отреагировала на ее слова «уломать соловья спеть свою песенку».

Мы миновали несколько домов, где он ненадолго снимал квартиры, одни были с закрытыми ставнями, другие — с нарядными вычурными балконами, таких во Французском квартале немало. Остановились у розовой кирпичной стены дома на Сент-Питер-стрит и полюбовались на медную табличку, на которой было что-то насчет «Трамвая». Нора процитировала строчку про облака, и мы задрали головы к ясному небу, где по легким перистым облачкам стрижи чертили свои неразборчивые письмена.

За углом мы остановились снова, и Нора с самодовольной улыбкой фокусника извлекла из сумочки ключи к дому 1014 на Дамейн-стрит, единственному собственному дому Уильямса в Новом Орлеане; в нем он надеялся окончить свои дни. Мы гуськом просочились внутрь, прошли мимо дога, который настороженно потянул носом, и моя рука сама протянулась погладить его шелковистую голову. Во внутреннем дворике мы увидели банановое дерево, описанное в «Мемуарах», и крошечный изогнутый бассейн, по воде его кружили листья.

Когда смотреть уже было нечего, мы нестройной толпой потянулись обратно к «Роял-Сонеста». По пути мой спутник поинтересовался, чем я занимаюсь. Когда я ответила, что написала книгу о Вирджинии Вулф, он решил, что речь идет о пьесе Олби, и ни с того ни с сего очень оживился. Его жена ставила эту пьесу в колледже, сказал он мне, и из четверых актеров той давней постановки трое скончались: один наложил на себя руки, другой умер от болезни печени, а третья «медленно убила себя алкоголем и наркотиками». Он посмотрел проникновенно мне в глаза и сообщил, что она была немыслимая красавица, добавив с выразительным жестом руки: «Но корпулентная».

Мы дважды обменялись рукопожатием, но, остановившись через несколько минут на ступенях Верховного суда записать кое-что, я осознала, что почти не составила себе представления об этом человеке. Всякий раз, когда он поворачивался ко мне в толпе, он казался незнакомым, будто его образ всё никак не мог проявиться в фотолаборатории моего мозга. Меня это озадачило, и я вспомнила стойкую убежденность Уильямса в том, что человек не поддается познанию, как бы долго вы ни были с ним знакомы.

Перед поездкой я читала «Записки», опубликованную версию дневника Уильямса, занимающего тридцать дешевых блокнотов. Записи делались более или менее регулярно с 1936-го по 1958 год и потом с 1979-го по 1981-й. Это чтение смутило меня. В четверг 30 мая 1940 года Теннесси записал в скрепленном спиралью блокноте, который он использовал в том году: «Холокост в Германии вызывает во мне отвращение, я рад, что могу это сказать»[131]. Тут же он добавляет: «Конечно, моя реакция в основном эгоистическая. Я боюсь, что это убьет театр». Он продолжает в том же духе до следующего абзаца, и тут его посещает мысль, которая ему, должно быть, очень нравится, потому что он начинает с новой строки: «Я — вот верное кратчайшее вступление в каждый новый день!»

Подобные утверждения не редкость, но, в отличие от других писателей, чьи дневники мне доводилось читать, Уильямс прибегает к ним лишь изредка, чтобы отразить приемы своей работы. А главная его тема (и опубликованная версия «Записок» освещает ее на целых восьмистах шестидесяти восьми страницах) — это его физическое я, которое состоит из секса, болезней, тревожности и самолечения алкоголем, секоналом и седативными средствами, а с 1960-х годов к этому списку присоединятся инъекции амфетамина.

Этот голос столь глубоко отличается от голоса пьес и эссе, что подчас трудно поверить в их принадлежность одному человеку. Один великодушен и участлив к человеческим страданиям. Другой — эгоист до мозга костей, его внимание направлено не во внешний мир, а вовнутрь, где, будто прожектором, высвечены малейшие изменения в физиологии и психологии собственной персоны, от консистенции стула до чувства брезгливости после эякуляции.

Меня обескуражило знакомство с таким новым для меня Уильямсом, как обескуражила встреча с депрессивным, глумливым Хемингуэем его последних писем или тоскливый сумбур, наводняющий дневники Джона Чивера. Коль скоро это материя никак не обработанная, легко прийти к мысли, что она представляет тайное я писателя более правдиво: тут сердцевина его бытия. Но едва ли дело обстоит так просто. «Итак, я обращаюсь к моему дневнику. Так я делаю всегда, когда мне плохо. Отчасти поэтому я кажусь в моих записках таким мрачным типом»[132], — пишет Уильямс 16 марта 1947 года; эти слова должны звучать предостережением: имея дело с такого рода материалом, читатель проникает всего лишь в одну-единственную комнату, которую можно назвать обителью писательского я.

Сходная мысль звучит в авторских ремарках «Кошки на раскаленной крыше», величайшей пьесы Уильямса, к которой он приступил после «Трамвая». В «Кошке», как в классической трагедии, соблюдено единство места и времени: действие разворачивается в жилой комнате имения плантатора, вечером, в день шестидесятипятилетия Большого Папы. Большой Папа — хлопковый миллионер, владелец «двадцати восьми тысяч акров богатейшей земли»[133]. Он считает, что его болезнь отступила, но на самом деле всё очень плохо: «Он умирает от рака, у него метастазы по всему телу, и в почках тоже. У него начинается уремия»[134]. В течение вечера выясняется истинное состояние его здоровья и истинная причина алкоголизма его сына.

Брик, бывший профессиональный футболист, не любит ничего, кроме выпивки. В сильном подпитии он накануне ночью сломал лодыжку, неудачно прыгнув через барьер на стадионе «Глориоз-Хилл». Когда в первом акте занавес подымается, Брик принимает душ. Врывается Мэгги, выплескивая поток беспокойства по поводу его пьянства, их взаимной отчужденности, завещания Большого Папы и манипуляций брата Брика Гупера и его жены Мэй. Что касается Брика, он рассеян, держится отстраненно и почти безразличен к драме, назревающей в доме.

Во втором акте члены семьи, собравшиеся в комнате Брика, разбредаются кто куда, и Брик остается один на один с отцом, Большим Папой. Во время их нелегкой беседы Большой Папа, пытливо и тревожно расспрашивая сына, начинает догадываться, что отношения Брика с его лучшим другом Скиппером не были нормальными. Брик энергично отпирается, его безучастность впервые с начала пьесы дала трещину. И в этот поворотный момент в текст врывается драматург с самой длинной из курсивных авторских ремарок между диалогами:

Большой Папа ведет разговор робко — для него это пытка. Брик, наоборот, яростно налетает на отца; он резок и несдержан. Мысль о том, что Скиппер умер, не выяснив отношений с ним, для Брика мучительна. Ему приходится всё время «делать вид», ибо мир, в котором живет Брик, пропитан ложью, и он пьет, чтобы убить свое отвращение к нему. В этом корень его неудач. Птица, которую я хотел поймать в гнезде этой пьесы, лежит отнюдь не в разрешении психологических проблем человека. Мне хотелось поведать об истинном опыте тех людей, что познали мрачные мгновения, иногда мимолетно объединяющие тех, кто попал под грозовую тучу кризисной ситуации. Но какая-то тайна человеческой жизни всегда остается нераскрытой. Она должна остаться нераскрытой и в пьесе… Последующую сцену следует играть с невероятной сосредоточенной силой, сдерживающей то, что остается недосказанным[135].

Это звучит — в особенности последнее настойчивое предложение — как попытка убедить кого-то или что-то. На самом же деле это высказывание не что иное, как выплеск куда более личных разборок. Элиа Казану, режиссеру, много лет сотрудничавшему с Уильямсом, «Кошка на раскаленной крыше» понравилась, едва он увидел ее первый набросок. Тем не менее он сомневался в характере Брика, женатого алкоголика, которому, как разъясняет автор, «дополнительный шарм… придает некая спокойная отчужденность, характерная для людей, махнувших на всё рукой и оставивших всякую борьбу»[136]. В первоначальном варианте Брик упорствует в нежелании близости с женой и проявляет самую явную неприязнь к своей семье, даже узнав о том, что отец умирает от рака. Он озабочен лишь одним: выпить достаточно виски, чтобы произошел блаженный щелчок — миг, когда тревожный шум у него в голове стихает.

29 ноября 1954 года Уильямс пишет в дневнике: «Получил от Гэджа[137] письмо на пяти страницах, где он излагает (не слишком внятно) свои оставшиеся возражения по пьесе. Я понимаю его точку зрения, но боюсь, что он не понял моей. Вещи не всегда объяснимы. Ситуации не всегда разрешаются. Характеры не всегда „развиваются“»[138]. Два дня спустя в номере отеля «Беверли-Хиллз» он разрабатывает свои интуитивные представления в эмоциональном письме, подробно объясняя характер Брика в частности и алкоголика вообще:

Я принимаю многие твои письма, но не все. …Если коротко: принимаю те, где ты говоришь, что должна быть веская причина безвыходной ситуации Брика (его алкоголизм только ее выражение).

Почему человек пьет: в кавычках «пьет». Есть две причины, независимые или связанные между собой. 1. Он чего-то смертельно боится. 2. Он не может смириться с каким-то фактом. — Затем, конечно, есть вырожденцы, от природы подверженные слабости, которая их не отпускает, но мы не имеем дела с этой печальной, но малоинтересной разновидностью в случае Брика. — Вот к какому выводу я пришел. Брик в самом деле любит Скиппера, эта дружба была самым значительным и интересным событием его жизни. Для него Скиппер был неотделим от спорта, романтического подросткового мира, с которым он не мог распрощаться. Дальше: чтобы развернуть мой изначальный (в какой-то степени пристрелочный) замысел, я теперь допускаю, что — в более глубоком смысле, не буквальном — Брик гомосексуал с гетеросексуальной установкой, это свойство я подозреваю у некоторых других, например, у Брандо… большего мы о Брике не знаем. Их неведение и слепота делает их очень трогательными, прекрасными и печальными. Часто они становятся тонкими художниками, вынужденные сублимировать большую часть своей любви, и поверь мне, гомосексуальная любовь требует не только физического выражения. Но если маска сорвана внезапно, резко, то взрываются все схемы и установки, мир опрокидывается с ног на голову, и человеку не остается иного, как принять истину открыто или отступить перед ней, скажем, в алкоголизм…

Знаешь, паралич характера может быть не менее значимым и драматичным, чем его развитие; к тому же он менее затаскан. И как насчет Чехова?[139]

Письмо заканчивается так: «Эта пьеса поистине синтез моей жизни, она слишком важна для меня, чтобы отдать ее в чужие руки». Возможно, последний довод всего лишь эффектный ход участника дискуссии, попытка тронуть Казана. Но я так не думаю, ведь эта тема снова возникает в опубликованном варианте пьесы, которая открывается вступлением, названным «ИЗ РУК В РУКИ». Оно начинается так: «Конечно, жаль, что значительная часть творческой работы так тесно связана с личностью автора. Печально, досадно и непривлекательно, что его эмоции, слишком глубинные для воплощения… почти всегда выпотрошены, истощены и изменены до неузнаваемости странным для самого художника образом»[140].

* * *

Даже прямые и недвусмыленные декларации писателя порой отвергаются. Взаимодействие жизни и искусства порождает чувства очень непростые — и душевный дискомфорт, и стремление очистить искусство от жирного гумуса личных проблем. Эта неудобная тема неизбежно всплыла на Конференции по исследованию творчества Теннесси Уильямса, открывшейся в Новом Орлеане через несколько дней после моего приезда. Конференция проходила в тандеме с Фестивалем Теннесси Уильямса, который существует уже четверть века и в этом году отмечал столетие со дня рождения Уильямса.

Всю неделю реальный город, город зеленой и розовой осыпающейся штукатурки, был заполонен более пластичным, искусственным городом пьесы. Почти во всех отелях и театрах происходили какие-нибудь события. Шли постановки и лекции, было уличное состязание, в котором участники соревновались со Стэнли Ковальским, вопящим «Стеллл-ла-а-а-а-а-а-а!» в незабываемой сцене из «Трамвая „Желание“».

Однажды вечером, проходя мимо открытых окон отеля «Роял-Сонеста», я увидела Кэрол Бейкер за ланчем. Давным-давно она играла в «Куколке»[141] главную роль, цветущую инфантильную красотку. Ее волосы уже не были золотыми, они были белы, и безупречные черты немного оплыли. Накануне вечером я слышала ее рассказ в «Ле Пти Театр» о ее многолетней дружбе с Теннесси. Кэрол описала квартиру, которую он снимал на Манхэттене, крошечную даже по стандартам этого муравейника. «Отчего бы вам не переехать?» — спросила она, и он указал на плеть ночного жасмина, чудом дотянувшуюся до его окна. Кэрол говорила и о многом другом, но я в тусклом свете на галерке записала именно это. Мне показалось таким трогательным, что человек, почти всегда чувствовавший себя одиноким и неприкаянным, человек, видевший залог быстрого взлета лишь в титанических усилиях, человек, у которого даже кабина лифта вызывала приступы клаустрофобии, цеплялся за эту квартирку из привязанности к цветку.

Конференция проходила в Центре исследования творчества Теннесси Уильямса в Историческом музее на Чартрс-стрит. Я пришла туда пораньше и очутилась среди многоголосой толпы людей в песочно-желтых блейзерах, их гладко зачесанные волосы ностальгически напомнили мне Англию. Доклады касались самых разных тем, от «Распутство браков без любви в пьесах Уильямса» до роли итальянской культуры в «Татуированной розе».

Докладчик, которого я пришла послушать, доктор Зейнел Карсиоглу, турецко-американский офтальмолог, выйдя на пенсию, посвятил себя исследованию роли болезней в творчестве Уильямса. Его доклад «Диагностирование Теннесси: Уильямс и его болезни» начался с длинного перечня недугов, которыми Теннесси страдал на протяжении своей жизни. Были среди них и наваждения ипохондрика, были доступные проверке дифтерия, склероз сердечного клапана, гастрит, диспепсия, давнишняя травма левого глаза, остроконечные кондиломы, доброкачественная опухоль грудного соска (неудивительно, что он называл ее раком груди в интервью журналистам).

«Уильямс, — сказал доктор, — был очень подкован по части болезней, хотя трудно сказать, в самом ли деле он испытывал их симптомы или воображал их», добавив, что его интерес к недугам тела многое говорит о его творчестве. Следующее его утверждение было более спорным. Он предположил, что хаотичная структура поздних пьес, возможно, связана с поражением головного мозга вследствие алкогольной зависимости: манера Уильямса использовать оборванные фразы и неполные диалоги могла означать форму афазии, приобретенного речевого расстройства, нередкого у хронических алкоголиков, которое проявляется в трудности воспроизведения слов и построения фраз.

Аудитория загудела. Когда доктор Карсиоглу замолчал, поднял руку мужчина и, получив слово, твердо объявил: «Афазия — это расстройство, открытое авангардистами начала двадцатого века — дадаистами и Сэмюэлом Беккетом». Другой высказался так: «Акцентирование внимания на патологии обесценивает его художественное творчество. Использование афазии — это фактор речи южан, которую он пытался копировать. Он был очень тонким художником». Доктор Карсиоглу согласился с вероятностью того, что Уильямс знал о своей афазии и намеренно демонстрировал ее в пьесах, «заставляя читателей наблюдать расстройство его собственного внутреннего мира». Он добавил, что его гипотезы нуждаются в проверке, возможно, путем сравнительного количественного анализа неполных предложений в пьесах 1940–1950-х годов и более поздних.

Между прочим, у Уильямса встречается мысль о том, что алкоголь может влиять на его способность писать. Проснувшись ранним октябрьским утром 1953 года в номере мадридского отеля, он записал в блокноте с черной обложкой:

Просмотрев последние записи по пьесе, я был так разочарован, что закрыл их и собрался спуститься в бар. Больше всего меня беспокоит не безжизненность текста, не отсутствие в нем своеобразия, а настоящая неразбериха, которая в нем царит: нет сквозных, связующих элементов, зато полно нагромождений и повторов — бегаю по кругу, как всполошенная курица.

Может, у меня в мозгу произошли структурные изменения? Не могу мыслить ясно и последовательно? Или просто слишком много спиртного?

Перспектива возвращения в Америку с этими сердечными перебоями, которые успокаиваются только выпивкой, представляется мне крайне мрачной[142].

Если бы я не знала, когда это написано, то решила бы, что Уильямс говорит об одной из своих поздних вещей — «В баре токийского отеля» или «Костюм для летнего отеля». В обеих ощущается смятение и сумбурность, будто писатель уже не в состоянии последовательно выражать мысли. Но речь идет о «Кошке», почти идеально выстроенной и при этом — с самого начала работы над ней — неразрывно связанной с обильными возлияниями Теннесси.

Как и «Стеклянный зверинец», «Кошка» выросла из рассказа. Рассказ «Три игрока в летнюю игру» был опубликован в New Yorker в ноябре 1952 года. Два его героя — сильно пьющий Брик Поллит, плантатор из Миссисипи, и его жена Маргарет — являются прототипами персонажей пьесы, хотя всё, что роднит первую Маргарет с Кошкой Мэгги, — это ее исключительная жизнестойкость.

Рассказ отдаленно перекликается с романами Фицджеральда. Брик закатывает шумные гулянки, которые царящей на них неразберихой напоминают вечеринку в «Великом Гэтсби», когда пьяный Том разбивает нос своей любовнице. Сам Брик — слабый, склонный к самообману пьяница, чем-то схожий с Диком Дайвером. Как и в романе «Ночь нежна», параллельно его собственному распаду возрастают жизненные силы его жены. Работникам, которые ремонтируют его дом, он излагает свою методику протрезвления. Потом заходит в дом и остается там в течение получаса. «Вышел он довольно смущенным, печально и нерешительно скрипнув дверью-ширмой, он толкнул ее рукой, в которой уже не было стакана»[143].

Пьеса, возникшая из этого безрадостного материала, по некоторым ненадежным дневниковым свидетельствам, была начата в 1953 году — то было время, когда Уильямс, казалось бы, должен был пребывать в сонме счастливейших смертных. В 1948 году он получил Пулитцеровскую премию за «Трамвай „Желание“», а несколько месяцев спустя снова встретил Фрэнка Мерло. В те годы Уильямс и Фрэнки много времени проводили в Европе, мотаясь по средиземноморским городам и курортам. То обед с Ноэлом Кауардом, Гором Видалом или Пегги Гуггенхайм, то бурные ночи со смазливыми беспризорниками Мадрида, Амальфи и Рима. Счастливые, казалось бы, деньки, однако Уильямс отнюдь не целиком погружен в dolce vita: засиживаясь допоздна с бутылкой виски, он делает записи в дневнике то от первого лица, то — в наставительном тоне — от второго.

В октябре 1953 года, впервые упомянув в дневнике «Кошку», он сетует на безжизненность ее набросков. В следующем году в письме своему агенту Уильямс говорит о ней: «Пьеса, которая прошлым летом в Европе повергла меня в такую ужасную депрессию, что я не в силах был собой владеть»[144]. Однако он упорно продолжал работу, чередуя ее с правкой сценария «Куколки». С приближением зимы он перебрался из Венеции в Рим, затем в Гранаду, затем через море в Танжер, где сделал своим петлистым почерком карандашную запись:

Над Гибралтаром сияет солнце, и я бесплодно сижу со стаканом виски перед портативной пишущей машинкой и глухой белой стеной[145].

К ноябрю кочевая жизнь Уильямсу надоела. Он отплыл в Америку и поспел в Нью-Йорк на похороны Дилана Томаса (был на них и Джон Берримен). Через месяц случилось несчастье. Ночью 27 декабря он проснулся от страшной боли из-за ректального отека и вскоре оказался в маленькой захудалой клинике на окраине Нового Орлеана. «Это настоящий ад, — записал он в первый же день ранним утром, — возмездие за все дурные дела и за всё неосуществленное»[146]. Вызванная им медсестра сделала ему подкожную инъекцию морфия «в добавление к трем таблеткам секонала и нескольким порциям виски». «Мне кажется, я начинаю себя чувствовать, как мисс Альма, кувшинкой в пруду» — это отсылка к напичканной лекарствами героине его пьесы «Лето и дым».

На следующий день его перевели в другую больницу, где он горестно ждал, когда его навестит Фрэнк. Назначенная операция дважды откладывалась, и следующие несколько ночей прошли словно в чистилище. «Ах, если бы я мог отдаться надежному покою дождя», — уныло пишет он в дневнике. «Сегодня мне удалось отдаться надежному покою дождя, — и добавляет: — Подозреваю, что страх — это самое интересное из всех наших переживаний. Он захватывает нас целиком».

Ужас, подхлестнутый новым наплывом страха перед онкологией, окутывает «Кошку» как едкий дым. В «Трех игроках в летнюю игру» нет Большого Папы, но есть доктор, умерший от опухоли мозга (Уильямс жутковато уподобил ее «неистовой герани, которая разнесла свой горшок»[147]). И всё же ни боли, лисьими зубами терзавшей его кишки, ни боязни угасания, ни этого импульсивного желания исповедаться, когда смерть подступает совсем близко.

Запланированная операция так и не состоялась. Через несколько дней симптомы сошли на нет, и Уильямсу разрешили вернуться домой в Ки-Уэст. Месяца два его беспокоило лишь недомогание, которое он называл «неврозом сердца», но в марте он ощутил пугавшее его онемение стоп. Он называл этот недуг водянкой, хотя его врач с уверенностью заявил, что Теннесси страдает ранним поражением периферической нервной системы, «обусловленным отчасти спиртным»[148] — негативным влиянием алкоголя на усвоение витамина B_12. Неудивительно, что Теннесси реагирует на этот диагноз отрицанием. «Конечно, мне хотелось бы верить хорошему доктору, но я не вполне ему верю», — написал он, и это еще одно подтверждение того, как трудно осознать собственное поведение или принять его разрушительные последствия.

Он по-прежнему много ездит. В Новом Орлеане, когда он заканчивает первый акт «Кошки», у него, к его досаде, усиливаются приступы сердцебиения, снижающие накал работы. Теннесси страдал от клаустрофобии и бессонницы, последнюю он врачевал стаканом-другим молока и старыми добрыми секоналом и виски. Во время поездки в Нью-Йорк его любимый вонючий пес Мистер Мун ночью умирает, испустив душераздирающий крик, как гусь в рассказе Чехова. В Испании он читает роман Лоуренса «Сыновья и любовники» и смотрит корриду, которую позднее обсудит с Хемингуэем, чье эссе «Смерть после полудня» он с восхищением прочел этим летом. В шумной суматохе Рима озабоченный и дочерна загоревший Уильямс делает попытку разобраться в своих неприятностях:

Передо мной дилемма, рассмотрим ее. Я не могу восстановить психическую устойчивость, пока не начну снова свободно работать, и я не могу работать свободно, пока не восстановлю психическую устойчивость.

Где решение? Совсем не ясно.

Безделье ничего не решит, потому что потребность работы, подавленное желание писать продолжает терзать меня.

Работа через силу мало-помалу изнуряет меня еще больше.

Так где же выход из тупика? Разве что немного удачи — другое имя Бога. Да, конечно, я не впервые прохожу эти круги, но на сей раз скольжение вниз пугает своей неотступностью, и редкие подъемы очень уж малы и незначительны, это всего лишь крошечные взлеты на большой нисходящей дуге, которая продолжает спускаться[149].

Так и идет: вверх, вниз и еще ниже. Милый телефонный разговор с Фрэнком, они сейчас в разных городах Европы. Паническая атака настигает Теннесси в баре кинотеатра: бледный и напуганный, он залпом выпивает два двойных виски. Несколько недель спустя он до закрытия сидит в баре своего приятеля, затем выходит с ним на улицу, до него доносится утешительная музыка из ближайшего клуба. Но когда он расстался с приятелем и свернул к дому, музыка оборвалась, и его охватил ужас; он спешит к дому, дорога кажется бесконечной, грудь сдавливает, перехватывает дыхание. На подъеме к убежищу, отелю «Темпио», наступает кульминация, Теннесси останавливается, срывает лист дикой герани и неотрывно смотрит на звезды: где-то он слышал, что это помогает усмирить страх. С трудом переводя дыхание, он входит в номер, глотает секонал и записывает: «Боюсь, в один прекрасный день такой приступ меня убьет»[150].

Наутро он делает еще одну запись, а затем забрасывает дневник до возвращения в Америку. Продолжение появляется в субботу 27 ноября. Эта и помеченная следующим днем записи сделаны в самолетах, которые вселяли в Теннесси такой ужас, что ему приходилось накачиваться до бесчувствия алкоголем и лекарствами. Его состояние в аэропорту Тампа перед утомительным многоэтапным перелетом из Ки-Уэста в Лос-Анджелес не сулило ничего хорошего. Вот как он описал свои ощущения в предшествующие дни:

Двойной невроз, двуствольный: страх речи и невроз сердца (усиленный довольно частыми сердцебиениями, «толчками» и общей тревожностью, которая вынуждает меня повсюду таскать с собой флягу с виски). Просыпаюсь ночью, обычно после трехчасового сна и гнетущих сновидений с привычным ощущением нарастающего ужаса, и иногда спуститься за выпивкой кажется серьезным и опасным предприятием[151].

На борту самолета он продолжал фиксировать каждый перепад настроения. («В конце концов, разве тревога не самый мой старый друг? Или правильнее назвать ее моей средой обитания? Ну конечно!») Затем пилот объявил продолжительность полета. Для Уильямса это оказалось потрясением, ведь он совсем забыл о разнице во времени. Он отправился в мужскую уборную со стаканом воды, флягой и двумя таблетками секонала в кармане пиджака, и там продолжил свои записи. В них он обещает себе визит к парикмахеру в Новом Орлеане и сам с собой торгуется: «Ты получишь самое лучшее: хороший секс! Ну как? Заметано!» Кажется, человек уже на грани, и, чтобы успокоить себя, он вынужден раздвоиться.

Наутро после обещанной самому себе ночи во Французском квартале он снова был на борту самолета, заправившись перед взлетом двумя с половиной мартини. Самолет сильно болтало, и Теннесси снова отправился в туалет выпить, заодно пожаловавшись в дневнике, что забыл взять с собой томик своего любимого Харта Крейна. Вечером пересадка, зал ожидания в аэропорте Далласа. «Интересно, удастся ли раздобыть что-нибудь крепкое в Эль-Пасо? Едва ли моей фляги хватит еще на пять часов», — с тревогой спрашивает он и пишет: «Нет».

Оказавшись снова в воздухе, он возвращается в привычное убежище: «Чтобы лизнуть моего драгоценного эликсира, который придется теперь расходовать экономно». Он разглядывает свое отражение в зеркале, «старую морду», затем смотрит в иллюминаторе на горы в свете заходящего солнца. И наконец посадка в Лос-Анджелесе. «Никогда больше не летать без полной бутылки!» — наставляет он себя, добавив: «До встречи — после двух мартини в баре аэропорта, надеюсь». Через два дня, проснувшись в уютном номере «Беверли-Хиллз», он пишет эмоциональное письмо Элиа Казану. «Почему человек пьет? — спрашивает он и отвечает с какой-то невероятной рефлексивностью: — 1. Он чего-то смертельно боится. 2. Он не может смириться с каким-то фактом».

В «Трех игроках в летнюю игру» Брик делает знаменательное утверждение. «Пьяница, — говорит он, — это не один человек, а двое: один хватает бутылку, другой ее у него отнимает, и эти двое дерутся, чтобы завладеть бутылкой»[152]. Их активность вызывает у меня сомнения, но сама идея, что пьяница — это две разные личности, раскрывает глаза на многое. Человек летел три тысячи километров над горами Южной Калифорнии, запершись в туалете и тупо созерцая свое отражение, а незамутненная часть его сознания позволяла ему фиксировать наблюдения на бумаге — удивительное проявление самообмана, свойственного алкоголику. Как иначе объяснить, что в таком состоянии он смог написать «Кошку на раскаленной крыше» с ее бескомпромиссным изображением настоятельной потребности пьющего человека уйти от реальности?

Вы можете одновременно знать и не знать. Вы можете признавать правду и в то же время допускать ситуацию, которую Кошка Мэгги однажды сравнила с пожаром в запертом доме: он продолжает бесноваться внутри, безудержный и всепоглощающий. Объясним это вслед за Бриком из «Трех игроков» двойственностью пьяницы или заглянем в другое письмо Уильямса, написанное той же зимой во Флориде: «Немыслимое сосуществование добра и зла, поразительная раздвоенность сердца»[153].

* * *

В конференц-зале было очень влажно, и я немного одурела. Доктор Карсиоглу закончил выступление, и, когда разговор перешел к иммигрантской тематике в «Татуированной розе», я выскользнула из зала и свернула за угол к отелю «Монтелеоне». В нем находится знаменитый бар «Карусель», который вращается вокруг своей оси. Теннесси нередко выпивал здесь, равно как и Уильям Фолкнер, и Эрнест Хемингуэй, и ангелоподобный Трумен Капоте — то друг Уильямса, то его враг. Я заказала дайкири с лаймом, села в сторонку и очень медленно смаковала его в полуденном сумраке.

Люди не любят говорить об алкоголе. Они не любят о нем думать, разве что поверхностно, не всерьез. Не любят исследовать наносимый им ущерб, и я не стану их судить: я тоже не люблю. Мне знакомо желание отрицать каждой клеткой своего тела, каждой костью, головчатой, крючковидной, гороховидной и трехгранной. Оно — очень личная часть меня, оно вросло в мою плоть и кровь. Когда я думаю о своем детстве, мне чаще всего вспоминаются три медных обезьянки, стоявшие на бабушкиной каминной полке, их ручки были прижаты к глазам, к ушам и ко рту. Не слышать ничего дурного, не видеть ничего дурного, не говорить ни о чем дурном — священная триада для семьи алкоголиков.

Впервые я прочла «Кошку на раскаленной крыше» в семнадцать лет, в шестом классе колледжа, поступить в который родители мне позволили после долгих споров. Он был построен в 1960-х годах, неказистая цепочка малоэтажных зданий со стеклянным кафетерием и несколькими модульными общежитиями возле поля для регби. Английский язык высокого уровня преподавался в угловом классе верхнего этажа, окна которого выходили во внутренний двор. Была осень, и перед началом занятий я сидела на батарее и смотрела в окно, как дождь смывает к водостоку пакеты от чипсов и коробки из-под напитков.

Отель «Monteleone», Новый Орлеан

Мы читали пьесу вслух, и я как сейчас помню удовольствие произносить реплики Мэгги. Я просто сказала, что один из этих уродов испортил мое кружевное платье… А я-то мечтала: вдруг алкоголь тебя обезобразит и тогда страдания великомученицы Мэгги станут не такими жуткими… А сейчас, когда ты проиграл, просто ушел с поля, в тебе появилось какое-то новое очарование. Очарование побежденных[154]. Мальчик, игравший Брика, был темноволосым и белокожим, он собирался стать актером. Его движения, лаконичные и грациозные, выдавали в нем гея, хотя это никогда не обсуждали.

Пьеса стремительно выплескивалась из жалкой комнатенки, будто что-то прорвалось и больше не может оставаться в прежних рамках. Брик в пижаме то и дело ковылял с костылем к бару. Мэгги, увешанная браслетами, не оставляла упрямых, отчаянных попыток заставить его сделать ей ребенка. В бродвейской версии финала Брик подчинялся ей, а в первоначальной — оставался в нерешительности. Помню, как я любила ремарки между диалогами, они казались более прочувствованными и подлинными, чем всё, прочитанное мною прежде.

В экземпляре пьесы, который мне тогда выдали и который я берегу до сих пор, я царапала пометки дешевой авторучкой с обкусанным концом, заправленной ярко-синими чернилами. ЛИЦЕМЕРИЕ, было начеркано торопливой рукой, ИЛЛЮЗИИ/РЕАЛЬНОСТЬ. БОЛЕЗНЬ/ИСЦЕЛЕНИЕ. На титульном листе другая запись, шариковой ручкой: ложное исцеление versus реальное исцеление. Реальное влечет духовный/эмоциональный подъем. Боже мой! Разве удивительно, что я вцепилась в эту пьесу мертвой хваткой. Она ведь отражала ситуацию, из которой я только что вырвалась.

В 1981 году, когда мне было четыре года, мой отец ушел от нас, и вскоре мать нашла женщину по объявлению в газете. Диана поселилась в нашем доме на пустыре в городке Чалфонт-Сент-Питер, в двух шагах от женского монастыря, в школу при котором я ходила. Она была добродушной, живой и забавной, ходила с поднятым воротничком и вспыхивала искрометным очарованием Кегни из сериала «Кегни и Лейси».

Она вошла в наше семейство, которое тогда включало мою мать, сестру, шведку, изучавшую английский и жившую в нашем доме, и двух кошек, Кэткин и Пусси Уиллоу, — обе плохо кончили. Она была алкоголичкой, но никто из нас тогда этого не знал. Три-четыре года спустя мы перебрались в Гэмпшир, на какое-то время арендовав одноэтажный дом на задворках жилого комплекса. Это было самое уродливое жилье в моей жизни. Поодаль раскинулось поле с чахлыми деревцами, и мне всё время хотелось перелезть через колючую проволоку с книжкой и флягой. Та зима была очень снежной. Однажды моя любимая кошка пропала, и мать решила, что ее на обледенелой дороге сбила машина.

В школе ненавидели и меня, и мой полнозвучный голос. Я глотала книжку за книжкой, зачитывалась «Маленькими женщинами» Луизы Олкотт и рассказами 1930-х годов про пони. Я никогда не была очень уж счастливым ребенком, но не понимала, как мне жить в том одиночестве, в каком я тогда оказалась. Потом мы снова переехали. Все дома, в которых мы жили, перебравшись на юг, были новыми, некоторые стояли в окружении унылых пустырей, недавно бывших полями. Новое наше место жительства называлось «Высокие деревья». В саду прежде росли дубы, но в 1987 году их свалил ураган. Над входной дверью было большое застекленное окно, и по утрам мы иногда находили птичьи тельца: птицы разбивались, принимая стекло за кусочек неба.

В этом доме присутствие алкоголя в нашей жизни стало ощутимым. Диана теперь часто напивалась и зверела. За ужином разговор шел на повышенных тонах, и ссоры нередко гремели до раннего утра, а мы с сестрой прислушивались, сжавшись в комок. Но не столько ссоры меня пугали, как гнетущее сознание, что мы больше не могли ужиться в согласии.

Несколько лет спустя я узнала эту атмосферу, когда впервые прочла «Возвращение в Брайдсхед». Мне вспоминаются слова Мэгги, когда Чарльз Райдер описывает, как сказывается пьянство его любимого Себастьяна на домашнем микроклимате:

Тема эта была в доме повсюду, точно пожар в трюме большого парохода, глубоко внизу, под ватерлинией, черно-красный в кромешной тьме и вырывающийся наружу лишь ядовитыми струйками дыма сквозь щели люков, а потом вдруг начинающий валить густыми клубами из вентиляционной системы[155].

Себастьян Флайт пьет, чтобы вырваться, убежать — но от чего? Тяжкий гнет семьи? Для него бутылка — словно соска для младенца, такая же инфантильная привычка, как и плюшевый медведь, которого он повсюду таскает за собой. Пьяный, он и разговаривает как младенец. «Пил виски здесь. В библиотеке теперь нет, раз гости уехали. Все уехали, одна мама. Я, кажется, сильно пьян. Думаю, пусть мне лучше принесут чего-нибудь сюда поесть. Чем ужинать с мамой»[156].

Я часто вспоминаю эти строки про пожар, он очень точно описывает дом, где я росла: атмосферу, состояние жилых комнат. Порой мне кажется, что я до сих пор слышу запах гари, он намертво въелся в старый вязаный свитер, в кожу. Это был самый конец 1980-х годов, когда закон о местном управлении запретил местным советам «способствовать во всех государственных школах выработке терпимости к гомосексуальности в форме так называемых семей». Я помню, как однажды листала с подругой семейный фотоальбом и ужасно волновалась, потому что на последней странице была фотография, где мама с Дианой сидели в обнимку. Мы не собирались никому сообщать частностей нашего семейного уклада. Хранить чужой секрет — это тяжкая ноша, хоть я и понимаю, почему это было необходимо. До сих пор вспоминаю, что меня прошибло холодным потом, когда я представила себе, как подруга начнет шушукаться с девочками в школе, как поползет ядовитый шепоток — лесбиянки, гомики, — наверно, мне тогда казалось, что будут и более серьезные последствия.

Развязка наступила, когда мне было одиннадцать или двенадцать, в конце восьмидесятых, Тэтчер еще была премьером. Я помню — хотя вижу всё это словно через мутное стекло, — что меня разбудил визг. Он повторялся, всякий раз звуча победным воплем одержимости. Шекспир это увидел. Когда Яго спаивает Кассио, тот затевает ссору, что вовсе ему не свойственно. Назавтра, протрезвев, он кричит в ужасе и стыде: «Господи! Самим вливать в свой рот отраву, которая превращает тебя в дурака и скотину! И еще прыгать и радоваться по этому поводу!»[157]

Вестибюль в доме был большой, с широким лестничным маршем и галереей, с нее хорошо была видна входная дверь. Помню себя в пижаме, мы с сестрой прижались друг к дружке. На ступенях Диана визгливо выкрикивает нам всем проклятия. Внезапно появляется полиция, ее уводят и забирают на хранение нашу пневматическую винтовку — вот и всё, что мне было понятно в ту ночь.

Когда они ушли, мы всю ночь паковали вещи и утром уехали. Мы остановились в гостиничке «ночлег и завтрак» на набережной в Саутси, и на следующий день, наверное, пока мы были в школе, мать подыскала нам очередной дом, седьмой за десять лет. Домик в поселке близ Портсмута, обставленный мебелью, стены не толще листа бумаги. В нем наша жизнь покатилась дальше, среди книг и вещей, оставленных прежним жильцом.

* * *

Какого черта я торчу в баре? Я расплатилась и села в трамвай, идущий к моему отелю. Но мысли витали далеко, а тут еще винные пары и жара: в общем, я ошиблась номером трамвая. Народу было много, и среди пассажиров я увидела семью: родители с двумя бритоголовыми мальчиками, лет трех-четырех, с открытыми язвами на лицах, похожими на лишай. Они были грязными и неряшливыми, и у обоих болтались лямки. Отец явно сидел на героине: запавшие глаза, пустой взгляд, лицо и руки испещрены татуировкой. Один из малышей уткнулся ему в колени, и хоть я и сидела в другом конце вагона, у меня сжалось сердце.

Многое я повидала за эту неделю в Новом Орлеане. Я помню кладбище, притаившееся на цветущих задворках, где душистый горошек и розы пестрели в зарослях жасмина и гибискуса. На дорожке валялись раздавленные плоды кумквата, а между могил раскинулся плотный ковер сорняков. Ковер этот был щедро заткан и багряной пеларгонией, и донником, и дикой геранью, и желтой викой, и клевером. Совсем не было пчел, и по обеим сторонам дорожки виднелись мраморные мавзолеи и цементные надгробия, некоторые были сломаны и обнажали нутро, похожее на хлебную печь, с двумя кирпичными выступами, праздно лежавшими в темноте. На надгробиях много немецких имен: Кёниг, Туппер, Фаукс.

Я видела невесту в мягком вечернем свете возле ресторана быстрого питания, рыжеволосую и очень хорошенькую, она улыбалась прохожим во весь рот и сжимала букетик. Я видела выкрашенного в синий цвет мужчину, который обращался к женщине в инвалидной коляске. Я видела огромный мерцавший серо-розовый гриб крыши Супербоула[158]. Я видела скопища еле живых черных бабочек и красных меховых мотыльков размером в половину долларовой купюры, ползавших с переломанными крыльями по полу трамвая. Я видела постановку «Стеклянного зверинца» и, где бы я ни шла, повсюду слышала скорбное голубиное воркованье, но навсегда со мной остались два бритоголовых мальчика, как предупреждение мне, если только я в нем нуждаюсь: зависимость не бывает чем-то отвлеченным, она приносит боль.

5. Проклятые бумаги

Я начинала понимать пристрастие Теннесси Уильямса к переездам. Когда собираешься двинуться с места, чувствуешь прилив энергии. Пробыв неделю в Новом Орлеане, я запихнула купальный костюм и немного одежды в холщовую сумку и заказала такси в аэропорт. Я направлялась во Флориду, и едва за мной закрылась дверь отеля, меня охватило дорожное возбуждение. На ветвях дубов после Mardi gras искрились нити, унизанные разноцветными бусинами, как брызги на волнорезе.

В зале вылета аэропорта «Луи Армстронг» элегантно одетая женщина с гарнитурой блютус рылась в пачке бумаг. «Да, скажу я вам, — говорила она, — они расстроили мои планы. Нет, она не декан факультета последипломного образования. Она могла быть вице-президентом факультета, но это совсем другое. Она пытается всё исковеркать… Ну хорошо, я завтра заскочу к вам в офис и всё покажу».

Чтобы попасть в Ки-Уэст, мне предстояло с пересадкой в Шарлотт добраться до Майами, а там арендовать машину и проехать последнюю сотню миль. Движение будоражило меня. Когда долго сидишь на месте, начинаешь закисать. Так вперед! И лучше всего отправляться на юг — и отправлять там летние ритуалы миропомазания и окропления.

Я и не заметила, как мой самолет поднялся в воздух. Все вокруг меня быстро задремали в синих кожаных креслах, самолет развернулся на восток, и Новый Орлеан скрылся за грядой облаков. Я потягивала имбирное пиво из пластикового стаканчика. Телефоны отключены, не позвонишь. Можно порыться в хламе прошлого и что-то оттуда выудить или изучать зародыши будущего, но настоящее провисло, как вытравленный канат, и мне не принадлежит.

Когда-то давно, работая с бумагами Джона Чивера в Архиве Берга нью-йоркской Публичной библиотеки, я натолкнулась на высказывание, характеризующее его ужас перед воздушными путешествиями. Он описал фокус со временем, который начинается с наблюдения восхода в половине второго над Атлантикой, и добавил: «Ты не столько путешествуешь, сколько чувствуешь, что тебя вырезают, как картинку из журнала, и вклеивают в другой ландшафт»[159].

Я записала тогда эти слова, потому что в них отражено неотъемлемое свойство его сочинений: некий необъяснимый страх из-за полного рассогласования пространства и времени. Теперь в разреженном воздухе Луизианы я снова вспомнила их, и на сей раз они сверкнули по-новому. В начале 1970-х годов на Чивера накатывали периоды, которые он называл инобытием, хотя это можно назвать и деперсонализацией, и диссоциативной фугой или транзиторной амнезией. Такие эпизоды имели две составляющие: обонятельные, слуховые или зрительные галлюцинации и одновременно ступор, перекрывавший доступ к словам и именам. Иногда ему казалось, что его затопляет прошлое, а иногда он с ужасом чувствовал, что начисто теряет свое место во времени: «Я не в этом мире; я падаю, падаю»[160].

В 1972 году, за год до начала своего преподавания в Айовском университете, он записал:

Меня немного лихорадило после вчерашней выпивки, и я явственно ощущал, что нахожусь одновременно в двух разных местах. Я осознавал свое здешнее окружение, буки под дождем, и в то же время слышал угарный запах и видел мебель в нашем старом доме в Куинси. Или я схожу с ума?[161]

Не совсем так. Эти ощущения были обусловлены многолетним пьянством, бесчисленными порциями джина и бурбона. К 1972 году Чивер хронически пил уже почти сорок лет. Он жил в красивом доме в Оссининге с прекрасной женой, тремя более или менее милыми детишками и целым семейством замечательных золотистых ретриверов — у этого писателя было почти всё, что для него самого означало успех. И всё же в своих мемуарах «Дом перед тьмой» Сьюзен Чивер вспоминала, как ей становилось «всё яснее и яснее, что отец принадлежит к худшей разновидности алкоголиков. Казалось, он задался целью разрушить себя»[162]. Еще в 1959 году Чивер употребляет слово алкоголизм, описывая свое безрадостное состояние:

Утром я очень подавлен, внутри всё оцепенело, почки болят, руки трясутся, и когда я выхожу на Мэдисон-авеню, накатывает страх смерти. Но к вечеру, а то и к полудню воспоминания о том, во что обходится виски моему физическому и интеллектуальному самочувствию, уступают место какому-то нервному напряжению. Этак я себя разрушу. На часах десять, а я уже подумываю о полуденном стаканчике[163].

Влияние алкоголя на мозг многообразно, но одно из наиболее заметных последствий выпивки, даже для пьющего эпизодически, это нарушение способности вспоминать прошлое. За единственный вечер, если вы выпили изрядно, алкоголь может расстроить способность мозга к упорядочиванию воспоминаний — разновидность антероградной амнезии, широко известной как провалы в памяти. Эти состояния, обычно наблюдаемые у тех, кто пьет слишком быстро или на голодный желудок, делятся на две категории: фрагментарная (частичная) и тотальная (полная) потеря памяти. При тотальной потере памяти пивший не способен припомнить ничего из происходившего во время выпивки, независимо от того, насколько адекватным и включенным он был тогда.

Потеря памяти происходит вследствие взаимодействия алкоголя с гиппокампом, центром памяти мозга. Исследования показывают, что употребление алкоголя подавляет деятельность гиппокампа, делая клетки, ответственные за формирование памяти, менее активными и менее чувствительными к внешним сигналам. Таким образом, хотя кратковременная память и сформировалась, ее преобразование в долговременную расстроено.

Такая мозаичность памяти — фрагментарность воспоминаний о вчерашнем вечере — досаждала Чиверу многие десятилетия, наполняя его утренние часы смутными переживаниями и сожалениями («Я не могу вспомнить всех своих безобразий, — писал он в 1966 году, — потому что мои воспоминания разрушены спиртным»[164]). Однако ощущение инобытия оказалось новым и более пугающим, хотя и оно, вероятно, было связано с влиянием алкоголя на память и познавательные функции. В перспективе серьезное и продолжительное воздействие алкоголя сильно разрушает когнитивные возможности, уменьшая способность к концентрации, становясь причиной афазии (нарушения речи), эмоциональной неустойчивости и в конечном итоге алкогольной деменции. Эти печальные изменения — результат так называемой диффузной церебральной атрофии, отмирания клеток головного мозга, что сказывается на всех его отделах, включая те, что ответственны за упорядочивание и сохранение памяти.

Более того, из-за плохого питания, испорченного пищеварения, нарушенной работы печени организм алкоголика часто испытывает дефицит тиамина (витамина B_1), главного питательного вещества для работы нервных клеток. Дефицит тиамина вызывает серьезные когнитивные нарушения и отвечает за развитие синдрома Корсакова — неврологического нарушения, зачастую наблюдаемого у алкоголиков. Его симптомы включают амнезию, спутанность сознания, конфабуляции (так называемое честное вранье, когда вымышленные события принимают форму воспоминаний) и галлюцинации, обусловленные ослаблением способности мозга получать доступ к долговременной памяти. Синдром Корсакова влияет, в частности, на событийную память, на способность человека позиционировать себя во времени.

Согласно замечательной и мастерски выстроенной биографической книге Блейка Бейли, компьютерная томография, проведенная незадолго до излечения Чивера от алкогольной зависимости в 1975 году, выявила серьезную атрофию мозга, обусловленную алкоголем. Это повреждение, надо полагать, и провоцировало афазию и галлюцинации (позднее у него было несколько таких эпизодов). Но самое странное в наваждении, которое он назвал инобытием, что оно неким образом намекает на давнишнюю глубинную травму — событие, которое могло запустить всю зловещую машину саморазрушения. Самой тревожной из его галлюцинаций было повторяющееся видение двух друзей на берегу. Один из них пел песню, Чивер никак не мог ее к чему-то привязать, притом у него было ощущение, что, если ему удастся это сделать, он погрузится в глубокий омут заблокированных воспоминаний — по его грустному замечанию, эту ситуацию «психиатры назвали бы травматическим отторжением»[165].

Предположение, что его прошлое каким-то образом проецируется на сегодняшние проблемы, не было для Чивера новым. Он прошел несколько курсов лечения, хотя большого значения результатам анализов не придавал. В той же коробке с бумагами, где я обнаружила строки о полете, было много ссылок на клиницистов и их невнимание к сложной работе его мозга. С каждым из врачей, кроме последнего, Чивер вежливо расставался, когда становилось ясно, что тот намерен сокрушить твердыню вымысла, возведенную им вокруг своей жизни.

Возьмем Дэвида Хейза, психиатра, у которого Чивер лечился в 1966 году. В 1963 году Чивер написал рассказ «Пловец», ритм и движение которого построено на временных потерях памяти. Эти мертвые зоны памяти с безжалостной отчетливостью передают степень разрушения личности Нэдди Мэрилла. Пока Чивер работал над «Пловцом», в голову ему пришла потрясающая мысль. «Может ли измениться время года?» — задает он вопрос в своем дневнике.

А может быть, листья пожелтеют и начнут падать?

Или пойдет снег? Но что это будет означать? За один вечер нельзя состариться. Ну ладно, обмозгуем это[166].

И он это обмозговал. Несколько лет спустя, давая интервью журналу Paris Review, Чивер пояснил: «Когда он обнаружил, что стало темно и холодно, это должно было случиться. И, ей-богу, так и случилось. Дописав рассказ, я некоторое время ощущал тьму и холод. На самом деле, это один из самых сильных моих рассказов»[167]. Что касается связи алкоголизма и потери памяти в его собственной жизни, о ней говорит горестная запись в его дневнике: «Моя память испещрена кратерами и дырами»[168], и еще одна, более поздняя: «В церкви, стоя на коленях перед алтарем, я с ужасом сознаю, до какой степени я завишу от алкоголя и как он меня разрушает»[169].

В 1966 году по рассказу «Пловец» был снят фильм с Бертом Ланкастером в роли Нэдди. Съемки проходили неподалеку от Оссининга, и летом того года Чивер нередко наезжал туда приобщиться к этой забаве, поначалу гася перевозбуждение пинтой виски, несколькими мартини, стаканом-другим вина и, для пущей верности, таблеткой милтауна. К собственному удовольствию он в качестве «свадебного генерала» снялся в эпизодической роли. Благодаря ей мы знаем, как он выглядел тем летом: перед нами загорелый, похожий на эльфа мужчина пятидесяти четырех лет в синей рубашке и белой куртке, он пожимает руки Ланкастеру и целуется с симпатичной девицей в бикини возле одного из тринадцати бассейнов.

Первый день съемок прошел без эксцессов, хотя количество выпитого Чивером превысило обычную норму, даже с учетом нравов того времени. В дальнейшем, если он не уезжал на съемочную площадку, то рано поутру садился писать (в основном «Буллет-парк»), а в одиннадцатом часу заглядывал на кухню в ожидании, пока члены семьи разойдутся по своим делам и он сможет оприходовать первый утешительный стаканчик виски или джина. Если же домашние не слишком торопились, он ехал в винный магазин, покупал бутылку и, остановившись в каком-нибудь тихом закоулке, опорожнял ее прямо в машине, неизбежно выплескивая на подбородок глоток-другой.

Таково было положение дел, когда он впервые пришел на прием к доктору Хейзу. Войдя, он благонравно сообщил, что в помощи нуждается его жена, подверженная приступам скверного настроения, которое, как ему кажется, является причиной его одиночества и тоски. Его дневники пестрят жалобами на Мэри: на ее холодность, колкие замечания, манеру непременно затевать большую стирку, когда он подступает к ней с ласками. Однако Хейз выслушал его с недоверием. Во время их второй встречи, уже побеседовав с Мэри, доктор заявил, что это он, Чивер, страдает неврозом, нарциссизмом, эгоцентризмом, у него нет друзей и он «так глубоко вовлечен в свои защитные фантазии, что выдумал себе маниакально-депрессивную жену»[170]. Этот диагноз негодующий Чивер тем же вечером воспроизвел в дневнике.

Дальнейшие приемы неукоснительно следовали классической фрейдовской модели: «Когда я сказал ему, что люблю плавать, он заключил: это Мать. Когда я сказал, что люблю дождь, он повторил: это Мать. Когда я признался, что слишком много пью, он снова сказал: это Мать»[171]. В конце лета Чиверу всё это надоело. Он прервал сеансы, но прежде вручил доктору экземпляр своего первого романа «Семейная хроника Уопшотов» с дарственной надписью, который Хейз так и не удосужился прочитать.

Заключения Хейза были банальны, легковесны и предсказуемы, и тем не менее присутствие Матери ощутимо. Чивер снова и снова — в письмах, в романах, в дневниковых записях, на полпути между действительностью и воображением, — с тревогой возвращается к истокам, ищет в них причины дальнейших стрессов. Реальные события помещены в защитную оболочку вымысла, поданы под псевдонимами — будь то Эстабрук или Каверли[172] — и неожиданно всплывают в его опубликованных произведениях.

Один из богатейших источников его раздумий на эту тему — сочинение, названное им «Про́клятые бумаги». Оно оказалось в Архиве Берга в Нью-Йорке и было помещено в коробку с машинописными дневниковыми записями и набросками рассказов, большая часть которых была так перетасована, что немыслимо было найти две последовательные страницы. В отличие от всех этих материалов, «Проклятые бумаги» представляли собой связные и нетронутые рьяными исследователями записи Чивера о своих юных годах.

На первой странице он описывает тщательность и мастерство, с которыми Лори Ли дает образ своей матери в романе «Сидр и Рози». «Когда я оборачиваюсь назад и пытаюсь разглядеть лица моих родителей, — с сожалением заключает он, — я не нахожу ничего столь ясного и подконтрольного мне. Меня это беспокоит, ведь разрозненность моих воспоминаний означает, видимо, что я всегда отторгал события раннего детства»[173].

Чивер ожесточается, фиксируя пережитое. Он вспоминает, что, когда в апреле 1917 была объявлена война Германии, его мать, Мэри Чивер, вытащила коллекцию отцовских пивных кружек на задний двор и расколотила их молотком. Вспоминает, как она велела ему подмести кухонный пол, а потом выхватила метлу у него из рук, потому что он «метет пол, как старуха». Вспоминает, как вырезал свое имя на материнской швейной машинке и был до крови выдран ремнем. Вспоминает сувенирную лавку, которую мать открыла, когда отец потерял работу. «После этого я представлял себе ее уже не в роли домохозяйки или матери — то была женщина, которая подходит в лавке к покупателю и с вызовом спрашивает: „Чем я могу вам помочь?“».

Работа матери в сувенирной лавке причиняла юному Чиверу жестокие страдания, хотя трудно сказать, что именно угнетало его: сама ли ее работа в лавке или то, что он называет «привкусом неудачи», неотвязно сопутствовавшим ее делам. Он насмешливо перечисляет другие ее начинания, как то рестораны в Джеффри и Хановере с омарами, протухшими за отсутствием посетителей; мастерская по производству чемоданов; странное решение рисовать розы:

…почти на всем подряд, что попадалось ей под руку. Она рисовала розы на спичечных коробках, жестяных подносах, столешницах, спинках стульев, мыльницах, держателях для туалетной бумаги. Она старела, и этот внезапный фейерверк неуклюжих роз, похоже, откачивал избыток ее бешеной энергии. Кажется, никто так и не польстился на ее жестяные коробки с полыхавшими на них бездарными аляповатыми розами. Энтузиазм ее был велик, но во всем был привкус обиды и горечи поражений.

Так или иначе, он продолжал иногда наведываться к психиатрам, которые расточали елейные улыбки, выражали бесконечное сочувствие и делали из мухи слона, выпытывая самые безобидные подробности его снов. Наконец перед ним всплыла фигура отца. Джон вспомнил Чивера-старшего, который грозился утопиться во время ярмарки в Нангасаките; вспомнил, как он стрелял в своего первенца из заряженного пистолета, который хранился в ящике для носовых платков. Вспомнил, как однажды отец неожиданно забрал его из школы и они отправились на ярмарку в Броктон смотреть рысистые бега. Отец делал под трибунами незаконные ставки и довольно часто выигрывал. Джон вспомнил, как отец дул на шею своей жене, что он был чувственным, что его речь пестрила романтическими излишествами. «О, какая неимоверная тяжесть света в этой паутине», — воскликнул он однажды. Ощущая семейное сходство (а возможно, и ища его), сын добавляет: «Это была его манера выражать мысли, да и моя тоже».

Через несколько рыхлых страниц, заполненных машинописью, он возвращается к ярмарочному парку аттракционов, который он оставил, как написал выше, без сожаления, но с недоумением. Поначалу он топчется на месте и набирает обороты, жалуясь и бурча себе под нос, а затем решается:

Да, не мне одному бывает трудно писать. Сегодня утром меня подташнивает. Почему я не могу сформулировать то, что связано с отцом? Врачи, можно сказать, заминировали мое прошлое. Пересказывая свою биографию, я потратил целое состояние. Одна из моих трудностей состоит в том, что врачи находят мои страдания увлекательными…

К примеру: я как-то пришел ужинать, а отца дома не было. Когда я спросил, где он, мать сокрушенно вздохнула и проговорила: «Я не могу тебе этого сказать». Я почуял недоброе и возразил, что она обязана мне ответить. Он ушел из дома около пяти, сказала она. И добавила, что он отправился в Нагасакит, чтобы утопиться. Я выскочил из дома и помчался на автомобиле в Нагасакит. Был конец лета, море было спокойно, и я понятия не имел, как мне узнать, покоятся ли там, на дне морском[174], его останки. Парк развлечений был открыт, оттуда доносился смех. Кучка людей глазела на американские горки, где стоял мой отец, размахивая бутылкой и во всеуслышание заявляя, что вот сейчас кинется вниз. Когда он оттуда сполз, я взял его за руку и сказал: «Папа, ты не имеешь права этого делать, тем более в мой подростковый период». Не знаю, где я набрался этой пошлости. Может, из какой-нибудь газетенки, из рубрики о подростковых проблемах. Он был слишком пьян, чтобы испытывать настоящие угрызения совести. Он ни слова не сказал по дороге домой и завалился спать не ужиная. Как и я. Я об этом упоминаю, потому что врач в этом месте моего рассказа ухмыльнулся.

Чивер не раз возвращался к этой волнующей истории, всякий раз немного переиначивая ее, но ироничный, отстраненный тон неизменно сохранялся. Он включил ее в свой четвертый роман, «Фальконер», и в рассказ «Партия складных стульев». В обеих вещах он сообщает с неким злорадным удовольствием, что несъеденный ужин в тот вечер состоял из свекольного хэша и яиц пашот. Но даже в этой очень личной истории название населенного пункта выдуманное. Ни на одной карте нет ни Нангасакита, ни Нагасакита, речь, вероятно, идет о каком-то давно канувшем в Лету парке аттракционов неподалеку от дома его родителей в Куинси.

* * *

В такой ситуации невольно ищешь родственную душу, и не стоит удивляться, что на поздних стадиях алкоголизма Чивер ощутил жгучий интерес к жизни Скотта Фицджеральда, писателя, близкого ему и по социальному происхождению, и по эмоциональному складу. В том же месте дневника, где он рассказывает о своем первом визите к доктору Хейзу, он описывает, как вечером на террасе читал о «терзаниях» Фицджеральда. «Он был, а я есть, — сочувственно пишет он, — один из тех писателей, кому предъявлен суровый счет запойного пьянства и саморазрушения, мы держим в руке стакан виски, и по нашим щекам струятся слезы»[175].

Это слезное родство ощутимо в очерке, который Чивера попросили написать для «Биографического справочника по искусству». Описывая сходные черты их несчастливого детства, он заметил, что мальчиком Скотт «считал себя потерянным принцем, таким чувствительным»[176].

Оба они стыдились — а Чивер прямо-таки физически — своего происхождения. «Прямые наследники ирландского картофельного голода 1850 года»[177], — говорил Фицджеральд о семье своей матери, Макквилланах, хотя они после переселения в Новый Свет стали вполне благополучны, честной коммерцией обеспечив себе место в среднем классе. Оба мальчика были непопулярны среди товарищей: неспортивные и мучительно сознающие, что в частной школе они беднее всех, хотя оба компенсировали это талантом рассказывать истории, которые завораживали компанию.

Чивер-биограф не вполне правдив. Например, у нас нет свидетельств того, что мать Фицджеральда была жестокосердой, а в замечании о «серьезном писателе, который трудится в поте лица ради содержания взбалмошной красавицы-жены», можно заподозрить смутную обиду на собственную жену. Однако ему близка свойственная Фицджеральду душевная щедрость, и за «пьяными выходками, бесконечными отвратительными шутками», «скандальными эскападами», «годами, проведенными вдали от родины, потасовками, долгами, недугами» Чивер разглядел путь серьезности, милосердия и «ангельской духовной чистоты». В рассказах Фицджеральда он видит надежду, глубину и нравственную убежденность, способность одновременно колдовать над сюжетом и передавать жаркий трепет жизни.

В отличие от Чивера, Фицджеральд был очень желанным ребенком. Он родился 24 сентября 1896 года в Сент-Поле, через пару месяцев после того, как его сестры, Мэри и Луиза, умерли одна за другой в эпидемию инфлюэнцы. Его отец, Эдвард, был выходцем из старой мэрилендской семьи (наиболее известный ее представитель, тезка Скотта, Фрэнсис Скотт Ки, написал текст гимна «Знамя, усыпанное звездами»). В 1898 году фабрика по производству плетеной мебели, где Эдвард был управляющим, разорилась во время кризиса — предвестника Великой депрессии, и в поисках работы он перебрался с семьей из Сент-Пола на восток, в штат Нью-Йорк. Несколько лет они переезжали, снимая жилье то в Буффало, то в Сиракьюс, то снова в Буффало; таким же обилием географических названий было отмечено детство Теннесси Уильямса.

Теперь Эдвард работал оптовиком-коммивояжером по бакалее компании Procter & Gamble, однако запись фицджеральдовского «гроссбуха» в августе 1906 года сообщает, что отец слишком много пьет и подшофе играет на заднем дворе в бейсбол. Но Скотт любил своего элегантного, аристократичного отца больше, чем мать, несуразную Молли Макквиллан. Молли была страшно озабочена здоровьем сына (что вполне объяснимо после смерти двух дочерей), и позднее Фицджеральд оправдывал свои выходки тем, что его избаловали. В «гроссбухе» Фицджеральд с содроганием вспоминает, как мать наряжала его в матросский костюмчик и заставляла петь на публике. «Невротичка и почти психопатка, с патологической нервозной озабоченностью»[178], — пишет он о матери. Он всячески старался избегать контактов с ней и, когда в 1936 году она умерла, не приехал на ее похороны, но пять лет спустя пересек океан, чтобы отдать последнюю дань отцу.

Как-то Фицджеральд, которому было уже за тридцать, рассказал журналисту случай, не дававший ему покоя с детства. Весна 1908 года, ему одиннадцать, они живут в Буффало. Молли дала ему двадцать пять центов, чтобы он сходил в бассейн, и он был уже в дверях, когда зазвонил телефон. Я так и вижу, как он слегка пританцовывает в гостиной и, облизывая монету, рассеянно прислушивается к голосу матери. Внезапно тон ее резко меняется. «Он вспоминает этот день, — записывает Фицджеральд, как обычно, говоря о себе в третьем лице, — после телефонного разговора он вернул ей деньги, данные ему на плавание»[179]. Вскоре вошел отец и сообщил, что потерял место. Домой «вернулся полностью сломленный старик. Он утратил жизненную энергию, ощущение цели. И до конца жизни так и остался неудачником»[180].

После этой катастрофы Фицджеральды вернулись в Сент-Пол и на девять месяцев оставили детей (после ребенка, который очень скоро умер, у них родилась дочь, Аннабел) у родителей Молли. При их поддержке чета Фицджеральд продолжала колесить с места на место, снимая приличное жилье и тратя значительную часть средств, полученных от Макквилланов, на образование детей. С тех пор сам Эдвард был фактически без средств, хоть и сохранял видимость того, что он занят в торговле. В книге Эндрю Тернбулла говорится: «Эдвард хранил образцы риса, сушеных абрикосов и кофе в бюро с выдвижной крышкой, стоявшем в агентстве по торговле недвижимостью, владельцем которого был его шурин, но источником всех доходов, вне всякого сомнения, было состояние жены — сам Эдвард брал в долг почтовые марки в магазине на углу»[181].

Позднее Фицджеральда заинтересовало, не влияют ли глубоко похороненные переживания детства на его взрослую жизнь. В эссе, написанном в 1936 году (через два года после эссе «Сон и бодрствование», и также опубликовано в Esquire), он приступает к этой теме вплотную. «Дом автора» — это восхитительное, странное сочинение, в котором рассказчик предлагает читателю — вам, находящемуся в комнате рядом с хозяином, — прогуляться по его дому. Он начинает с сырого, мрачного подвала, забитого коробками и пустыми бутылками, затянутыми паутиной. Водя фонариком по этому унылому хламу, находке для Фрейда, автор объясняет:

Здесь всё, что я забыл, — вся темная замысловатая мешанина моего младенчества и юности, которая превратила меня в писателя, а не пожарного или солдата… Вот почему я выбрал это про́клятое Богом занятие, когда днем я пригвожден к стулу, ночью лишен сна и испытываю вечную неудовлетворенность. Вот почему я выбрал бы его снова[182].

Он светит фонариком в дальний угол и говорит: «За три месяца до моего рождения моя мать потеряла двоих детей, и мне кажется, это определило мою жизнь, хотя не знаю, как в точности это произошло. Думаю, в тот самый момент во мне зародился писатель». Затем вы замечаете кучу мусора в другом мрачном углу и вздрагиваете. Автор нехотя признается, что здесь он похоронил «свою первую детскую любовь к себе, свою веру, что он не умрет, подобно другим людям, и что он не сын своих родителей, а отпрыск короля, который властвует над всем миром». Это захоронение, можно добавить, свежо, «слишком свежо».

Поднявшись наверх, он замечает мальчиков, играющих на лужайке в футбол, и вспоминает день, когда стал изгоем в школьной футбольной команде. Он играл в позиции защитника, и ему было холодно. А еще — еще! — он испытывал жалость к другому игроку, который не пытался перехватить мяч, и вот он решил уступить ему пас, однако в последний миг передумал, да и сам его не перехватил, из какого-то ложного понимания честной игры. Автор вспоминает, как он ехал на автобусе домой в отчаянии: «Ведь теперь все они считают меня трусом». Этот случай вдохновил его написать в школьную газету стихотворение, что доставило ему и его отцу столь острое удовольствие, будто он и впрямь был футбольным героем.

Размышляя над этим поворотом судьбы, он говорит очень понятные Чиверу слова: «Я понял, что если вы не можете действовать в реальности, то можете об этом хотя бы рассказать, ведь вы ощущаете тот же накал — это обходной маневр, позволяющий взглянуть жизни в лицо». Правда, позднее он освоил и другой «обходной маневр», на который он намекает, разворачивая перечень напитков в столовой: «Кларет и бургундское, шато д’икем и шампанское, пльзенское пиво и кьянти, запрещенный скотч и алабамский самогон. Как всё было чудесно, но я не представлял, как мерзко закончится этот пир».

Коль скоро Фицджеральд остановился тут и задумался, то Чивер мог убедить себя, что желание «об этом рассказать» — позитивный и замечательный факт. «Бодрящая и целительная сила прямого и честного рассказа неоценима», — записал он на листке без даты, который я нашла в Архиве Берга:

В детстве нам рассказывали сказки, чтобы помочь перекинуть мостик через пропасть между явью и сном. Для того же и мы их рассказываем своим детям. Когда я чувствую опасность — допустим, застрял в горнолыжном подъемнике в пургу, — я тотчас начинаю рассказывать сказки самому себе. Я так поступаю, когда мне плохо, и, наверное, когда буду умирать, я начну рассказывать себе сказку, стараясь протоптать тропинку между жизнью и смертью[183].

Да, сказанное — истина, как поистине чудесны его сочинения. Мысль о том, что рассказывание историй — это панацея, избавление от боли и опасности, отражена в письме 1962 года аспиранту, писавшему работу о его творчестве. Он объясняет, что стал писателем, «чтобы примириться с несчастьями, постигшими его семью, придать им форму и упаковать невыносимую остроту своих чувств»[184]. Но в более мрачные минуты Чивер задается вопросом, не связано ли каким-то необычным образом рассказывание историй с его тягой к алкоголю. В 1966 году, размышляя в дневнике над многолетним саморазрушением Фицджеральда, он с тревогой пишет:

Писатель возделывает, расширяет, взращивает и взвинчивает свое воображение… Если он его взвинчивает, он взвинчивает и свою тревожность и неизбежно становится жертвой разрушительных фобий, которые можно усмирить только сокрушительными дозами героина или алкоголя[185].

Несомненно, писатели находятся под высоким напряжением, однако на деле высказывание Чивера маскирует нежелание взять на себя ответственность, которое так очевидно во всех оправданиях алкоголиков. В этих уклончивых фразах присутствуют эти «неизбежно», «можно усмирить только» — они призваны создать впечатление, что пьющий человек находится во власти неких высших и непреодолимых сил, сопротивляться которым бессмысленно.

Два года спустя, возможно лучше осознав серьезность своего положения, он пишет уже с осторожностью:

Я должен убедить себя, что писательство для человека моего склада не является саморазрушительной профессией. Я надеюсь и думаю, что не является, но не очень искренне в это верю. Писательство принесло мне деньги и известность, но мне кажется, оно могло как-то повлиять на мою склонность к выпивке. Алкогольная лихорадка сродни лихорадке творческой[186].

И та и другая лихорадка связана с его способностью вознестись над действительностью, выскочить из несуразного, унизительного прошлого, из удручающего и всё более запутанного настоящего. Но попытки разобраться в деталях этого состояния чем-то схожи с распутыванием лески. Размышляя об этом, я вспомнила, что Чивер проделал со своими личными воспоминаниями в «Фальконере». Действие романа происходит в тюрьме, главный его герой — образованный парень, наркоман по имени Фаррагат. Охранник спрашивает его во время героиновой ломки: «Ну почему ты наркоман?»[187] Этот вопрос вызывает поток воспоминаний, который приводит его к тому дню, когда пятнадцатилетний Фаррагат мчится на машине в Нагасакит, чтобы помешать отцу утопиться. Он бежит вдоль берега, всё время слыша стук колес на рельсовых стыках. В парке аттракционов собралась хохочущая толпа и глазела, как отец Фаррагата на американских горках паясничает, делая вид, что пьет из пустой бутылки и вот сейчас бросится вниз. Фаррагат подошел к парню, управлявшему аттракционом, и попросил его спустить отца вниз, тот кое-как выбрался из тележки и уцепился за своего сына, «младшего, нелюбимого, нытика». «Папа, — сказал Фаррагат, — ну зачем ты так со мной? Ведь у меня подростковый период». На этом монолог заканчивается, и в мыслях Фаррагата снова всплывают слова: «Фаррагат, ну почему ты наркоман», но теперь ему уже не нужен знак вопроса. Всё сказано.

* * *

В аэропорте Шарлотт были кресла-качалки и киоск с барбекю. Рейс на Майами откладывался, так что мы садились в самолет уже в сумерках. Взлетная полоса была размечена светящимися синими и зелеными точками и красными пятнами, за россыпью золотых огней пряталась темная громада города. Ноги налились тяжестью, когда мы взмыли в клочковатое дымчатое облако и нырнули в ясную чернильную ночь. Мое тело вырвалось на волю из привычного режима, и я ощутила глубокий покой, физический и душевный.

Мы летели к югу, к Флориде, этому болотистому субтропическому полуострову, куда богатые приезжают наслаждаться жизнью, а бедные — богатеть. Хемингуэевские места. С Хемингуэем связаны многие штаты, это и Мичиган, и Вайоминг, и Айдахо. Но во Флориде — или, точнее, в океане близ ее побережья — он провел самые счастливые дни в погоне за голубым марлином на черной яхте «Пилар», со всеми друзьями, которых ему удавалось залучить на борт. Флорида стала его первым пристанищем после Европы, и он жил там все десять лет, пока был женат на Полине Пфайфер.

Они вместе выехали из Парижа в марте 1928 года. Полина была на шестом месяце беременности, и в милом письме своей новой жене, написанном на борту судна, он выражал нетерпеливую надежду, что скоро они перестанут болтаться по этой чертовой Атлантике: «Давай только поскорей доберемся до Гаваны и до Ки-Уэста, пустим там корни, и ноги нашей больше не будет на борту Royal Mail Steam Packet. Концовка слабовата, да ведь и Папа не лучше»[188].

В Ки-Уэсте они сняли квартиру в ожидании своего нового «форда», подарка богатого родственника Полины, дядюшки Гаса. Утром 10 апреля произошла неожиданная встреча. За несколько недель до того родители Хемингуэя написали ему в Париж, сообщив о своем предстоящем отдыхе в Сент-Питерсберге во Флориде. Письмо не застало Эрнеста в Париже и не успело вернуться в Америку, и Хемингуэй понятия не имел, что родители были поблизости, а они считали, что он всё еще во Франции. После экскурсии в Гавану они возвращались на пароме в Ки-Уэст, когда отец Хемингуэя заметил мужчину, рыбачившего на пристани[189].

Подобно Васе из чеховского рассказа «Степь», умевшему разглядеть, как зайцы умываются лапками и дрохвы расправляют крылья, доктор Кларенс Эдмондс Хемингуэй был наделен удивительно острым зрением. Узнав коренастую фигуру сына, он издал особый семейный клич: присвистнул американской куропаткой. Эрнест вскочил и побежал им навстречу. Паром «Грейс» — «всеамериканская шлюха» — сиял всеми огнями, а Эд казался похудевшим, старым и изможденным, тощая шея жалобно высовывалась из его неизменного воротника-бабочки. Но он был счастлив видеть сына. «Я как во сне, — писал он день или два спустя, — когда думаю о нашей радостной встрече»[190].

Эрнест потащил родителей знакомиться с Полиной, хотя, узнав о его разводе, они были в ужасе. «Ах, Эрнест, как ты мог оставить Хедли и Бамби? — писал отец 8 августа 1927 года. — Я так люблю Бамби, я горжусь им и тобой, его отцом»[191]. Если верить несколько елейным и не вполне надежным мемуарам сестры Эрнеста, Марселины «В доме у Хемингуэев», эта неожиданная встреча несколько залечила рану родителей. «Папа со слезами на глазах рассказал мне об этой встрече. Она так много значила для родителей, особенно для папы, который во время разлуки очень скучал по Эрнесту»[192].

Кларенс и Эрнест Хемингуэи в Ки-Уэст, Флорида. 10 апреля 1928 года

На сделанной в тот день фотографии отца и сына Хемингуэев они стоят возле эффектного автомобиля, который против солнца кажется черным. Эрнест в светлых брюках и вязаной безрукавке, светлая рубашка сливается с небом. Руки скрещены на груди, улыбка нагловато-кроткая, специально для фотографа, набрильянтиненные волосы зачесаны назад. Свернутый предмет под мышкой, скорее всего свитер, напоминает грелку.

Доктор Хемингуэй в камеру не смотрит. Он напряженно глядит на сына. Одет в костюм-тройку и галстук, слишком тепло для здешнего климата, в руке матросская бескозырка. Остроносый, бородка клинышком, глубоко посаженные глаза — невольно вспоминаешь портрет доктора Адамса из написанного вскоре рассказа «Отцы и дети». Доктор Хемингуэй был и похож на него, и не похож. «Ни крупная фигура, ни быстрые движения, ни широкие плечи, ни крючковатый ястребиный нос, ни борода, прикрывавшая безвольный подбородок, никогда не вспоминались ему, — всегда одни только глаза. Защищенные выпуклыми надбровными дугами, они сидели очень глубоко, словно ценный инструмент, нуждающийся в особой защите. Они видели гораздо зорче и гораздо дальше, чем видит нормальный человеческий глаз, и были единственным даром, которым обладал его отец. Зрение у него было такое же острое, как у муфлона или орла, нисколько не хуже»[193].

Если бы вы спросили Эрнеста, он сказал бы, что отец Ника Адамса не имеет ничего общего с доктором Хемингуэем, помимо общности профессии, места проживания и чудесной остроты зрения. В самом деле, тремя годами раньше, 20 марта 1925 года, он как раз о том и говорил в письме отцу: «Я очень рад, что тебе понравился рассказ о докторе. Я написал несколько рассказов о Мичигане: описания этих краев подлинны, истории вымышлены»[194].

Может быть, так. А может, и не так. В письме 1930 года Максу Перкинсу он говорит о сборнике «В наше время», куда вошел рассказ «Доктор и его жена», совсем иное: «Книга так убедительна потому, что большая часть ее — подлинные события, и я не ухитрился ни тогда, ни теперь изменить имена и обстоятельства. И очень об этом сожалею»[195].

Как бы то ни было, события рассказа воссоздают ненавистный Хемингуэю стиль отношений его собственных родителей. В начале рассказа доктор Адамс стоит на берегу озера и пытается организовать индейцев, чтобы они распилили и раскололи прибившиеся к берегу бревна. Они оторвались от больших плотов, и доктор предполагает, что раз они всё равно сгнили бы, то никаких претензий к нему не будет. Один из индейцев, Дик Боултон, которого Хемингуэй называет метисом, обвиняет доктора в том, что бревна он украл. Дик отмывает бревно от песка и находит отметку дровосека: бревна принадлежат Уайту и Макнелли. Доктор пытается выйти из затруднения, но он не слишком находчив, и совершает ошибку, угрожая Дику дракой. Ему приходится ретироваться. Мужчины с берега смотрят ему вслед, в его напряженную спину, а он подымается к своему коттеджу.

Следующий унизительный для доктора Адамса разговор происходит с женой, с которой они общаются через стенку, разделяющую их комнаты. Она лежит в постели с головной болью, умело разыгрывая мученицу; шторы в комнате опущены. Доктор чистит охотничье ружье, пока жена цитирует библейские проповеди, подвергая сомнению его слова. «Милый, я не думаю, я просто не допускаю мысли, что кто-нибудь способен на такой поступок»[196], — вещает она за стеной, а он ставит ружье в угол. Он выходит, хлопнув дверью, и слышит, как жена воинственно вздохнула. Он извиняется, подойдя к зашторенному окну, и идет в лес. По дороге он встречает сына, тот сидит под деревом и читает книгу. Он говорит сыну, что мать желает его видеть, но мальчик не хочет идти домой. «Папа, а я знаю, где есть черные белки», — говорит сын. «Ну что ж, пойдем посмотрим», — отвечает доктор Адамс, и на этом утешительном обмене репликами рассказ заканчивается.

Несмотря на концовку, здесь мерцает какая-то угроза, и она вновь возникает в рассказе «На сон грядущий» (я думала о нем в поезде, пересекая ночью Каролину), где Ник Адамс рассказывает о бессонной ночи и о ловле форели. Рассказ был написан летом перед приездом в Ки-Уэст и опубликован спустя несколько месяцев в сборнике «Мужчины без женщин».

Ночами, когда Нику не удается представить себе ловлю форели, он отгоняет сон, по крохам выуживая воспоминания детства. Для начала припоминает всех, с кем когда-либо был знаком, так что может «помолиться, прочитав за каждого „Отче наш“ и „Богородицу“»[197]. Он начинает с самого раннего, что ему удается вспомнить, с чердака в доме, где он родился. Вот «свадебный пирог моих родителей, подвешенный в жестянке к стропилам, и тут же на чердаке банки со змеями и другими гадами, которых мой отец еще в детстве собрал и заспиртовал, но спирт в банках частью улетучился, и у некоторых змей и гадов спинки обнажились и побелели». Он говорит, что помнит многих людей, за которых можно помолиться, но не называет их. Нам явлены только свадебный пирог в жестянке и побелевшие змеи.

В другие дни, продолжает рассказчик, он пытается припомнить всё, что с ним когда-либо случилось, это означает идти назад, в довоенное время, как можно дальше. Он снова возвращался на чердак. Потом опять двигался вперед, вспоминая, как после смерти дедушки они переезжали из старого дома в другой, выстроенный по указаниям его матери. На заднем дворе жгли вещи, которые «не надо было трогать»[198]. Какая неоднозначная фраза! «Не надо было трогать» означает вещи слишком ценные, чтобы их перемещать (похоже на запрет для мальчика), или, наоборот, не стоящие того, чтобы о них беспокоиться при переезде в новый дом (похоже на услышанное ребенком распоряжение прислуге).

Рассказчик продолжает вспоминать, «как все банки с чердака побросали в огонь, и как они лопались от жары, и как ярко вспыхивал спирт. Я помню, как змеи горели на костре за домом. Но в этих воспоминаниях не было людей; были только вещи». Он не может вспомнить, кто сжигал змей, и продолжает странствовать по своему прошлому, пока не встречает людей, за которых можно помолиться.

В следующем абзаце он вспоминает, как мать постоянно наводила в новом доме чистоту и порядок и делала генеральную уборку, и мы снова видим огонь костра. На сей раз миссис Адамс сжигает вещи из подвала, «всё, что там было лишнего». Доктор Адамс возвращается домой и видит, как на дороге за домом догорает огонь. «Что это такое?» — спрашивает он.

«Я убирала подвал, мой друг», — отозвалась мать. Она вышла встретить его и, улыбаясь, стояла на крыльце. Отец всмотрелся в костер и ногой поддел в нем что-то. Потом он наклонился и вытащил что-то из золы. «Дай-ка мне кочергу, Ник», — сказал он. Я пошел в подвал и принес кочергу, и отец стал тщательно разгребать золу. Он выгреб каменные топоры, и каменные свежевальные ножи, и разную утварь, и точила, и много наконечников для стрел. Всё это почернело и растрескалось от огня. Отец тщательно выгреб всё из костра и разложил на траве у дороги.

Нику велено отнести в дом охотничьи сумки и ружье и принести газеты. Он захватил газету из стопки, лежавшей в отцовском кабинете. Отец сложил все почерневшие и потрескавшиеся каменные орудия на газету и завернул их.

«Самые лучшие наконечники пропали», — сказал он. Взяв сверток, он ушел в дом, а я остался на дворе возле лежавших в траве охотничьих сумок. Немного погодя я понес их в комнаты. В этом воспоминании было двое людей, я молился за обоих.

Недавно в эссе Пола Смита «Проклятая пишущая машинка и горящие змеи» я прочла, что в начальном варианте рассказа мать произносит не одну, а две фразы. Вторая была: «Эрни мне помог». Очевидно, это единственное место в рукописном варианте цикла о Нике Адамсе, где появляется имя Эрнест. Это не означает, как всеми силами стремится доказать Смит, что рассказ «На сон грядущий» безусловно автобиографичен и всё описанное действительно имело место, хотя такое представление достаточно распространено. Это художественная проза во всей ее непостижимости. Но и без всякого «Эрни» эта сцена — свидетельство того, насколько болезненно ребенок воспринимает фальшь в отношениях между родителями.

Не так давно появилась тенденция трактовать сожженные и сломанные наконечники стрел как метафору кастрации, и в каком-то смысле это бесспорно, хотя и уводит нас от хемингуэевского пристального, яростного внимания к вещи-как-таковой. В рассказе об этих сожженных змеях, опаленных наконечниках и ножах звучат печаль и мольба о чуткости к волшебным дарам детства. Тут мне приходит на ум место из любопытных воспоминаний Эдвины Уильямс о сыне, где она описывает его необычную для ребенка созерцательность, его способность завороженно смотреть на какой-нибудь цветок, тогда как другой мальчишка давно бы уже его выбросил. Можно намеренно разрушать человека и давить на него, обрушивая уютный мир любимых вещей, и это может оставить в ребенке неизбывную горечь и затаенный гнев — чувства, схожие с почерневшими каменными осколками в груди.

Видимо, что-то из описанных в рассказе нездоровых отношений коренилось в детстве автора. По словам сына, Грейс Хемингуэй была суетливой властной женщиной, подверженной приступам то уныния, то гнева, тогда как ее муж Эд был кротким и уступчивым. Он всю жизнь был трезвенником и до самой смерти боялся остаться без средств. Жена и дети по его настоянию вели строгий учет деньгам, и даже когда дети подросли, они всё еще были опутаны мелочными правилами в отношении досуга и развлечений. «Одержимый и взыскательный, — писала о нем дочь Марселина, — чувствительный и взыскательный». Он мог отшлепать детей, но ему было присуще понятие чести и его любовь к природе была поистине заразительной. А вот поведение Грейс вызывало у сына неприязнь — то, например, что в младенчестве его одевали, как девочку. «Разве не ужасна эта старуха из Ривер-Форест? Не знаю, как могло случиться, что я — ее порождение, но, очевидно, это так… стерва каких поискать»[199], — писал Хемингуэй своей первой жене Хедли годы спустя после развода с ней.

Так или иначе, общение с родителями сошло на нет. После встречи во Флориде Хемингуэй виделся с отцом лишь однажды. В октябре 1928 года, через несколько недель после рождения его сына Патрика, Эрнест навестил родителей в доме своего детства в Иллинойсе (Ок-Парк, Норт-Кенилуорт-авеню, 600). Когда-то его мать и спроектировала этот дом, и оплатила его строительство. Во время их встречи Эд выглядел усталым, раздраженным и не совсем здоровым, хотя и не заговаривал о тревогах, которые стали одолевать его. Он собирался выйти на пенсию и открыть частную практику во Флориде и в качестве инвестиции купил земельный участок во время бума на рынке недвижимости. Но начался обвал, и его финансы, а с ними и здоровье сильно пошатнулись. Ему был поставлен диагноз: стенокардия и диабет — «подскок сахара», как он сказал своим коллегам.

Когда Эрнест уехал, Эд написал ему короткое, нежное письмецо. В конверт вместе с письмом был вложен другой конверт, адресованный «Моему сыну». В нем был стишок, написанный косым почерком Эда:

Как бы мне в слова облечь

к сыну пламенную речь:

он книгу написал;

но речи вздор и мишура —

скажу, что я его люблю,

и прокричу: «УРА!»[200]

А в самом письме он так же странно закавычил слово «папа».

Прошел месяц. Шестого декабря Эд проснулся с болью в ноге. Врач тут же набросал зловещую перспективу — диабетическая нейропатия, гангрена и ампутация. Эда мучили боли, нарастало отчаяние из-за непогашенной задолженности, и он сказал Грейс, что ему страшно. Она предложила ему поговорить с врачом, но он не захотел. Он ненадолго вышел из дома и вернулся к полудню, спустился в цокольный этаж и сжег какие-то бумаги. Затем позвонил жене и сказал, что устал и хотел бы отдохнуть перед ланчем. Вошел в спальню, закрыл дверь и выстрелил себе в правый висок из отцовского револьвера «Смит и Вессон» 32-го калибра.

Хемингуэй в это время сидел за ланчем в нью-йоркском отеле «Бриворт» (по всей видимости, именно здесь через десять лет целый вечер будет пьянствовать Чивер) в компании своего пятилетнего сына Бамби, только что прибывшего из Парижа. После ланча они отправились на Пенсильванский вокзал и сели в поезд на Ки-Уэст. Едва они доехали до Трентона, проводник вручил ему телеграмму из Ок-Парка. В ней говорилось: «ОТЕЦ УМЕР СЕГОДНЯ УТРОМ ПОПЫТАЙСЯ СОЙТИ ЗДЕСЬ ЕСЛИ ВОЗМОЖНО».

Потрясенный Хемингуэй отправил сына дальше под присмотром проводника, а сам сошел с поезда в Филадельфии. При себе у него было лишь сорок долларов, слишком мало, чтобы добраться до дома. Он отправил телеграмму Максу Перкинсу с просьбой о денежном переводе. Но сообразив, что Макс, должно быть, уже ушел из издательства, позвонил Фицджеральду, который жил в то время в Делавэре. Фицджеральд ответил сразу же и согласился помочь. Через несколько дней Хемингуэй писал ему из Ок-Парка:

Ты был чертовски добр и здорово меня выручил, одолжив мне денег… Ты, наверное, знаешь из газет, что мой отец застрелился. Вышлю $100, как только доберусь до Ки-Уэста… Я чрезвычайно любил отца и сейчас чувствую себя слишком трухлявым[201] — к тому же больным и т. д., — чтобы писать письма, но хотел сказать тебе спасибо[202].

Через неделю в письме Максу Перкинсу Хемингуэй добавляет подробности:

Несколько никчемных участков земли в Мичигане, Флориде и т. д., по всем нужно было платить налоги. Средств никаких — всё пошло прахом… У него была стенокардия и диабет, и он не мог продлить страховку. Пропали все его сбережения, недвижимость деда во Флориде. Страдал бессонницей из-за болей — это иногда сводило его с ума[203].

Доктор Хемингуэй. Он, случалось, наказывал сына, заставляя его вымыть рот с мылом, поколачивал его бритвенным ремнем, бывал суров и мог вспылить из-за полупенса, — но он же вдолбил сыну понятие о чести и мужестве, заразил его любовью к мичиганским лесам, чистой воде, бекасам, диким гусям, сухой прошлогодней траве, молодым кукурузным початкам, заброшенным садам, прессам для отжима яблочного сока и открытому огню. Открой ротик, малыш. Придется тебе проглотить и это.

* * *

Самолет шел сквозь зону турбулентности, нас немилосердно болтало. В салоне царило легкое напряжение. Стюардессы одаривали пассажиров дежурными улыбками. Было свежо и пахло банановой жвачкой.

Я погрузилась в мир отцов и детей. По скверному совпадению бум на рынке недвижимости Флориды сыграл роль и в смерти отца поэта Джона Берримена. Повзрослев, Берримен с грустью осознал, что в этом они с Хемингуэем товарищи по несчастью. Однажды он написал стихотворение, посвященное им обоим, начинавшееся словами: «Генри льет слезы по бедному старому Хемингуэю» — и обращенное к какой-то высшей силе:

Спаси нас от ружей и отцовских самоубийств.

Прежде, чем пустить себе пулю в лоб,

вспомни, чей ты отец,

самоубийство — дурной пример[204].

В течение своей жизни Берримен был вдохновенным учителем и тонким филологом, мужем и отцом, бабником и пьяницей. «Самый блестящий, четко выражающий мысли и значительный человек из всех, кого я знал, — вспоминал его студент, поэт Филип Левин, — подчас добрейший и мягчайший»[205]. Ритм ранних стихов Берримена — плотное и напряженное стаккато. Постепенно его творчество достигает расцвета в отмеченных Пулитцеровской премией «Песнях-фантазиях»[206], цикле невероятного накала. О жизни и смерти говорит здесь альтер эго автора, некий Мистер Боунз, а иногда Генри Котик, Генри Хмурый или же Генри Хаус, наделенные, по утверждению Берримена, чертами его собственной биографии.

Эта игра с именами связана отчасти и с изменением имени и фамилии, болезненно перенесенным в детстве. Строго говоря, 25 октября 1914 года в Оклахоме родился не Джон Берримен, а Джон Аллин Смит. Супружество родителей с самого начала было во всех отношениях несчастливым. Мать Джона Марта в автобиографических записках утверждала, что Аллин-старший изнасиловал ее, после чего шантажом принудил к замужеству. Правдива или нет эта история, несомненно то, что именно на первенца, а вовсе не на мужа, обрушился вал ее неистовой любви.

Смит был кредитным экспертом в банке, но в 1924 году потерял работу и осенью следующего года переехал во Флориду, где уже начался бум на рынке недвижимости. Вместе с ним отправились жена и теща, а дети — Джон и его младший брат Роберт — остались в католическом пансионе, где Джон подвергался систематической травле. В конце концов кто-то из соседей известил об этом Марту, и она отправилась на поезде из Тампы, чтобы забрать своих мальчиков, которые ожидали ее в директорском кабинете, прижимая к груди бумажные пакеты с пожитками. К Рождеству все Смиты воссоединились, и трое взрослых работали в их новом ресторане «Цветок апельсина».

Для Джона-младшего жизнь, казалось бы, наладилась. В начале 1920-х годов Флорида была местом, где ежедневно множились состояния, и недолгое время высокий спрос на землю благоприятствовал Смитам. Но весной 1926 года произошел обвал, ускоренный тем, что в поворотном бассейне гавани Майами затонула шхуна, заблокировав ввоз стройматериалов. Как писала Марта годы спустя в одном из писем, «всё рассыпалось, как карточный домик»[207]. «Цветок апельсина» перестал приносить доход, и его продали за бесценок. Семья перебралась в жилье подешевле на Клируотер-Бич, хозяевами которого были Джон Ангус и Этель Берримен, чета постарше Смитов.

Продолжение истории вы можете предугадать, зная имена участников. Между Мартой и Джоном Ангусом завязались любовные отношения, которые они даже не пытались скрывать. Этель пыталась убедить мужа переехать в Нью-Йорк; тот вместо этого продал акции, отдал ей половину выручки и автомобиль в придачу и попросил ее исчезнуть. Между тем Джон Аллин искал утешение в бутылке, вступил в неудачную связь с кубинкой, которая вскоре его бросила и бежала, прихватив остатки его денег. Трое оставшихся нередко затевали бурные споры относительно будущего.

Когда начался бракоразводный процесс, Джон Аллин частенько бродил по берегу с револьвером в руках или совершал дальние рискованные заплывы. Однажды он, видимо, пришел на берег Мексиканского залива с Робертом, привязал его к себе веревкой и заплыл так далеко, что Марта отправила Джона Ангуса вернуть их назад. После этого ссоры стали еще ожесточеннее, однажды Марта вытряхнула из мужнина револьвера 32-го калибра пять или шесть патронов и зарыла их в песке. 25 июня 1926 года прошло в бесконечной перебранке. В полночь Марта задремала на кушетке. Вскоре проснувшись, она обнаружила, что Джона Ангуса дома нет, а Джон Аллин спит в постели, некогда супружеской. В шесть она проснулась снова; мужа дома не было. Он лежал, раскинув руки, на ступенях дома с простреленной грудью. Записка, оставленная им на ее туалетном столике, гласила: «Снова не мог заснуть, вот уже третью ночь — нестерпимая головная боль».

Тем летом во Флориде застрелились сотни людей, и полиция не расследовала подобные случаи, однако в обеих биографиях Берримена высказывается предположение, что эта смерть не была похожа на обычное самоубийство ввиду отсутствия порохового ожога, который обычно виден на огнестрельной ране при выстреле с очень близкого расстояния. Что до Марты, то через два с половиной месяца она стала женой Джона Ангуса и дала его фамилию своим сыновьям, сама же по просьбе мужа стала Джил Эйнджел. Стоит ли удивляться, что напивавшийся до полусмерти, попадавший в наркологические клиники, Берримен в «Песнях-фантазиях» снова и снова рассказывает про пулю и заплыв, заключая: «Эта дикая история уничтожила мое детство»[208].

* * *

В голове возникла строчка. Из другой «Песни-фантазии». Как там было? Что-то про обломки. «Эти обломки сели к столу и стали писать»? Именно так:

Жажда его была неизбывной,

вина, сигарет, виски, хочу хочу хочу

кричал, пока не распался на части.

Эти обломки сели к столу и стали писать[209].

Всепоглощающий младенческий вопль «хочу хочу хочу», настойчивый и не подлежащий разделению запятыми. Если этот вечный голод — нехватку любви, пищи, безопасности — вы проносите в себе через детство и юность, что вы станете делать потом? Наверное, будете утолять его чем придется, чтобы отодвинуть ужасное, уничтожающее чувство расчленения, распада, утраты цельности своего я.

Это младенческие страхи отлучения от груди, как они описаны у Фрейда или Мелани Кляйн; и это страхи взрослого, чье детское чувство безопасности было подорвано прежде, чем индивидууму удалось обзавестись достаточно прочной защитной оболочкой, чтобы противостоять миру. Неудивительно, что в «Песнях-фантазиях» так скрупулезно исследуется состояние «бескожести» или сдирания кожи. И Берримен на самом деле в одном разговоре с издателем мрачно пошутил, что переплел свои стихи лоскутами собственной кожи.

Мне подумалось, что беррименовские обломки могут иметь что-то общее с остатками, извлеченными из огня в рассказе «На сон грядущий»: растрескавшимися ножами и наконечниками стрел, почерневшими и затупившимися частями предметов, некогда цельных и полезных. Тон рассказа задается всполохами этого огня (его неистовство, как я вычитала в одной книжке, якобы означает, что он должен был полыхать в буквальном смысле; но это полное непонимание искусства беллетриста). Тем не менее я задумалась, не исходит ли неистовство этого пламени из ощущения ребенка, что тихая, вежливая война между его родителями маскирует страшный накал, от которого самые прочные вещи распадаются на части. И конечно, Ник сбегал за газетой, чтобы завернуть в нее обгорелые остатки: укутать их искусственной кожей, сделанной в буквальном смысле из слов.

Жажда, вино, хочу, обломки, писать. С этим списком связано нечто очень существенное. Я не могу до конца расшифровать его, для меня он сродни линейному письму А. Я многие годы ломала над этим голову. Между детскими впечатлениями, алкоголем и писательством существуют тройственные отношения. Я читала статью за статьей о стрессах раннего периода жизни и факторах-посредниках, о катастрофе генетической предрасположенности, о колебаниях генетической устойчивости. Читала о комплексе кастрации и влечении к смерти и о том, что мать Хемингуэя была в его внутреннем мире черной королевой, и посреди всего этого звучали пять элементов из стихотворения Берримена, пять слов, которые щелкают, как костяшки счет.

Жажда, вино, хочу, обломки, писать. Думаю, есть скрытая связь между этими двумя типами поведения, писательством и пьянством, и в обоих случаях присутствует чувство, что нечто ценное развалилось на части, и желание воссоздать эту ценность — «примириться с несчастьями и придать им форму», по выражению Чивера, — и в то же время отрицать, что нечто подобное вообще было. Отсюда это навязчивое повторение рассказа, отсюда Нагасакит, Ник Адамс, Генри Боунз, Дик Дайвер, Эстабрук и Каверли.

Исследуя творчество Маргерит Дюрас, еще одного пьющего писателя, то и дело ворошившего тлеющие угли своей жизни, Эдмунд Уайт однажды заметил:

Возможно, большинство романов представляют собой урегулирование спора между требованиями фантазии и памяти, между осуществлением желания и навязчивым повторением — термин Фрейда для кажущегося необъяснимым желания воссоздавать события своего мучительного жизненного опыта (согласно Фрейду, мы повторяем их, чтобы обрести над ними власть). Как в музыке: чем известнее мелодия, тем изящнее и затейливее ее вариации[210].

Думаю, что, помимо всего прочего, вымысел способен служить хранилищем, из которого можно что-то выпустить на волю, а что-то оставить при себе. Когда Эд Хемингуэй застрелился, коронер изъял оружие, револьвер 32-го калибра времен Гражданской войны, но затем Грейс ухитрилась его вернуть. Она отправила его почтой сыну в Ки-Уэст по его просьбе вместе с двумя своими живописными работами, добавив в сопроводительном письме, что это не подарок навсегда. По одной версии этой истории, Хемингуэй ослушался мать и выбросил револьвер в озеро. Возможно. Но доподлинно известно, что через десять лет он (женатый уже в третий раз, на Марте Геллхорн, и живущий между Кубой и Сан-Валли) сел однажды к письменному столу — скорее всего, как обычно, рано поутру — и написал следующие слова:

Потом, когда отец застрелился из этого револьвера, ты приехал из школы в день его похорон, следствие уже закончилось, и коронер вернул тебе револьвер… Он положил револьвер в ящик стола на обычное место, но на следующий день достал и поскакал с Чабом в горы, возвышающиеся над Ред-Лоджем, где теперь построена дорога до Кук-Сити, идущая через перевал и пересекающая плато Медвежий Клык, и там, наверху, где дует слабый ветер и всё лето на вершинах лежит снег, они остановились у темно-зеленого озера, глубина которого, как считается, достигает восьмисот футов; Чаб держал лошадей, а ты вскарабкался на скалу, наклонился вперед и увидел в неподвижной воде отражение собственного лица и револьвер в своей руке, ты взял его за ствол, потом, вытянув руку вперед, отпустил и смотрел, как револьвер идет ко дну, пуская пузыри, пока сквозь прозрачную воду тот не уменьшился до размеров брелока от часов, а вскоре и вовсе исчез из виду.

С каким наслаждением, должно быть, писалось это второе длинное предложение, вычищающее мусор из сознания человека в чистой высокогорной Монтане. Падает вниз револьвер, становясь всё меньше и меньше, пока не исчезает совсем в одном из тех безупречно-чистых пейзажей, которые Хемингуэй так любил воссоздавать в своих сочинениях. Кстати, любопытно, что для этого действия ему непременно нужно было увидеть себя. Роберт Джордан — одновременно «он» и «ты» в этом отрывке, герой романа «По ком звонит колокол» — бросает револьвер только после того, как видит свое отражение в темно-зеленом зеркале воды. Видит себя с револьвером в руке; то есть герою нужен этот мгновенный «рассказ в рассказе», чтобы и его отражение было вовлечено в действие, чтобы наблюдение за собой в этот миг стало его талисманом[211]. Эпизод завершается молчанием:

«Я знаю, почему ты так поступил с этим старым револьвером, Боб», — сказал ему Чаб. «Ну знаешь, так и нечего об этом говорить», — ответил он[212].

Что касается роли алкоголя во всем этом: представьте себе облегчение и ужас от изложения этих событий. Вообразите тяжесть слов, которые падают на страницу буква за буквой. Вы встали из-за письменного стола, вышли из кабинета. И как вы поступите с этой внезапной пустотой в груди? Вы подходите к домашнему бару и наливаете себе стопку старого доброго милого джина или старого доброго милого рома. Его-то у вас не отнимет никто. Звякаете кубиком льда. Подносите стопку к губам. Запрокидываете голову. Глотаете.

6. На юг

Мы подлетали к Майами в половине одиннадцатого. Внизу сначала замигали огни, как на приборной панели, затем поплыли размытые темные очертания, наверное, облаков, но казалось, это тени огромных существ, паривших над нами. Самолет черкнул по краю Атлантики и быстро спускался, мне заложило уши. Едва колеса коснулись взлетной полосы, девица у меня за спиной включила мобильник. «Обалдеть, кто тут сидит в самолете! Мой папочка со своей бывшей! Я выпала в осадок, когда их увидела!»

Внутренним рейсом, не сдавая багажа, я летела впервые. Оставалось только забрать сумку и выйти. Довольно долго я слонялась по ярко освещенному полупустому зданию аэропорта, то спускаясь, то подымаясь по эскалаторам в попытках найти остановку маршрутки, идущей до отеля. Было очень жарко. Усталость отзывалась противным сердцебиением. Наконец я позвонила в отель; механический голос нудно повторял: «Нажмите пять, чтобы связаться с службой приема». Когда я уже готова была от отчаяния разреветься, подкатил микроавтобус и отвез меня в гостиницу «Рэд-Руф».

Наутро я взяла машину. Было облачно и влажно, над городом кружили грифы. Я ехала по трассе 1 мимо торговых центров и стриптиз-баров, рекламы ясновидцев и ремонта компьютеров. Здания стали мелькать реже, и за сетчатой изгородью потянулись мангровые болота и пруды со стоячей водой, в которых маленькие белые цапли ловили рыбу. Полоса земли превратилась в узкий перешеек, и за болотом показалось море. Оно было мелководным со множеством отмелей и играло красками от бирюзовой и зеленой до фиолетовой, как разлившийся виноградный сок.

На дамбе в Фиеста-Ки удили рыбу две пожилые темнокожие женщины. Одна откликнулась на мое приветствие. «В Ки-Уэст небось едете?» — спросила она и, когда я ответила, кивнула на обрывающиеся в море сваи: «Остатки старой дороги». Я спросила, что за рыбу она удит, и женщина ответила: «Снэппера. Барабанщика. Да всё, что сюда с Залива идет».

В Марафоне я остановилась перекусить кесадильей с курицей и пивом и поехала дальше. А вот и Семимильный мост[213]. Я давно мечтала пересечь море на автомобиле, и теперь мне казалось, что одна реальность опрокинулась в другую. Дорожное покрытие было из розоватого бетона; старый мост с заржавленными перилами бежал рядом. Далеко в море угадывались мангровые острова, на востоке белело одинокое судно. Несколько дней меня не покидало это ощущение: близость бескрайней воды, невесомый и свободный полет над ней.

Английский с испанским смешиваются здесь, как воды Мексиканского залива с Атлантикой. Баия-Хонда-Ки (глубокая бухта), канал Спэниш-Харбор. В Ки-Уэсте я сбилась с пути и очутилась неподалеку от военно-морской верфи, где Хемингуэй одно время швартовал свою яхту «Пилар». Я вернулась назад и сверилась с картой. Город казался околдованным: маленькие обшитые вагонкой домики, тонущие в изобильной роскоши садов. В жизни не видела я такого неуемного цветения, такой безудержной плодовитости. Банановые пальмы, железное дерево, выводки индюшат и цыплят на улицах, повсюду и кошки, и маленькие ящерицы, и ящерицы побольше. Люди в шлепанцах возле домов или на велосипедах старались держаться в тени.

Стены моего номера были выкрашены светло-желтой краской, бодро жужжал кондиционер. Распаковав вещи, я отправилась к бассейну. Две пары потягивали пиво из пластиковых стаканчиков и говорили о Кубе. «Это ужасные люди», — сказал один из собеседников. Я сидела на солнце и листала книгу, пытаясь выяснить, какие из здешних мест связаны с Хемингуэем, пока не заметила, что слегка обгорела.

* * *

Хемингуэй возвращался в Ки-Уэст в течение десяти с лишним лет: набраться сил, начать новые вещи, закончить начатые. Он вернулся сюда после смерти отца и улаживания дел в Ок-Парке, чтобы доработать «Прощай, оружие», оставив нетронутой лишь концовку. А потом, вымотанный событиями этого последнего года, уехал с Патриком и Полиной в Париж и провел в Европе почти весь 1929 год.

Вернулись они 9 января 1930 года. Почти сразу Хемингуэй приступил к эссе «Смерть после полудня», удивительному, не похожему ни на что, хотя порой и безумно скучному исследованию корриды. На сей раз он работал в арендованном доме на Перл-стрит, в двух шагах от моря. В июне он забрал книгу с собой в Вайоминг на ранчо Нордквиста; по утрам писал, после обеда ездил верхом и удил рыбу.

Этот период спокойной обстоятельной работы внезапно оборвался. Вскоре после Хеллоуина, отвозя друга к ночному поезду в Биллингс, Хемингуэй в темноте вылетел в кювет и сломал правую руку. Перед этим они распили бутылку бурбона, но впоследствии он утверждал, что всему виной его плохое ночное зрение. Через несколько недель, покинув больницу, он обосновался в Ки-Уэсте и провел там первые месяцы 1931 года, с тревогой ожидая, восстановятся ли поврежденные нервы руки. «Большую часть времени я всё еще провожу в постели, — писал он Максу Перкинсу, — но очень рассчитываю, что в Ки-Уэсте всё полностью наладится»[214].

Уже к концу этого тяжелого периода супруги Хемингуэй всё-таки стали обладателями собственного дома. 29 апреля дядюшка Полины, Гас, заплатил восемь тысяч долларов за просторную, прекрасно расположенную развалюху (дом 907 по Уайтхед-стрит). Хемингуэй описал в письме другу этот дом с балконами напротив маяка, а Максу восторженно сообщил: «Это действительно чертовски хороший дом»[215]. Сад зарос фиговыми деревьями, кокосовыми пальмами и лаймами, и он мечтательно писал, что ему хотелось бы посадить здесь джиновое дерево.

На следующее утро я отправилась по этому адресу. Ночью прошел дождь, но к десяти утра на улицах было душно и знойно. Я шла напрямик через кладбище, где спугнула зеленую бородатую игуану размером с кошку. Могилы были украшены пучками поблекших пластиковых цветов и по-кукольному розовыми ангелами. На Уайтхед-стрит я встала в очередь, тянувшуюся вдоль стены, которую Полина построила, чтобы отвадить туристов.

Оплатив вход, я направилась прямиком к бассейну, затененному пальмами, которые аркой нависали над ним. «Хоть бы от листьев расчистили», — ворчал какой-то англичанин. В сувенирной лавочке продавали серьги с шестипалыми котами и постеры с изображением Хемингуэя, лучезарно улыбающегося гигантскому марлину. «Он очень знаменитый писатель, дорогуша», — уговаривала женщина своего сына-подростка.

Дом был величественный, с желтыми ставнями и кованым железным балконом, огибавшим дом по второму этажу. Я юркнула внутрь и устремилась к книжным полкам. «Уравновешенность: как ее достигнуть». «Опасность мое ремесло». «Будденброки». «Сказки» Андерсена. «Накануне» Тургенева. Два экземпляра «Приключений Тома Сойера». Там и сям поделки африканских художников: ужасные карикатурные мальчики с руками, похожими на лапы, и печальными опухшими глазами. Нефритовые пепельницы; канделябр из стеклянных цветов удивительных оттенков морской воды.

Позади дома была небольшая постройка, изначально служившая каретным сараем. Поселившись на Уайтхед-стрит, Хемингуэй сразу переоборудовал второй этаж сарая в рабочий кабинет и мостиком соединил его со своей спальней. Сейчас кабинет был закрыт для посетителей, но сквозь кованую калитку можно было заглянуть внутрь. Большая комната с красным кафельным полом и светло-серыми стенами уставлена книгами, украшена реликвиями из старых поездок: макет быка, подсадная утка, марлин. «Смотри, мам, — спросил другой мальчик, — это что, пишущая машинка?»

Как мне хотелось проникнуть внутрь! Мне вспомнилась квартира моего деда.

На дальней стене красовалась трофейная голова газели Гранта, с великолепной длинной шеей и чуткими ушами. Думаю, Хемингуэй мог ее подстрелить в свою первую африканскую поездку: одну из ста двух антилоп, занесенных в путевой дневник Полины.

Эта поездка планировалась задолго до ее осуществления. Еще до несчастного случая в Биллингсе дядюшка Гас пообещал выделить на африканское сафари двадцать пять тысяч долларов, понимая, что такая поездка может принести хорошую книгу. Поначалу Хемингуэй думал поехать мужской компанией; но, когда его рука вполне окрепла для стрельбы, в команде остался только его приятель Чарли Томпсон. Под конец к ним присоединилась и Полина, хотя охота ее не слишком интересовала.

20 декабря 1933 года они отправились из Найроби к масайским охотничьим угодьям в кратере вулкана Нгоронгоро, западнее горы Килиманджаро. Поначалу Хемингуэй был не в форме, он промахнулся, стреляя в газель и в леопарда, ранил, но не смог добить и найти гепарда. У него случались частые приступы диареи, и в январе он заболел амебной дизентерией. В удивительно подробной беллетризованной биографии «Хемингуэй: 30-е годы» Майкл Рейнольдс замечает: «К 11 января он постоянно принимал хлорид натрия, но его вечерние выпивки сводили на нет всю пользу, которую могло принести лекарство»[216].

В конце концов их проводник телеграммой вызвал самолет. Хемингуэй провел день в постели, вечером вышел к бивуачному костру и съел миску картофельного пюре. Самолет был обещан к утру, но его не было весь день. На следующее утро он всё же прибыл и доставил Хемингуэя в Найроби. Там он лечился антипротозойными препаратами и задолжал внушительную сумму в баре отеля «Нью-Стэнли». Подлечившись, Хемингуэй вернулся в лагерь. Стрелял он теперь удачнее, но всё же каждый его охотничий трофей был заметно меньше тех, что добывал Чарли. Это его задевало, он пил по вечерам виски и погружался в тяжкие раздумья, делался мрачным и агрессивным, а иногда выглядел унылым и поутру.

Вернувшись в Ки-Уэст, он по горячим следам взялся за автобиографическую повесть «Зеленые холмы Африки» и за полгода вчерне закончил ее. Но Африка его не отпускала, и через год он туда вернулся. «Снега Килиманджаро» — это рассказ о писателе Гарри, умирающем от гангрены во время охоты в Африке, потому что он не залечил как следует маленькую царапину от колючки на колене. Самолет, который должен был забрать его в город, так и не прилетел. Гарри весь день лежит на боку в тени мимозы, потягивая виски с содовой и ссорясь с женой, которая умоляет его не пить: «У Блэка сказано — воздерживаться от алкоголя»[217]. «Сука, — говорит он ей. — У суки щедрые руки».

Переговариваясь с женщиной, Гарри урывками думает о еще не написанных рассказах, для которых он всё копил материал. Но теперь они уже не будут написаны никогда. У «Снегов» та же двойственная, сетчатая структура, что и в рассказе «На сон грядущий». Рассказы упакованы в рассказ; пейзажи — в пейзаж. Курсивные абзацы плотны и импрессионистичны, они как быстрые ручьи, пронизывающие сюжетную ткань. Некоторые из них связаны с Парижем, один — с ружьями дедушки Гарри: ружейные приклады сгорели, стволы с расплавленным в магазинных коробках свинцом валялись в куче золы.

Хемингуэй проделывает подобный трюк и в последней главе «Смерти после полудня», которая начинается словами: «Умей я сделать из этого настоящую книжку, в ней нашлось бы место для всего»[218], и затем принимает собственный вызов, давая целый каскад образов и воспоминаний, которые должны быть в ней, которым следовало бы в ней быть, но которых в ней нет, и тем не менее они неким чудесным образом в ней присутствуют: «пороховая гарь», «треск трака», «последний вечер той феерии, когда Маэра подрался с Альфредо Давидом в кафе „Куц“», и «лес над Ирати, где деревья как в детских книжках со сказками».

Хемингуэй был гением упаковки; у него были дорожные сундуки и рыболовные ящики для укладки и хранения нужных в путешествии вещей самым изящным и изобретательным способом. Аналогично он работает и с текстами, выстраивая потайные уровни для заполнения своих сочинений бо́льшим содержимым, чем вам поначалу кажется. «Я до отказа начинил его подлинным материалом, — говорил он о „Снегах“ в Paris Review, — и со всем этим грузом, а короткий рассказ никогда прежде столько в себе не нес, он всё же отрывается от земли и летит»[219].

«До отказа начинил его подлинным материалом». Рассказ и правда нагружен предметами и событиями собственной поездки: койка, картофельное пюре, неприлетевший самолет, настоятельная потребность в спиртном, несмотря на запрет врача. Гарри осаждают видения собственной смерти, в последнем из них самолет наконец прилетает, и Гарри летит на нем над пучками деревьев и кустарника, как летел Хемингуэй, видит зебр и антилоп гну, которые растянулись по желто-серой долине «в несколько цепочек, точно растопыренные пальцы», и наконец видит «заслоняющую весь мир, громадную, уходящую ввысь, немыслимо белую под солнцем, квадратную вершину Килиманджаро».

Перед тем как его посетило это последнее видение, Гарри задается вопросом, почему он не состоялся как писатель. «Он загубил свой талант, — отвечает он себе, — не давая ему никакого применения, загубил изменой самому себе и своим верованиям, загубил пьянством, притупившим остроту его восприятия». Женщина, Эллен, получает свою долю попреков. Она очень богата, и он понимает, что променял свою прежнюю жизнь на комфорт, что доступность денег разрушила цельную ткань его жизни, как гангрена — ногу. «Природа наделила тебя здоровым нутром, поэтому ты не раскисал так, как раскисает большинство из них», — думал он, но даже здоровое нутро дается не навечно.

Оба персонажа вымышлены, но насмешливое «большинство из них» отсылает к подлинному материалу другого рода. Хемингуэй начал «Снега» летом 1935 года и работал над ними до весны 1936-го. В ту зиму его сильно мучила бессонница, он просыпался среди ночи и пробирался в кабинет — поскольку, как он объяснял своей теще в письме от 26 января, когда он работает над книгой, его мозг устраивает по ночам бешеную скачку. Если он не запишет свои ночные мысли, поутру они бесследно исчезнут, а сам он превратится в «выжатый лимон»[220].

Это была та «чертова бессонница», о которой он говорил Фицджеральду в письме, отправленном в Балтимор 21 декабря 1935 года, когда Скотт еще жил на Парк-авеню. Предполагалось, что письмо послужит оливковой ветвью, но через несколько недель Фицджеральд совершил поступок, который подорвал остатки их дружбы.

В феврале журнал Esquire опубликовал первую из трех частей «Крушения», длинного, болезненного эссе, в котором Фицджеральд публично признает свой крах. Эссе витиеватое и сумбурное, это сочетание пустых разглагольствований и саморазоблачений. Фицджеральд обнажает всю глубину своей депрессии и изнурения, своего отчаяния. Он признается в нелюбви ко всем своим прежним друзьям: «Я осознал, что давно уже никто и ничто мне не нравится; просто по старой привычке я стараюсь — безуспешно — убедить себя в обратном»[221]. Отнюдь не всё, что он говорит, чистая правда. Например, он отрицает, что был «опутан» алкогольной зависимостью, клянется, что «полгода не пил ничего, даже пива». И всё же у читателя не остается сомнений, что автор дошел до предела эмоционального и творческого истощения.

Хемингуэй был поражен. 7 февраля он написал Максу, что если бы Скотту довелось попасть во Францию во время Первой мировой, то его расстреляли бы за трусость, — хотя добавил, что ему страшно жаль Скотта и он хотел бы ему помочь. Саре Мёрфи, их общему другу и одному из прототипов Николь Дайвер в романе «Ночь нежна», он с сарказмом писал, что ему кажется, будто все они отступают из Москвы. «Скотт погиб в первую же неделю отступления. Но мы-то могли бы дать лучший арьергардный бой в истории, будь он проклят»[222], — заключает он. Это письмо, надо сказать, было написано в сильном похмелье и содержало длинный хвастливый рассказ о пьяной драке с Уоллесом Стивенсом, который упал в лужу после нескольких ударов, нанесенных ему Хемингуэем.

Дальше — хуже. В следующей части «Крушения», опубликованной в марте, Фицджеральд сделал колкое замечание о предыстории собственного краха:

Я видел, как честные, хорошие люди впадали в такое отчаяние, что готовы были покончить с собой, — и некоторые сдавались и погибали, другие приспосабливались и добивались успеха покрупнее, чем мой; но я никогда не опускался ниже того отвращения к самому себе, которое порой находило на меня, когда я по собственной вине попадал в слишком уж некрасивое положение.

Сдавшийся и погибший — это, возможно, писатель и алкоголик Ринг Ларднер, один из близких друзей Фицджеральда и прототип Эйба Норта в романе «Ночь нежна». А приспособившийся, по всей видимости, Хемингуэй, который после разрыва с Хедли осенью 1926 года пережил черный период суицидальной депрессии.

На ринге Хемингуэй никогда не дрался кристально честно, и его следующий ход смахивает на удар ниже пояса. Раздраженные письма не прекратились, но теперь он использовал еще и «Снега Килиманджаро», чтобы раструбить свое разочарование и презрение. В варианте, опубликованном в августовском номере всё того же Esquire, он уничижительно упоминает «беднягу Скотта Фицджеральда», который боготворит богатых. «Он считал их особой расой, окутанной дымкой таинственности, и когда он убедился, что они совсем не такие, это согнуло его не меньше, чем что-либо другое», — думал Гарри.

На сей раз потрясен был Фицджеральд. Он написал Хемингуэю из отеля «Гроув-Парк» в Эшвилле, где снова проводил «очистительное» лето:

Пожалуйста, не трепли мое имя в печати. Если я подчас решаю писать в духе de profundis[223], это не означает, что я призываю друзей в голос молиться над моим мертвым телом. Не сомневаюсь в твоих добрых намерениях, но твоя выходка лишила меня сна. Публикуя рассказ в книге, будь так любезен, убери мое имя[224].

Хемингуэй согласился, заменив «Скотта Фицджеральда» на «Джулиана», но привкус остался, а с ним и высокомерное упоминание людей, которые сломались под натиском жизни.

Как бы жестоко всё это ни звучало, я не думаю, что Хемингуэй был движим лишь злым умыслом. Эта зима была для него непростой. «Прежде у меня никогда не было настоящей меланхолии, и я очень рад, что пережил ее; теперь я представляю, через что многим приходится пройти, — не вполне искренне говорил он матери Полины. — Теперь я с большим пониманием отношусь к тому, что произошло с моим отцом»[225]. Но даже если и появилось у него это понимание в отношении бедняги Эда, к нему примешивались ужас, гнев и стыд. Реакция Хемингуэя на фицджеральдовскую исповедь в «Крушении» заставляет предположить, что оно всколыхнуло что-то из этих донных отложений. В апреле, через несколько дней после публикации третьей части «Крушения», он снова написал Максу: «Хорошо бы ему покончить с этим пораженческим бесстыдством. Мы все когда-нибудь умрем. Не пора ли перестать ныть?»[226]

И я думаю в связи с этим, что «Снега» допускают двоякое прочтение. С одной стороны, рассказ замешан на яростном отрицании смерти, поражения, человеческого бессилия. Гарри не хочет умирать, и ему горько, что он промотал свою жизнь и не сделал задуманного. Смерть предстает перед ним, зловещая и ирреальная. Сначала она приходит как зловонная пустота, шныряет поблизости, словно гиена, в абсолютной тишине. Она может двоиться, может оказаться двумя полисменами на велосипедах из его ненаписанного рассказа. Вечером она взбирается ему на грудь и дышит в лицо.

И несмотря на это, переход Гарри из жизни в смерть экстатичен. В его предсмертном видении, когда он пролетает сначала над розовым облаком саранчи, затем сквозь грозу и наконец видит впереди громадный, немыслимо белый пик Килиманджаро, — в этом видении есть даже что-то триумфальное. В восходящем потоке этих абзацев чувствуешь иного Хемингуэя: он слишком хорошо знает сладость отчаяния, в его сюжетах брезжит конец земного притяжения. Ведь это он, а не Фицджеральд, издавна грозился в письмах свести счеты с жизнью, еще до того, как доктор Хемингуэй закрыл дверь своей спальни и нажал курок.

Не этой ли противоречивостью объясняется его многолетнее пристрастие к спиртному? Не прибегал ли он к выпивке в поисках равновесия между стремлением отогнать смерть и искушением в нее нырнуть? Мне снова вспомнился «По ком звонит колокол». Хемингуэй взялся за работу над книгой в 1938 году, уже начиная путь от надежного Ки-Уэста и брака с Полиной на Кубу и к Марте Геллхорн, журналистке, ставшей его третьей женой. В это время метаний и перемен он приступил к новому роману об американце Роберте Джордане, который сражается на стороне республиканских сил в Гражданской войне в Испании. В Джордане нет никакой надломленности, но, подобно Гарри, он боится утратить отвагу перед лицом смерти. Особенно его пугает боль: если однажды боль станет нестерпимой, он будет вынужден покончить с собой. Он и понимает постыдное самоубийство отца и не может его понять.

Вначале он рассказывает партизанам, что его отец умер. «Застрелился», — говорит он. «Чтобы избежать пытки?» — спрашивает Пилар. «Да, — отвечает Джордан, — чтобы избежать пытки». Его отец не подвергался пыткам, во всяком случае, в том смысле, какой вкладывает в это Пилар. Он лжет, потому что сочувствует отцу, понимает, что того подхватило темное подводное течение. Но позднее, думая о своем дедушке, герое Гражданской войны в США, он приходит к мысли, что они оба испытывали бы острый стыд за поступок отца, которого он здесь отстраненно называет «другой».

Каждый имеет право поступить так, как поступил отец, — подумал он. — Но так поступать — плохо. Я его понимаю, но не одобряю.

Минутой позже он вынужден признать, что его отец был cobarde, трусом. «Потому что, не будь он трусом, он бы дал отпор той женщине и не позволил ей издеваться над ним». В самом конце этого внутреннего монолога он заключает: «Он понимал отца, прощал ему всё и жалел его, но он его стыдился».

Роберт наделен замечательной силой духа, но надо заметить, что он поддерживает свою отвагу глотком того средства, которое он называет «победителем великанов» — без чего и сам Хемингуэй, по его однажды сказанным словам, не мог жить. Друг Роберта, изрядно хвативший вина, говорит примерно то же: «Это — то самое, что убивает червячка, который нас точит».

И здесь, и впоследствии в «Празднике, который всегда с тобой» этим бравым выпивохам Хемингуэй противопоставляет слабаков, почти разрушенных алкоголем. Пабло прежде был партизанским командиром, но теперь он стал cobarde, из-за трусости которого едва не погиб весь отряд. «Хуже пропойцы человека нет», — говорит Роберту жена Пабло, Пилар. «Пьяница воняет и блюет в собственной постели и выжигает себе спиртом всё нутро». Позднее Роберт описывает состояние духа Пабло как беспощадное колесо: «Пьяницы и по-настоящему злые и жестокие люди укатываются до смерти»[227].

В этом образе, полном сумятицы и безысходности, есть что-то тошнотворное. Мне вдруг представился Хемингуэй в Африке: раннее утро, он сжимает ружье и высматривает внизу газель Гранта. Я вспомнила слова Полины, что он выглядит угрюмым, и она старается держаться в стороне, опасаясь перепадов его настроения. Я подумала, как те или иные ситуации повторяются в семьях из поколения в поколение и как много усилий люди прилагают, чтобы увернуться от них, закопать их, приглушить или всучить другим людям. И я спустилась по шатким ступеням в сад, о котором Хемингуэй как-то в шутку сказал, что посадит в нем джиновое дерево. У бассейна я примкнула к группе. Вероятно, гид скоро вылетит с работы, потому что первые слова, которые до меня донеслись, были «маниакальная депрессия». «Ну, это у них в семье было наследственное, — протянул он. — Папа Хем лежал в клинике Майо. Ему вкатили электросудорожную терапию, он потерял память и не смог больше писать. Кастро захватил Кубу. Хем потерял свой дом и яхту. Он потерял свои рукописи. Он сказал, что для него это то же, что потерять жизнь. Он застрелился в Айдахо, не дожив девятнадцати дней до своего шестьдесят второго дня рождения». Раздались жидкие аплодисменты, и пока я приходила в себя от изумления, слушатели стали совать ему долларовые купюры.

* * *

Собратья по перу по-разному отреагировали на смерть Хемингуэя. Берримен, услышав по радио только о самом факте смерти и не зная никаких подробностей, вспомнил о самоубийствах их отцов и сказал своему другу с полной уверенностью: «Бедняга сукин сын прострелил себе башку»[228]. Что касается Чивера, он зачитывался Хемингуэем с детства, о чем недвусмысленно говорят его ранние сочинения. Узнав о его смерти, он с нежностью произнес: «Хемингуэй подарил нам бескрайние просторы, полные любви и дружбы, ласточек и шума дождя»[229]. Эта смерть волновала Чивера и десять лет спустя, когда он записал в дневнике: «У меня так и не укладывается в голове это самоубийство».

Теннесси Уильямс тоже восхищался Хемингуэем. Его записные книжки полны ночных заметок по поводу романов Хемингуэя, которые он с удовольствием читал в гостиничных номерах по всему миру. Потом произошла встреча с Ки-Уэстом. Первый раз Уильямс побывал там в феврале 1941 года, через три месяца после того, как Хемингуэй развелся с Полиной. Этот город он назвал «самым фантастическим местом из всех, что я повидал»[230]. А в баре «Слоппи Джойс», где Уильямс проводил время с бродягами, моряками и девками, он видел на барном табурете росчерк Хемингуэя. Позднее он свел дружбу с Полиной, которая осталась в Ки-Уэсте после того, как Хемингуэй променял ее на Марту Геллхорн и солнце Кубы.

Встретился с Хемингуэем он лишь однажды: это случилось в Гаване, в баре «Флоридита», поздним апрельским утром 1959 года. С ними были их общие друзья: критик Кеннет Тайнен и легендарный издатель журнала Paris Review Джордж Плимптон. Позднее каждый по-своему, но не без ехидства вспоминал об этой встрече. По словам Тайнена, Теннесси надел куртку для морских прогулок, дабы убедить Хемингуэя, что «если он и декадент, то из тех декадентов, что обитают под открытым небом»[231]. По утверждению Плимптона, на Уильямсе была еще и морская фуражка, и озадаченный Хемингуэй спросил, не является ли он президентом какого-нибудь яхт-клуба. При этом Хемингуэй заключил: «Чертовски хороший драматург»[232].

Рассказ самого Теннесси мягче и спокойнее. Он написал, что они говорили о корриде. В Испании он сдружился с Антонио Ордоньесом, одним из матадоров, восхищавших Хемингуэя. Позднее Уильямс заметил: «Он оказался полной противоположностью тому, что я ожидал. Я ожидал встретить мачо, сверхмужественного супермена, задиру с хриплым голосом. Хемингуэй, напротив, поразил меня своим благородством и трогательной скромностью»[233].

Что он увидел в тот день? В 1959 году Хемингуэю было шестьдесят, он был женат в четвертый и последний раз, на Мэри Уэлш. С многих фотографий того времени на нас смотрит погасшим взором старый и измученный человек с наметившимся брюшком. Но вот и другая: Хемингуэй на заснеженной дороге в Айдахо пинком подбрасывает пивную банку; он стоит на цыпочках левой ноги, правая выброшена вперед под прямым углом, он гибок и подвижен, как мальчишка. В хорошие дни он выглядит человеком, владеющим собой, с неугасшим интересом к жизни. На других фотографиях он пьет, или уже пьян, или сидит за столом, уставленным пустыми стаканами; он кажется растерянным, ушедшим в себя, часто с вымученной полуулыбкой.

Можно еще раз заглянуть в биографию Фицджеральда, написанную Эндрю Тернбуллом, который в тот год тоже виделся с Хемингуэем. По случайному совпадению они возвращались из Европы на одном судне. В надежде поговорить о Фицджеральде Тернбулл представился ему, передав записку. Ответа не последовало; тогда он направился к первому классу, чтобы хотя бы взглянуть на Папу. Он несколько раз видел, как тот, облаченный в клетчатую рубашку и кожаную безрукавку, прогуливается в одиночестве. Он ни с кем не заговаривал и «отводил глаза, стоило кому-то встретиться с ним взглядом»[234]. В последний день плавания он согласился выпить с Тернбуллом, однако не желал, чтобы его расспрашивали о Фицджеральде. Рассказывая в The New York Times об этой встрече, Тернбулл вспоминал, что был поражен худобой его рук и «застывшим горестным выражением лица», добавив, что Хемингуэй «казался растерянным и задумчивым и в его взгляде сквозило что-то, не поддающееся описанию».

Зимой 1979 года, через двадцать лет после встречи в баре «Флоридита» и восемнадцать со дня смерти Хемингуэя, Уильямс сделал его персонажем пьесы «Костюм для летнего отеля». Ее действие разворачивается в психиатрической клинике «Хайленд» в Эшвилле (Северная Каролина), где Зельда Фицджеральд жила с 1936-го по 1948 год, когда она погибла во время пожара. Безумие, алкоголизм, лишение свободы: все эти повторяющиеся темы. Уильямс назвал ее пьесой призраков. В центре внимания находится супружеская жизнь Фицджеральда, перед нами некое посмертное бытие; все, кроме Скотта, знают, что они мертвы, и все они очень озабочены подробностями своей смерти.

Успеха пьеса не имела. Критики разругали ее, и это была последняя его вещь, поставленная на Бродвее, такого унижения Теннесси им не простил. В каком-то смысле они были правы. Это нескладная, плохо выстроенная и абсурдно нравоучительная пьеса. Все ее грубые стыки и шероховатости свидетельствуют о разрушительном действии алкоголя на мыслительные способности автора. И всё же она трогательна и столь глубоко прочувствована, что читать ее тягостно вдвойне.

В сцене с Хемингуэем оба персонажа кружат друг вокруг друга на вечеринке: Хемингуэй — самоуверенный и язвительный, Скотт — кроткий и смущенный. То и дело возникает тема гомосексуальности. Это своего рода вариант Скиппера и Брика из «Кошки на раскаленной крыше»: один хочет исповедаться в своих чувствах, другой наглухо замкнулся, не в силах это слушать. Сценическая ремарка:

Он подходит к Скотту. На мгновение мы видим истинную глубину их чистых чувств друг к другу. Хемингуэй этого пугается[235].

Они говорят и говорят, вразнобой пересказывая большие куски своих биографий, что людям не свойственно, но, возможно, свойственно призракам. В самом конце Хемингуэй вспоминает, как предал Скотта в «Празднике, который всегда с тобой». Скотт слушает и отвечает: «Мне кажется, ты еще более одинок, чем я, а может, так же одинок, как и Зельда». Они пристально смотрят друг на друга, и Хемингуэй кричит:

К черту! Хедли, Хедли, позови меня, игра становится слишком вялой, не могу больше в нее играть. (За сценой женский голос поет «Ma biond».) Это мисс Мэри, с которой ты никогда не был знаком, она мой добрый нежный друг и товарищ на охоте и на рыбалке — в конце моей жизни. Мы пели эту песенку вместе ночью, а наутро я решил разнести себе череп, всего лишь по одной, но веской причине: моя работа закончилась, крепкая, трудная работа была сделана вся — и незачем продолжать…

Что ты на это скажешь, Скотт?

Песенка существовала в реальности. В книге «Как это было» Мэри вспоминает, что в последний вечер в Кетчуме они разошлись по своим спальням. Они перекликались через стенку, ласково обращаясь друг к другу «котенок». Мэри запела песенку, и муж ее подхватил. Песенка называлась Tutti mi chiamano Bionda («Все называют меня блондинкой»), а не Ma Biond, и пелось в ней о женских волосах, к которым Хемингуэй всю жизнь был неравнодушен.

Возможно, он думал о локонах Марты цвета тростникового сахара или о Грете Гарбо, смотрящей вбок из-под пряди волос. А возможно, о Марии, возлюбленной Роберта Джордана из романа «По ком звонит колокол», девушке, которую тот называл «крольчонком». Фашисты обрили ей волосы, и они уже немного успели отрасти. Волосы цвета пшеницы, сожженной солнцем, и чуть длиннее меха на бобровой шкурке, и когда Роберт погладил ее по голове, у него перехватило дыхание.

Если он думал о Марии, то, возможно, и о Роберте Джордане, который однажды сказал себе: «Но я думаю, что ты избавишься от всего этого, когда об этом напишешь. Напишешь — и сразу всё уйдет»[236]. В конце романа он со сломанной ногой один лежит за сосной на склоне горы, уговаривая себя побыть еще немного живым, чтобы застрелить офицера фашистского патруля, тогда Мария с маленьким партизанским отрядом сумеют вырваться. Он ослабел и старался «удержаться, не дать себе ускользнуть от себя самого, как снег иногда соскальзывает со склона горы». Он продолжает думать о том, чтобы застрелиться, прежде чем потеряет сознание, иначе фашисты схватят его и будут пытать. «Теперь ты имеешь право это сделать. Правда. Говорю тебе: теперь можно»[237]. Затем, дав себе это разрешение, он понимает, что в силах подождать одну-две минуты, когда солдаты выйдут из леса на дорогу, и он закончит крепкую, трудную работу, ради которой сюда пришел.

* * *

Следы пребывания Теннесси Уильямса в Ки-Уэсте оказалось отыскать не так легко, хотя он прожил в этом городе почти сорок лет. Он приехал сюда 12 февраля 1941 года, то был период скитаний и бедности, и «Стеклянный зверинец», бесповоротно изменивший его жизнь, еще не был написан. Приехав сюда впервые, чтобы прийти в себя после удаления катаракты на левом глазу, Уильямс снял бывшее помещение для рабов при особняке «Пассаты», принадлежавшем морскому капитану. Его пьеса «Битва ангелов» только что провалилась в Бостоне, и ему нужно было восстановить не только зрение, но и веру в себя. «Я выбрал Ки-Уэст, потому что плавание для меня было практически способом существования, а поскольку Ки-Уэст — самая южная точка Соединенных Штатов, я рассудил, что плавать там можно»[238], — писал он в «Мемуарах».

Так всё и оказалось. Кроме плавания здесь нашлись упоительные возможности иных приключений (ведь рядом располагалась морская база с множеством матросов), а утренний покой благоприятствовал работе. «Основные здешние занятия — это пьянки и глубоководная рыбалка; дома — по большей части видавшие виды лачуги из вагонки, на крыльце сушатся рыбачьи сети, во дворе полыхают кусты пуансеттии, — писал он из „Пассатов“ приятелю, добавляя: — В ближайшие недели намереваюсь только плавать и валяться на берегу, пока снова не почувствую себя человеком»[239].

В Ки-Уэст Уильямс возвращался не раз. В 1949 году он снял небольшой домик на Дункан-стрит, где поселился со своим партнером Фрэнком Мерло и с дедом — тощим, похожим на аиста преподобным Дейкином, к тому времени овдовевшим и коротавшим безрадостные дни в Сент-Луисе со своей дочерью и всё более и более воинственно настроенным зятем. Следующей весной Уильямс купил дом и многие годы обустраивал и расширял его, построив бассейн и прекрасный рабочий кабинет с желтыми стенами и фотографиями Чехова и Харта Крейна в рамках. Он работал под шелест пальм и бананов, наводивший, как писал он Марии Сен-Жюст, на мысли о «босоногих девах, сбегающих по ступеням в шелковых юбках»[240].

Танцы субботними вечерами в «Слоппи Джойс» с хорошим джаз-бандом на ступенях и Фрэнком, отплясывавшим свой дикарский линди-хоп. Плавание на Саут-Биче, в ту пору еще не застроенном мотелями и парковками. Размеренная работа. В течение долгого времени Ки-Уэст дарил Уильямсу идеальное равновесие покоя и приятного возбуждения. Вот, к примеру, запись, сделанная ранним утром 1 января 1954 года, когда Теннесси лег в клинику близ Нового Орлеана, подозревая у себя рак:

О как безумно мне хочется вновь очутиться в Ки-Уэсте, войти поутру в свой кабинет, где небо, расчерченное игольчатыми ветвями казуарин, окружает меня со всех четырех сторон, а внутри меня кофейное тепло и творимые мною миры. А ранним вечером отправиться на берег и медленно, спокойно, созерцательно пить на розовой террасе и спокойно плыть в живой, приятной прохладной воде[241].

Теннесси Уильямс

С какой любовью это сказано! Прислушайтесь к потоку слов: медленно, спокойно, созерцательно, спокойно, живая, приятная, прохладная. Это место словно обволакивает писателя, перенося в миры его фантазии. И несколько лет спустя в письме: «Я собираюсь отдохнуть и восстановиться в милом, милом уголке, в домике в Ки-Уэсте с Лошадкой и собакой»[242].

Я вышла к этому домику утром, едва бледное низкое солнце показалось на небе. Он находится на углу Дункан-стрит и Леон-стрит. Обшитый белой вагонкой коттедж со свежевыкрашенными красными ставнями и железной крышей скрывался за огромными пальмами и кактусами с цветами, похожими на лоскутки красного шелка. Казалось, это смягченный вариант заросшего сада из пьесы «Внезапно, прошлым летом», буйного и неподконтрольного человеку.

Уильямс жил тут время от времени до самой смерти в 1983 году, хоть и не всегда в компании дедушки и Лошадки — мне вдруг вспомнилось, что фамилия Фрэнка означает по-итальянски «черный дрозд». Этим утром я задумалась об их отношениях. Судя по всему, Фрэнк Мерло был совсем неплохим парнем. «Он вел себя вполне достойно, — отмечал Кристофер Ишервуд, — сохранял хладнокровие, даже когда они с Теннесси подвергались чудовищному давлению в обществе и в профессиональной среде»[243].

Вначале их отношения были напряженными: Фрэнк хотел моногамии, он и привнес в жизнь Теннесси гармонию и упорядоченность, но тот никогда не был однолюбом. Хотя в 1949 году он со страстью признается: «Я люблю Ф. — глубоко, нежно, безусловно. Думаю, что люблю каждой частицей своего сердца»[244].

Во второй половине 1950-х положение вещей стало меняться. После смерти отца, Корнелиуса Уильямса, в 1957 году Теннесси обратился к психоанализу и озаботился тем, что сам называл «дурдомом с плюшевой подкладкой»[245], — обретением трезвости, или, во всяком случае, его попыткой. Серьезность, с которой он приступил к этому делу, прослеживается в его записных книжках, где он отчитывается ежедневно («выпил немного больше моей нормы»). Его лаконичная детализация включает такие записи: «Два скотча в баре. Три глотка утром. Дайкири в „Грязном Дике“. Три стакана красного вина за ланчем и три за обедом — еще на этот час два секонала, один зеленый транквилизатор, название которого не знаю, и еще желтый, он вроде бы называется резерпин или как-то так»[246].

Психотерапевт доктор Кьюби заодно пытался излечить его и от гомосексуальности: «Успешно разрушил мой интерес ко всем, кроме Лошадки, но, возможно, очередь дойдет и до него»[247]. В записных книжках и письмах этого времени Теннесси отмечал растущую дистанцию между ним и Фрэнки, хотя в августе 1958 года он с сожалением отмечал: «Мне не хватает Лошадки и собаки, с которыми я жил в Риме»[248].

Оглядываясь из 1970-х на этот сумбурный период, Теннесси пришел к выводу, что расшатали ситуацию их пьянки и употребление наркотиков. При этом свидетельства друзей говорят о том, что подозревать Фрэнка в употреблении наркотиков было чистой паранойей. Кроме того, он нередко обвинял своего любовника в сексуальной неверности, хотя и это — по крайней мере, отчасти — не более чем подозрительность и спутанность сознания хронического алкоголика. Сопоставим это с его собственными откровениями: секс вчетвером с трансвеститами; безумный уикенд с нежным красавчиком по прозвищу Дикси Докси. Дома его встречает глухое молчание, хлопание дверями, блюдо с мясным рулетом, разбитое о кухонную стену, — подобное поведение Мэри Чивер приводило в замешательство ее мужа, хотя сторонний наблюдатель, скорее всего, заметит очевидную связь между разгульными пьянками одного из партнеров и желанием другого спать в одиночестве.

Прослеживать события 1960-х становится всё труднее. Письма всё реже, а дневники, которые Теннесси вел более или менее прилежно с 6 марта 1936 года, совсем сходят на нет в сентябре 1958-го. Нам остаются «Мемуары», странный, ненадежный документ. Даты зачастую неверны, события порой сбиваются в кучу либо пересказываются в беспорядке. Как заметил Дональд Уиндэм, с которым Уильямс когда-то дружил, а затем, вероятно, чем-то обидел:

Возможно, в «Мемуарах» нет ни одного эпизода, который бы не произошел когда-то, с кем-то, как-то, но, скорее всего, это было с другим человеком, в другое время, с другими деталями. Завесы неоднозначности одна за другой опустились над его жизнью[249].

Мемуары — это, конечно, не данные судебной экспертизы, и алкоголик вместо более или менее точной фиксации событий говорит сам с собой, смущаясь и терзаясь, но намертво вцепившись в отрицание.

Согласно этому зыбкому свидетельству, в 1960 году Фрэнк начал терять вес и силы. Когда он уехал в Нью-Йорк на обследование, Теннесси пригласил в дом на Дункан-стрит молодого художника. Приятель Фрэнка предупредил его о вторжении соперника, и Фрэнк примчался домой. Он сидел в углу гостиной, и его большие глаза мрачно следили, по словам Теннесси, за ним и за художником. Затем внезапно, «как дикая кошка, он перепрыгнул через всю комнату и схватил художника за глотку»[250]. Вызвали полицию, и Фрэнка отвели к одному из друзей (полиция Ки-Уэста относилась к Фрэнку с симпатией, как, впрочем, и все, с кем он был знаком). Когда наутро Фрэнк вернулся, Теннесси укладывал в машину свои бумаги. «Когда завелся мотор, Фрэнки сорвался с крыльца. „Ты покидаешь меня, не пожав мне руку? После четырнадцати лет?“».

Читая между строк, с грустью представляешь себе, как человек уничтожает сложившийся уклад своей жизни. Мне кажется, это классический пример желания алкоголика причинить себе боль, раня самое дорогое существо, демонизируя и затем изгоняя его, будто этим можно чего-то достичь. В письме (без указания даты), адресованном Марии Сент-Жюст, звучит тот же мстительный мотив: «Лошадка сделал, пожалуй, всё, что было в его силах, чтобы разрушить и унизить меня, так что мне придется найти в себе смелость забыть беднягу»[251].

Весной 1962 года Фрэнк настоял на встрече в Нью-Йорке. Уильямс пришел со своим агентом, и была достигнута договоренность, что Фрэнк продолжит получать денежное содержание — неприятное словцо в завершение четырнадцатилетних отношений. Через десять минут после того, как все разошлись, Фрэнк позвонил и попросил о свидании тет-а-тет. Они встретились в ближайшем баре, и Теннесси произнес слова, которые якобы на многие годы запечатались в его памяти: «Фрэнк, я хочу снова стать хорошим». Впрочем, если всё было именно так, то трудно не заметить, что он завязывал не с тем, чем надо.

Временное затишье. Затем — во всяком случае, если верить «Мемуарам» — в 1963 году общий знакомый сообщил, что Фрэнку диагностирован рак легкого. Во время операции выяснилось, что опухоль очень близко к сердцу, поэтому хирурги просто зашили его и отправили обратно в Ки-Уэст. Несколько месяцев он был совершенно неуемным, ходил на танцульки в сопровождении бульдога Джиджи и отплясывал свой бешеный линди-хоп. Когда Фрэнк стал слабеть, он вернулся на Дункан-стрит, и его устроили в бывшей их с Теннесси общей спальне, а Теннесси с новым дружком, поэтом по прозвищу Ангел, заняли комнату внизу. В какой-то момент Теннесси и Фрэнк вдвоем вернулись в Нью-Йорк. Фрэнк весил уже меньше ста фунтов и стал похож «на скелет воробья», но по-прежнему упорно отстаивал свою независимость. На ночь он запирал дверь, а вечером смотрел телевизор, устроившись на двухместном диванчике рядом со старым Джиджи, и в их глазах, по наблюдению Теннесси, было почти одинаковое выражение стоического терпения.

В то лето Теннесси навещал Фрэнка в больнице почти каждый день. Его великодушие и нежность в те дни были проявлением не только естественного сочувствия, но и параноидальной депрессии. 21 сентября Фрэнк стал испытывать удушье, но кислород ему дали не сразу. Когда он наконец задремал, Теннесси вышел в гей-бар и там напился с приятелями, а когда вернулся к себе, ему позвонили и сообщили, что Фрэнк умер. «Пока Фрэнк не заболел, я был счастлив. Он обладал даром творить жизнь, а когда он ушел, я не мог примирить себя со своей жизнью»[252], — читаем в «Мемуарах». А в письме Дональду Уиндэму в начале 1964 года Уильямс писал: «Как и работа, Фрэнки был моей жизнью»[253].

* * *

Ну, с меня довольно. Я ушла с Дункан-стрит и направилась к берегу. Хотелось выкупаться, растворить в воде горечь, которую всколыхнули во мне эти судьбы. Краснолицый мужчина с пони-тейлом крикнул мне вслед: «Хорошего тебе дня, красавица». Прогулка по тихим улочкам, воркование голубей и гомон скворцов, копошившихся в древесных кронах, умиротворяли меня. За углом была школа, за ней — общественный сад, пестревший настурцией, мангольдом, фенхелем и ярко-синими звездочками огуречной травы.

На Саут-стрит красили дом, и какой-то парень сражался с чихавшим мотоциклом, бурча себе под нос: «Вот сукин сын». Звук цепной пилы, шорох листьев, запах жасмина возникли и тотчас исчезли. Вдоль пляжа Кларенс-Хиггс-Бич тянулась полоса полированного черного камня. Подойдя ближе, я поняла, что это Мемориал памяти жертв СПИДа. Здесь была изображена карта островов, а под ней имена умерших: Ричард Кэхил. Стив Венни. Эдгар Эллис. Трой Аней.

Было очень жарко. Море плескалось сразу за мемориалом, и солнце дробилось на нем быстрыми, тревожными искрами. Я долго плелась вдоль огромных отелей на Дог-Бич, наконец разделась и побрела в воду, преодолевая скопления черных водорослей. Иногда под водой я натыкалась на острые камни — кораллы? — затем пошел песок, лежащий плотными мелкими волнами, ступать по ним было очень приятно. Тут всё еще плескались мелкие веточки и плети ламинарии. Вода была теплой и мутноватой, с песчаной взвесью. Я зашла по грудь, окунулась и поплыла к буям.

Здесь охватывала расслабленность, чувство освобождения. Хотя крутившиеся в голове истории пугали, ведь какой-то голосок внутри меня рассказывал, как должно быть приятно отдаться алкоголю, уж он-то поможет покинуть привычную колею, погрузиться на недостижимую глубину, где все звуки приглушены. Утопи свои печали, вот именно. И плывя в этой желто-зеленой воде, напоминающей тоник Gatorade, я вспомнила, что быть похороненным в море — одна из навязчивых фантазий Уильямса. В «Мемуарах» он упоминает приписку к своему завещанию, где указано, как поступить с его телом: «Зашить в чистый белый мешок и выбросить за борт в двенадцати часах морского пути севернее Гаваны, чтобы мои кости покоились не слишком далеко от костей Харта Крейна»[254]. Харт Крейн, поэт и алкоголик. Что-то от этой фантазии, связанное с текучестью, освобождением и растворением, лежит и в основе истории с Фрэнком, хотя это опять-таки не более чем предположение. Но вернувшись к себе в номер, я обзвонила все судоходные компании, пока не нашла одну, которая взялась вывезти меня завтра утром подальше от берега, чтобы я смогла поплавать в глубоких водах Мексиканского залива, где желал упокоиться Уильямс.

Я встала на рассвете и отправилась в город по улице, на которой стоит Малый Белый дом Гарри Трумэна. У пристани я купила кофе с рогаликом и устроилась завтракать на солнце, стараясь не думать об акулах. Накануне вечером меня обуял дикий страх, я погуглила «атаки акул, Флорида» и узнала, что акула прокусила до кости бедро мужчине близ Марафона, после чего он умер. Я почитала и всякие истории о похоронах в море, стараясь думать только о них и запретив себе представлять разрезающий воду плавник.

В финальной сцене «Трамвая „Желание“» Бланш в ванной комнате чистит перышки, катастрофически не понимая, куда ее отправляют. Она пережила самое худшее: ее изнасиловал Стэнли, бросил и оскорбил Митч, а сейчас она выходит с вымытыми волосами в спальню, плохо осознавая происходящее, и что-то тараторит про грязный виноград.

Знаете, от чего я умру? (Отрывает виноградину.) От того, что в один прекрасный день где-нибудь в открытом океане поем немытого винограда. И вот буду умирать… руку мою будет держать молодой, красивый корабельный врач с маленькими светлыми усиками и большими серебряными часами. И все будут говорить: «Бедная, бедная… хинин не помог. Этот немытый виноград препроводил ее душу прямо на небо». (Благовестят соборные колокола.) В море же меня и похоронят; зашьют в чистый-чистый белый саван и — за борт… в полуденный час, знойным летом… опустят меня прямо в океан… лазурный… (Благовест.) Как глаза моего первого возлюбленного![255]

Тот же образ, в общих чертах заимствованный из рассказа Чехова «Гусев», повторяется в «Ночи игуаны», одной из последних пьес Уильямса, снискавших успех у публики и критиков. Весь этот дурной 1961 год, когда Фрэнк начал сдавать, Теннесси то и дело срывался в новые любовные приключения и тупые пьянки и в то же время интенсивно работал над своей самой милосердной и полной надежды пьесой. Она ставит мучительные, даже слишком настойчивые вопросы о желании и наказании, сексе и разврате; о плате за творчество, о том, можно ли жить, не разрываясь на части. «Игуана» — в какой-то мере противоположность мрачной пьесе «Внезапно, прошлым летом», написанной Уильямсом во время медицинского обследования (в ней поэта с наклонностями хищника, Себастьяна Винейбла, разрывают на куски и съедают уличные мальчишки, которых он покупал для секса).

Я смотрела фильм, поставленный по «Игуане», незадолго до отъезда из Англии. Ава Гарднер в туго облегающих джинсах в роли Мэксин Фолк (на сцене ее играла Бетт Дейвис), овдовевшей хозяйки гостиницы; она бедствует, но упряма и жизнерадостна. Ричард Бартон в роли преподобного Шеннона, лишенного духовного сана священника, алкоголика и совратителя девочек-подростков. Теперь он сопровождает группу набожных туристок, путешествующих по Мексике. Его одолевают пугающие видения, которые он называет «призраками», и Дебора Керр в роли Ханны Джелкс сидит с ним всю жаркую ночь на террасе гостиницы, делясь с ним своим покоем, достигнутым с таким трудом, и объясняет ему, что демоны живут внутри нас и нужно уметь с ними уживаться.

Всё это очень личное. Своего призрака Ханна называет «синим дьяволом»; это же выражение повторяется в дневниках Теннесси, начиная с двадцатилетнего возраста. Однажды он сравнил его с разрывающими внутренности дикими кошками. Подобно «таракану», или «кафару»[256] Чивера, «синий дьявол» подразумевает тревожность, депрессию, невыносимые приступы страха и стыда. Когда Шеннон спрашивает у Ханны, как она его поборола, Ханна отвечает просто: «Я доказала ему, что в состоянии не поддаваться ему, и заставила его уважать свою стойкость… Просто не сдавалась, только и всего. И призраки, и синие дьяволы уважают стойкость». И Уильямс вкладывает в ее уста, наверное, самые прекрасные слова, какие можно найти в его пьесах: «Ничто человеческое не вызывает во мне отвращения, кроме злобы и жестокости». Это как раз его отношение к миру: терпимость, неосуждение, решимость вытащить на свет весь постыдный психопатологический хаос, произведенный родом человеческим.

Слова о похоронах звучат в середине пьесы, действие которой длится двадцать четыре часа и происходит в одном месте (эти же особенности «Кошки на раскаленной крыше» делают ее такой тревожной и захватывающей). Мэксин говорит Шеннону о недавней смерти своего мужа. Он просил на смертном одре, говорит она философски, «Чтобы его бросили в море… да, прямо в бухте, чтобы его даже не зашивали в брезент, а бросили в рыбацком костюме»[257]. Несколько лет спустя Теннесси подтвердил свое желание, записав в дневнике:

Я желаю, чтобы отпевание мое прошло по греческому православному обряду. Затем мое тело пусть вернут в Штаты и захоронят в море (день морского пути к северу от Гаваны), ибо лишь в этой «колыбели жизни» нашел вечный покой мой кумир Харт Крейн, почувствовав, что окончил свои труды (так поступил в конце и Мисима, и так поступлю я)[258].

Я оглядывалась вокруг с нетерпением и беспокойством. Катамаран, слегка покачиваясь на волнах, подмигнул якорным огнем. Пора было подниматься на борт. На причале собирались люди, вытягиваясь в линию вдоль поручней. Я присоединилась к ним. И сразу возникла неувязка. Капитан с дредлоками объявил, что к коралловым рифам не пойдет: слишком большое волнение, погода портится. Вместо этого мы направимся к юго-западу, в направлении Гаваны. «Мы во власти матушки-природы, — раздраженно пробурчал он. — Гневим ее, сами виноваты. Итак, всем понятно, чем мы сейчас займемся? Мы славно прокатимся туда, славно окунемся и поплаваем, а к вечеру славно вернемся назад».

Что ж, я не возражала. Было неспокойно. Едва мы вышли из гавани, волнение усилилось. Я села на палубе справа, наблюдая, как вода выхлестывает из-под носа катамарана и свет рассеивается в кильватерной струе. В воздухе смешивались запахи бензина и соли. Перегнувшись через леер, я смотрела на глянцевую сине-зеленую воду, потом взглянула на горизонт. Никаких признаков Кубы, она была в шестидесяти милях водного пути, кишащего акулами. Летучая рыба взвилась вверх немыслимо высоко, потом плюхнулась в клочья пены.

Где-то здесь в 1932 году утонул Харт Крейн. Однажды ночью, возвращаясь на пароходе из Мехико в Нью-Йорк, он пытался соблазнить матроса, и тот его укусил. Наутро он бросился с кормы в воду, в двухстах семидесяти пяти милях к северу от Гаваны и в десяти милях к северу от Флориды, и хотя капитан сразу же заглушил двигатель, тело Крейна так и не нашли. Уильямс часто брал с собой в путешествия томики стихов и писем Крейна и любил выуживать из его стихов названия, хотя не был уверен, что понимает хотя бы строчку. Но это не имело значения. Он упивался, переполнялся его имажистским языком. В одной из последних пьес Уильямса, «Шаги должны быть нежными» (название которой заимствовано как раз из стихотворения Крейна), два действующих лица, призраки Крейна и его матери Грейс, выплескивают свои обиды — как и Хемингуэй с Фицджеральдом в «Костюме для летнего отеля». Призрак Крейна рассказывает, что произошло на пароходе «Орисаба»: как его лицо в ходе потасовки было обезображено, как он вышел на палубу в плаще поверх пижамы, который он аккуратно сложил на кормовом леере, прежде чем шагнуть в смерть.

Биографические декорации маскируют тему всё того же «Стеклянного зверинца», написанного почти сорока годами ранее. Да, тут нет штуки с гробом, и города не проносятся мимо, как опавшие листья. Но поразительно и грустно, что даже на закате жизни Уильямс возвращается к взаимоотношениям сыновей и матерей. Даже там, на дне морском, Крейн не сумел избавиться от материнского удушливого обожания.

По совпадению Крейн играет определенную роль и в духовном мире Чивера, который в юности видел поэта, дружившего с его наставником Малькольмом Каули. Жена Каули, Пегги, вместе с Крейном путешествовала тогда на «Орисабе», и Чивер любил пересказывать довольно гнусную сплетню, согласно которой Крейн свел счеты с жизнью из-за того, что Пегги слишком пылко утешала его после потасовки с матросом. Несмотря на эти слухи, смерть поэта глубоко запала в душу Чивера. Слишком очевидная цепь событий — домогательство, отказ, унижение, смерть, — которая может последовать за публичным проявлением гомосексуального желания.

Обе эти истории так печальны, что неудивительно желание их героев утопить эту печаль в глубине вод. Наш катамаран бросил якорь в семи милях от берега. Матросы выкинули на палубу коробки с масками и ластами. Я экипировалась и спустилась по ступенькам в шаткое голубое стекло волн, которое билось о борта, летя сверкающей пылью в лицо. Канаты то напрягались, то провисали. Я ойкнула и шагнула вперед.

Разглядывать было особенно нечего. Песок, немного водорослей, бугры красноватых кораллов, похожих на полистирол. Солнце плескалось множеством бликов. Я замедлила дыхание. Мимо маски летела мелкая морось каких-то соринок, вроде помех на экране. «Алкоголь и плавание, — сказал как-то Теннесси в интервью 1960-х годов, — вот всё, на чем я держусь: милтаун, алкоголь и плавание»[259].

Меня давно удивляло, что фантазии, связанные с водой, занимают столь заметное место в творчестве писателей, страдавших алкоголизмом. Я коллекционировала их, эти представления об очищении, растворении и смерти. Некоторые были целительны: служили противоядием от налипшей отовсюду грязи. В довольно слабом рассказе «Пловцы» герой Фицджеральда, зажатый в тисках несчастливого брака, ощущает погружение в воду как спасение — в буквальном смысле:

Когда трудности совсем одолевали его, Генри искал обновления в плавании. Три года море было его убежищем, и он погружался в него, как иные — в музыку или пьянство. В какой-то миг он решительно, не раздумывая, на неделю отправлялся на виргинский берег, чтобы выполоскать в воде свои мысли. Заплыв далеко за волнорез, он смотрел с благодушием дельфина на коричнево-зеленые очертания Старого Доминиона. Он барахтался в волнах, груз никчемного супружества спадал с его энергичного тела, и он нырял в детские мечты о вселенной. Иногда вспоминал, как плавал со школьными друзьями, а иногда представлял себе, что оба сына плывут с ним бок о бок вдаль по лунной дорожке[260].

Это приятное занятие напоминает нам о Джоне Чивере. Герой «Пловца» Нэдди Мэрилл произносит слова, в которые безоговорочно верил сам автор: «Объятия светло-зеленой воды и ее поддержка доставляли ему больше, чем блаженство, — ощущение возврата в свое естественное состояние»[261]. Звучит чарующе, но в рассказе слишком очевидна связь между способностью держаться на плаву и желанием увильнуть от трудностей с помощью джина. Даже слова «возврат в свое естественное состояние» намекают на регресс: обнаженный пловец возвращается в утробу, ни за что не отвечая и беспечно плещась в своем текучем мире.

К концу путешествия домой Нэдди болен и вымотан заплывами и возлияниями, которые он проделывал по пути. Структура рассказа расплывчата, он полон скачков во времени, таковы и отрывочные кадры-сцены вечеринок в «Великом Гэтсби» — прием джазовый и модернистский за счет стыков на недомолвках Ника Карауэя. А если деградацию алкоголика определять по его способности владеть своим телом в воде, вспомним роман «Ночь нежна», в начале которого Дик Дайвер предстает обаятельным и всемогущим королем Ривьеры, а в конце едва не погибает, падая с акваплана: он не справился с трюком, прежде легко ему удававшимся.

Меня отнесло от судна. Несколько быстрых взмахов, всё в порядке. В письме Хемингуэя 1950 года рассказывается о нырянии с кормы яхты «Пилар» приблизительно в этой же части Мексиканского залива. Не рассчитав глубины и выдохнув весь воздух, он повис в теплой мгле, сознание затуманилось, и ему захотелось уйти на дно. И лишь воспоминание о троих сыновьях заставило его отчаянно заработать руками и ногами и выскочить на поверхность.

А вот еще. В «Представлении Генри» (одной из «Песен-фантазий») Джон Берримен вспоминает праздничную ночь в штате Мэн, тогда ему было около тридцати двух лет. Его жена уснула, друзья Ричард и Хелен тоже, а он — вернее, его двойник Генри — не спит и читает. Он хочет отложить книгу, раздеться и забраться в постель, и вот что с ним происходит:

Этой ночью, раздевшись

и не надев теплой пижамы,

я пересек холодный влажный газон, с обрыва

спустился в страшную воду и вечно шел

под этой водой к острову[262].

Это не в полном смысле сон о смерти. Умерев, вы не будете вечно идти. Это проникновение в другое царство, которое и оберегает, и разрушает: подводный мир, где вы обнажены, недостижимы и одиноки. Остров в конце — это Петит-Менен, он виден из дома Ричарда. Мне вспомнилось, что, когда отец Джона застрелился, они жили на острове Клируотер в Мексиканском заливе.

Я поплыла обратно к судну, с трудом поднялась по ступеням, скинула экипировку на палубу и сполоснулась нагретой солнцем водой. По голубому небу резво неслись перья облаков. В море еще оставались несколько ныряльщиков с масками и трубками, они покачивались в воде, раскинувшись, как морские звезды. «Уходим, — крикнул капитан. — Возвращайтесь на борт!» — И они послушно подтянулись.

Пока мы возвращались в Ки-Уэст, по кругу пустили поднос с пивом, и я взяла себе стакан. Народ растянулся по всей палубе, разлеглись кто где, лоснясь солнцезащитным кремом и блаженствуя после заплыва. На голове у меня образовалось воронье гнездо, я принялась распутывать волосы и тут увидела в воде три, четыре, пять плавников. «Дельфины! Дельфины! Дельфины!» — закричал юнга. Атлантические бутылконосы прыгали рядом с судном, поднимая к солнцу свои просветленные физиономии. Напрыгавшись, они свернули на восток, и, когда они ушли под воду, я вспомнила слова Фицджеральда: «Всякое настоящее писательство — это подводное плаванье на задержке дыхания»[263].

* * *

Оставалось последнее, что мне хотелось сделать в Ки-Уэсте. Я проходила по Трумен-авеню мимо церкви Девы Марии Морской по два, а то и по четыре раза в день. Это большая базилика в испанском духе с двумя шпилями, похожими на остроконечные шляпы. В день отъезда я зашла внутрь. Все двери были распахнуты, и центральный неф залит светом. Молитвенник был открыт на 138-м псалме: «Господи! Ты испытал меня и знаешь». Внизу по-испански: «Señor, tu me examinas y conoces».

Младший сын Хемингуэя, Грегори, был здесь крещен 14 января 1932 года, и здесь же Теннесси Уильямс в тяжелейший период жизни недолго думая принял католичество. После смерти Фрэнка в 1963 году он обратился к врачу Максу Джекобсону, скандально известному «Доктору Здоровье», лечившему пациентов внутримышечными инъекциями витаминов, обезболивающих и амфетамина — так называемыми «чудо-снарядами». Это было начало «каменистого века» Теннесси, продлившегося до конца 1960-х годов. Всё это время его бросало из стороны в сторону, он то подхлестывал себя, то успокаивал: кофе, алкоголем, ноксироном, мелларилом, барбитуратами и амфетамином. Неудивительно, что рассказывать об этом ему было сложно, он безостановочно метался между театрами, барами и отелями. Он писал по пьесе в год, и всякий раз она проваливалась, не успев и месяца продержаться в репертуаре.

В январе 1969 года его навестил брат Дейкин, который тут же решил, что так Теннесси долго не протянет. Будучи католиком, он убедил Теннесси обратиться к вере — в надежде, что его брат хотя бы не попадет в преисподнюю. Годы спустя, в интервью 1981 года для Paris Review, Теннесси делился смутным воспоминанием о встрече со священником-иезуитом, который был «исполнен любви» и решил (скорее всего, вполне резонно), что мистер Уильямс не в силах изучить катехизис. Вместо этого Теннесси как тяжело больной соборовался, после чего был объявлен католиком. Крещение прошло в этом просторном бело-голубом зале. Я представила, как он идет в сопровождении Дейкина и экономки между рядами скамей, машинально повторяет ответы под витражом с изображением Девы Марии, стоящей посреди океана в лучах заходящего у нее за спиной солнца.

Обращение не помогло; он едва ли сознавал, где он и что произносит. Следующее вмешательство Дейкина было более радикальным. В сентябре того же года Теннесси встал, чтобы приготовить себе кофе, и каким-то образом или сел на плиту, или упал на нее, и опрокинул на себя кипяток, получив (по его неоднократным рассказам) ожог то ли второй, то ли третьей степени. В полубредовом состоянии он позвонил приятельнице, и та связалась с Дейкином. На сей раз он забрал брата в Сент-Луис, который тот ненавидел всей душой, и поместил его в клинику Барнса, где Теннесси провел три месяца в запертой палате. Таким образом реализовался самый большой страх Уильямса, и он никогда не простил этого Дейкину, хотя это решение, несомненно, спасло ему жизнь.

Дейкин… запихнул меня в клинику Барнса (Сент-Луис), в психиатрическое отделение, немыслимо ужасное. Они тут же отобрали у меня все мои таблетки! Стали меня колоть, и я какое-то время был в отключке. Полная завязка, детка. Мне сказали, что у меня было три сотрясения мозга в течение одного дня, да еще инфаркт. Не знаю, как я выжил. Думаю, они хотели прикончить меня. Я пробыл там три с половиной месяца. Первый месяц меня держали в палате для буйных, хотя я не буйный. Я был в ужасе, сидел съежившись в углу и пытался читать. Пациенты дрались за единственный телевизор. Один хотел смотреть новости, другой прыгал, вопил и требовал мультиков. Чему удивляться, ведь они были буйные[264].

В письме другу из этой сомнительной обители он упоминает ожог и судороги и недоумевает, как можно жить с этими двумя напастями сразу: «Полного покоя здесь нет, всё так бессвязно и хаотично, что я не в силах сейчас ни с чем разобраться… Этими бесконечными ночами лежать я могу только на правом боку, и, если мне выпадает редкое счастье заснуть на час, мне снятся кошмары. („Как вам понравился этот голубоглазый красавчик, госпожа Смерть?“[265]) Как утешительно писать тебе. Пишущая машинка не дает мне покоя»[266].

Выйдя из клиники, Уильямс сразу отправился на шоу Дэвида Фроста. На YouTube можно посмотреть клип. Теннесси худощавый, франтоватый, с тщательно подстриженными усиками, в темных брюках. Он всё еще привлекателен. «Я сейчас в завязке», — говорит Теннесси. Он так пьян, что еле ворочает языком. Все смеются, он игриво высовывает язык и цедит, растягивая слова на южный манер: «Я позволяю себе один стаканчик в день». Фрост спрашивает о его гомосексуальности, будто это еще одна излечимая хворь, и Уильямс отпускает остроту, которая окончательно покоряет аудиторию. «Но я же покрыл все портовые районы», — ухмыляется он и откидывается на стуле назад, срывая бурю аплодисментов.

Очутившись на свободе, Уильямс работает как одержимый. В течение 1970-х появилось шесть новых пьес, один роман, том стихов, сборник рассказов и «Мемуары», которые стали бестселлером. Весной 1979 года он после долгого перерыва возобновляет ведение дневника, на сей раз назвав его Mes Cahiers Noir[267]. Он начинается бессвязным набором разрозненных изречений:

Убил ли я себя сам или был медленно и жестоко разрушен группой заговорщиков?

Лучшее, что я могу сказать в свою защиту, это что я работал как проклятый.

Я стар и уродлив, и это отвратительно, но в другом смысле. Моя болезнь отвратительна, но в другом смысле.

Я оставался доброжелательным человеком, или по меньшей мере человеком, который ценил доброжелательность и старался сохранить ее долгое, долгое время[268].

Приблизительно в это время Трумен Капоте высмеял его в своем язвительном, подчас смешном романе «Услышанные молитвы», так и не оконченном, несмотря на громкие заявления автора, и напечатанном посмертно. Впрочем, отрывки были опубликованы в конце 1970-х в Esquire, после чего от Капоте отвернулись многие друзья. Уильямс выведен как драматург мистер Уоллес, который живет в невероятно загаженном номере отеля «Плаза», с раскиданным повсюду бельем, «собачьим дерьмом по всей комнате и подсыхающими лужицами собачьей мочи на ковровой дорожке»[269], — картина, в точности соответствующая дневниковым записям Теннесси. У него «манерный говор южанина, слащавый, как пирог с бататом… этот голос дребезжит набрякшим от джина хохотком», а сам Уоллес дрожит, вливая в себя виски. «Алкоголики, — доверительно сообщает рассказчик, — на самом деле презирают вкус алкоголя» — это Капоте должен был знать, как никто другой.

Речь мистера Уоллеса пронизана паранойей, ипохондрией и жалостью к себе, интонация легко узнаваема по последней сотне страниц дневников Теннесси Уильямса. Созерцая мутным взглядом обнаженного незнакомца в своей постели, Уоллес говорит, что чувствует себя в безопасности…

…насколько это возможно для затравленного человека. Человека, которого преследуют убийцы. Я чувствую, что мне уготована внезапная смерть. Если так и случится, это не будет естественная смерть. Они постараются, чтобы всё выглядело как сердечный приступ. Или несчастный случай. Но пообещайте, что вы им не поверите. Обещайте написать в Times и сообщите, что это было убийство.

И на самом деле нечто подобное Теннесси писал Дейкину. Далее мистер Уоллес влюбляется в собственных героинь, перевоплощения себя самого, ведь он одержим самим собой и не в состоянии воспринять существование кого-то еще. Под конец он вызывает Джонса, этакого неудавшегося-писателя-мальчика-по-вызову, чтобы тот разделся и изощрялся перед ним на все лады. Когда тот колеблется, мистер Уоллес говорит своим вязким, слащавым голосом: «О-о-ох, я не хочу тебя трахать в задницу, дружище. Я только хочу потушить сигару».

Я ненавижу весь этот пассаж хотя, пожалуй, он больше говорит о Капоте, чем о Уильямсе. На Теннесси всё это не похоже: во всяком случае, жестоким он не был, хотя был способен на сильные вспышки гнева, порой выбрасывая из своей жизни друзей и любовников из-за мнимых оскорблений с их стороны. Так или иначе, тому, кто прочел Капоте, объективности ради требуется и облик Уильямса, созданный Марлоном Брандо, который играл Стэнли Ковальского в «Трамвае „Желание“». Теннесси никогда не думал, что Брандо любит его, однако это было так; и вот что этот значительный, немногословный человек с непростой личной жизнью сказал о нем:

Ты был самым смелым из всех, кого я знал, и мне отрадно об этом думать. Наверное, ты не считаешь себя смельчаком, ведь ни один смельчак себя таковым не считает, но я-то знаю, что ты храбрый, и меня это воодушевляет[270].

И это действительно было так, даже в последние годы жизни. В январе 1979 года Теннесси подвергся нападению на улице Ки-Уэста, что зафиксировано в журнале учета городской полиции. На Дюваль-стрит на него набросились четверо или пятеро белых мужчин. Они двинули в челюсть его другу (как выяснилось, тому самому, что брал у него интервью для Paris Review), потом швырнули Теннесси на землю и избили ногами. Ему разбили очки, но сам он остался цел. Нападавшие знали, кто он такой, но он не стал прикрываться именем, чтобы прекратить избиение. «Почему нет?» — спросил дознаватель, и он ответил: «Потому, дружок, что я себе не позволяю этого делать»[271].

Тем летом он написал «Костюм для летнего отеля», и следующей весной пьеса была поставлена в нью-йоркском театре Корта. На премьере зрители вскакивали на ноги, чтобы увидеть в королевской ложе Уильямса, поседевшего, но одетого с иголочки. Ему как раз исполнилось шестьдесят девять, и он с наслаждением участвовал в актерской вечеринке. На миг показалось, что пьеса может иметь успех, хотя ее премьеры в Вашингтоне и Чикаго провалились. Затем появились рецензии. «Из пушки по воробьям, — объявила The New York Times, — непревзойденный драматург нашего времени написал пьесу, прилагая неимоверные усилия, чтобы быть как все»[272].

Дальше — хуже. В конце марта Манхэттен завалило снегом, и в ночь на первое апреля работники городского транспорта забастовали. Огромный замысловатый механизм Нью-Йорка заклинило, и кассовые сборы театра упали. В конце каждого спектакля продюсер выходил на сцену, ободряя публику и уговаривая приходить снова и приводить друзей. Он обещал, что пьеса будет идти и дальше, но вечером 16 апреля он больше не вышел, и труппа поняла, что их игра окончена. Они тоскливо паковали вещи. Джеральдина Пейдж, игравшая противную Зельду с ястребиным взором, забрала даже цветы из своей гримерки и уложила их в чемодан.

На следующий день декорации отправились на мусоросжигательный завод в Нью-Джерси. Среди реквизита был тент из шелковых полос, черные ворота, фасад трехэтажного здания с заколоченными верхними окнами и куст с закрепленными на нем красными целлофановыми листьями — подразумевалось, что он объят пламенем. В этом целлофановом огне было что-то невероятно удручающее, ведь в пьесе говорилось о сгоревших обещаниях, сожженных надеждах и таланте. По злой иронии судьбы, в пепел предстояло обратиться и макету клиники, в которой содержалась Зельда; еще вчера Джеральдина Пейдж стояла перед ним и описывала свою смерть, превращение в крошечную кучку пепла[273].

Пока огонь полыхал, Теннесси вернулся в Ки-Уэст зализывать раны. Я представляла, как он бесшумно идет к берегу мимо церкви, думая о призраках, которых он вызвал на подмостки так ненадолго. Ведь совсем непросто оживлять мертвецов и, если уж на то пошло, смотреть в зеркало и фиксировать, что ты там видишь. Что ждало его впереди? Еще два года непрестанных скитаний, и наконец ночь в «Элизе́». Официальной приписки к завещанию он так и не сделал, и Дейкин похоронил его в стылой земле Сент-Луиса, рядом с матерью; гроб был усыпан охапками желтых роз — ничтожная компенсация несбывшейся мечты.

Иногда стоит заглянуть в прошлое поглубже. Вот Теннесси Уильямс начала 1950-х, в свои лучшие дни, когда Фрэнк с ним, дома. Красивый мужчина невысокого роста с едва заметным брюшком, бронзовый от загара, в солнцезащитных очках Ray-Ban, полосатых шортах и теннисных туфлях. Рабочий день окончен, вечер тих и ясен, весь принадлежит ему. Вот он в поисках хорошеньких мальчиков на Дог-Бич, а вот, расставшись с ними, заходит в легкие зеленоватые волны, бросается в их объятья, и завтрашние строки только начинают проклевываться.

7. Признания мистера Боунза[274]

Шесть дней добиралась я из Ки-Уэста в Порт-Анджелес, с юго-востока Штатов к самой северо-западной их окраине — путешествие почти в пять тысяч миль. Я добралась на машине до Майами, затем самолетом до Нового Орлеана, забрала оставленный там чемодан, переночевала и села на поезд, идущий в Чикаго. Еще в самолете я наблюдала, как ломается погода, как несутся над Каролиной отары кучевых облаков. Тогда я обогнала их, но теперь небо почернело, и синоптики обещали грозу.

На выезде из Нового Орлеана мы миновали череду брошенных домов с заколоченными окнами и лодку, застрявшую в сучьях дерева, — отголоски урагана «Катрина». Мы двигались на север вдоль Миссисипи. Вечерело. На многие мили простиралась равнина с обгорелыми, гиблыми деревьями, они как призраки вставали из подернутого влагой болота, которое улавливало небесную синь и закручивало ее в крошечных водоворотах. Я ела яблочный мусс из пластиковой коробки и наблюдала, как по солоноватой воде пробирается цапля в ярко-синей шапочке. Появилась черепаха, и в следующий миг я увидела сотни их, буквально на каждой плавающей в болотной жиже ветке. Потом снова пошли жилые дома, билборд, восхваляющий лазерную липосакцию.

Пасека в лесу, лошади на выпасе, краснозем. Поднялся ветер, вздымая тучи пыли. Освещение в вагоне заморгало. Тучи сгрудились, отбрасывая на запад отсвет цвета слоновой кости, будто клавиши старого пианино. Зажглось уличное освещение, потом и верхний свет в вагоне. «Кажется, никто не сорвал джекпот в пауэрбол, — сказал кто-то за спиной, — ну и ладно». Облака стали жаться к горизонту, будто их придавило сверху, небо подернулось зеленым глянцем, дождь застучал в окно, и картина за стеклом размылась. Через пару секунд внешний мир исчез, оставив лишь басовитые раскаты грома и частые всполохи.

Давно я не видела дождя, не слышала этого богатого, сладкого запаха земли. «Чертова гроза, — говорил кто-то по телефону. — Идет ли дождь? Да тьма кромешная, и льет как из ведра… Я подъезжаю к Джексону». К шести снова прояснилось. Речки превратились в грязевые потоки, улицы тоже были грязными и мокрыми. Мир за окном отряхивался, расправлял складки. Мы долго тащились вдоль громадного поля, и за милями вспаханной земли, там, где село солнце, как уголек в очаге, теплилась маленькая красная метка.

Ужинала я с двумя попутчиками, очень скромными. «Я надеюсь, дамы не будут возражать, — сказал мужчина, — но у меня на родине мы ели жареную курицу руками». Я устала и с трудом высидела до конца ужина, а вернувшись на место, сразу уснула, убаюканная мерным покачиванием вагона.

Проснулась я в пять, с восходом солнца. Ночью мы пересекли границу зернового пояса и теперь мчали по Иллинойсу, преодолевая долгие мили жнивья с металлическими вкраплениями элеваторов и автомобильных свалок. Я включила на айподе запись Суфьяна Стивенса; блеклый мир понемногу заполнялся светом. Поля казались бескрайним морем — сначала свинцовым, потом оловянным и, наконец, золотым.

Пассажиры пробуждались, сновали по проходу со стаканчиками кофе. Каждый день приносит мгновения, которые невозможно предугадать: ни их щедрость, ни их влияние на твой внутренний мир. Всё вокруг было залито спокойным, благодатным светом; он лился на «Христианскую книгу Харви» и «Кровельные материалы Стюарта», на «Пожарное депо» и детей, ожидавших желтый школьный автобус, на деревянные дома, кирпичные церкви и пригородные платформы. Несомненно, он вселял надежду, и, когда поезд утробно и благодушно выдохнул, я откинулась в кресле и раскрыла книгу с бодрым названием «Исцеление».

* * *

«Исцеление» — это неоконченный роман поэта Джона Берримена, отец которого застрелился на острове Клируотер 26 июня 1926 года. Сразу после этой трагедии мать Джона и его свежеиспеченный отчим переехали с семьей в Нью-Йорк, чтобы начать там новую жизнь. Два года спустя Джона отправили в Саут-Кент, пансион со спартанскими порядками для мальчиков в Коннектикуте. Позднее он вспоминал, как целый класс заставили ползать на коленях по каменной террасе, читая учебник истории. Он не возражал против именно этого наказания, но в целом школьная жизнь была пыткой. Джон был нескладным худосочным мальчиком в толстых очках, с бледным угреватым лицом. Никудышный футболист, слишком умный, чтобы водить с кем-то тесную дружбу, он раскрылся только в семнадцать лет, по выходе из пансиона, когда поступил в Колумбийский университет.

Университетская среда была и убежищем, и наркотиком. В первый год он был слишком увлечен общением с новыми товарищами и близким соседством очаровательных девушек из Барнард-колледжа, чтобы уделять достаточное внимание учебе. Свидания, танцы и сочинение стихов поглощали всё его время, и почти по всем курсам он получил невысокие баллы. Джон взял академический отпуск и, вернувшись из него весной, стал заниматься более серьезно. Его подруга тех лет, Дороти Рокуэлл, вспоминает:

Худощавый, чрезвычайно активный, он затевал долгие серьезные споры, но то и дело на его лице вспыхивала дьявольская ухмылка. Он собирался стать поэтом, был протеже Ван Дорена, что делало его на голову выше всех нас, если мы отдавали себе в этом отчет[275].

Он был нервным, зачастую грозился покончить с собой, а Лайонел Триллинг, преподававший в те годы в Колумбийском университете, считал даже, что Джон не вполне здоров[276]. Но в отношении его блестящих способностей сомнений не было. К 1935 году он регулярно публиковал стихи в университетском литературном журнале Columbia Review, одно было перепечатано в еженедельнике The Nation. Навыки научной работы тоже оттачивались, чему способствовала привычка к упорным ночным занятиям. В 1936 году он был награжден стипендией на обучение в Кембридже. Привычка укоренилась: до конца своей переменчивой жизни он оставался связан с университетской средой.

В Кембридже Берримен посещал лекции Т. С. Элиота и Одена, познакомился с Йейтсом и Диланом Томасом, а по ночам занимался творчеством Шекспира. После периода «вынужденного монашества»[277] он влюбился в английскую девушку с подобающим именем Беатрис. В 1938 году он расстался с ней и вернулся в Америку, но на всю жизнь остался англофилом. Берримен хотел получить должность преподавателя, но это оказалось труднее, чем он рассчитывал. В конце концов его бывший преподаватель Марк Ван Дорен дал ему рекомендацию: «Могу поручиться, что он и талантлив, и подает большие надежды: как тонкий поэт, как совершенно профессиональный критик и как ненасытный читатель, а к тому же — хотя вы и сами должны это видеть — он обаятельный человек»[278]. Заручившись этой поддержкой, Берримен устроился на английское отделение Университета Уэйна.

Загруженность работой была огромной, и в тот год он страдал жестокой бессонницей. Нередко он ночи напролет бродил по Детройту, приходил на занятия осунувшимся, в несвежей рубашке и читал перед студентами вдохновенные лекции, в которых упорно возвращался к Шекспиру и поэзии, много цитируя по памяти. Случалось, что во время лекции его начинала бить дрожь, он мерил аудиторию шагами, голос становился всё выше и выше по мере того, как его возбуждение росло. Случалось, что он терял сознание, едва вернувшись к себе на квартиру, которую он делил с супружеской парой. Вскоре Берримен стал считать свою работу в университете серьезной ошибкой, за которую он расплачивается «здоровьем, душой, временем». Он почти не ел, был подвержен галлюцинациям, и всё же не менял лихорадочного ритма чтения, преподавания и научной работы. Врач поставил ему предварительный диагноз: абсансная эпилепсия, а психиатр пришел к выводу, что он невротик и ему грозит неминуемый нервный срыв.

Как бы то ни было, Берримен кое-как наладил свою жизнь. В 1940 году он получил должность преподавателя английской литературы в Гарварде, где проводил немало времени с поэтами Робертом Лоуэллом и Делмором Шварцем; оба они серьезно пили и были психически неуравновешенными. В 1942 году он женился на Эйлин Маллиган, смышленой темноволосой девушке, ставшей впоследствии психоаналитиком. Несколько лет он читал лекции, потом они перебрались в Принстон, где Берримен преподавал писательское мастерство и одновременно работал над аналитической биографией Стивена Крейна, изучал «Короля Лира» и выпустил том стихов «Обездоленные».

Прежде Берримен выпивал только «за компанию», но события 1947 года спровоцировали перемены и в его творчестве, и в привычках. Он влюбился в жену одного из своих коллег, у них завязался роман, который он в то же самое время анализировал в цикле пылких сонетов. Именно тогда, как Берримен понял позднее, он начал пить всерьез: и чтобы заглушить чувство вины, и чтобы всколыхнуть пламя желания. С Эйлин они решили дело миром. В очень живых мемуарах, посвященных их общей с Джоном жизни, «Поэты в юности», она вспоминает Джона того времени:

То в истерическом возбуждении, то в подавленном состоянии, он страдал бессонницей, если же ему удавалось заснуть, его мучили кошмары, но ужаснее всего были его немыслимые, ни на что не похожие пьянки… Для Джона, взвинченного чувством вины и изнуренного борьбой с демонами, «прекрасное» мартини стало средством от похмелья, стаканчик-другой на ночь — от бессонницы[279].

В то время он начал поэму об Анне Брэдстрит — и биографию, и дань восхищения давно усопшей, да еще и переболевшей в юности оспой[280] поэтессе из Новой Англии. «Дань почтения миссис Брэдстрит» едва не убила его, но получилась прекрасной: горячей и одновременно изысканной. В ней сочетаются поразительное мастерство биографа и ощущение непостижимого родства душ живого и давно умершего человека. Поэт обращается к призраку Анны, магнетической силой своего обожания призывая ее вернуться:

Оба наши мира нас обронили. Держись

и кротко на меня гляди. Из маиса и воздуха

тело твое, оно движется. Я его призываю, вижу

сквозь века.

Едва ли ты надолго. Как мы

медлим, витая в воздухе нашей любви,

необъяснимо видимые, но кому́, год,

годы, да мало ли сколько; или нет;

незнакомцу; или нет; мерцаем и пропадаем[281].

Однако дальнейшее было печально. В 1953 году (год завершения поэмы) Эйлин ушла от Берримена, устав бороться с его тревожностью, пьянством, беспорядочными связями и мучительно переживаемым чувством вины. Он переехал в отель «Челси» в Нью-Йорке, где жил и его старый друг Дилан Томас. Четвертого ноября Томас потерял сознание, перебрав виски в баре «Уайт-Хорс», и был помещен в больницу Святого Винсента в Гринич-Виллидже. Несколько дней спустя Берримен зашел в ненадолго оставленную без присмотра палату и обнаружил Томаса в кислородной палатке мертвым с выбившимися из-под одеяла голыми ногами. Это было предупреждением — но оно, по-видимому, еще требовало истолкования.

В 1954 году Берримен вел семинары по писательскому мастерству в Айовском университете, где лет через двадцать Джон Чивер и Реймонд Карвер будут искать равновесия между своими пристрастиями и обязанностями. В первый же день он упал в своей новой квартире с лестницы, пробив стеклянную дверь и сломав левое запястье. Он начал преподавать с перевязанной рукой, вдохновенный и неутомимый как обычно, несмотря на надвигавшуюся депрессию. Поэт Филип Левин, один из его тогдашних студентов, писал позднее о своем бывшем учителе:

Джон Берримен

Он всегда входил в аудиторию очень возбужденный предстоящим занятием; в руках у него была пачка карточек с выписками, в которые он заглядывал редко. В частной беседе со мной он признался, что на подготовку к этим встречам у него уходили целые дни. По окончании занятия он уже находился в полуобморочном состоянии… Неважно, что вы слышали или читали о его пьянстве, безумии, непостоянстве, я заявляю вам, что зимой и весной 1954 года, живя в одном из самых унылых городов нашего сурового Среднего Запада, Джон Берримен никогда не пренебрегал своими преподавательскими обязанностями[282].

Преподавательская работа оборвалась, когда он ввязался в пьяную потасовку с владельцем квартиры, которую снимал. Он был задержан и провел ночь в камере, где полицейские, видимо, занимались перед ним эксгибиционизмом. После того как слухи об этой унизительной истории расползлись, его вызвали в деканат и уволили. По счастью, один из друзей нашел ему должность в Миннесотском университете, который стал местом постоянного пребывания Берримена до конца его жизни. Он снял квартиру в Миннеаполисе и начал новый цикл стихов, которые назвал «Песнями-фантазиями».

Они не похожи ни на какие другие стихи, это сплав любви и отчаяния. Мне приходит на ум разве что творчество Джерарда Мэнли Хопкинса (если бы Хопкинс был алкоголиком и волокитой, жил в середине двадцатого века и заразился его джазовыми ритмами). Три строфы по шесть строк, стремительных, перегруженных, полных эмфаз и лакун. Их герой — Генри, Генри Котик, Генри Хмурый или, как иногда называет его безымянный компаньон, Мистер Боунз. Голоса этих двоих персонажей захватывают территорию, прежде для поэзии недоступную, взмывая вверх и опадая сквозь диалектизмы, детский лепет, сленг и вкрапления архаизмов, собранных шекспироведом. Генри перемещается от жизни к смерти и обратно. Он всё время жалуется, без конца твердит о своей безрадостной жизни, утрате отца, умерших и живых друзьях, своем алкоголизме и неурядицах с этими упругими и восхитительными женскими телами. Генри — это человек в исповедальне, он жаждет всяческого утешения и, подобно Иову, переругивается с Богом, с которым никак не может согласиться.

Тем временем для Берримена наступил короткий период семейного благополучия. Через неделю после официального развода с Эйлин в 1956 году Берримен женился на Анне Левин, с которой познакомился в Миннесоте; Анна была много моложе его. В этом же году он получил стипендию фонда Рокфеллера, а в 1957 году — поэтическую премию Гарриет Монро за «Анну Брэдстрит». Вскоре жена родила сына, которого назвали Полом, по-домашнему — Пу. «У него замечательный второй подбородок, восхитительная кожа с головы до пяток, и он приятно пахнет», — с умилением писал новоиспеченный отец, но очень скоро стал возмущаться, что Анна уделяет ему меньше внимания, чем прежде.

После двух лет ссор и скандалов она оставила его, забрав ребенка. Берримен запил крепче, чем когда-либо в прошлом, и вскоре с приступом белой горячки оказался в клинике «Гленвуд-Хиллс» на Голден-Вэлли-Роуд в Миннеаполисе, в закрытом отделении для алкоголиков. Несмотря на страдания, которые он описывал как «душевные муки, подорванное здоровье и очередной крах семейной жизни», он не сбавлял ритма литературной и научной работы, продолжая дописывать, править и упорядочивать «Песни-фантазии», а в положенные часы, пошатываясь, садился в такси и отправлялся на занятия в университет. И снова пил. И снова работал. При этом страдал бессонницей, от которой не помогали никакие снотворные, так что он «всё время был еле живой».

Творчество и пьянство шли бок о бок. В том же году он провел целый день в университетской библиотеке, читая книги по истории менестрель-шоу[283] и пытаясь понять, нельзя ли его персонажей Тэмбо и Боунза ввести в «Песни-фантазии». Так возникла идея дать Генри компаньона, хмурого свидетеля и спарринг-партнера. Тем же вечером, изрядно выпив, Берримен упал в ванной и вывихнул правую руку. Снова потери. Но жизнь продолжается.

В 1960 году у него появилась возможность отправиться на юг, приняв предложение провести весенний семестр в Беркли. Из этого ненадежного пристанища он восторженно пишет другу: «У меня тут, кстати, выпивки выше крыши. Хоть я и не пью так много, как в Миннеаполисе, но удовольствия от этого получаю куда больше, потому что мне не нужно спускаться в бар, я просто заказываю и пью у себя». Преподавал он в своей обычной манере, блистательно и с большой самоотдачей, но подчас жестоко страдал от одиночества и депрессии, хотя в его жизни появился просвет, когда он встретил девушку-католичку Кейт Донахью, дочь алкоголика, которая стала его третьей и последней женой.

Всё шло своим чередом. Лето 1962 года Берримен прожил в Зеленых горах, где он вел занятия в летней писательской школе, работал над «Песнями» и запивал работу джином с мартини. К осени его поведение стало непредсказуемым. Он то бесновался, то рыдал. В ноябре он с неохотой лег в клинику Маклина близ Бостона, в которой лечился и Роберт Лоуэлл. На третий день он пообещал никогда впредь не совмещать выпивку и работу. 1 декабря он вышел из клиники, неделю не пил, а еще сутки спустя его жена родила их первую дочь Марту, которую вскоре стали называть мисс Твисс.

Новое увечье он получил при почти комических обстоятельствах. На следующий день после родов он навестил Кейт и малышку, а потом обмыл событие с друзьями. Каким-то образом отвозившее его такси проехало по его ступне, и он получил перелом лодыжки. Когда он пропустил назначенный визит к психиатру, друзья отправились на его розыски. Оказалось, что он дома, залег в постель, и нога уже нагноилась. Когда его везли в травмпункт, он вопил: «Я чувствую себя как второстепенный персонаж в дурном романе Скотта Фицджеральда». Снова напившись на следующий день, он обвинял Кейт, что она о нем не заботится.

В 1964 году Берримен был трижды госпитализирован, продолжая непрерывно писать «Песни». Неудивительны его сокрушенные слова о Генри, что тот «теряет высоту»[284]; неудивительно его признание, что он «равнодушен ко всему, кроме виски и сигарет»[285]. Случались и хорошие новости; однако они не могли компенсировать неприятностей. 27 апреля «77 Песен-фантазий» были опубликованы. Рецензии были менее доброжелательны, чем ему хотелось бы, особенно Берримена задел отзыв его старого друга Лоуэлла: «На первый взгляд, это психическое расстройство и депрессия: невнятица, хаос и странность»[286]. Однако были критики — и даже среди поэтов, — которые поняли, что хотел сказать Берримен устами Генри. Адриенна Рич в Nation написала, что это «леденит кровь и обжигает»[287]. «Его книги, — отметила она, — обязаны своей красотой и своеобразием неподдельной отваге, которая выталкивается то смехом, то гневом, то сгустками нежности, то плевками отрицания». Приходили и другие утешительные новости. В тот год он получил премию Рассела Лойнса, а на следующий — Пулитцеровскую.

В 1965 году как успех, так и процесс саморазрушения набирали обороты. Расхаживая в носках по деревянному полу, Берримен поскользнулся и сломал левую руку. Своему другу Уильяму Мередиту он писал: «Я совершенно одурел от того, что в последнее время кочевал из больницы в больницу»[288]. Он получил стипендию Гуггенхайма для продолжения работы над «Песнями», а в 1966 году потратил эти деньги, чтобы провести с семьей год в Ирландии. В Дублине он встречался с поэтом Джоном Монтегю, который позднее не удержался от замечания:

Берримен — единственный известный мне поэт, для которого алкоголь был положительным стимулом. Он неимоверно много пил и без конца курил, но, похоже, это было неотъемлемой частью его рабочего процесса, сокрушением мозговых барьеров, когда он устремился к завершению «Песен-фантазий». Потому что я увидел человека положительно счастливого, с головой ушедшего в дело своей жизни, и с ним были его обожаемые жена и дочь[289].

Это была в лучшем случае лишь половина правды. 1 января 1967 года Берримен упал и повредил спину. В апреле он был госпитализирован в психиатрическую клинику для лечения алкоголизма. В мае он приехал в Нью-Йорк для получения премии Академии американских поэтов и остановился в памятном ему отеле «Челси», вновь оказавшемся для него несчастливым. Когда друзья увидели, что его вырвало кровью, они отправили его во Французский госпиталь. Он прошел лечение, но настоял на сохранении за ним права на полпинты виски, прямо в постели. И вот новая «Песня-фантазия»: «Он обо всем сожалел, глотая свою блевоту, / разочаровывая людей, подводя их и унижая / в дебрях души»[290].

Осенью этого же года у Берримена вышли «Сонеты» — те, что он написал еще в Принстоне, когда его роман с женой друга достиг кульминации. В 1968 году был опубликован второй том «Песен», «Его игрушка, мечта, отдых». На следующий год вышел полный сборник «Песен-фантазий». И снова хлынули награды и признание. «Его игрушка» получила Национальную книжную премию и премию Боллингена. Берримен был назначен регент-профессором по гуманитарным наукам в Миннесотском университете и читал лекции по всей стране. А 10 ноября 1969 года он попал в наркологическую клинику Хейзелден в Миннеаполисе с острыми симптомами алкоголизма и вывихом левой лодыжки после падения в ванной.

На сей раз он не проходил курса вытрезвления, его лишь поддерживали аминазином. Клиника Хейзелден была в числе первопроходцев на новом пути лечения алкоголизма. Тогда метод казался радикальным, теперь же широко распространен в терапевтических сообществах, члены которых проходят Двенадцать шагов Анонимных алкоголиков, слушают лекции и учатся — при постоянной постановке целей, проверке на прочность и саморазоблачении — сокрушать защиту, упорно возводимую их болезнью.

Это был непростой процесс избавления от привычек, укоренившихся двадцать лет назад; не будем забывать и о перенесенном в детстве ужасе. 1 декабря психотерапевт кратко записал свои впечатления о Берримене:

Пациент признает себя алкоголиком… Симптомы депрессии, тревожности, инфантильности, недостаток осмысления, высокий уровень художественных интересов, чувство отчужденности и зависимости… признает, что его одолевают страхи[291].

Выйдя из клиники, Берримен сохранял трезвость двенадцать дней, потом снова напился. Теперь его охватила эйфория работы: новая лирика, новое погружение в биографию Шекспира. В его письме Уильяму Мередиту звучат нотки одержимости:

У меня была лучшая зима, сколько я себя помню, — напряженнейшая работа над Шекспиром, исследование и критика, а еще новые стихи, «Влюбленный Вашингтон», которые продвигаются скачкообразно… мои два малоинтересных семинара в университете, один по «Гамлету», другой по американскому характеру. Читаю блистательную «Последнюю хронику» Троллопа, каждый день читаю Книгу Бытия, а еще «Ацтеков» Джорджа Вэйлента, это подготовка к трех-четырехнедельной поездке следующим летом в Мексику[292].

А 26 февраля 1970 года Берримен снова попал в больницу с такими гематомами на ногах, что не мог ни ходить, ни стоять. В течение следующих полутора месяцев он еще четыре раза оказывался в больнице, всякий раз лишь на время, необходимое для детоксикации, после чего опять напивался.

2 мая он был срочно доставлен в Центр интенсивного лечения алкоголизма при больнице Святой Марии в Миннеаполисе — это была его вторая попытка исцелиться. Здесь он сделал Первый шаг, когда алкоголик признает, что он бессилен перед лицом зависимости и утратил контроль над своей жизнью. Пытаясь решительно овладеть огромным, пугающим скрытым смыслом этого приговора, Берримен записал и затем прочел вслух перед группой эту стремительную, беспощадную автобиографию своего пьющего я:

До 1947 года выпивки в компании; затем пил во время долгой и безумной любовной связи, я впервые изменял жене после пяти лет брака. Моя любовница серьезно пила, и я пил вместе с ней. Убийственное и самоубийственное чувство вины. Однажды по дороге домой галлюцинировал. Слышал голоса. Семь лет психоанализа и групповой терапии в Нью-Йорке. Ходил пьяным по парапету в фут шириной на высоте восьмого этажа. Будучи пьян, предлагал женщинам сексуальную связь, часто это удавалось. Жена ушла от меня из-за моего пьянства через одиннадцать лет брака. Безысходность, беспробудное пьянство в одиночестве, без работы, без гроша, в Нью-Йорке. Потерял в беспамятстве невероятно важное в профессиональном плане письмо. Будучи пьян, совращал студентов. Будучи пьян, делал гомосексуальные авансы, 4 или 5 раз. Однажды несколько дней применял антабус, агонизировал на полу после пива. Напившись, подрался ночью с хозяином квартиры, он вызвал полицию, я провел ночь в кутузке, событие получило огласку в прессе и на радио, пришлось уйти с работы. Два месяца интенсивного самоанализа, осмысливания, надежд и т. д. Женился снова. Завкафедрой сказал мне, что я пьяный позвонил ночью студентке и грозился ее убить. И вторая жена от меня ушла. Проводил в подпитии открытую лекцию. Напился в Калкатте, таскался ночью по улицам и не мог вспомнить своего адреса. Восемь лет назад женился на женщине, с которой живу до сих пор. Последние десять лет применял антидепрессанты и транквилизаторы, чтобы подхлестнуть себя или успокоить. Много раз попадал в больницы. Без конца оправдывал свое пьянство, лгал. Серьезные потери памяти, нарушения памяти. Однажды белая горячка накрыла в Эбботт-парке, приступ длился несколько часов. В Дублине по кварте виски в течение месяца ежедневно, во время напряженной работы над большой поэмой. Два года назад не пил в течение четырех месяцев. Жена прятала бутылки, и я сам их прятал. В лондонском отеле помочился по пьяни в постели, менеджер был вне себя, пришлось оплатить новый матрас, сто долларов. Читал лекцию сидя, был слишком слаб. Читал лекцию, плохо подготовившись. Однажды был так болен, что не мог принимать экзамены, коллеге пришлось меня заменить. В другой раз настолько плох, что не мог читать лекцию. Месяцами литературная работа буксовала. Месяцами по кварте виски в день. Жена в отчаянии, грозилась уйти, если не брошу пить. В ноябре прошлого года двое врачей привезли меня в Хейзелден, неделя в палате интенсивной терапии, пять недель в общей. Обращался к АА, скучно, друзей не завел. Впервые выпил на вечеринке, два месяца только легкие напитки, серьезная биографическая работа. Внезапно два месяца назад начал новые стихи, всё более крепкие напитки, всё больше и больше, дошел до кварты в день. Не смог удержаться и наложил в штаны в университетском коридоре, незаметно ушел домой. Стремительно закончил книгу за пять недель, это была самая напряженная работа за всю жизнь, кроме, возможно, первых двух недель 1953 года. Моя жена сказала: иди в Св. Марию или пеняй на себя. Вот я и пришел.

Всё зря. 12 июня Берримен покинул центр, не излечившись. 18 июня он пишет еще одно подозрительно бойкое письмо Мередиту: «Я только что вышел из клиники, пробыв там полтора месяца (как всегда, в связи с алкоголизмом), и мои доктора сказали, что должен пройти год, прежде чем я поправлюсь. Я в порядке. Я написал еще семнадцать стихотворений, некоторые из них очень важные, для книги „Любовь и слава“»[293].

В тот же день он снова напился в баре Сент-Пола, хотя, несмотря на эпизодические срывы, продолжал ходить к АА. В начале октября Берримен прочел публичную лекцию, затем прилетел из Нью-Йорка обратно в Миннеаполис. Он позвонил Кейт из аэропорта и сказал, что едет домой. Потом на два дня исчез, вернулся в воскресенье потрепанный, еле держась на ногах, и очень несчастный. Он вспомнил о своем звонке, вспомнил и о том, как завернул в бар пропустить стаканчик. А потом — пустота. Стоя в гостиной перед женой и друзьями, он согласился вернуться в Центр при больнице Святой Марии и снова — в третий раз — попытаться вылечиться.

* * *

Вся эта тяжелая история, лишь слегка измененная, вылилась в «Исцеление». В «Песнях-фантазиях» Генри служит Берримену своего рода медиумом при осмыслении и переработке перипетий собственного прошлого, в первую очередь — самоубийства отца. Теперь он надевает новую маску, тоньше и прозрачнее прежней. Алан Северанс — это интеллектуал, профессор иммунологии, лауреат Пулитцеровской премии, «дважды приглашенный гостем на шоу Дика Каветта (однажды был в сильном подпитии и буянил)»[294]. У них разные профессии, разнятся и кое-какие частности. В остальном же почти все в Северансе — от его неряшливой комнаты, лающего кашля и рокочущего голоса до его претенциозности, выдающихся способностей, добродушия, самонадеянности, членовредительства и многочисленных иллюзий — взято из собственного опыта Берримена, побывавшего в самых разных переделках.

«Исцеление» начинается с прелюдии. Алан пьян. Море света, но необъяснимо темно. Он в своей прихожей, рядом знакомые персонажи. Жена протягивает стакан — нет, думает он, маловат. Тут же стоят: два полисмена и декан его факультета. Жена спокойно говорит: «Это последний глоток в твоей жизни»[295]. Черта с два, думает он, отмечая также «пугающее и апокалиптическое» чувство, что на сей раз это может оказаться правдой.

Затем он обнаруживает себя в клинике W, прообразом которой стал знакомый Берримену Центр при больнице Святой Марии. Третья попытка: воздержание и ломка; но по мере того, как крепнет его заинтересованность в исцелении, его разум проясняется. Он точно знает, что было не правильно, или ему кажется, что знает. В прошлый раз он допустил ошибку на Первом шаге. Он ухмыляется, глядя в зеркало, и плетется в буфет, чтобы встретиться с товарищами по несчастью. Отныне долгие недели ему будут доступны невинные радости вроде кофе, мороженого и сигарет. А дни заполнят консультации, сеансы групповой и индивидуальной терапии, работа в парах и молитвы.

В письме своему другу Солу Беллоу, написанном в то время, когда «Исцеление» лихорадочно разрасталось в воображении Берримена, он сообщает, что книга будет содержать «сведения, почти столь же серьезные, как у Мелвилла о китобойном промысле». Это правда. В каком-то смысле «Исцеление» представляет собой изложение миннесотских принципов лечения на примере лечебного центра W. Текст насыщен запахами исцеления — в основном кофе и сигарет — и написан особым языком, специально созданным для одоления самого увертливого из недугов.

Читая его, я набросала для себя словарь терминов, частью уже встречавшихся мне, частью новых. Отрицание — базовая установка алкоголика. Отказ признать наличие проблемы. Готовность говорить что угодно, лишь бы сохранить за собой возможность выпивать. Выравнивание — спонтанные попытки участников группы развеять иллюзии друг друга. Срыв — выпивка после, казалось бы, достигнутого излечения. Минимизация — разновидность отрицания. Очень частое среди алкоголиков стремление утверждать, что их пьянство и их неприятности обычны и безобидны и едва ли стоит обращать на них внимание. Честные заблуждения — иллюзии, в которые алкоголик искренне верит. Перегруппировка — возобновление защиты после периода честности и открытости. Поиск людей — корректировка тенденции алкоголика к самоизоляции, «добровольному одиночному заключению», жалости к себе, веры в исключительность собственных страданий. Ведь вся групповая структура АА разработана так, чтобы опровергнуть эти установки, заставляя алкоголиков сопоставить свои истории и увидеть их поразительное сходство. Проекция — приписывание другому чувств, отрицаемых в себе самом. Сухой алкоголизм — воздержание в сочетании с отказом изменять что-либо в своем отношении к алкоголизму; расчет лишь на силу воли. Очень опасная ситуация. Детский сад — еще одна разновидность отрицания, когда алкоголик повторяет, как попугай, установки АА, не принимая их всерьез и не раскрываясь.

Для Алана Северанса этот процесс и мучительный, и жизнеутверждающий: вырваться на воздух, исцелить свой дух. Он заводит друзей, признает правоту критики, соскребает с себя заскорузлые слои заблуждений. Иногда способность его недуга к сопротивлению кажется бесконечной. Но он не теряет надежды. Повинуясь порыву, он решает принять иудаизм и проводить долгие часы в усердных штудиях. На встречах в группе он говорит слишком много, докучая всем. Другой участник во время игры «Животное-растение-минерал» описывает его как «больного старого льва»[296], тогда все остальные включаются и называют его напыщенным, высокомерным, отвратительным. Это действительно так: он нередко подкрепляет свои рассуждения самодовольными упоминаниями собственной известности и сексуальной привлекательности. Конфронтация ранит его, но он находит в ней опору и обретает себя. На следующий день психотерапевты вытягивают у него признание, что он уже два, а то и три года не видел сына. Они хотят, чтобы он понял: алкоголизм — это не только пьянство, это разлад всей его жизни. «Это было тяжело, очень тяжело. Он не мог думать, только чувствовал»[297].

Алан Северанс далеко не тот персонаж, который вызывает горячее сочувствие. Во время чтения меня так и подмывало треснуть его по башке. Он абсурдно убежден в значительности своего недуга, в уникальной сохранности своего мозга — или же, находясь в другом расположении духа, в убийственной никчемности своего существования. «Возможно, проще быть чудовищем, чем человеком»[298], — говорит один из психотерапевтов. И дальше: «Алкоголик негибок, инфантилен, нетерпим, схематичен. Он вынужден жить скрытной жизнью. Единственный его шанс — выйти на простор»[299].

Иногда он это делает, и эти моменты — когда у него появляются человеческие черты, он становится уравновешенным, снимает защитную броню — придают «Исцелению» удивительную мощь. Более того, по ходу лечения Алана становится всё очевиднее, что он не одинок. В отделении полно людей, вовлеченных в героическую битву с собственной психикой. Уилбер, сын агрессивных родителей. Поэт Джаспер. Бедняжка Шерри, которую Алан берет под крыло. Увлекательно наблюдать эту группу обычных американцев, которые пытаются измениться, освободиться от зависимости. А затем на 224-й странице книга обрывается на полуслове. Следуют несколько страниц небрежных примечаний, и вскоре становится очевидным, что работу над «Исцелением» Берримен забросил.

* * *

В Чикаго я пересела на поезд до Сиэтла. Два дня пути. Я прикинула, какие штаты мне предстоит проехать. Иллинойс, Висконсин, Миннесота, Северная Дакота, Айдахо и Вашингтон. Поздно ночью поезд проедет Сент-Пол, город Берримена и Фицджеральда. В конце «Великого Гэтсби» Фицджеральд дарит Нику свои воспоминания о поездке домой из школы. Гэтсби только что умер, и после жалких похорон под дождем Ник вспоминает, как он мальчиком садился зимой на поезд Чикаго — Сент-Пол. Вспоминает тусклые фонари висконсинских полустанков, желтые вагоны и говорит себе: «Вот это и есть для меня Средний Запад — не луга, не пшеница, не тихие городки, населенные шведами, а те поезда, что мчали меня домой в дни юности, и сани с колокольцами в морозных сумерках»[300].

На сей раз я наконец ехала в купе: милая крошечная комнатка с двумя удобными синими креслами, раскладывающимися в кровать. В поезде было много амишей: женщин в чепцах, мужчин в черных шляпах и с беррименовскими бородами. Ужинала я этим вечером с четой из Монтаны и мичиганским геологом, работавшим на нефтяных скважинах в Южной Дакоте. Он был бледный, болезненно-тучный, глаза прятались в рыхлых складках щек. В ожидании ужина он выпил две бутылки пепси и показал мне обручальное кольцо, сплетение кельтских узлов, печально добавив, что вынужден снимать его на ночь. За стейком под грибным соусом мы говорили об Ирландии. На платформе в Ла Кроссе чернокожий старик продавал красные розы. Я вернулась к себе, и поезд потянулся через Миссисипи и ее пойму, тяжело покачиваясь в восьми футах над грязноватой водой, подпачканной сливом из трюмов. Боже, какая она широкая! С островами, наверно, не меньше мили.

Я сдвинула сиденья и устроилась на узкой койке. Оборванное «Исцеление» зацепило меня при первом чтении, но, когда я узнала обстоятельства, в которых оно писалось, это тягостное чувство лишь усилилось. Берримен второй раз вышел из Центра при больнице Святой Марии в конце ноября 1970 года с твердым намерением блюсти трезвость. Зимой он сформулировал для себя свой собственный, Тринадцатый шаг: «Избегай любых необязательных умственных и нервных усилий еще много недель. Только занятия, и то понемногу. (Бог не сможет помочь эмоциональной развалине: такой человек всё равно продолжит пить, физически оставаясь алкоголиком.) БУДЬ СПОКОЕН!» Совет хороший, но Берримен уже окунулся в каторжную работу: привычка работать на износ, укоренившаяся с детства, когда он писал матери письма, хвастаясь школьными успехами. В строке из письма Эмили Дикинсон: «Я больше не могу оставаться в мире смерти» — он выделил «не могу оставаться». А читая «Недовольство культурой» Фрейда, подчеркнул фразу: «Мне трудно привести другой пример столь же сильной в детстве потребности, как нужда в отцовской защите»[301].

В начале 1971 года Берримен начал писать политические стихи, охваченный чувством, что миропорядок разладился. Стихи о Че Геваре, о массовом убийстве в Сонгми. 27 января он прочел публичную лекцию. Он был пьян. Там присутствовал его близкий друг, Сол Беллоу, позднее написавший в предисловии к «Исцелению», что Берримен сильно сдал, а сама лекция оказалась провальной. Стоя на сцене, Берримен что-то невнятно бормотал. В машине его вырвало, его проводили в номер отеля, и он проспал устроенную в его честь вечеринку. «Но поутру он был полон невинной радости. Он без устали щебетал. Вечер удался на славу. Он вспоминает, что был большой успех. Подкатило его такси, мы крепко обнялись, и под лучами холодного солнца он отправился в аэропорт»[302].

Берримен тут же взял себя в руки, вернулся к АА и к трезвости. Весной он читал два курса: «Смысл жизни» и «После романа: вымысел как выработка мудрости», анализирующий в том числе и классический взгляд Малькольма Лаури на алкоголизм в романе «У подножия вулкана». В марте он просмотрел корректуру интервью Paris Review, которое у него взяли во время его второго пребывания в больнице Святой Марии. Он обратил внимание на шесть примеров самообмана, среди них притязания на значительную роль в развитии своей нации, подобную роли Томаса Джефферсона или Эдгара По, и готовность «быть распятым» ради сочинения великих стихов.

24 апреля Берримен пришел к мысли, что «Исцеление» должно стать романом. 20 мая, «трезвый как стеклышко вот уже почти четыре месяца», он остановился в одном из отелей Хартфорда. Ночью его внезапно охватило непостижимое ощущение, что в комнате находится Христос. Он стал лихорадочно записывать полубезумные стихи и просидел над ними до раннего утра. Кончались они так:

Давайте подытожим. Мне очевидно:

Христос натерпелся от человека, его предательства и насмешек,

бича и копья, страдал от жажды, был изнурен, ради моих жалких и гнусных

пороков,

чтоб осчастливить этот презренный экземпляр частного (пять-футов-десять-дюймов),

много веков спустя пришедшего, далекого, умирающего

человеческого существа. И осчастливил!

Я готов от счастья вопить!

С меня хватит! Мне БОЛЬШЕ НЕ ВЫДЕРЖАТЬ.

Ну всё. Я сыт по горло. Ждать не могу[303].

Здесь всё вкривь и вкось. Вылезает старая привычка алкоголика жалеть себя и убеждение, что никто, даже Бог, не в силах вместить страданий человека, что благоденствие Христа зависит от счастья Берримена. Это пугает, особенно если твое исцеление зависит (Шаг второй) от убеждения, что высшая сила может восстановить твое душевное равновесие, не говоря уж (Шаг третий) о том, что ты можешь предать свою волю и жизнь в руки всепрощающего, милосердного Бога.

В его дневниках того лета повторяются те же фразы. Будь спокоен. Помедленней. Трудно быть осторожным. Берримен был поглощен новыми книгами, его била нервная дрожь, нагрузка была огромной. Он писал своей первой жене, Эйлин: «Конечно, мне предстоит создать самое мощное и стройное повествование со времен „Дон Кихота“ — и никак иначе»[304].

13 июня его мать, у которой усиливалось беспамятство и странности поведения, возможно, проявления деменции, вознамерилась переехать в дорогую квартиру при финансовой поддержке преданного сына. В тот же день у Кейт начались роды. Недели две спустя Берримен написал Солу Беллоу восторженное письмо о том, что он обогатил «Исцеление» скрупулезными сведениями. Он был переполнен и другими планами. Схема обучения своих детей, включая Пола, с которым он виделся в этом месяце. Масса новых книг. Надолго заброшенная работа над Шекспиром. Жизнеописание Христа для детей. Книга эссе о теме жертвы в литературе и искусстве. Он с радостью подсчитывал: тринадцать книг ждут завершения. Своему старому наставнику Марку Ван Дорену он писал:

Признаю, что этим летом я ввязался в интенсивную гонку, я должен одолеть двадцать работ по мере их поступления, не говоря об очень трудоемком чтении, связанном с романом, медицинских лекциях и так далее. Но я положил себе делать по десять страниц в неделю: черновик-печать-переработка-перепечатка; так что мне просто невозможно сбиться с пути. Кроме того, до завтрака и после часа дня я изучаю теологию, неизменно выполняю замысловатый комплекс упражнений, провожу два вечера в неделю в клинике, подхватываю шестьдесят-семьдесят неотвеченных писем (многие, что поделать, с вложением рукописей, среди них и от Эйлин, которая начала писать неплохие рассказы, затем стихи от прежних любовниц и разных протеже, рассеянных по Западному миру). Поддерживаю энтузиазмом, похвалами и деньгами разных людей и разные начинания[305].

Неудивительно, что он сломался под тяжестью этого добродетельного поведения. В последних числах июля «Исцеление» застопорилось. В письме Кейт из Калифорнии, куда он сбежал отдохнуть от шума и гама своего недавно разросшегося семейства, он сравнил свою домашнюю жизнь с пребыванием «на арене Колизея с разъяренными львицами». В том же письме он описал кошмарный сон, в котором фигурировал опустившийся русский аристократ, спящий перед его камином. Прогоняя его, он понимает, что незваный гость вырезал дырки в его шекспировских записках. Кейт посочувствовала этому бездомному, и ее предательство во сне напомнило ему, что у него есть к ней и другие претензии:

Я сочувствовал твоей «депрессии» и т. д. Бог знает почему. «Я была в шоке десять лет» — я не слышал большей чепухи со времен «девять лет ты был пьян» (агрессивный бред сменяется защитным)… Я думаю, что, помимо всего прочего, ты страдаешь от зависти слабого к более сильному (да, дорогуша, это я)… Ты должна начать лечиться до моего возвращения. И не надо про «у меня нет свободной минуты», чтобы написать письмо. Черт возьми, ты нянчишь младенца, готовишь еду, вот и всё… Конечно, как я это себе представляю.

И это пишет человек, отбросивший жалость и отвращение к себе, которые, как он хорошо знал и сказал это устами Северанса в «Исцелении», главная причина того, что завязавший алкоголик возвращается к бутылке. Этим летом старый и очень близкий друг Ральф Росс, завкафедрой в университете и один из самых надежных помощников, заметил: «Никто из нас не увидел ни настоящего тепла, ни высокого волнения ума, ни истинного горения. Я пришел к выводу, что единственный Джон, которого можно любить, это Джон с двумя-тремя стаканчиками виски внутри, ни больше, ни меньше — но такого Джона не существует»[306].

Весь год Берримена терзало подозрение, что его попытка вернуться в католичество — это еще один самообман. Во время первого пребывания в больнице Святой Марии в мае 1970 года он пережил состояние, которое позднее назвал опытом обращения. Он захотел покинуть больницу на несколько часов для проведения занятий в университете, получил разрешение, но в последнюю минуту сказал, что идти не может. Он получил нагоняй и пришел в отчаяние, усугубленное чувством вины перед студентами. Неожиданно ему встретился психотерапевт, предложивший позаниматься с ним. Каким-то образом это вмешательство снова подтолкнуло Берримена к вере, и с тех пор он начал писать религиозные стихи, опубликованные позднее под названием «Заблуждения и прочее». Их можно назвать обращениями к Господу, попыткой уладить свои отношения с Богом, который сорок с лишним лет тому назад похитил его отца, а заодно и чувство защищенности. Это было недолгое время блаженного обновления веры, но вскоре она стала обваливаться, как второпях поклеенные обои.

13 декабря он сделал длинную сумбурную запись в дневнике. «Весь вчерашний день, ужасно». «Не верь револьверу или ножу; не будет». Он провел смотр своим тревогам, большим и малым. Его кашель беспокоил маленькую дочку. Он не внес плату за дом. Он боялся нового заведующего кафедрой. Он похудел на двадцать фунтов и стал «старым». Он плохо спал, видел дурные сны, с ужасом ждал зимы. Его пенис совсем скукожился. «Начались религиозные сомнения, — написал он и добавил: — А что если ад…» Мысль он оборвал. Он пишет о днях, проведенных в постели, ему не дают покоя раздумья об отцовской могиле. В той же записи он говорит, что ставит на «Исцелении» крест: «Бросил роман. Горькое разочарование».

В течение декабря Берримена одолевали мысли о самоубийстве. В новогоднюю ночь он пошел на вечеринку, и кто-то его сфотографировал: он в строгом костюме, напряженный, очки бликуют, и глаз почти не видно. 5 января он купил бутылку виски и выпил половину. Написал стихотворение, в котором представил, что карабкается на самый верх ограждения моста и перерезает себе горло. «Я не сделал…» — начинается оно. «И я не сделал». Выбросил в корзину для бумаг. Убрал бутылку, позвонил знакомому по АА и спросил его, не заменит ли его кто-нибудь на следующей встрече, поскольку он прийти не сможет. В пятницу 7 января он сел на утренний автобус, идущий к мосту Вашингтон-Авеню. Забрался на перила, прыгнул вниз и разбился о пирс, прокатившись по набережной Миссисипи. Его тело было опознано по незаполненному чеку в кармане и фамилии, выгравированной на оправе разбитых очков.

Неудивительно, что «Исцеление» осталось неоконченным. Что за название? Что за безумный риск? Я посмотрела в окно. Мы подъезжали к Сент-Полу. Было очень поздно. Мы долго стояли в ожидании дозаправки, прежде чем поезд запыхтел через Миннеаполис, проехав в полумиле от старого дома Берримена в районе Проспект-Парк, обогнув университет, где он так много и самоотверженно работал и повлиял на многие судьбы.

Небоскребы с горящими во тьме окнами. Здания, похожие на фабрики, заводы, лаборатории, обшитые досками склады — всё залито одним тошнотворным оранжевым светом. Мы въехали во тьму, едва прорезаемую уличными фонарями, которые робко выхватывали из мрака офисы и парковки. За стеклянной стеной офиса человечек спускался по ступеням. Где-то вдали была вода, в ней тоже плескались пятна отраженного оранжевого света. Вот и другой край города, грязный и неряшливый, силуэты дымовых труб, водонапорных башен и вездесущие ограждения из сетки.

* * *

Я снова проснулась на рассвете. Мир за окном был бел. Северная Дакота, плоская, как неглаженая простыня. Кое-где снег подтаял, там виднелись бурые прорехи. Минималистский пейзаж. Телеграфные столбы, фермы; горизонт начисто стерт туманом, а выше небо такой синевы, что у меня перехватило дыхание.

Завтракала я со своими вчерашними соседями по столу. Говорили о нефти, о том, сколько ее в Дакоте, сколько в Саудовской Аравии, о том, есть ли смысл устанавливать здесь ветряки. Дуглас раньше работал на автозаводе, делал хромированные поршневые пальцы. Они использовали очиститель, содержащий канцероген дихлорметан. Многие заработали на этом рак простаты, сказал он, в том числе его отец. Потом здешнее производство закрыли, часть его перебазировали в Колумбию, часть — в Индию. «И они по-прежнему используют там этот очиститель?» — спросила Линда, и Дуглас пожал плечами: «Думаю, да. У них там другое трудовое право».

Остаток утра я снова продиралась сквозь дебри «Исцеления». В предисловии Сол Беллоу касается пристрастия Берримена к спиртному, но я с его мнением согласиться не могу: «Вдохновение содержит в себе угрозу смерти. Когда он писал вещи, которых ждал и о которых молил Бога, он мог разрушиться, сойти с ума. Алкоголь был стабилизатором. Он снимал смертельную напряженность».

В 1970-х и врачи, и психологи, и население в целом знали об алкоголизме намного меньше, чем сегодня. Лишь недавно он был признан болезнью, а тогда большинство людей очень слабо понимали, что он за собой влечет. В ту эпоху пили куда больше и относились к этому гораздо снисходительнее, чем в наше время. К тому же у Беллоу могло быть развито своего рода отрицание, нередко присущее близким друзьям и членам семей алкоголика. Но он глубоко заблуждается. Стихи не убивали Берримена. Они не вызывали ни белой горячки, ни гинекомастии, ни падений с лестницы, ни рвоты и дефекации в публичных местах. Алкоголь может унять вездесущую тревожность лишь при непрерывном употреблении, а это ведет к физическому и моральному распаду, безысходности.

Но почему? Почему человек такого удивительного интеллекта и дарования неизменно возвращается к веществу, которое день за днем разъедает ткань его жизни? В «Исцелении» Алан Северанс постоянно задает себе этот вопрос, несмотря на все усилия психотерапевтов выдернуть его из самокопания и вернуть в настоящее время. Миннесотская модель избавления от алкоголизма является — или являлась в 1970-х — по сути своей прагматической, избегая психоанализа, поиска причин в пользу отработки и закрепления позитивного поведения в настоящем. Однако Северанс буквально одержим двумя вопросами своего прошлого: самоубийством отца и периодом загадочных подростковых провалов в памяти. На занятиях в группе он то и дело возвращался к ним, не в силах понять, что эти возвращения — не что иное, как уход от текущей ситуации и от своей ответственности ее изменить.

Алана Северанса нельзя назвать точной копией своего автора, и отчасти выразительность его образа обусловлена именно ироничным зазором между его углом зрения и читательским, а это подразумевает, что Берримен понимает суть болезни лучше, чем его персонаж (хотя мы можем в этом и усомниться, читая тщеславные, хвастливые стихи 1970-х, «Любовь и слава»). Однако всё, что связано с отцом, взято прямо из жизни. Берримен был убежден, что самоубийство отца было ключевым эпизодом его жизни. Оно не давало ему покоя долгие годы, и он всеми силами пытался залечить полученную рану.

Его тревожило, что он не мог вспомнить почти ничего о событиях на острове Клируотер. Он плохо помнил и подробности произошедшего, и свои тогдашние чувства, и ему приходилось полагаться на сомнительные свидетельства матери. Первая жена Берримена, Эйлин Симпсон, в своих мемуарах «Поэты в юности» пишет, что эта тема всплывала вновь и вновь то в разговорах, то в письмах, и особенно когда Джон срывался, не выдерживая напряжения. Раз от разу рассказ матери менялся, и порой он находил это смешным, а порой приходил в отчаяние.

Во время последнего пребывания в больнице Святой Марии Берримен написал матери письмо с просьбой упорядочить раз и навсегда ее воспоминания о смерти его отца. Его вопросы были пронумерованы и до боли точны:

1. Слышал ли я, как папа грозился уплыть со мной (или Бобом?) или утопить нас обоих? Или ты сказала мне об этом позднее? Когда?

2. Когда я впервые узнал, что он застрелился?

3. Как я, с твоей точки зрения, воспринял его смерть, когда впервые о ней услышал? До приезда в Тампу в то утро? Как я вел себя в автомобиле? В Тампе? В похоронном бюро? На кладбище в Холденвилле? В Миннеаполисе? В Глостере? В восьмом классе? (В Вашингтоне, где я вроде бы однажды узнал его на улице, он был в подавленном состоянии.)[307]

Миссис Берримен ответила длинным, витиеватым письмом. Написала, что тема болезненная и многого она припомнить не может; что долгие годы ее мучил вопрос, что же случилось с ее мужем. Обстоятельства его смерти она описала путано и многословно. Сказала, что извлекла из его револьвера пять пуль и закопала их, но, видимо, у него где-то была припрятана шестая и он вложил ее в револьвер, а впоследствии достал его и нажал на курок несколько раз, и застрелился случайно (о том, что смерть Аллина была случайной, она говорила часто, обычно в беседах с посторонними и с новыми друзьями). На вопрос о том, как ее сын вел себя во всех перечисленных местах, она не ответила.

За несколько дней до выхода из больницы Святой Марии Берримен отправил ей письмо, почти смиренное. Он просит прощения, что расстроил маму. Говорит, что в любом случае оставит эту тему; он пришел к этому решению несколько часов назад и чувствует себя намного лучше, так что он больше никогда к ней не подступится. Кстати, такая готовность принять на себя непомерные обязательства, характерная для периода его исцеления, создавала опасную почву для срывов. Неизбежное разочарование возвращало к алкоголю.

Разумеется, тема не была оставлена. Берримен вручает ее Северансу, чтобы тот ее пережевывал, — точно так же, как пятнадцать лет назад он отдал ее Генри, который тоже был одержим самоубийством своего «унылого отца»[308], «этого противного банкира»[309]: немалая часть «Песен-фантазий» хранит отголоски событий на острове Клируотер или попытки физически докопаться до могилы отца.

Попав в клинику W, Алан Северанс проводит большую часть времени, обдумывая свою утрату. После бесполезного сеанса транзакционного анализа он пишет в блокноте:

Новая проблема. Чувствую ли я какую-нибудь свою вину — если да, то она была надолго вытеснена в подсознание, и теперь не более чем размышления (защита) о смерти папы? (Конечно, я изрядно наслушался самобичеваний матери, так что однажды в пьяном угаре обвинил ее, что она фактически убила его, срежиссировав самоубийство.) Недавно: лекция о том, что дети винят себя в пьянстве отца. (Что же я такого сделал, что папа рассердился и напился?) ПРОБЕЛ, странно. Он крепко пил, они все четверо пили в те последние недели, кошмарные ссоры. Смерть от пули на рассвете, как у Хемингуэя, в подражание отцу. Уж не подражаю ли я ему в моем фанатичном пьянстве и моем фанатичном курении (и то и другое «мужественно»)? Очень возможно, что это была не ярость/жалость к себе, а чувство вины, которое просто было надолго закопано (почему? если это так), которое всё-таки возникло и искалечило мои школьные годы[310].

Он продолжает в таком же духе еще абзац, потом в растерянности бросает писать. «Высокий, красивый папа, любимый и так рано погибший!»

Всё это очень близко к записям в больничном дневнике самого Берримена, и искалеченные школьные годы тоже были темой, взятой из реальности. В пансионе Саут-Кент его жестоко травили, и однажды, когда его избили во время кросса по пересеченной местности, он пытался броситься под поезд (плохой самоконтроль, мог бы заметить здесь психиатр, покусывая шариковую ручку).

Когда Берримен оглядывался на свою взрослую жизнь, он понимал, что больше всего его беспокоило всепроникающее чувство пустоты. Его детские годы казались ему окутанными туманом и до странности лишенными честолюбивых помыслов. Черт возьми, он не мог даже вспомнить, что он читал. В «Исцелении» его Алан часто возвращается к этой теме, даже обсуждает в группе «потраченные впустую несколько лет, что впоследствии вовсе не было нехарактерным для него»[311]. (Психотерапевт, удивленно: «Так все же тратят впустую годы».)

Мы проезжали Рагби, машины вязли в снегу. Черная земля, лед — как тусклое серебро. Ржавые железные контейнеры в поле. За окном бежали холмы, исчирканные редкими соснами. И всё время скорбный, укоризненный звук: «Хоооо хоооо! Хииии хииии!»

Мне не давал покоя этот пожилой человек, ковыряющий старую рану. В каком-то смысле это был еще один способ увильнуть, отказ открыто взглянуть на роль пьянства в своих постоянных сбоях. И алкоголь, как ему было прекрасно известно, затягивает (по многим причинам, как генетическим, так и ситуативным). Самая насущная задача состоит не в том, чтобы понять, почему человек пьет, а в том, чтобы перестать пить и оставаться трезвым впредь. Что такое эти провалы в памяти? «Отсутствие любимого, по которому человек скучает, — заметил однажды Фрейд, — это ключ к пониманию его тревожности»[312].

Недавно я познакомилась с данными, которые еще раз подтверждают важность детского опыта для дальнейшего здоровья. Исследования негативного детского опыта (НДО) проводились в Сан-Диего в 1995–1997 годах и продолжаются до сих пор. В них приняли участие семнадцать тысяч взрослых американцев среднего класса разных этнических групп: выборка, безусловно, достаточно обширная, чтобы считать результаты статистически значимыми. Каждому участнику предлагалось заполнить анкету, вопросы которой касались восьми типов детских травм, таких, как та или иная зависимость родителей, насилие, сексуальные домогательства, утрата и т. д. Результаты были затем соотнесены с наличием различных физических и психических заболеваний (включая и алкоголизм) во взрослом возрасте.

Результаты были поразительны. В каждой патологии, от никотиновой зависимости до болезней сердца, была выявлена очевидная связь между процентом больных и степенью детской травмы. В статье, озаглавленной «Истоки зависимости: свидетельства исследования негативного детского опыта», один из авторов исследования, доктор Винсент Фелитти, подвел итог:

В нашем тщательном исследовании… мы обнаружили, что непреодолимое употребление никотина, алкоголя и инъекционных наркотиков устойчиво возрастает с увеличением интенсивности негативного жизненного опыта в детстве. Это безусловно подтверждает старую психоаналитическую точку зрения и идет вразрез с сегодняшними идеями, включая представления биологической психиатрии, программы лечения и искоренения зависимостей. Наши открытия приятны не всем, поскольку они предполагают, что основная причина зависимости лежит внутри нас и в том, как мы обращаемся друг с другом, а не в торговцах наркотиками или опасных отравляющих веществах. Они наводят на мысль, что миллиарды долларов были потрачены на что угодно, кроме той сферы, где должен искаться ответ[313].

Ниже помещалась таблица, отражающая результаты связи негативного детского опыта и взрослого алкоголизма. Это было, наверное, самое отрезвляющее зрелище за всю мою жизнь. Пять возрастающих столбцов. Левый — крошечный. Лишь два с небольшим процента взрослых с нулевым НДО, то есть ответивших отрицательно на все вопросы анкеты, стали алкоголиками. Следующий: почти шесть процентов взрослых с баллом НДО, равным единице, стали алкоголиками. Дальше — больше. Алкоголиками стали около десяти процентов взрослых с двумя баллами. Следующий скачок: среди взрослых с баллом три почти двенадцать процентов алкоголиков. И последний столбец: балл четыре и больше — алкоголиками стали шестнадцать процентов. В заключении этой статьи, которая часто публиковалась командой исследователей НДО, Фелитти пишет:

Нынешние представления о зависимости плохо обоснованы. Наше исследование связи негативного детского опыта с состоянием здоровья взрослых по результатам опроса более 17 000 человек показывает, что зависимость — это легко объяснимая, хотя и бессознательная попытка получить облегчение от глубоко скрытых давних травм при помощи психоактивных веществ. Поскольку трудно насытиться тем, что не очень хорошо насыщает, эта попытка по сути своей безуспешна, не говоря уже о связанных с ней рисках. Наши результаты не удивят психоаналитиков, хотя объем наших исследований нов и наши заключения порой рьяно оспариваются другими научными дисциплинами.

Свидетельство, подтверждающее наши заключения по поводу основной причины алкоголизма, впечатляет, и его смысл пугает. Распространенность НДО и его влияние на дальнейшую жизнь очевидно является главным показателем здоровья и социального благополучия нации. Это остается в силе, будь то с точки зрения социальных последствий, экономики здравоохранения, качества жизни, направленности медицинского обслуживания или эффективности общественной политики. Негативный детский опыт трудно поддается учету главным образом потому, что для многих из нас он болезненно бьет по родному дому. Противодействие ему требует больших усилий, но дает шанс улучшить качество жизни.

Некоторые критикуют исследования НДО, в частности, по той причине, что полученные данные ретроспективны и опираются на допущение, что участники не кривят душой и хорошо помнят события детства. Возникает множество вопросов, на которые еще нет полного ответа: например, как в точности проходит путь от детской психической травмы до ущерба здоровью в дальнейшем и какие защитные механизмы есть у тех, кто страдает от потрясений в детстве, но впоследствии всё же избегает зависимости. И всё же получено решительное подтверждение формулы здравого смысла: как начнешь, так и закончишь.

Балл негативного детского опыта Берримена равен трем. Трудно насытиться тем, что не очень хорошо насыщает. Господи! Это меняет смысл многих стихов. «Песня-фантазия 96», строфа первая:

Нет, под стол. Последний был отпадный,

графин с грудями. Иные впадают в детство, когда их гнобят.

Зачем так квасить, сутки беспробудно?

неделю, месяц, эх! и год, и годы беспробудно

На свой вопрос (улыбка) отвечу задарма:

Я подыхал, черт подери, от жажды[314].

Графин с грудями. Источник обманчивый, но жажда была настоящей. Разве удивительно, что он оказался, как и в этом стихотворении, в больнице, где «его рому, куантро, джину, хересу и бурбону» угрожают люди в белых халатах.

Я снова вспомнила о пребывании Берримена в частной подготовительной школе. Он оказался там сразу после трех тягостных событий: ужасного периода в интернате Оклахомы, когда ему было одиннадцать, смерти отца и нового замужества любимой матери, которая лишила его даже имени, полученного при рождении. Он провел два года в новом доме в Джексон-Хайтс, затем его отправили в пансион Саут-Кент, где его терпеть не могли. Не с кем было поговорить по душам, да и вообще это была среда, в которой проявление чувств само по себе было опасным. В письмах домой лишь угадываются его невзгоды — совсем краткие, как бы нечаянные упоминания мальчиков, которые разбили ему очки или заперли его в шкафу. Остро нуждаясь в защите, во всех нарочито бодрых письмах к матери он начал скрываться под маской вымышленного я: «Всего лишь через 18 дней я буду дома! Вообрази! А я и представить себе не могу, как будет выглядеть дом. Наверное, вы уже совсем устроились, и я буду у вас абсолютным чужаком. Вот это да!»[315] Он учился прятаться от самого себя, отрицать и приуменьшать свои несчастья: прием, который оказывал ему дурную услугу в последующей жизни. А под маской клокотали истинные чувства, которые было недопустимо и невозможно облегчить, не считая безумных моментов, как в тот день, когда он бросился на рельсы под проходящий поезд.

Тут мне вспомнилось еще кое-что, возможно не имевшее большого значения, но кто знает… И это нечто, вероятно, вплетено в узел потребностей и привязанностей, разлук и тревог. В «Песне-фантазии 96» Берримен явно говорит о родстве бутылки и груди, о грудном вскармливании посредством бутылки. В опубликованной переписке с матерью, «Мы мечтаем о славе» (которая, по словам одного критика, интересна только психиатру), есть глазок, через который можно увидеть отношение к этой теме миссис Берримен. Во введении цитируется фрагмент рассказа, написанного ею в августе 1931 года, когда ее сын второй раз приехал на лето домой из Саут-Кента. Это фантазия о женщине, кормящей своего грудного сына, и ее пылкий, обольстительный тон напоминает тон многих писем к Джону, хотя мы не знаем, был ли он таковым и в жизни:

Они были одни… Он засунул язычок в бутылку, утолил голод, веки отяжелели от дремоты. Тоскуя над ним, она пустила молоко тонкой струйкой по своей груди и втолкнула затвердевший сосок в его вялый ротик; один, два раза он его выплюнул, а затем, когда осязание плоти пробудило его, сомкнул губы и стал его дергать, вытягивая длинные напряженные глотки, прерываясь лишь для того, чтобы громко посетовать на неудачу, тычась носом в поисках ускользнувшего соска, присасываясь и потягивая, постанывая и оплакивая безжалостную пустоту. Боль иглой пронзила ее, когда она ощутила исступленный восторг его желания; его тщетность сомкнула на ней железные когти, и ее охватила жестокая тоска из-за бесплодия ее груди… Но вот он утих, и горечь ее печали притупилась[316].

Похоже на сцену обольщения из романа девятнадцатого века. «Исступленный восторг его желания» — какая опасная вещь внушается! И грудь пуста, хотя в действительности дитя питается из бутылки. Более того, кормление сексуализировано — «когда осязание плоти пробудило его», — к нему примешано паническое чувство нехватки удовлетворения. Если это что-то добавит к реальным отношениям матери и сына, то можно хотя бы отчасти объяснить, почему, будучи взрослым, он стремился полностью контролировать свой источник питания и комфорта и почему всю жизнь отчаянно страдал от жажды.

* * *

После Майнота ландшафт изменился. Теперь мы ехали мимо неприметных речных долин, скрытых низкорослыми деревцами, и домишек с ярко-красными сараями при них. Высоко в небе парил сокол. Когда вышло солнце, высветились ледяные водопады, они вспыхнули синим, серебряным, серым, оловянным и бледно-желтым, цвета переплетались, как прожилки мрамора. После остановки в Стэнли я увидела, как в снегу мышковала лисица в шубке цвета жухлой травы. Вдоль полотна стоял старый потрепанный товарняк. Вдали нефтяные вышки, газовые факелы. «Внимание! Станция Уиллистон», — объявили по громкой связи.

За ланчем я оказалась в компании Боба, старшего электрика у Билла Гейтса, и двух женщин, обеим лет за шестьдесят. Одна явно не в себе, другая серьезная, и обе трещали без умолку, пока мы уплетали гратен из макарон с сыром и пирог с арахисовой пастой. Серьезная рассказывала о воспитании своих детей и устройстве своего ранчо. «У меня двести акров», — сообщила она. Нет, она не хвасталась, просто устроила нам экскурсию по ферме. «В колодце вода жестковатая, есть три родника, и без воды я не останусь, даже если насос сломается. Посадки Pinus ponderosa, желтой сосны, так что у скотины есть куда укрыться в тень, а на дальней стороне участка, на северной, вы встретите лося и оленя вапити, они там телятся. Я не подпускаю к моему ранчо кугуаров и койотов. Когда их вижу, делаю предупреждающий выстрел. Муж этого не любит, но я выросла среди ружей. У меня отцовское ружье. Отец ловил в ручьях форель голыми руками». Потом она рассказала, как ее мать в 1920-х годах ходила в школу в плотно зашнурованных ботинках и по дороге давила больших коричневых тарантулов.

Я допила кофе и вернулась в купе. После Глазго мы ехали вдоль реки Милк. Она вышла из берегов, и кое-где заборы были затоплены до самого верха. Я немного вздремнула, а проснувшись, увидела совсем другой мир. Мы подъезжали к Скалистым горам. За окном валил снег. Глядя на карту, я сообразила, что мы где-то возле Ист-Глейшер-Парк, на высоте почти пяти тысяч футов над уровнем моря. Я уткнулась носом в стекло. Рыхлые бесформенные облака. Зелеными казались только ближние деревья. Горы заштрихованы соснами, черным по белому; убегая вдаль, эта графика постепенно превращалась в монотонно-серый газетный лист.

Разговаривая за ланчем с соседями по столу, я вспоминала совсем о другом. В сочувственной и точной биографии Берримена, написанной Джоном Хаффенденом, автор обращает внимание на то, что «Исцеление» кое в чем расходится с опытом самого поэта, в частности в его взаимоотношениях с другими пациентами. Алан Северанс — всеобщий любимец, лишь иногда его ученые словечки и заносчивые заявления отталкивают товарищей по несчастью. Они считают его высокомерным сумасбродом, но этим здесь никого не удивишь, и в целом контакты у них очень теплые.

В жизни всё было иначе. Берримену плохо удавалось вливаться в коллектив малообразованных несчастных людей. Например, в «Исцелении» Северанс упоминает о «своем близком друге»[317], весьма образованном, с которым он надеется создать особую подгруппу АА. К сожалению, по словам Хаффендена, реальный прототип этого друга, Бетти Педди, не слишком симпатизировала Берримену. Ей претила его высокомерная опека, похвальба своими успехами, в том числе и чарами обольстителя. Уже после смерти Берримена она читала «Исцеление» и сделала о нем сообщение во время сеанса групповой терапии. Хаффенден приводит его в своей книге:

Если он и пытался найти общий язык с другими, кто был к нему расположен, он никогда не был чистосердечным в вопросе принадлежности к остальной группе; он всё время замыкался в себе, погружался в свою уникальность, будучи уверен, что это главная его ценность. Потому он оставался в изоляции; но выкарабкаться в одиночку он не мог[318].

Читать это грустно. Тут очень простыми словами сказано многое о разъедающем влиянии алкоголической идеи величия и амбициозности, и, пожалуй, помогает понять причины самоубийства Берримена. Ключ к исцелению от алкоголизма кроется в вере, доверии: доверии к коллегам, вере в Бога, вере в процесс исцеления и доверии к тем, кто через него прошел. Проблема в том, что алкоголизм зачастую как раз и разрушает чувство доверия к миру. Для Берримена занятия в группе АА означали, что рано или поздно он столкнется с внутренним эго, не допускающим возможности какого бы то ни было любовного начала в мире. В стихотворении «Одиннадцать обращений к Господу», написанном в 1970 году, он уныло сообщает: «отцовский выстрел, мне было двенадцать, / свечу моей веры задул»[319]. Годами он пьет, чтобы защититься от этого постоянного кошмара, и хотя пьянство никогда не спасало, он искренне не понимал, как можно без него выжить. И потому не случайно, что единственно возможный финал «Исцеления» — это предстоящая гибель Алана Северанса.

До того, как книга застопорилась, Берримен обрисовал в общих чертах, чем он ее предполагает закончить: путешествием, вроде того, что он совершил со своими детьми (включая Пола) на Пайкс-Пик в Колорадо, где среди сосен его настигло ощущение смерти. Он записал на листке последние семь предложений, и они были напечатаны в приложении в числе прочих фрагментов, не вошедших в основной текст. «Он был вполне готов. Никаких сожалений. Он был счастливее, чем когда-либо за всю свою жизнь. Ему повезло, хоть он и не заслужил этой удачи. Очень, очень повезло. Он благословлял всех и каждого. Чувствовал себя великолепно»[320].

Однако это не исцеление. Это ангельские песнопения о вечном покое, иными словами, о забвении, об уходе от реальности. Возможно, тут искреннее заблуждение, но на счастье это состояние похоже не многим больше, чем то, что его настигло в Харфорде и вылилось в стихи, которые кончаются пронзительным воплем, обращенным к Христу.

Это было так опустошительно, неумолимо. Я вспомнила о сне, который он пересказывал Кейт, про опустившегося русского аристократа, вырезавшего дырки в его шекспировских записках. И о другом его сне, увиденном лет за сорок до смерти, когда он, молодой стипендиат Кембриджа, был заворожен языком, опьянен открывающимися творческими возможностями. Поздним вечером у себя в комнате он вошел в состояние транса, закрыл глаза, и ему явилось видение Йейтса, высокого и седовласого, пытавшегося поднять большой штуф угля. Он вознес его высоко над головой, швырнул на полированный пол, штуф раскололся на куски, и они раскатились во все стороны, сверкая серебром. Какая пропасть между этими двумя сюжетами! Магия, вдохновенный, усердный труд в начале, а в конце — вырождение, унылые призраки, уничтожающие весь смысл так и не оконченной работы.

8. Чистый навар

Следующим утром поезд бежал по бескрайней заснеженной долине, поросшей соснами. Солнце едва взошло и уже высветило горный кряж; волна света омыла склон, окрасив тускло-зеленые сосны золотом. Глотая кофе, я завороженно смотрела в окно. Не могу бесстрастно наблюдать, как солнце, соблюдая давнишний завет, каждое утро воссоздает мир из тьмы и небытия.

Алкоголик может бросить пить. Я знаю это не только из книг, но и по своему детству. Бывшая сожительница моей матери завязала, пройдя курс лечения в центре, который она до сих пор называет гадюшником, и вернулась в нашу жизнь непьющей. Они с мамой остались добрыми друзьями, и Диана хранила трезвость все эти двадцать три года, достижение незаурядное.

Удалось это и Джону Чиверу, хотя в процессе лечения он зачастую испытывал те же трудности, что и Берримен. Последний пьяный год Чивера, когда его несло по бурным волнам алкогольного моря, послужил прелюдией к исцелению. После года в Айове с Реймондом Карвером он в 1974 году стал профессором в Бостонском университете, перебрался в комфортабельную двухкомнатную квартиру на четвертом этаже в доме без лифта и тотчас крепко запил. Здешние студенты казались ему менее талантливыми, чем в Айове, и он остро ощущал одиночество. Питался он, по его словам, апельсинами и гамбургерами; квартира была забита пустыми бутылками, и по утрам он едва мог держать в руке стакан, куда уж там связно изъясняться.

Писать Чивер уже не мог, а с середины весеннего семестра оставил и преподавательскую должность, передав своих учеников Джону Апдайку. К счастью, на выручку пришел его брат Фред, которому удалось пресечь его демонстративные суицидальные попытки, продолжавшиеся весь семестр. Фред приехал на квартиру к Джону, одел своего голого неадекватного братца и отвез домой к его жене Мэри. По дороге Джон уговорил кварту виски и помочился в пустую бутылку. В Оссининге его тотчас госпитализировали, а затем отправили в Нью-Йорк, в Центр Смитерса по изучению и лечению алкоголизма.

В центре его порицали за высокомерие. Как и Берримен, он раздражал других пациентов и манерой говорить, и привычкой самоутверждаться, вещая о своих удивительных достижениях — как амурных, так и литературных. На самом деле, как раз во время лечения в центре он читал Берримена, а его психотерапевт открыто их сравнивала. «Он был блестящим поэтом и уважаемым ученым, а я не могу похвастаться ни тем, ни другим»[321], — с притворной скромностью говорил Чивер, а она замечала: «Да, но он был обманщиком и пьяницей, а сейчас он мертв; неужели и вы этого хотите?»[322]

Позднее психотерапевт дала Чиверу оценку в итоговом отчете: «Он типичный отрицатель, который всё время увиливает от главной темы. Ему неприятна критика, и он отлично усвоил снобистские привычки бостонской элиты: даже высмеивая их, он не желает с ними расстаться». К этому она добавила рекомендацию «побуждать его к работе над своими личностными качествами».

Каким-то чудом ему это удалось. За время своего четырехнедельного заточения одетый в броню человек приоткрылся, смягчился. Несмотря на снобизм и привычку реагировать на боль и неприятности обескураживающей усмешкой, подобно Теннесси Уильямсу, у него появился искренний интерес к другим людям. Подчас ему удавалось даже разглядеть в них самого себя. «Я вышел из тюрьмы, потеряв двадцать фунтов весу и вопя от радости»[323], — написал Чивер своему русскому другу 2 июня 1975 года, через месяц после выписки из центра, и хотя он по-прежнему страдал от одиночества и запутался в сексуальных проблемах, он остался трезвенником до конца жизни.

Отзвук этого вопля радости, свободы и принятия себя слышится в его новом романе. Чивер долгое время торговался с издателями по поводу романа «Фальконер»; это история человека, попавшего в тюрьму за убийство брата. Чивер продал роман Роберту Готлибу и Альфреду Кнопфу еще в 1973 году за аванс в сто тысяч долларов, но, несмотря на все свои заверения, не написал, судя по всему, ни единого слова ни до, ни после заключения договора («В подпитии я подумывал насчет гомосексуальной любовной истории в тюрьме»[324]). А вот в дневнике, который он вел в Центре Смитерса, наброски романа занимают не меньше места, чем записи, связанные с лечением. По выходе из клиники он, как никогда полный сил и энергии, засучив рукава, взялся, наконец, за роман.

Всем крупным сочинениям Чивера присуща некая прерывистость, вообще говоря, не вполне вяжущаяся с жанром романа. Неоднородность и раздробленность сюжетной ткани его книг напоминает сны: сны, в которых проходишь чередой освещенных комнат и в каждой из них видишь картину, необъяснимую и увлекательную. Порой в качестве рассказчика выступает некто посторонний, прохожий, и, хотя в конце концов повествование может вернуться на свои рельсы, мы уже не уверены вполне ни в направлении движения, ни в пункте прибытия. Этот прием иногда разочаровывает, но он очень точно описывает состояние, не понаслышке знакомое большинству из нас: мы поджимаем хвост, съеживаемся и замираем в нерешительности, незавершенности, меланхолии и подчас в наслаждении красотой.

Эта нерешительность заметна и в «Фальконере», но тут она обретает особую напряженность. На его страницах разыгрывается нечто жизненно важное, но серьезность происходящего кажется несоизмеримой с хрупкостью игроков. Роман начинается с того, что парень из приличной семьи по имени Фаррагат попадает в исправительное учреждение «Фальконер» (название «Дом Рассвета» не прижилось), и кончается побегом из него. В промежутке он излечивается от героиновой зависимости, переживает бунт заключенных, влюбляется в юного сокамерника Джоди, который тоже совершает побег, раздобыв одежду служки и присоединившись к свите епископа во время его визита. Затворник поневоле, Фаррагат странствует по собственным воспоминаниям — большей частью это собственные воспоминания Чивера. Отец Фаррагата не хотел еще одного ребенка и настаивал на аборте; он пытался покончить с собой на американских горках в Нангасаките; Фаррагат страдает провалами в памяти; жена Фаррагата очень холодная женщина; и наконец, Фаррагат, считавший себя добродетельным буржуа, неожиданно для самого себя влюбляется в мужчину.

Побег Фаррагата не был спланирован. Его друг, Петух Номер Два, умирает, и Фаррагат импульсивно покидает «Фальконер», забравшись в принесенный мешок для тела покойного, который вывозят за пределы учреждения. «Как странно, когда тебя несут на руках в таком возрасте, несут в неизвестность, а ты свободен от грубой сексуальности, от несерьезной улыбки, от горького смеха — и это не просто действие, это шанс, такой же бессмысленный и волнующий, как последние лучи солнца на макушках деревьев»[325].

Положив мешок с телом по ту сторону стены, носильщики болтают об автомобилях, о человеке по имени Чарли и его проблеме с карбюратором. Затем они отлучаются, и Фаррагат делает прорезь в мешке заранее припрятанной бритвой (таким же способом и Чивер освободился однажды от смирительной рубашки во время приступа белой горячки). Он слышит звуки фортепиано из бедных домов неподалеку. Повсюду темно. В ботинке хлюпает кровь. Он заглядывает в единственное освещенное окно, это оказывается прачечная самообслуживания, и он смотрит, как в сушилках крутится белье. На автобусной остановке он встречает человека, которого выгнали из квартиры; тот чувствует к Фаррагату симпатию, оплачивает его автобусный билет и дарит ему пальто. Роман кончается тем, что Фаррагат наобум выходит из автобуса. Ступив на незнакомую ему улицу, «он вдруг заметил, что больше не боится падения, да и все остальные страхи куда-то пропали. Он высоко поднял голову, распрямил спину и медленно пошел по улице. „Возрадуйся, — думал он, — возрадуйся“»[326].

Нет никакой иронии в этом новом возвращении Лазаря к жизни. Кто-то сочтет эту концовку сентиментальной и даже приторной. Думаю, она была заслужена («Интересно, — записывает он в Центре Смитерса, — хватит ли у меня смелости выйти из заточения и вцепиться мертвой хваткой в дарованную природой свободу»[327]). Это и не просто автобиографический момент, не однонаправленный путь постижения мира. Видимо, отсвет освобождения Фаррагата падает на дальнейшую жизнь самого Чивера, поддерживая его на плаву, даже когда его тянет вниз. Концовка романа — подтверждение и завет его собственного освобождения, но еще и способ забежать вперед и создать вымысел, к которому он мог бы накрепко себя привязать, и даже обжиться в нем. Это чем-то напоминало беррименовское «Исцеление»; но если Берримен, намеренно или нет, использовал Алана Северанса, чтобы уклониться от собственных обязательств соблюдать трезвость, то Чивер так построил освобождение Фаррагата от зависимости и из тюрьмы, что оно подпитывало его собственные обязательства.

В числе многих положительных отзывов была и рецензия Джоан Дидион в The New York Times. Прозорливо и рассудительно она прослеживает путь испытаний, пройденный Фаррагатом:

Очищение, период страдания, чтобы вновь совершить обряды невинности[328], и в этом контексте вопрос, когда он будет «чистым», обретает особую остроту. Фактически вопрос «когда я буду чистым?» Чивер задавал всегда, но никогда прежде он не задавал его так прямо и с таким великолепным стилистическим нахальством[329].

Это очень точная оценка сочинений Чивера, но Дидион могла в то время не знать, как сильно вопрос чистоты волновал самого Чивера; как часто в своих дневниках он беспокоится о пропасти, которая пролегает в его жизни между безупречным внешним видом и грязными и даже ненормальными желаниями. Потрясенный эпизодом с двумя незнакомцами, он записал в дневнике: «Я смешал джин и вермут. Ведерко со льдом, белые цветы на фортепиано, магнитофон на стеллаже — вот детали моральной фортификации, которые защищают меня от двоих незнакомцев»[330]. А по сути это было отражение его собственного влечения к ним.

Понятно, что обретение трезвости не могло преодолеть этого раскола, хотя изъятие из уравнения джина и вермута, несомненно, помогло Чиверу и в поведении, и в чувстве самоуважения («Я не лучше других, но лучше, чем был»[331], — записал он в 1976 году). Позднее он вполне примирился с тем, что его эротические желания распространяются и на мужчин, и склонил к сожительству молодого гетеросексуала, студента Макса Циммермана, который не смог отказать ему. Когда читаешь дневники Чивера, кажется вполне вероятным, что сейчас ему поставили бы диагноз «сексуальная зависимость». Есть очевидное сходство между его желанием «измазаться, упиться» алкоголем, «погрязнуть»[332] в нем и влечением к сексуальному контакту: оба эти влечения (как он однажды признался в письме своему психотерапевту) были «вызваны моей тревожной и ненасытной потребностью получить больше грубых удовольствий, чем мне отпущено»[333].

Ну что ж. Ведь трезвость не означает радикального изменения личности; скорее, она влечет постепенные духовные перемены. Когда я рылась в бумагах Архива Берга нью-йоркской Публичной библиотеки, мне попались несколько машинописных страниц, видимо, набросок речи к собранию АА, которые Чивер добросовестно посещал в последние годы жизни:

Пройти конфирмацию в огромной великолепной базилике, когда ты оглушен музыкой и ослеплен сиянием свечей, проще, чем сказать в прокуренном классе воскресной школы, что меня зовут Джон и я алкоголик, хотя по сути ситуация одна и та же.

Трудности признания веры за пределами организованной религии более чем поверхностны. У нас нет истории, нет Кумранских рукописей, нет вообще никакого прошлого. В древнейших мифах и легендах вино — один из первых божественных даров. Дионис — сын Зевса. В Священном Писании пьянство почти не осуждается. Пьянство, равно как и леность, могло бы быть включено в число смертных грехов, однако ничего подобного о нем не сказано. Убеждение, что пьяный благословен, укоренилось глубоко. Смерть от пьянства нередко считают достойной и естественной — при этом закрывают глаза на отек головного мозга, судороги, белую горячку, галлюцинации, жуткие автокатастрофы и нелепые попытки самоубийства. Несколько друзей рассказывали мне, что их дела были в порядке, дети обзавелись семьями, деньги надежно вложены, а они собирались неспешно упиться до смерти. Один из них захлебнулся виски. Другой прыгнул со скалы. Третий устроил дома пожар и сгорел заживо вместе с детьми. Четвертый до сих пор в смирительной рубашке. Совсем недавно я почему-то думал, что пьянство — это всеохватное и прекрасное явление, нечто родственное падению осенних листьев. Допиться до смерти нормально, думал я, пока сам не оказался на волоске от смерти.

Так что у нас вовсе нет религиозной истории. И всё же то, во что нам предстоит поверить, старо как мир. Наша вера — это убеждение, что мы в силах постичь и победить смерть и страх смерти. Мы утверждаем впервые в истории религии, что пьянство для некоторых из нас это прямой путь к смерти, способ самоубийства. Для некоторых из нас чертовски важно избежать брюзгливых обществ трезвости и союзов обета. Мы признаем пьянство путем к омерзительной смерти, и, помогая друг другу, мы можем его одолеть[334].

И Чивер его одолел. Даже когда он умирал от рака и почти все доктора сочли, что он мог бы поддерживать себя алкоголем, он решил оставаться трезвым. Он говорил, что хочет сохранить достоинство, и хотя мы можем лишь догадываться, чего это стоило бедному Максу Циммерману, факт остается фактом: последние семь лет жизни Чивер был трезв как стеклышко. Подавленный и одинокий, весь во власти своих сексуальных желаний, но как всегда остроумный и наделенный удивительной способностью к бытию, не подпружиненному комфортом.

* * *

Я устроилась в обзорном вагоне. Поезд бежал вдоль реки Скайкомиш, ее воды казались холодным зеленым стеклом. Она неслась рядом с поездом, вспениваясь над валунами и обрушиваясь в теснины, и водяная пыль взметывалась, как пена из бутылки. Всё вокруг мокло, сочилось, набухало влагой; деревья были покрыты зеленым лишайником.

Мне никогда не наскучило бы любоваться этим пейзажем, но часам к девяти утра поезд свернул от реки и покатил по мокрым полям. Казалось, мы где-то в окрестностях Лондона, такими до абсурда знакомыми выглядели и серое небо, и заросли ежевики. Занятно было вдруг оказаться в английском пейзаже, ведь тем же вечером я впервые за долгое время увиделась со своей матерью.

Когда мне довелось очутиться в Америке, моя поездка началась с Порт-Анджелеса, города на северо-западе, где Реймонд Карвер прожил свои последние десять лет. В юности я взяла с собой на каникулы в Грецию его сборник «Все мы». До сих пор между страниц лежат засушенные лепестки бугенвиллеи и листочки оливы. А сами стихи мне запомнились. Многие из них вызревали как раз в этих краях, где я сейчас проезжала, или немного западнее, на полуострове Олимпик, с его пестрым ландшафтом, изрезанным маленькими бухтами и форельными ручьями — волшебное дополнение к многообразию жизни, в которой алкоголь уже не имел права голоса.

Мне давно хотелось здесь побывать, и когда я спросила маму, не хочет ли она составить мне компанию, я не удивилась, что она выбрала именно этот отрезок моего путешествия. Она прилетала вечерним рейсом, и я заехала в отель оставить чемодан и принять душ, а потом рванула в аэропорт Сиэтл/Такома, радуясь и слегка нервничая оттого, что мое одиночество будет нарушено.

Терминал был полон солдат в камуфляже, по большей части очень юных. Я наблюдала, как один парнишка встретился со своей девушкой. Они припали друг к дружке, забыв обо всем на свете. Я увидела маму в конце очереди, розовощекую и укутанную в стеганую куртку, с сумкой Оксфордского литературного фестиваля через плечо. Мы тоже крепко обнялись, она так и кипела от возбуждения. Вечером в Сиэтле мы распили по бутылочке пива и взахлеб делились новостями.

Мы взяли напрокат белый «форд», надежный, скромненький и недорогой, благодаря вайомингским номерам. На следующий день после завтрака мы отправились в Эдмондс и въехали на паром, идущий через пролив Пьюджет-Саунд в Кингстон. Трасса 101 вела нас по периметру полуострова Олимпик. Горы с заснеженными вершинами угрожающе подступали к нам. Я сверилась с картой, читая названия: хребет Ураганов, гора Обмана. Через пролив Хуан-де-Фука виднелись голубые призраки островов, а за ними неясная карандашная линия Канады.

В Порт-Анджелес мы попали ближе к вечеру, петляя между авторемонтными мастерскими и складскими постройками. Отель «Ред Лайон» располагался на главной улице. Из окна номера видна была молочно-голубая вода пролива, похожая на взбитое мороженое: там, вдали угадывалась Виктория. Здесь-то и рыбачил Реймонд Карвер на своих неказистых и ненадежных лодчонках. Он довольно неумело вязал морские узлы и не заботился о том, подходят ли они к случаю. А однажды у него кончился бензин, и он не решился позвать береговую охрану. Его снесло течением на запад, швырнуло на большой буй, и лодка едва не затонула.

По счастью, кто-то из рыбаков заметил его и отбуксировал обратно в гавань. Карвер легко отделался: единственным причиненным ущербом оказалась выразительная цветная отметина ниже кранцев, еще одно memento mori. Он был заядлым рыбаком, радовался улову, а потом с удовольствием его раздаривал. Конечно, то был, говоря словами критика Ричарда Форда, Хороший Реймонд, успешный писатель конца 1970-х и начала 1980-х годов, которому удалось вытащить себя из рукотворного ада, настоящей клоаки.

В отличие от своего друга Джона Чивера, Карвер никогда не пытался скрыть свое скромное происхождение. Он родился 25 мая 1938 года в городке Клетскени в Орегоне и был старшим из двух братьев. Его отец, рабочий на лесопилке, любил рыбачить и крепко пил. Реймонд-старший встретил свою будущую жену в арканзасском городке Леола, выйдя из таверны. «Он был пьян», — со слов матери записал Карвер в очерке «Жизнь моего отца». «Не знаю, почему я ему ответила. Его глаза блестели. К сожалению, я не могла предвидеть, что из этого выйдет»[335]. В том же очерке Карвер рассказывает о родительских перепалках; как-то вечером отец пришел домой вдрызг пьяный, и мать выставила его за дверь, треснув по лбу увесистым дуршлагом. Случалось, она разбавляла его виски водой или выливала в раковину.

Карверы поселились в штате Вашингтон, в знаменитой яблоками и хмелем Якиме. Рей был щекастым здоровяком, в школе не блистал, но читал взахлеб. Несмотря на пьянство отца, семья худо-бедно держалась на плаву до 1955 года, когда Карвер-старший потерял работу. Он в одиночку поехал в Калифорнию, где нашел место на лесопилке в Честере. Потом с ним что-то стряслось. Он прислал письмо, в котором говорилось, что он поранился грязной пилой. В пришедшей с той же почтой анонимной открытке сообщалось, что Карвер-старший находится при смерти и что он вовсю глушил неразбавленное виски.

Когда семья приехала в Честер, Карвер-старший выглядел изможденным и мрачным, казалось, что из него вытряхнули всю начинку. Вскоре ему стало совсем худо, он вернулся в Якиму и прошел курс электрошоковой терапии. К тому времени бойкая шестнадцатилетняя подружка Рея забеременела. Он женился на Марианне 7 июня 1957 года, как только она получила аттестат об окончании средней школы. В «Жизни моего отца» Рей пишет: «Папа еще лечился в клинике, а моя жена оказалась там же, этажом ниже, чтобы произвести на свет нашего первого ребенка. Когда она родила, я поднялся наверх, чтобы сообщить папе новость».

Позднее Карвер горько сожалел, что так рано взвалил на себя груз семейных забот. После рождения дочери им с Марианной едва хватало средств на еду и отопление двух комнат. Легче не стало, когда через пару месяцев выяснилось, что Марианна беременна снова. Хотя они уже погрязли в долгах, оба не теряли решимости продолжить образование и чего-то достичь.

В своих теплых, хоть порой и шокирующих мемуарах «На что это было похоже» Марианна Барк Карвер вспоминает ссору, вспыхнувшую через несколько дней после свадьбы, когда новоиспеченный муж заявил, что сожалеет о женитьбе и предпочел бы быть писателем, а не отцом семейства. Подавив собственные амбиции, она решила, что ее долг — обеспечить мужу возможность писать: «Я постоянно разрывалась между писательством Рея и жизнью семьи. Не думаю, что кто-то мог справиться с этим лучше меня»[336]. Желание помочь мужу означало тяжкий труд: так, чтобы купить Карверу пишущую машинку «Ундервуд», первый в его жизни подарок к Дню отца, ей пришлось вкалывать на складе, упаковывая вишню.

Не одной Марианне приходилось работать не покладая рук. Невозможно переоценить тяготы и лишения Рея тех лет, когда он совмещал заботы о хлебе насущном и интенсивное самообразование, улучая время и для писательства. Нетрудно понять, почему при таких нагрузках спиртное могло представляться ему союзником или ключом, отмыкающим запертую дверь. Его отец пил, чтобы отрешиться от монотонной работы и скинуть на время гнет борьбы за выживание. Рей тоже пытался ослабить горечь самобичевания от ощущения, что тратит время впустую. Если в двадцать семь лет человек всё еще работает уборщиком, протирая коридоры в больнице для бедных, немудрено, что в его голове начинают бродить черные мысли. И унять их хочется в уютном баре, опрокинув стаканчик-другой виски после ночной смены, чтобы выдержать завтрашний день с надоедливыми детишками и заботами.

Реймонд Карвер

Несомненно, жизнь оказалась для Карвера мощным противником, но ясно и то, что шесть дней в неделю он был сам себе жесточайшим врагом. Чтение мемуаров Марианны напомнило мне слова Брика из рассказа «Три игрока в летнюю игру» о том, что пьяный — это не один, а двое, которые сражаются за контроль над бутылкой. Поведение Карвера было бессмысленным и саморазрушительным. «Хороший» Реймонд собирался поступить в магистратуру, найти достойную работу, а другой, порочный и злонамеренный, стремился спутать первому карты. В свои пьяные годы Карвер опубликовал три книги стихов и написал около сорока рассказов, среди них «Прошу тебя, замолчи!», «Скажи женщинам, что мы идем», «И третья вещь, которая доконала моего отца», «Как же много воды вокруг». При этом он крутил романы на стороне и таскал свою семью туда-сюда по стране. Он вынудил жену бросить хорошо оплачиваемую любимую работу. Он был ненадежным, параноидальным и озлобленным, а когда после запоя у него начинался упадок сил, он не мог писать. Много лет спустя, оглядываясь на этот период своей жизни в интервью Paris Review, Карвер сказал:

Мне было около тридцати. Мы всё еще бедствовали, уже потерпели одно банкротство, пережили годы тяжелой работы, когда у нас не было ничего, кроме съемного жилья, старого автомобиля и новых кредитов. Это угнетало, я был подавлен. Алкоголь стал проблемой. Я сложил оружие, признал поражение, и всё мое время помимо работы было поглощено пьянкой… Думаю, я начал пить всерьез, когда понял, что никогда не достигну того, чего больше всего хотел и в плане писательства, и в отношении семьи. Это странно. Ведь в начале жизни вы не намерены стать банкротом, алкоголиком, подонком и вором. Или лжецом[337].

«Хороший» Реймонд выбирался из-под обломков крушения медленно, как потерпевший автокатастрофу из разбитого автомобиля. Подобно Берримену, он долгое время лечился, выныривая из пьянства в трезвость и погружаясь обратно. В начале этого пути — в тяжелый период жизни в Калифорнии, — перед самой выпиской из клиники он упал в судорожном припадке и не на шутку разбил лоб. Врач предупредил его, что, если он не прекратит напиваться, он рискует получить отек головного мозга. По словам Марианны, Карвер советам врача не внял и провел тот вечер, «потягивая из бутылки бренди как пепси-колу. Рана была зашита, перевязана, на советы доктора он плевал»[338].

В 1976 году была опубликована его первая книга рассказов «Прошу тебя, замолчи!». В том же году он зарегистрировался в частной клинике в Калифорнии, которая позднее стала местом действия рассказа «Если спросишь, где я». Программа состояла в посещении встреч АА и контролируемом отказе от выпивки путем постепенно уменьшающихся доз смешанного с водой дешевого бурбона, выдаваемых каждые три часа в течение трех дней. Вскоре после выхода из клиники Карвер объявил: он понял, что больше никогда не сможет пить крепкий алкоголь, и переходит на шампанское.

Неудивительно, что спустя два месяца, накануне Нового года, он снова оказался в клинике. Это была его последняя попытка официального лечения. Весной, примерно в то время, когда его старый друг Джон Чивер опубликовал «Фальконера», Карвер оставил семью и снял домик на берегу Тихого океана, в Калифорнии. Следующие несколько месяцев он посещал встречи АА, стараясь (не всегда успешно) контролировать свое поведение. Поворотный момент наступил 29 мая 1977 года, когда он получил аванс в пять тысяч долларов для написания романа (так никогда и не написанного). В тот момент он находился в запое, но четыре дня спустя выпил в баре в последний раз. Это было 2 июня 1977 года, вспоминал он в своем интервью журналу Paris Review. «Если вы хотите знать правду, больше всего в жизни я горжусь тем, что бросил пить. Я излечившийся алкоголик. Алкоголиком останусь навсегда, но непьющим».

В эти месяцы он тесно взаимодействовал с АА, бывая на их собраниях ежедневно, а то и два раза в день. Его семейная жизнь рушилась, дети его не выносили. Долгое время он был настороже и параноидально боялся срыва. Писатель Ричард Форд виделся с ним в то время и позднее вспоминал своего друга в эссе для New Yorker:

В 1977 году это был сухопарый, кожа да кости, нерешительный человек, говоривший еле слышным прерывистым шепотом. Он казался дружелюбным, но слегка беспокойным, причем его беспокойство было особого рода: оно вам не докучало, но давало понять, что он недавно побывал на краю пропасти и решительно не желает оказаться там снова. Его зубы нуждались в лечении. Волосы были густые, всклокоченные. Загрубевшие руки, дикие бакенбарды, темные очки в роговой оправе, брюки горчичного цвета, безобразная коричнево-пурпурная полосатая рубашка, купленная на распродаже, и бесформенная обувь. Казалось, этот человек вышел из междугородного автобуса году в 1964-м, долгое время проработав где-то в глубинке тюремным надзирателем. И при этом он был совершенно неотразим[339].

В течение следующих двух лет этот сухопарый, неотразимый человек избегал собственной семьи, бесконечные неурядицы в которой, как ему казалось, могли помешать его исцелению. Одно время он почти перестал писать, но потом понемногу пошли рассказы; в них было мало человеческих взаимоотношений, но ради них он восстал из мертвых. В июне 1980 года Карвер отдал сборник новых и нескольких старых вещей Гордону Лишу, своему любимому редактору в издательстве Knopf, под рабочим заглавием «Как же много воды вокруг».

Гордон Лиш купил книгу, изменив заглавие на «Так о чем мы рассуждаем, рассуждая о любви» и внеся еще кое-какие изменения. Он убрал последние шесть страниц рассказа «Если тебе угодно», в котором Джеймс Пекер, узнав, что у его жены рецидив рака, начинает молиться обо всех знакомых ему людях, живых и мертвых. Убрал и последние восемнадцать страниц рассказа «Маленькая радость», разрушая цельность его утешительной концовки, где кондитер кормит булочками с корицей и теплым черным хлебом супружескую пару, только что потерявшую ребенка.

Карвер был потрясен сокращениями, умолчаниями и подчистками. Многоречивость, против которой возражал Гордон Лиш, была кровно связана с его собственным чувством исцеления и новообретенной милости. «Я боюсь, смертельно боюсь, — писал он Лишу в длинном письме, начатом ранним утром 8 июля, — что, если книга, упаси Боже, будет напечатана в таком усеченном виде, я уже никогда не смогу писать рассказов, настолько некоторые из них кровно связаны с моим обретением душевного равновесия».

Ему казалось, что редакторская правка (и компромисс, который она представляла) была антагонистична его трезвости, и если фальшивка, в которую превратилась книга, будет опубликована в нынешнем виде, он, скорее всего, бросит писать и снова запьет. Он говорил о демонах, которые явятся и овладеют им; о смятении и паранойе; о страхе потерять и душу, и свое хрупкое самоуважение. Письмо было многословным и лихорадочным, мольбы о великодушии чередовались с мольбами о приостановке публикации. «Боже милостивый, Гордон, — заклинал Карвер, — пожалуйста, прости меня… услышь меня… помоги мне».

Через два дня он отправил Лишу другое, короткое письмо, в котором просил о нескольких конкретных изменениях. Еще через четыре — третье. На сей раз его настроение изменилось: «Я дрожу в ожидании выхода книги»[340]. Он снова просит восстановить некоторые изъятия, чтобы приблизиться к первоначальному варианту. Ничего не вышло: Гордон Лиш был убежден в своей правоте. Сборник «Так о чем мы рассуждаем…» был опубликован в 1981 году, и на Карвера обрушилась слава.

Не вполне понятно, как относиться к этим трем письмам, с их перепадами настроения. В первом очевидна нервозность, свойственная недавно излечившимся алкоголикам (сам Карвер иногда называл это состояние «мурашками»). Мы не знаем, почему он всё-таки принял правку Лиша: удалось ли ему унять свою тревожность или не хотелось портить с любимым редактором отношения. То, что он очень высоко ценил Лиша, не вызывает сомнений: «Ты моя главная опора, — писал он ему весной 1980 года. — Старик, я тебя люблю. И это не пустые слова». Однако в дальнейшем Карвер никогда не допускал такой жесткой редактуры. Когда в 1983 году вышел «Собор», Карвер был уже полным хозяином положения, и правка Лиша была чисто косметической.

Новообретенная вера в себя подтолкнула Карвера к отношениям, которые завязались в беспокойный первый год трезвости. Летом 1978 года он влюбился в поэтессу Тесс Галлахер, ангела-хранителя и подругу своей новой жизни. Она жила в недавно построенном доме в своем родном Порт-Анджелесе, куда в самом конце 1982 года перебрался Реймонд. Именно в то время он написал — или, как сказал бы он сам, настиг — одну за другой стайки стихов, увертливых и первозданных, как лосось, который ему иногда снился ночами.

Одно из них я перечитывала столько раз, что почти протоптала в нем тропинку. Оно называется «Там, где вода встречается с другой водой». «Я люблю ручьи и их голоса», — начинает поэт и затем восторженно перечисляет все известные ему названия водных путей и говорит, как они расширяют и орошают его сердце. «Сейчас мне сорок пять лет», — сообщает он.

Поверит ли кто, если я скажу

Что мне было тридцать пять?

Мое сердце было пусто и сухо в тридцать пять!

Пройдет пять долгих лет

прежде чем оно снова начнет струиться[341].

Он подробно говорит о том, как он любит их, все эти воды, и заканчивает проникновенным коротким высказыванием, неким символом веры или манифестом: «Люблю всё, что меня увеличивает».

Если вы однажды поймете, как понял Карвер, что постоянно отравляете родники, питающие вашу жизнь, то сможете жить так же прекрасно. По сути эти стихи можно считать своего рода Шагом третьим: «Приняли решение препоручить нашу волю и нашу жизнь Богу, как мы его понимали». Тут та же вера в расширение границ, в возможность благословения от косвенных и неожиданных источников.

Мне пришло в голову, что название стихотворения указывает на определенное место. «Небесный дом», как называлось имение Тесс Галлахер, располагался неподалеку от нерестилища стальноголового лосося, ручья Морс-Крик, впадавшего в пролив Хуан-де-Фука. Карвер там часто гулял и рыбачил, и он говорил именно об этом слиянии, когда писал о местах, которые ему представляются особыми и священными. Мне это близко: я тоже неравнодушна к воде, и была счастлива, когда вышла к этому самому ручью, бродя по здешним местам.

Мы приехали туда вечером, возвращаясь по трассе 101, и оставили машину неподалеку от моста. Под ним бежал бутылочно-зеленый суетливый ручей, пробиваясь между ошлифованными водой скалами и валунами. Мы увидели дорожку, которая, казалось, должна вывести на взморье, хотя поначалу огибала странно расположенный комплекс домов. По обочинам дороги встречались старые знакомцы: пастушья сумка, крапива, подмаренник, одуванчики. Но мне пришлось заглянуть в мой «Справочник по Тихоокеанскому Северо-Западу», чтобы определить местный вид ивы, Salix scouleriana, и малину великолепную.

Песчаный берег был усеян корягами. Некоторые из них были огромны: целые вывороченные с корнем деревья, с корой, истертой до приятной на ощупь серо-бежевой шелковистости. Между крупных, как страусиные яйца, камней всевозможных оттенков — бледно-желтых, бронзовых, темно-серых, разноцветных — росла армерия. Камни попадались и полосатые, и рябые, и бледно-розовые. Я стала собирать деревянные кругляшки, обточенные водой щепки. Волны в своем полифоническом движении то решительно бросались на берег, то отступали, струясь и причмокивая. Вблизи море походило расцветкой на серого тюленя: с темными крапинами, как капли дождя на мощеной дороге.

В нескольких ярдах отсюда Морс-Крик впадал в море: ручей мчался по полосе темного песка, по гальке, перескакивая валуны. Он бежал здесь очень быстро, глубина его была фута четыре, он горбился, толкался, пыхтел, комкая водную гладь в сверкающие складки. Я встала на колени, опустила руку в воду и вздрогнула. Ручей сбежал прямо с гор: талая вода с крошевом льда, прозрачная и вяжущая, как джин. Две черно-белые птицы пролетели у меня над головой, с трудом удерживая курс против ветра. Пошел дождь. Я встала на ноги и прислушалась. По морю пыхтел паром. На горизонте была едва различима бороздка Виктории, запятнанная клочьями облаков.

В такое место вы могли бы вернуться после того, как испоганили, разодрали в клочья свою жизнь, потакая безудержным желаниям. Всю эту гадость, которую вы натворили там, в прошлой жизни, здесь можно со временем выполоскать, ведь перед вами ландшафт, будто нарочно созданный для неторопливого достижения цели. Глядя, как вода точит скалы, вы можете сжиться с тем фактом, что когда-то разбили голову жене за улыбку, подаренную другому; что вы ударили ее винной бутылкой и жена от разрыва артерии потеряла едва ли не шестьдесят процентов крови. Ну и то же с другими вещами: пьяным вождением, выпиской липовых чеков, жизнью не по средствам, аферами, унижением, бессмысленной ложью. Неудивительно, что у Карвера было прозвище Бешеный Пес. Как он сам говорил позднее: «Я разрушал всё, к чему прикасался».

На обратном пути к машине мы опередили какую-то женщину, она остановила нас и сказала: «Если вам интересно, сразу за мостом можно увидеть белоголовых орланов, их там штук пять». Мы поблагодарили ее и заторопились. Пока мы дошли, на дереве оставались уже только два. Те, что кружили над нами, были похожи на подброшенные в воздух огромные драные рубахи. Ручей под ними шипел и плевался, этакий рассерженный зеленый гусь. Они здесь ловят рыбу, сказала женщина. Тот, что был к нам ближе, встрепенулся, нахохлился и чуть развел крылья. Вытянул шею, почистил клюв о грудь и остро взглянул на уток, пролетавших высоко над ольхами. Представьте, что вы прожили тут день. А если годы?

* * *

По дороге к реке Элхе нам встретилась церковь, надпись над входом гласила: «Сатана отнимает и разделяет, Бог прибавляет и приумножает». Яркое небо, накипь перистых облаков. Мы свернули в горы по Олимпик-Хот-Спрингс-роуд, то и дело останавливаясь, чтобы взглянуть вниз на серо-зеленую реку, которая неслась по скалистому, заросшему мхом ущелью. Где-то здесь место действия стихотворения «Лимонад», основанного на передаваемом из уст в уста рассказе о мужчине, сын которого утонул во время рыбалки: мужчина смотрит, как вертолет тащит маленькое тельце мальчика с помощью приспособления, похожего на кухонные щипцы.

На крутых берегах росли ели и какие-то деревья, поросшие золотистым лишайником. Мы подобрались к стаду чернохвостых оленей. Они окинули нас кротким, беспечным взглядом лунатиков. Над мостом через Элху сновали тучи ласточек, вонзавших свои стрельчатые силуэты в речной туман. Река здесь была аквамариновой и очень глубокой, она зыбилась и кипела, как вода в котле.

Мы двигались вверх по течению. Деревья сияли мокрым светом. Канадские тсуги, сизые ели и еще какие-то хвойные, вовсе мне незнакомые. Дождь стал накрапывать и вскоре полил как из ведра. Дорога лепилась к склону, карабкаясь всё выше. Пошел дождь со снегом, потом уже и настоящий снег, крупные хлопья падали между деревьев, воздух стал густым, как похлебка. Мы остановились, чтобы заглянуть в ущелье. Хлопья летели вниз, исчезая в зеленой чаше воды в сотнях футов под нами. Наконец мы развернулись и поползли по петле серпантина к относительно безопасной дороге, по которой ездят дальнобойщики.

Завтракали мы в придорожной забегаловке с уютным названием «Бабуля»; нас обслуживал забавный старикан в джинсовой куртке и бейсболке, которому было хорошо за восемьдесят. Пока мы ждали наших бургеров, он подошел поболтать. «В марте дождей выпало вдвое больше против обычного, — сообщил он. — У меня внизу большая ферма. Пройдете луговину и прямо в нее уткнетесь». Я спросила, что он производит, и он ответил: «Немного мясного скота, сено». И добавил: «Ведь нужно чем-то заниматься, чтоб разогнать скуку».

Людям нравится поболтать с моей мамой, рассмешить ее, завладеть ее вниманием. Посторонние сразу чувствуют в ней какой-то внутренний свет. Для меня она оказалась идеальным попутчиком. Вместе, с глазу на глаз, мы бываем нечасто, и тут мы всё время ехали, предупреждая друг дружку о лесовозах и поворотах. Подъехав к озеру Кресент, мы прошлись вдоль него пешком, любуясь цветом воды; солнце скрывалось за облаками, потом выходило, и оттенки воды менялись от индиго к ультрамарину и насыщенному голубому, как васильки во ржи.

Мне трудно объяснить, как воздействовал на меня этот пейзаж. Он был создан, чтобы остаться в нем, поселиться, отрешиться от своего прошлого. Тем вечером мы с мамой говорили об исцелении ее подруги Дианы, о том, насколько чудесным было ее возрождение и как она была нам дорога. Я спросила маму, что же именно произошло в тот последний день, который мы прожили в доме, называвшемся «Высокие деревья». Мне казалось, что я неверно истолковала тогдашние события. Этим вечером в итальянском ресторане Порт-Анджелеса мама рассказала историю, которой я не помнила.

По ее словам, мы с сестрой провели выходные в гостях у отца, как это бывало раз в месяц. Диана тогда жутко выматывалась на работе, и два дня она просидела у себя в комнате, угрюмо напиваясь. В воскресенье вечером мы влетели в дом, скорее всего, как обычно нагруженные отцовскими подарками. Мы бросились к матери, бесперебойно тараторя, и Диана, видимо, почувствовала себя лишней. Она прошлась по нашим комнатам и сгребла всё, что нам надарила, а потом выбросила всю охапку с галереи через перила вниз.

Мать отвела нас в единственную комнату, которая закрывалась на щеколду, захлопнула дверь и задвинула ее кроватью. Потом включила радио на полную катушку, чтобы заглушить Дианины вопли под дверью. Мы просидели взаперти несколько часов, болтая и играя, — этот момент начисто стерся из моей памяти. Когда сестре понадобилось в уборную, мать распахнула дверь, втолкнула Диану в ее комнату, где стояло капитанское бюро и дубовые стулья с кожаными сиденьями. Она удерживала ручку двери, а когда ее отпустила, Диана уже звонила в полицию и орала в трубку, что ее держат заложницей в собственном доме.

Полиция приехала через несколько минут, тут-то и включилась моя память: я помню сцену на ступеньках и свою убежденность в том, что, если только мне позволят говорить с Дианой, я сумею ее успокоить — абсурдное проявление созависимости, имевшей далекоидущие последствия в моей взрослой жизни.

Ночью в отеле «Ред лайон» я не могла заснуть и всё крутила в голове рассказ матери. За окном в нескольких шагах ворочались темные воды пролива Хуан-де-Фука. Сколько я об этом ни думала, я никак не могла найти в своем мозгу место, где прятался тот давнишний вечер. Отдаленно знакомыми казались мне лишь звуки радио и заглушаемый ими разъяренный голос, хотя было немало вечеров, когда я лежала в кровати и читала рассказы про маленьких пони или слушала «Призрак оперы», стараясь не слышать никаких криков.

Вдруг я разозлилась, что не могу вспомнить важные эпизоды моего детства. В этом была и злая ирония. Из многих последствий алкоголизма меня больше всего страшили изменения в памяти: пробелы, стирание из нее событий. Беспамятство разъедает нравственное чувство личности, ведь невозможно искупить вину, если вы ничего не помните.

Меня тогда поразило, что значительная часть работы по программе Двенадцати шагов направлена на вспоминание. В самом деле, Шаг четвертый: «Глубоко и бесстрашно оценили себя и свою жизнь с нравственной точки зрения». Шаг пятый: «Признали перед Богом, собой и каким-либо другим человеком истинную природу наших заблуждений». Шаг восьмой: «Составили список всех тех людей, кому мы причинили зло, и преисполнились желанием загладить свою вину перед ними». Шаг десятый: «Продолжали самоанализ и, когда допускали ошибки, сразу признавали это».

Этот ход мыслей напомнил мне о досадном дефекте в структуре карверовского исцеления. В эссе «Огонь» он признавался:

У меня скудная память. То есть большую часть случившегося со мной я позабыл — разумеется, к счастью, — но есть целые большие куски жизни, которые я не в силах припомнить и осмыслить, из моей памяти стерлись большие и малые города, имена людей, их лица. Огромные пробелы… Наверно, поэтому иногда говорят, что мои рассказы лишены прикрас и голы… Конечно, ни один из моих рассказов не случился в действительности — они не автобиографичны, — но большая их часть имеет сходство, хоть и слабое, с какими-то ситуациями и событиями моей жизни. Когда же я пытаюсь увидеть физическое окружение, оснастку, связанную с ходом рассказа (какие-то цветы, цвета, запахи), я совершенно теряюсь. Так что я вынужден это придумывать — что мои персонажи друг другу говорят, и что затем делают, и что случается с ними потом[342].

Это похоже на признание человека, страдающего амнезией. В других текстах Карвер прямо рассказывает о роли спиртного в разрушении его способности вспоминать. Например, в интервью для Paris Review 1983 года он говорит: «К концу моей карьеры алкоголика мое положение было очень серьезным, жизнь летела под откос. Провалы в памяти — моменты, когда вы не можете вспомнить ничего из того, что сказали или сделали за определенный отрезок времени. Вы можете вести машину, читать лекцию, вести школьный урок, вправлять вывихнутую ногу, ложиться с кем-то в постель — и потом ничего об этом не помнить. Вы живете будто на автопилоте».

Ничего подобного не говорится в «Огне». В этом эссе Карвер пытается ответить на вопрос о том, что привело его к писательству и сформировало как писателя. Кроме плохой памяти, это «подавляющее и часто зловредное», «тяжелое и часто пагубное» существование двух его детей.

Он с горечью описывает один субботний вечер в середине шестидесятых годов, когда он впервые был в Айове, в качестве аспиранта принимая участие в писательском семинаре. Жена была на работе, дети — на вечеринке, а сам он — в прачечной самообслуживания, в ожидании, когда освободится сушильная машина для загрузки пяти-шести партий мокрого белья. Наконец одна машина освободилась, но не успел Карвер ее занять, как его опередил другой клиент. Он остро ощутил себя неудачником — постылая работа, пустая растрата сил — и понял, что ему никогда не достичь желанной цели. После этого эпизода, пишет Карвер, он совсем разуверился в будущем. И нет никаких сомнений в том, чья это вина:

Дни шли за днями, и всё, что мы с женой свято чтили, считали достойным и важным, все духовные ценности рассыпались в прах. С нами случилось что-то ужасное. Подобного мы никогда не замечали в других семьях… Это было выхолащивание, и мы не смогли его остановить. Мы и не заметили, как наши дети стали командовать парадом. Как ни дико это звучит, в их руках оказались и вожжи, и кнут.

Он заканчивает, обвиняя своих детей в том, что они съели его живьем: «Если огонь и горел когда-то, теперь он погас».

Меня смущает этот вывод, сделанный в 1981 году, когда Карвер уже пять лет как бросил пить. Тут прослеживается присущая алкоголикам тенденция обвинять внешние факторы, вместо того чтобы увидеть собственную роль в нарастающих бедах. Психологи называют это свойство внешним локусом контроля, он типичен для людей с зависимостью. Человек с внутренним локусом контроля склонен думать, что он сам отвечает за свою жизнь и сам принимает решения, совершая те или иные поступки, тогда как человек с внешним локусом контроля стремится винить обстоятельства, склонен к суеверию, ощущает себя во власти внешних сил. Такое чувство бессилия обычно толкает алкоголиков напрямую к выпивке. Чивер говорил о психиатре: «Я думаю, что мои проблемы заставляют меня пить. Он заявляет, что я выдумываю свои проблемы, чтобы оправдать пьянство»[343].

В «Огне» Карвер полностью снимает с себя ответственность за последствия своего пьянства и перекладывает вину за неудачи своей писательской карьеры и семейной жизни на детей, которые больше всего от него пострадали. Это какая-то духовная слепота, отказ осмысленно связать причину и следствие, хотя бедность, разумеется, способна глубоко повлиять на судьбу писателя.

Процесс исцеления непрост, это не прямая замена плохого на хорошее. Это эволюция, медленная, подчас прерывистая. В другом месте Карвер более честно оценил свое поведение. В 1982 году в стихотворении «Алкоголь» он пишет с намеренной нерешительностью:

и тогда… что-то: алкоголь —

что же по сути ты сделал

и кому-то другому, тому

кого поначалу собирался любить[344].

Это стихотворение тоже заканчивается провалом памяти: «Но ты не можешь вспомнить. / Честное слово, не можешь вспомнить». На сей раз это похоже на слегка ироничный («честное слово») намек: рассказчик понимает, что его оправданий и умолчаний уже недостаточно, да и поданы они с притворной беспомощностью.

Мне всё не спалось. Шторы были задернуты неплотно. Тьма за окном казалась застывшей и подвижной одновременно. В среде АА бытует изречение, что зависимость — не твоя вина, но исцеление — твоя обязанность. Это звучит довольно бесхитростно, но, как обнаружил Берримен, прекратить обвинять не проще, чем станцевать на голом льду.

Я включила свет и взяла с прикроватного столика карверовский сборник «Все мы». Когда-то давно я заложила в нем стихотворение «Уэнас-Ридж»[345]. Оно начинается с того, что автор вспоминает один день своей юности, когда он с двумя друзьями охотился на куропаток. Его девушка только что забеременела, так было и у Карвера весной 1957 года. Парни — он называет их балбесами — подстрелили шесть куропаток, и затем, на гребне над речкой, они наткнулись на огромную гремучую змею, черную и жирную, толщиной с запястье. Она встала в стойку и завела свою зловещую песню. Они попятились и поползли вниз, перелезая через упавшие деревья и пробираясь по оленьим тропам, и всюду им мерещились змеи.

Во время спуска мальчишка молится Богу, но в каком-то уголке его сознания звучит совсем другая молитва: молитва поющей змее. «Верь в меня всегда», — поет змея, и он вступает с ней в «темный, преступный сговор». Последняя строфа возвращает рассказчика во взрослое состояние. «Я ведь выбрался, правда?» — спрашивает он в недоумении и отвечает себе: не совсем. Он вспоминает, что случилось потом, что он отравил жизнь своей любимой жене: «Ложь свернулась клубком в моем сердце и угнездилась в нем». Он взвешивает две силы, страшную гремучую змею против зыбкого, сомнительного существования Бога. И это стихотворение тоже оканчивается неоднозначностью, уклончивостью:

Но кто-то, что-то за это в ответе.

Сейчас, как и тогда.

Ты можешь пойти оттуда двумя путями. Ты можешь продолжить вариться в том же соку, в безвольной покорности обстоятельствам. А можешь решительно остановиться и взвалить на плечи груз ответственности за свою жизнь. И это путь к свободе.

* * *

Назавтра был мой тридцать четвертый день рождения. У меня не было на этот день никаких планов. Мы пошли в кафе, заказали яйца бенедикт и кофе. Мама от волнения едва могла усидеть на стуле и наконец торжественно объявила, что разузнала про место, где я могу пострелять из ружья. Накануне она отправилась искать стрельбище, и ей повстречались двое длинноволосых парней, вразвалку шедших по шоссе. Что-то подтолкнуло ее съехать на обочину и остановиться; они переминались с ноги на ногу, чесали в затылке и наконец вспомнили про стрельбище Мэта Дрика по дороге в Секим. Один из них попросил за услугу пять баксов, и она радостно сунула их ему.

Когда-то я стреляла в Нью-Гэмпшире, паля по бутылкам из пневматического пистолета. Занятие это мне понравилось: заставляет успокоиться, сосредоточиться. Потом я набила руку, стреляя из чешской охотничьей винтовки моего приятеля. Мы поехали с ним на его грузовике к заброшенному песчаному карьеру и закрепили на выщербленном деревянном стенде мишень «Койот». Полдня мы мотались туда-сюда, проверяя наши попытки, а над головами кружил индюшачий гриф. Мне нравилось заряжать ружье и целиться, прижимая приклад к скуле, согнув левое колено и вглядываясь в увеличитель прицела. Это было так упоительно: пристально всматриваться в цель, а потом поразить мишень в нетронутый розовый кружок сердца.

Здесь было совсем иначе. «Сверните влево возле желтого здания, — сказала моей матери по телефону женщина в офисе. — Если вы доехали до Китчен-Дик-роуд, значит, вы уже проскочили». Там был пруд с утками, стрельбище и старый теннисный корт, на нем стоял продавленный пинг-понговый стол. Мы позвонили в колокольчик и довольно долго прождали; наконец появился Мэт и размашисто направился к нам через двор. «Это вы, леди, желали пострелять из пистолетов? — спросил он. — У вас есть всё, что нужно? Защитные наушники? Пистолеты?» Мама опешила. «Нет, — пролепетала она. — Женщина в офисе сказала, что пистолеты есть у вас». «Нет у меня никаких пистолетов. Есть гладкостволки. Могу дать вам гладкостволки». Он достал из шкафа два ружья 410-го калибра и уродливую махину, ее приклад был обмотан тряпьем и скотчем. Мы вместе пошли на площадку. «Я никогда не стреляла по тарелочкам», — сказала я. Он усмехнулся и протянул мне первое ружье. «Покрепче уприте в плечо, — сказал он. — Прижмите щекой и не бойтесь, тогда отдача будет мягкая. И смотрите на цель, а не на прицел». Я долго мазала, но потом пристрелялась. «Давай!» — сказала я, зеленая тарелка взмыла в воздух, я проследила за ней, напряглась, тарелка разлетелась вдребезги и упала в воду. Стремительный полет тарелочек завораживает. Сердце бешено колотилось, в воздухе остро пахло стреляными гильзами. «Преследуйте ее, — сказал Мэт. — Преследуйте. Вы взяли чуть высоко. Добивайте ее. Чтоб не мучилась».

Мы отстрелялись и вернулись в офис рассчитаться. На стене висели медали. «Боже, Мэт, у вас было олимпийское золото!» На его губах снова мелькнула усмешка. «Угу. Я вырос в этих краях. Всю жизнь стрелял».

Когда мы ехали обратно, мои руки еще дрожали от усталости. Забавно, я всегда питала отвращение к ружьям. Так уж вышло, что старая пневматическая винтовка, которая была в нашей прошлой жизни, в «Высоких деревьях», стала символом всего ненавистного мне. Мать частенько стреляла из нее по белкам, прямо из окна своей спальни. В мои обязанности входило выносить мусорное ведро, и нередко среди отбросов мелькали их окоченелые скрюченные тельца. Изъятая полицией винтовка стала для меня воплощением беспорядка и потенциальной опасности самого алкоголизма. Единственным, что отчетливо запечатлелось в моей памяти в связи с тем злополучным вечером, был полисмен, выходящий из дверей нашего дома и уносивший винтовку.

В какой-то момент вам надо расстаться с прошлым. Допустить, что каждый делал всё от него зависящее. Взять себя в руки и пойти своей дорогой. Тем вечером я вышла одна прогуляться по берегу и задумалась о своем любимом рассказе Карвера. Он называется «Никто ничего не сказал» и был написан в 1970 году: блестящий ход, сделанный в тяжелые для Карвера времена. Он мог нацарапать его, скрючившись над блокнотом в своем автомобиле (как он нередко делал тогда), пытаясь вырваться на час-другой из докучливой домашней жизни.

Рассказ написан от первого лица, с точки зрения подростка, который просыпается и слышит, как ссорятся его родители на кухне. Он пихает своего младшего брата, но тот не понимает намека и отбивается. «Прекрати пихать меня, идиот, — вопит он, — я всё расскажу!»[346] Рассказчик не хочет идти сегодня в школу и убеждает мать, что ему нездоровится. Он наблюдает, как она собирается на работу, перечисляя наставления и запреты: «ни к чему зажигать плиту», «в холодильнике есть тунец», «не забудь принять таблетки». Не дождавшись ее ухода, он включает телевизор, хоть и без звука, но мать никак на это не реагирует.

Мать ушла, теперь дом в его распоряжении. Он рыщет по родительской спальне, отыскивая свидетельства их сексуальной жизни. Он не находит «резинок», но его очень волнует найденная баночка вазелина. Что-то тут нечисто, ясное дело. Он выдвигает ящики в поисках денег, а потом решает сходить на речку Берч половить форель. Осень, сезон ловли еще не закончился, осталась неделя или две.

Когда он идет по Шестнадцатой авеню, перед ним на обочине останавливается красная машина. За рулем женщина. «Довольно тощая, и около губ полно маленьких прыщиков». Она предлагает его подвезти. Он слушает ее болтовню и представляет, как приводит ее домой, хотя очевидно, что он не вполне понимает, чем люди занимаются в постели. На берегу речки он подрочил и запустил в воду струю. Несколько раз закинул удочку поудобнее, перебегая с места на место. Вода была низкая, кое-где по ней плыли желтые листья.

Неподалеку от аэропорта он делает еще одну попытку, забросив удочку в более глубоком месте. Едва он успел подумать о французском поцелуе с той прыщавой женщиной, как конец удочки задрожал. Он выловил зеленую форель, которая почти не билась на леске. Какая-то странная была форель. «Лесной мох, оттенок именно такой. Будто рыба долгое время пролежала завернутая в мох и впитала в себя его цвет».

Он возвращается к мосту и видит там мальчишку помладше себя. Худого, в драной футболке, с большими кроличьими зубами. Мальчишка сам не свой, потому что видел в воде большую рыбину, и когда рассказчик тоже ее увидел, у него екнуло сердце. Рыба была огромной, примерно с его руку. Они решили попробовать загнать ее. С первой попытки не удалось, и младший мальчишка промок до нитки. Они попрепирались, потом снова нашли ее. На сей раз они поменялись ролями: младший гнал рыбину, старший ловил. Он схватил ее руками и швырнул на берег. Это была гигантская, самая большая в его жизни рыбина. Но и с ней что-то было не так. «Бока рыбы были усеяны шрамами, беловатыми пухлыми рубцами шириной с четвертак. На морде, вокруг глаз, — всюду были какие-то зазубрины и вмятины, и такие же на носу. Я подумал, что рыба, скорей всего, часто ударялась о камни или дралась с другими рыбами. А какая худющая, ну совсем худая для своей невероятной длины, да и розоватые полоски на ее боках почти не видны, брюхо же было дряблым и серым, а должно быть упругим и белым. Но всё равно она классная, думал я».

Рассказчик убил ее, рванув ей голову назад и переломив хребет. Потом они просунули палку через жабры и вместе понесли к дороге. Они не могли решить, чья это рыба, и наконец разрезали ее складным ножом. Прямо над их головами пролетел только что поднявшийся в воздух самолет. Холодало, и младший мальчишка замерз. Обоим хотелось завладеть передней частью, головой рыбы, но старший уговорил младшего взять хвост и в придачу зеленую форель.

Когда он вернулся домой, родители снова ссорились и кухня была в дыму. Еще одна разрушительная семейная сцена, с кипением страстей посильнее, чем в хемингуэевских «Рассказах Ника Адамса». Мать лупит дымящейся сковородой о стену, вытряхивая содержимое в раковину. Отец орудует тряпкой, когда рассказчик открывает дверь. «А я такое поймал на речке. Вы такого еще не видели. Только взгляните». Он протягивает матери корзину, она заглядывает в нее и начинает орать: «О Боже, что это? Змея! Пожалуйста, забери ее, пока меня не стошнило!» Но он показывает папе свою гигантскую рыбину. Папа тоже кричит. «Выкинь эту чертову тварь! Что, черт возьми, с тобой такое? Унеси эту пакость с кухни и выброси на помойку!»

Рассказчик выходит на улицу. «Посмотрел в корзинку: на крыльце, при свете лампы, то, что лежало внутри, блестело точно серебро. То, что лежало внутри, наполняло всю корзину. Я вынул рыбу. Я держал ее в руках. Свою половину».

* * *

Рассказ не отпустил меня и наутро. Сегодня мы покидали Порт-Анджелес, и я встала засветло. Вечером нам предстояло вернуться на автомобиле в Сиэтл, а назавтра — вылететь из аэропорта Сиэтл/Такома. Я еще не во всем разобралась. Да, я так давно уехала из Англии, и мне пора вернуться домой, выспаться в своей постели. И всё же оставалась еще одна вещь, которую мне хотелось тут сделать.

Я оделась и вышла на улицу. Было очень холодно. Горы были щедро засыпаны сахарной пудрой. С них стекал туман, заполняя долины. Я включила двигатель машины и поскребла кредитной картой лед на ветровом стекле. Дважды я свернула не туда: один раз выехала к японской бумажной фабрике, другой раз — к летному полю, но наконец нашла дорогу к кладбищу Оушен Вью и запарковалась под деревом, с которого капало.

По краю поля росли сосны, за ними был обрыв к океану футов в четыреста. Я слышала движение волн, мягкий, сочный, баюкающий, немыслимо богатый звук. В сентябре 1987 года Карвер рыбачил поблизости на своей лодке с другом, когда они увидели наверху, на отвесном берегу группу людей. «Хоронят кого-то», — сказал он и отвернулся к морю. Он уже месяц кашлял, но еще не знал, что у него рак легких.

Небо было подернуто облаками, похожими на молочную сыворотку. Могилу Карвера я узнала по фотографиям: черный мрамор с выгравированным на нем стихотворением «Последний фрагмент». Но оказалось, что это двойное надгробие. Другой могильный камень стоял в ожидании Тесс Галлахер. Надписи были схожи: Поэт, Автор рассказов, Эссеист, но дат на ее камне не было. Между ними был металлический обод с пожухлыми искусственными цветами и еще одна плита с текстом стихотворения «Чистый навар». Под обоими стихотворениями подпись Карвера.

Под скамьей я нашла черную металлическую коробку, о существовании которой слышала. В ней лежал пакет с застежкой зип-лок, в нем — перекидной блокнот. Я достала его. Солнце тянулось ко мне сквозь деревья густыми медовыми лучами. Это была книга посетителей. Больше всего записей Тесс Галлахер, но много и тех, что сделаны старыми друзьями или посторонними. Одни признавались, что творчество Карвера было для них жизненно важным, другие говорили о зависимости, и их тон был такой, будто они обращались к священнику или наставнику АА, к кому-то неосуждающему и сочувствующему.

«Транжирить деньги — это то же бегство, что и алкоголь, — писал один. — Мы все пытаемся заполнить свою пустоту». Другой: «Я запил… крепко. Надеюсь, если я могу держать голову над водой, то не утону. Вчера мне стукнуло двадцать три». Тесс ответила на эту запись: «Рей сказал бы: храни веру, хватайся за соломинку и обратись к АА».

Вера! Исцеление зависит от веры, той или иной. Сказав однажды, что не верит в Бога, Карвер подчеркнул: «Но должен верить в чудеса и возможность воскрешения. Тут нет вопросов. Каждый день я просыпаюсь, и я радуюсь, что проснулся». Это та самая вера, которая проявилась в его поздних рассказах: «Собор», «Поручение», «Близость», хотя ее проблески заметны и в более ранних вещах.

Удивительно, что эти незнакомые с Карвером люди доверились сочиненным рассказам, поверили в способность литературы уврачевать боль, смягчить одиночество. Ведь и я стала читателем, потому что жизнь моя была невыносимой. В 1969 году, за шесть лет до обретения трезвости, Джон Чивер давал интервью Paris Review, и его спросили, чувствует ли он себя богоподобным за пишущей машинкой. Возможно, его ответ показался бы вам самообманом (этим словом Берримен исчеркал всю корректуру своего собственного интервью). Но возможно, и нет. Возможно, его надо принять за чистую монету:

Нет, я никогда не чувствовал себя подобным Богу. Нет, это чувство абсолютной полезности. У всех у нас есть возможность управлять своей жизнью: в любви, в любимой работе. Это ощущение восторга, только и всего. Мы говорим себе: этим я полезен, это я умею делать основательно, с начала и до конца. Это позволяет вам ощущать свою значимость. В общем, вы придаете своей жизни смысл[347].

И вот я думаю о них обо всех. О мальчике Фицджеральде, стоящем навытяжку в белых парусиновых штанишках, поющем «В дальнем городе Колоне» и готовом умереть от стыда. О Берримене-подростке, едущем в Тампу на похороны отца («Как я вел себя в автомобиле?»). О Чивере в синем саржевом костюмчике, из которого он уже вырос, о Чивере, увязшем в своем «унизительном подростковом одиночестве»[348]. Об Уильямсе, когда он был еще Томом и носился сломя голову по улицам Сент-Луиса, испытывая или усмиряя свое бешено бьющееся сердце. О девятилетнем Хемингуэе, который пишет отцу в самом раннем из его сохранившихся писем: «Я выловил в речке шесть мидий и какую-то водырасль[349] длиной в шесть футов»[350].

Я думала о написанном ими. О смысле, который они вложили в свои исковерканные жизни. И сидя на обрыве над морем, я поняла, почему люблю рассказ о мальчишке и его половине рыбины. Все мы иногда бываем на него похожи: несем свою ношу, которая может быть отвергнута, а может засиять на свету чистым серебром. Вы можете отрицать эту данность или постараетесь выбросить ее на помойку. Вы можете так ее презирать, что будете полжизни напиваться. И всё-таки у вас есть выход, он единственный: взять себя в руки, собрать себя по кусочкам. Тогда и начинается исцеление. Тогда и начинается вторая — лучшая — половина жизни. Чистый навар.

~ ~ ~

ДАТЫ ЖИЗНИ ПИСАТЕЛЕЙ

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

24 сентября 1896 — 21 декабря 1940

Эрнест Хемингуэй

21 июля 1899 — 2 июля 1961

Теннесси Уильямс

26 марта 1911 — 25 февраля 1983

Джон Чивер

27 мая 1912 — 18 июня 1982

Джон Берримен

25 октября 1914 — 7 января 1972

Реймонд Карвер

25 мая 1938 — 2 августа 1988

ДВЕНАДЦАТЬ ШАГОВ АНОНИМНЫХ АЛКОГОЛИКОВ

1

Мы признали свое бессилие перед алкоголем, признали, что мы потеряли контроль над собой.

2

Пришли к убеждению, что только Сила, более могущественная, чем мы, может вернуть нам здравомыслие.

3

Приняли решение препоручить нашу волю и нашу жизнь Богу, как мы его понимали.

4

Глубоко и бесстрашно оценили себя и свою жизнь с нравственной точки зрения.

5

Признали перед Богом, собой и каким-либо другим человеком истинную природу наших заблуждений.

6

Полностью подготовили себя к тому, чтобы Бог избавил нас от всех наших недостатков.

7

Смиренно просили Его исправить наши изъяны.

8

Составили список всех тех людей, кому мы причинили зло, и преисполнились желанием загладить свою вину перед ними.

9

Лично возмещали причиненный этим людям ущерб, где только возможно, кроме тех случаев, когда это могло повредить им или кому-либо другому.

10

Продолжали самоанализ и, когда допускали ошибки, сразу признавали это.

11

Стремились путем молитвы и размышления углубить соприкосновение с Богом, как мы понимали Его, молясь лишь о знании Его воли, которую нам надлежит исполнить, и о даровании силы для этого.

12

Достигнув духовного пробуждения, к которому привели эти шаги, мы старались донести смысл наших идей до других алкоголиков и применять эти принципы во всех наших делах.

Литература

Во И. Возвращение в Брайдсхед. М.: АСТ, 2008.

Капоте Т. Услышанные молитвы. М.: АСТ, 2019.

Карвер Р. Если спросишь, где я: Рассказы. М.: Б.С.Г.-Пресс, 2007.

Набоков В. В. Лекции по русской литературе. М.: Независимая газета, 1999.

Поэзия США. М.: Художественная литература, 1982.

Уильямс Т. Мемуары. М.: Подкова, 2001.

Уильямс Т. Кошка на раскаленной крыше. М.: АСТ, 2010.

Уильямс Т. Трамвай «Желание». Татуированная роза. Ночь игуаны. М.: АСТ, 2010.

Фицджеральд Ф. С. Избранные произведения. В 3 т. М.: Сварог, 1993.

Фицджеральд Ф. С. Прекрасные и проклятые. М.: ИД Мещерякова, 2008.

Фицджеральд Ф. С. Подшофе. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.

Хемингуэй Э. Собрание сочинений. В 4 т. М.: Художественная литература, 1968.

Чивер Д. Ангел на мосту М.: Прогресс, 1966.

Чивер Д. Исполинское радио. М.: Издательство иностранной литературы, 1962.

Чивер Д. Прощай, брат. Л.: Лениздат. 1983.

Чивер Д. Фальконер. М.: Текст, 2008.

Шекспир В. Трагедии. Сонеты. М.: Художественная литература, 1968.

Шекспир У. Избранные произведения. Л.: Лениздат. 1975.

Aldridge L. Having a Drink with Cheever // New York Magazine. 28 April 1969.

American Psychiatric Association. Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders / 4th Edition (DSM-IV-TR). American Psychiatric Pub, 2000.

Anderson D. J. Perspectives on Treatment. Hazelden Foundation, 1981.

Atlas J. Speaking Ill of the Dead // New York Times Magazine. 6 November 1988

Bailey B. Cheever: A Life. Picador, 2009.

Baker C. Ernest Hemingway: A Life Story. Collins, 1969.

Barton A. John Berryman’s Flying Horse // New York Review of Books. 23 September 1999.

Bellow S. On John Cheever // New York Review of Books. 17 February 1983.

Benson J. J. Hemingway: The Writer’s Art of Self-Defense. University of Minnesota Press, 1969.

Berkow R., ed. The Merck Manual of Diagnosis and Therapy, Sixteenth Edition. Merck Research Laboratories, 1992.

Berkson B. Sudden Address: Selected Lectures 1981–2006. Cuneiform Press, 2007.

Berkson B., LeSueur J., eds. Homage to Frank O’Hara. Big Sky, 1988.

Berryman J. The Dream Songs. Faber, 1969.

Berryman J. Recovery. Faber, 1973.

Berryman J. The Freedom of the Poet. Farrar, Straus & Giroux, 1976.

Berryman J. Collected Poems 1937–1971. Farrar, Straus & Giroux, 1987.

Berryman J. We Dream of Honour: John Berryman’s letters to his mother / ed. by Richard Kelly. W. W. Norton, 1988.

Berryman J. Berryman’s Shakespeare: Essays, Letters and Other Writings by John Berryman / ed. by John Haffenden. Tauris Parke Paperbacks, 2001.

Blackmur R. P. Selected Essays of R. P. Blackmur / ed. by Denis Donoghue. The Ecco Press, 1985.

Bloom H. Modern Critical Views: John Berryman. Chelsea House Publishers, 1989.

Bloom H., ed. Bloom’s BioCritiques: Tennessee Williams. Chelsea House Publishers, 2003.

Bollas Ch. The Shadow of the Object: Psychoanalysis of the Unknown Known. Free Association Books, 1987.

Bowlby J. Separation: Anxiety and Anger. Basic Books, 1973.

Brenner G. Are We Going To Hemingway’s Feast? // American Literature. Vol. 5. No. 4. December 1982. P. 528–544.

Brower K. J. Alcohol’s Effects on Sleep in Alcoholics // Alcohol Research and Health. Vol. 25. No. 2. 2001. P. 110–125.

Brower K. J., et al. Insomnia, Self-Medication and Relapse to Alcoholism // American Journal of Psychiatry. Vol. 158. 2001. P. 399–404.

Bruccoli M. and Duggan M., eds. Correspondence of F. Scott Fitzgerald. Random House, 1980.

Bruccoli M. Some Sort of Epic Grandeur. Harcourt Brace Jovanovich, 1981.

Burgess A. Ernest Hemingway. Thames & Hudson, 1986.

Buttitta T. After the Good Gay Times. Viking, 1974.

Calabi S., Helsley S. Hemingway’s Guns: The Sporting Arms of Ernest Hemingway. Shooting Sportsman Books, 2011.

Canterbury E. R., Birch T. D. F. Scott Fitzgerald: Under the Influence. Paragon House, 2006.

Capote T. Too Brief a Treat: The Letters of Truman Capote / ed. by Gerald Clarke. Random House, 2004.

Carver M. B. What It Used To Be Like: A Portrait of My Marriage to Raymond Carver. St Martin’s Griffin, 2006.

Carver R. Coming of Age, Going to Pieces // New York Times. 17 November 1985.

Carver R. The Stories of Raymond Carver. Picador, 1985.

Carver R. Fires: Essays, Poems, Stories [1983]. Vintage, 1989.

Carver R. Carver Country: The World of Raymond Carver. Macmillan, 1990.

Carver R. No Heroics, Please: Uncollected Writings / ed. by William L. Stull. Harvill Press, 1991.

Carver R. Where I’m Calling From: The Selected Stories. Harvill Press, 1995.

Carver R. All of Us: The Collected Poems. Harvill Press, 2003.

Carver R. Elephant and other stories. Vintage, 2003.

Carver R. Letters to an Editor // New Yorker. 24 December 2007.

Carver R. Beginners. Vintage, 2010.

Cheever J. The Stories of John Cheever. Cape, 1979.

Cheever J. The Letters of John Cheever / ed. by Benjamin Cheever. Cape, 1989.

Cheever J. The Journals. Cape, 1990.

Cheever J. Complete Novels. Library of America, 2009.

Cheever S. Home Before Dark. Houghton Mifflin, 1984.

Cheever S. Note Found in a Bottle. Washington Square Press, 1999.

Coale S. John Cheever. Frederick Unger, 1977.

Cowley M. The Novelist’s Life as Drama // Sewanee Review 91. No. 1. 1983.

Crandell G. W., ed. The Critical Response to Tennessee Williams. Greenwood Press, 1996.

Crane H. The Complete Poems and Selected Letters and Prose of Hart Crane / ed. by Brom Weber. Oxford University Press, 1968.

Dardis T. The Thirsty Muse: Alcohol and the American Writer. Tichnor & Fields, 1989.

Davies Martin. The role of GABAA receptors in mediating the effects of alcohol in the central nervous system // Journal of Psychiatry and Neuroscience. Vol. 28. No. 4. July 2003. P. 263–274.

Descombey J.-P. Alcoholism // International Dictionary of Psychoanalysis. Macmillan, 2004.

Devlin A. J. Conversations with Tennessee Williams. University Press of Mississippi, 1986.

Didion J. Falconer // New York Times. 6 March 1977.

Donaldson S. John Cheever: A Biography. Random House, 1988.

Donaldson S. Hemingway Vs. Fitzgerald. John Murray, 2000.

Downing C. Triad: The Evolution of Treatment for Chemical Dependency. Herald House / Independence Press, 1989.

Dundy E. Our men in Havana // Guardian. 9 June 2001.

Elledge J., ed. Frank O’Hara: To Be True to a City. University of Michigan Press, 1990.

Enoch M.-A., Hodkinson C. A., Quiaoping Yuan, Pei-Hong Shen, Goldman D., Roy A. The Influence of GABRA2, Childhood Trauma, and Their Interaction on Alcohol, Heroin and Cocaine Dependence // Biological Psychiatry. Vol. 67. 2010. P. 20–27.

Enoch M.-A. The role of early life stress as a predictor for alcohol and drug dependence // Psychopharmacology. Vol. 214. 2011. P. 17–31.

Felitti V. J. The Origins of Addiction: Evidence from the Adverse Childhood Experience Study // Program. 2004. P. 547–559.

Fitzgerald F. S. Afternoon of an Author / ed. by Arthur Mizener. The Bodley Head, 1958.

Fitzgerald F. S. The Pat Hobby Stories. Penguin, 1962.

Fitzgerald F. S. Letters to His Daughter / ed. by Andrew Turnbull. Scribner, 1963.

Fitzgerald F. S. The Letters of F. Scott Fitzgerald / ed. by Andrew Turnbull. The Bodley Head, 1963.

Fitzgerald F. S. The Lost Decade and Other Stories. Penguin, 1968.

Fitzgerald F. S. F. Scott Fitzgerald’s Ledger: A Facsimile. NCR / Microcard Editions, 1972.

Fitzgerald F. S. The Notebooks of F. Scott Fitzgerald / ed. by Matthew J. Bruccoli. Harcourt Brace Jovanovich, 1978.

Fitzgerald F. S. A Life in Letters / ed. by Matthew J. Bruccoli. Touchstone, 1995.

Ford R. Good Raymond // New Yorker. 5 October 1998.

Forseth R. Alcohol and the Writer: some biographical and critical issues // Contemporary Drug Problems. Vol. 361. 1986.

Forseth R. Ambivalent Sensibilities: Alcohol in History and Literature // American Quarterly. Vol. 12. No. 1. March 1990.

Garcia-Valdecasas-Campelo E., et al. Brain Atrophy in Alcoholics: Relationship with Alcohol Intake; Liver Disease; Nutritional Status, and Inflammation // Alcohol and Alcoholism. Vol. 42. No. 6. 2007. P. 553–558.

Gilmore T. B. Equivocal Spirits: Alcoholism and Drinking in Twentieth-Century Literature. University of North Carolina Press, 1987.

Gooch B. City Poet: The Life and Times of Frank O’Hara. Alfred A. Knopf, 1993.

Grant M. Drinking and Creativity: A Review of the Alcoholism Literature // Alcohol and Alcoholism. Vol. 16. No. 2. P. 88–93. 1981.

Haffenden J. The Life of John Berryman. Routledge & Kegan Paul, 1982.

Hamill P. A Drinking Life: A Memoir. Little, Brown, 1994.

Hanneman A. Ernest Hemingway: A Comprehensive Bibliography. Princeton University Press, 1967.

Harvey G. The Two Raymond Carvers // New York Review of Books. 27 May 2010.

Hemingway E. Across the River and into the Trees. Penguin, 1950.

Hemingway E. Death in the Afternoon [1932]. Penguin, 1966.

Hemingway E. To Have and Have Not [1937]. Penguin, 1969.

Hemingway E. Selected Letters / ed. by Carlos Baker. Granada, 1981.

Hemingway E. The Complete Short Stories. Scribner, 1987.

Hemingway E. Men Without Women [1927]. Arrow, 2004.

Hemingway E. Torrents of Spring [1926]. Arrow, 2006.

Hemingway G. H. Papa: A Personal Memoir. Houghton Mifflin, 1976.

Hemingway L. My Brother, Ernest Hemingway. Weidenfeld & Nicolson, 1962.

Hemingway M. The Making of the Book: A Chronicle and a Memoir // New York Times. 1 May 1964.

Hemingway M. How It Was. Weidenfeld & Nicolson, 1977.

Hemingway S. M. At the Hemingways: A Family Memoir. Putnam, 1963.

Henderson M. C. Mielziner: Master of Modern Stage Design. Back Stage Books, 2001.

Hoffman P (as told to Anita Shreve and Fred Waitzkin). The Last Days of Tennessee Williams // New York Magazine. 25 July 1983.

Hotchner A. E. Papa Hemingway: A Personal Memoir. Weidenfeld & Nicolson, 1955.

Hotchner A. E. Don’t Touch A Moveable Fea // New York Times. 19 July 2009.

Hyde L. Alcohol and poetry: John Berryman and the booze talking. Dallas Institute, 1986.

Jackson E. M. The Broken World of Tennessee Williams. University of Wisconsin Press, 1965.

Jeste N. D., Palmer B. W., Jeste D. V. Historical Case Conference: Tennessee Williams // American Journal of Geriatric Psychiatry. Vol. 12. 2004. P. 370–375.

Jia F., Pignataro L., Harrison N. L. GABAA receptors in the thalamus: alpha4 subunit expression and alcohol sensitivity // Alcohol. Vol. 41. No. 3. May 2007. P. 177–185.

Kakutani M. Williams, Quintero and the Aftermath of a Failure // New York Times. 22 June 1980.

Kazin A. Hemingway as His Own Fable / Atlantic. Vol. 213. No. 6. P. 54–57. June 1954.

Kazin A. The Giant Killer: drink and the American writer // Commentary. Vol. 61. P. 44–50. March 1976.

Kerr W. Clothes for a Summer Hotel // New York Times. 27 March 1980.

Kert B. The Hemingway Women. W. W. Norton, 1983.

Kopelman M. D., Thomson A. D., Guerriniand I., Marshall J. The Korsakoff Syndrome: Clinical Aspects, Psychology and Treatment // Alcohol & Alcoholism. Vol. 44. No. 2. 2009. P. 148–154.

Kronenberg L., ed. Brief Lives: A Biographical Guide to the Arts. Allen Lane, 1972.

Kuehl J., Bryer J. R., eds. Dear Scott / Dear Max: The Fitzgerald — Perkins Correspondence. Cassell, 1971.

Lania L. Hemingway: A Pictorial Biography. Thames & Hudson, 1961.

Leavitt R. F. The World of Tennessee Williams. W. H. Allen, 1978.

Leonard E. Quitting, in The Courage to Change / ed. by Dennis Wholey. Houghton Mifflin, 1986.

LeSueur J. Digression on Some Poems by Frank O’Hara. Farrar, Straus & Giroux, 2003.

Leverich L. Tom: The Unknown Tennessee Williams. Crown, 1995.

Levine P. Mine Own John Berryman // Recovering Berryman: Essays on a Poet / ed. by Richard J. Kelly and Alan K. Lathrop. University of Michigan Press, 1993.

Lilienfeld J. Reading Alcoholisms: Theorizing Character and Narrative in Selected Novels of Thomas Hardy, James Joyce, and Virginia Woolf. Macmillan, 1999.

Lilienfeld J., Oxford J., eds. The Language of Addiction. Macmillan, 1999.

London J. John Barleycorn. Mills & Boon, 1914.

Lowell R. Life Studies. Faber, 1959.

Lowell R. The Poetry of John Berryman // New York Review of Books. 28 May 1964.

Lowell R. For John Berryman // New York Review of Books. 6 April 1972.

Ludwig A. M. Understanding the Alcoholic’s Mind. Oxford University Press, 1988.

Lukas J. A. One Too Many for the Muse // New York Times Book Review. 1 December 1985.

Lynn K. J. Hemingway. Simon & Schuster, 1987.

Malcolm J. Psychoanalysis: The Impossible Profession. Vintage, 1982.

Malcolm J. Reading Chekhov: A Critical Journey. Granta, 2003.

Mariani P. Dream Song: The Life of John Berryman. University of Massachusetts Press, 1996.

Martz W. J. University of Minnesota Pamphlets on American Writers No. 85: John Berryman. University of Minnesota Press, 1969.

Max D. T. The Carver Chronicles // New York Times. 9 August 1998.

Mazzocco R. Harlequin in Hell // New York Review of Books. 29 July 1967.

Mellow J. R. Invented Lives: F. Scott and Zelda Fitzgerald. Souvenir Press, 1985.

Meyers J. Hemingway: The Critical Heritage. Routledge & Kegan Paul, 1982.

Meyers J. Disease and the Novel: 1880–1960. St Martins Press, 1985.

Meyers J. Scott Fitzgerald: A Biography. Macmillan, 1994.

Milford N. Zelda. Harper & Row, 1970.

Mizener A. The Far Side of Paradise. Houghton Mifflin, 1951.

Mizener A. Scott Fitzgerald [1972]. Thames & Hudson, 1999.

Mollon P. Shame and Jealousy: The Hidden Turmoils. Karnac, 2002.

Moore D. P., Jefferson J. W., eds. Handbook of Medical Psychiatry. Elsevier, 2004.

Morse R. M., Flavin D. K. The Definition of Alcoholism // Journal of the American Medical Association. Vol. 268. No. 8. August 1992.

Moss H. Good Poems, Sad Lives // New York Review of Books. 15 July 1982.

National Institute on Alcohol Abuse and Alcoholism, Alcohol and Sleep // Alcohol Alert. No. 41. 1998.

National Institute on Alcohol Abuse and Alcoholism, Neuroscience: Pathways to Alcohol Dependence // Alcohol Alert. No. 77. April 2009.

National Institute on Alcohol Abuse and Alcoholism, The Genetics of Alcoholism // Alcohol Alert. No. 60. July 2003.

O’Hara F. Lunch Poems. City Lights Books, 1964.

O’Hara F. Standing Still and Walking in New York. Grey Fox Press, 1975.

O’Hara F. Early Writings. Grey Fox Press, 1977.

O’Hara F. The Collected Poems of Frank O’Hara / ed. by Donald Allen. University of California Press, 1995.

Oates J. C. Adventures in Abandonment // New York Times Book Review. 28 August 1988.

Plimpton G. Shadow Box: An Amateur in the Ring. Andre Deutsch, 1978.

Porter R. S., ed. The Merck Manual of Diagnosis and Therapy. Merck Research Laboratories, 2006.

Prizogy R. Illustrated Lives: F. Scott Fitzgerald. Penguin, 2001.

Purdon J. Skin and Bones: Dissecting John Berryman’s Dream Songs (рукопись).

Rasky H. Tennessee Williams: A Portrait in Laughter and Lamentation. Dodd, Mead & Company, 1986.

Reynolds M. The Young Hemingway. Blackwell, 1987.

Reynolds M. Hemingway: The Paris Years. Blackwell, 1989.

Reynolds M. Hemingway: The American Homecoming. Blackwell, 1992.

Reynolds M. Hemingway: The Thirties. W. W. Norton, 1997.

Reynolds M. Hemingway: The Final Years. W. W. Norton, 1999.

Rich A. Mr. Bones, He Lives // The Nation. Vol. 198. Issue 22. 25 May 1964.

Roberts A. J., Koob G. F. The Neurobiology of Alcohol // Alcohol Health and Research World. Vol. 21. No. 2. 1997. P. 101–106.

Roudane M. C., ed. The Cambridge Companion to Tennessee Williams. Cambridge University Press, 1997.

Schiff J. Ashes to Ashes: Mourning and Social Difference in F. Scott Fitzgerald’s Fiction. Susquehanna University Press, 2001.

Simpson E. Poets in their Youth. Faber, 1982.

Sklenicka C. Raymond Carver: A Writer’s Life. Scribner, 2009.

Smith P. The Bloody Typewriter and the Burning Snakes, Hemingway: Essays of Reassessment / ed. by Frank Scafella. Oxford University Press, 1991.

Spoto D. The Kindness of Strangers: The Life of Tennessee Williams. The Bodley Head, 1985.

Stephen D. N., Duka T. Cognitive and emotional consequences of binge drinking: role of amygdala and pre-frontal cortex // Philosophical Transactions of the Royal Society. Vol. 363. No. 1507. October 2008.

Stern M. R. The Golden Moment: The Novels of F. Scott Fitzgerald. University of Illinois Press, 1971.

Stull W. L. Raymond Carver // Dictionary of Literary Biography. Vol. 130. Gale, 1993.

Tavernier-Courbin J. The Mystery of the Ritz-Hotel Papers // College Literature. Vol. 7. No. 3. P. 289–303. Fall 1980.

Taylor K. Sometimes Madness is Wisdom: Zelda and Scott Fitzgerald, A Marriage. Robson Books, 2002.

Thistlewaite H. The Replacement Child as Writer, Sibling Relationships / ed. by Prophecy Coles. Karnac Books, 2006.

Turnbull A. Scott Fitzgerald. The Bodley Head, 1963.

Turnbull A. Perkins’s Three Generals // New York Times. 16 July 1967.

Walcott D. On Robert Lowell // New York Review of Books. 1 March 1984.

Waugh E. Brideshead Revisited [1945]. Penguin, 1964.

Weatherill R., ed. The Death Drive: New Life for a Dead Subject. Karnac Books, 1999.

White A. M. What Happened? Alcohol, Memory Blackouts and the Brain // Alcoholic Research and Health. Vol. 27. No. 2. 2003.

Williams E. D. Remember Me to Tom. Cassell, 1964.

Williams T. Where I Live: Selected Essays / ed. by Christine R. Day and Bob Wood. New Directions, 1978.

Williams T. Clothes for a Summer Hotel: A Ghost Play. New Directions, 1983.

Williams T. Collected Stories. Secker & Warburg, 1986.

Williams T. Five O’Clock Angel: Letters of Tennessee Williams to Maria St Just. Andre Deutsch, 1991.

Williams T. Plays 1957–1980. The Library of America, 2000.

Williams T. The Selected Letters of Tennessee Williams / Vol. 1. 1920–1945. New Directions, 2000.

Williams T. The Selected Letters of Tennessee Williams / Vol. 2. 1945–1957. New Directions, 2004.

Williams T. Notebooks / ed. by Margaret Bradham Thornton. Yale University Press, 2006.

Williams T. Memoirs. Penguin, 2007.

Wilson A. Beautiful Shadow: A Life of Patricia Highsmith. Bloomsbury, 2004.

Windham D. Tennessee Williams: Letters to Donald Windham. Penguin, 1980.

Wood G. Raymond Carver: The Kindest Cut // Observer. 27 September 2009.

Wood M. No Success Like Failure // New York Review of Books. 7 May 1987.

World Health Organisation, Lexicon of drug and alcohol terms. WHO, 1994.

World Health Organisation, Neuroscience of psychoactive substance use and dependence. WHO, 2004.

Young T. D., ed. Conversations with Malcolm Cowley. University Press of Mississippi, 1986.

От автора

Написание такого рода книги — это неизбежная зависимость от работ не одного поколения ученых. Каждому из шести писателей, о которых я говорю в «Путешествии в Эко Спринг», было посвящено по меньшей мере одно биографическое исследование, а некоторым — и по несколько. Хотя все эти работы помогали направить и оформить мои размышления, я особенно признательна Джону Хаффендену, Кэрол Скленике и Блейку Бейли, биографам, соответственно, Джона Берримена, Реймонда Карвера и Джона Чивера.

Большая часть писем, дневников, записок и так далее Фицджеральда, Хемингуэя и Уильямса уже опубликована. Что касается Берримена, Карвера и, в некоторой степени, Чивера, основной массив этого материала еще не вышел в печати (опубликованные дневники и письма Чивера представляют лишь верхушку айсберга). В связи с этим я обязана Хаффендену, Скленике и Бейли не только за их замечательные и содержательные биографические исследования, но и за цитирование писем и дневниковых записей, что оказалось для меня насущно ввиду невозможности побывать в отдаленных американских архивах.

У Хемингуэя, Фицджеральда и Чивера орфография изрядно хромала. Я сохранила в цитатах специфические особенности их орфографии, хотя и сама запнулась на слове «специфические».

Я хотела бы поблагодарить тех, без чьей помощи эта книга не была бы написана. Ника Дэвиса из издательства Canongate, который сразу понял мои намерения и был въедливым и вдохновенным редактором и союзником. Джессику Вуллард и весь штат литературного агентства Marsh Agency за их доблестную работу и поддержку. Этот проект был поддержан Советом по делам искусств Англии и Авторским фондом, которые совместно субсидировали мое путешествие к Источнику Эха. Я благодарю Макдауэллскую колонию, лучшее место для работы, о каком можно только мечтать. Мистера и миссис Дэвид Паттнэм, Фонд Розы и Зигмунда Штрохлиц за гранты на поездку. Удивительную Клэр Конрад и П. Дж. Марка, а также всех сотрудников агентства Janklow & Nesbit.

Два года я почти безвылазно просидела в библиотеках. Я рада поблагодарить Анну Гарнер и всех сотрудников Архива Берга Нью-Йоркской публичной библиотеки, совершивших настоящее исследовательское чудо и предоставивших мне в городе прекрасное место для работы. Я также очень признательна Мелиссе Уотеруорт-Бэтт и всем сотрудникам Исследовательского центра Томаса Додда при Университете Коннектикута. Благодарю также Стивена Плоткина из Президентской библиотеки Джона Ф. Кеннеди, сотрудников Библиотеки Батлера при Колумбийском университете, Библиотеки Фейлса при Нью-Йоркском университете, Библиотеки Сассекского университета, Брайтонской библиотеки и Британской библиотеки. Энди Густавсон в Центре Гарри Рэнсома тоже помогла мне с запросами по электронной почте.

За собеседования и материально-техническую поддержку я благодарна доктору Петросу Левоунису, директору Института аддиктологии в Нью-Йорке; Кэти Келейджин, заведующей открытой информацией в АА; профессору Сассекского университета Дэю Стивенсу, который не только способствовал моему пониманию нейробиологии алкоголизма, но и вышел далеко за пределы служебных обязанностей, читая и комментируя мои черновики; Блейку Бейли, который уведомил меня о местонахождении «Проклятых бумаг» Джона Чивера; Эллен Джонсон на литературном фестивале Теннесси Уильямса; Эллен Бораков в Управлении главного судмедэксперта Нью-Йорка.

Вот имена трех моих ангелов в издательстве Canongate: Нора Перкинс, ведущий редактор; Энни Ли, редактор-корректор; и Анна Фрейм, блестящий специалист в рекламе. Также спасибо молодым сотрудницам: Дженни Лорд, Вики Резерфорд и Джез Лэйси-Кемпбелл.

Особую благодарность я хочу выразить трем первым читателям моей книги: Хелен Макдональд, без мудрых советов и особой поддержки которой эта книга не появилась бы на свет; Джеймсу Пёрдону, изумительному слушателю и издателю, который вдобавок приобщил меня к творчеству Джона Берримена; и дорогой мне, блистательной во всем Элизабет Дей. Я также очень благодарна моему отцу (необычайно одаренному редактору) за тщательный просмотр рукописи. Я благодарна друзьям и коллегам, которые обсуждали со мной рукопись, поддерживали меня и давали мне приют. В Великобритании это: Джин Эделстайн, которая ухитрилась добыть для меня номер в «Элизе́», Лили Стивенс, Клэр Дэйвис, Роберт Макфарлан, Тони Гемминдж, Анна Фьюстер, Джордан Сэвидж, Сара Вуд, Джон Галлахер, Кристин Трин, Стюарт Кролл, Робин Макки, Боб Дикинсон и Том де Грюнвальд. В США: Джон Питман, который приютил меня, помог в поисках газетных и журнальных публикаций Хемингуэя, в качестве отдыха брал меня с собой на охоту и объяснил, что именно знатоки леса называют словом punk; Лиз Тинсли, позволившая мне пользоваться библиотечным абонементом; Дэн Левинсон с его надувным матрасом; Мэтт Вулф, Дэвид Эджми, Лиз Адамс, Алекс Хальберштадт, Джозеф Кеклер, Франческа Сегал (чьи электронные таблицы очень помогли мне), Аластер Рид и Майкл Рид Хантер. Я также благодарна моим редакторам: Джонатану Дербиширу в журнале New Statesman и Уильяму Скидельски в газете Observer. Разумеется, все ошибки и неточности полностью на моей совести.

Я глубоко признательна моей семье: Питеру Лэнгу, Китти Лэнг и Дениз Лэнг. Им эта книга обязана своим появлением так же, как мне.

От переводчика

Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Эрнест Хемингуэй, Теннесси Уильямс, Джон Чивер, Джон Берримен, Реймонд Карвер.

Книга Оливии Лэнг — это череда перетекающих друг в друга эссе, которые пестрят вкраплениями из писем, дневников, интервью, произведений, биографий писателей и собственной жизни автора (тема алкоголизма кровно близка и Лэнг, выросшей в проблемной семье), путевыми заметками (Лэнг путешествует по местам, важным в судьбах ее героев), выдержками из наркологических исследований (которые нет-нет да и сверкнут свойственным автору острым словцом). Стремительное сближение разных текстов захватывает. Стиль Лэнг метафоричен, мерцает словесной игрой (читая о Чивере, что это «маленький, безупречно взлохмаченный Чехов из предместья», можно гадать, в какой степени эпитеты относятся к внешнему облику писателя, а в какой — к его литературному стилю).

Перевод названия, «Trip to Echo Spring», оказался закавыкой. Echo Spring — марка кентуккийского бурбона, а по нему и обиходное именование домашнего бара. «Путешествие к Источнику Эха»: не навязываем ли мы тут произвольные смыслы? И путешествия, и источники, и отголоски в книге возникают постоянно, но что такое источник эха? Источник забвения, спасительного «щелчка», как для Брика Поллита из «Кошки на раскаленной крыше» Уильямса? Да, но не только. Исследование Лэнг постепенно ведет к мысли, что сама тяга к творчеству, наряду с алкоголизмом, может быть отголоском психической травмы в детстве. На эту триаду — ранняя психическая травма, алкоголизм, писательство — и наматывается весь разнородный материал книги.

Меньше всего русскоязычному читателю знакомо творчество Джона Берримена. Его «Песни-фантазии» были отмечены Пулитцеровской премией, но переводились очень мало — возможно, оказавшись для переводчиков крепким орешком из-за обилия диалектизмов и изломанного синтаксиса. Самоубийство отца, которое Джон пережил в двенадцатилетнем возрасте, навсегда осталось для него незаживающей раной. Импульсивный, неуравновешенный, он лихорадочно начинял свою жизнь работой над стихами, исследованиями, чтением, преподаванием (а преподавателем, судя по отзывам, он был блестящим), боясь напрасно потерять и минуту, срываясь в пьянки и непрестанно калечась. Его исповедь, написанная для Анонимных Алкоголиков, поражает беспощадностью к себе.

В книге Лэнг встречаются и любопытные замечания о творчестве писателей, казалось бы, не относящиеся напрямую к теме. Скажем, такое: «Хемингуэй был гением упаковки; у него имелись дорожные сундуки и рыболовные ящики для укладки и хранения нужных в путешествии вещей самым изящным и изобретательным способом. Аналогично он работает и с текстами, выстраивая потайные уровни для заполнения своих сочинений бо́льшим содержимым, чем вам поначалу кажется. „Я до отказа начинил его подлинным материалом, — говорил он о рассказе `Снега Килиманджаро` в Paris Review, — и со всем этим грузом, а короткий рассказ никогда прежде столько в себе не нес, он всё же отрывается от земли и летит“».

Едва ли в этой книге следует искать универсальный рецепт избавления от зависимости. И едва ли саму Лэнг можно назвать гением упаковки. Но несомненно, что читатель, кем бы он ни был, найдет в этом мозаичном тексте ценные (а может, и бесценные) для себя страницы.

Я признательна за помощь и поддержку моим друзьям и коллегам: Елене Баевской, Анне и Глебу Грибакиным, Леониду Захарову, Алине Поповой и Сергею Соловьеву, а также выпускающему редактору Алексею Шестакову. Отдельно благодарю мою маму Евгению Березину.

Елена Березина

Примечания

1

Moore D. P., Jefferson J. W., eds. Handbook of Medical Psychiatry. Elsevier, 2004. P. 85.

2

Berryman J. Dream Song 36 // Berryman J. The Dream Songs. Faber, 1969. P. 40.

3

Carver R. The Art of Fiction No. 76 // Paris Review.

4

Чивер Д. Пловец / пер. Т. Литвиновой. Цит. по: Чивер Д. Ангел на мосту. М.: Прогресс, 1966. C. 70–84.

5

Lewis Hyde Alcohol and poetry: John Berryman and the booze talking. Dallas Institute, 1986. P. 1.

6

Morse R. M., Flavin D. K. The Definition of Alcoholism // The Journal of the American Medical Association. Vol. 268. No. 8. August 1992. P. 1012–1014.

7

Berkow R., ed. The Merck Manual of Diagnosis and Therapy, Sixteenth Edition. Merck Reseach Laboratories, 1992. P. 1552.

8

Porter R. S., ed. The Merck Manual of Diagnosis and Therapy. Wiley-Blackwell, 2011, online.

9

Bellow S. Introduction // Berryman J. Recovery. Faber, 1973. P. XII.

10

McInerney J. Introduction // The Letters of John Cheever / ed. by Benjamin Cheever. Cape, 1989. P. XIII. — Чивер был одним из сценаристов фильма «Печали джина» (1979). — Пер.

11

«Люсидас» — поэма Джона Мильтона, написанная в 1637 году в жанре пасторальной элегии. — Примеч. пер.

12

Уильямс Т. Кошка на раскаленной крыше / пер. В. Вульфа и А. Дорошевича. М.: АСТ. 2010. С. 227 (с изменениями).

13

Carver R. Where Water Comes Together With Other Water // All of Us: The Collected Poems. Harvill Press, 2003. P. 64.

14

АА — Анонимные алкоголики, содружество борющихся с алкогольной зависимостью. — Примеч. пер.

15

Незадолго до самоубийства Берримен пережил религиозное обращение; его полуавтобиографический роман «Исцеление» («Recovery») о попытке героя избавиться от алкоголизма остался неоконченным. — Примеч. пер.

16

Cheever J. Preface // The Stories of John Cheever. Cape, 1979. P. VII.

17

The New York Times. 26 February 1983.

18

Игра слов: Stone Age — каменный век, Stoned Age — каменистый; упившийся, обкурившийся (разг.) век. Так Уильямс назвал в «Мемуарах» этот период своей жизни. — Примеч. пер.

19

Великий белый путь (Great White Way) — разговорное название участка Бродвея близ Таймс-сквер, в районе театров, варьете и игровых автоматов. — Примеч. пер.

20

Kerr W. The New York Times. 27 March 1980.

21

Life. 13 June 1965.

22

Цит. по: Spoto D. The Kindness of Strangers: The Life of Tennessee Williams. The Bodley Head, 1985. P. 358.

23

Williams T. The Art of Theater No. 5 // Paris Review.

24

Медийная компания, выпускающая, среди прочего, журналы New Yorker и Vogue. — Примеч. пер.

25

Уильямс Т. Мемуары / пер. А. Чеботаря. М.: Подкова, 2001. С. 177.

26

Williams T. The Selected Lettersof Tennessee Williams. Vol. I. 1920–1945. New Directions, 2000. P. 11–16.

27

Уильямс Т. Мемуары. С. 41.

28

Цит. по: Spoto D. The Kindness of Strangers. P. 18.

29

Williams T. The Art of Theater No. 5. Paris Review.

30

Уильямс Т. Мемуары. С. 40–43. Зельда — Зельда Фицджеральд, увлекавшаяся танцами.

31

The Letters of John Cheever. P. 311.

32

Уильямс Т. Кошка на раскаленной крыше. С. 232–233.

33

Цит. по: Bailey B. Cheever: A Life. Picador, 2009. P. 51.

34

Уильямс Т. Мемуары. С. 196.

35

American Psychiatric Association. Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, Fourth Edition (DSM-IV-TR). American Psychiatric Publishing, 2000. P. 197.

36

American Journal of Psychiatry 92. 1935. P. 89–108.

37

Enoch M.-A. The role of early life stress as a predictor for alcohol and drug dependence // Psychopharmacology. Vol. 214. 2011. P. 17–31.

38

National Institute on Drug Abuse. — Примеч. пер.

39

«Линия красоты» («The Line of Beauty») — роман британского писателя Алана Холлингхёрста. Герой романа Ник Гест ищет спасения от скуки в кокаине. — Примеч. пер.

40

Уильямс Т. Кошка на раскаленной крыше. С. 252.

41

Текст «Двенадцати шагов» приводится по www.aarus.ru. — Примеч. пер.

42

Williams T. Letters. Vol. I. P. 22.

43

Ibid. P. 270.

44

Ibid. P. 265.

45

Уильямс Т. Стеклянный зверинец / пер. Г. Злобина // Уильямс Т. Кошка на раскаленной крыше. М.: АСТ, 2010. С. 69.

46

Уильямс Т. Стеклянный зверинец. С. 95.

47

Коффин (coffin) по-английски означает «гроб». — Примеч. пер.

48

Уильямс Т. Стеклянный зверинец. С. 168.

49

Williams T. The Art of Theater No. 5 // Paris Review.

50

Уильямс Т. Мемуары. С. 212–213.

51

Цит. по: Aldridge L. Having a Drink with Cheever // New York Magazine. 28 April 1969.

Альфред Кнопф (1892–1984) — американский издатель, с которым сотрудничал Чивер.

52

Из интервью Мэри Чивер Блейку Бейли. Цит. по: Bailey B. Cheever: A Life.P. 162.

53

Cheever J. The Journals. Cape, 1990. P. 12–13.

54

Цит. по: Cowley M. The Novelist’s Life as Drama // Sewanee Review. Vol. 91. No. 1. 1983.

55

Чивер Д. День, когда свинья упала в колодец / пер. Р. Облонской // Чивер Д. Прощай, брат. Л.: Лениздат, 1983. С. 111–132.

56

Чивер Д. Прощай, брат / пер. М. Лорие // Чивер Д. Прощай, брат. С. 13.

57

Cheever J. The Summer Farmer / The Stories of John Cheever. P. 85.

58

Чивер Д. Исполинское радио / пер. Т. Литвиновой. М.: Издательство иностранной литературы, 1962. С. 13–34.

59

Cheever J. Journals. P. 14.

60

Ibid. P. 21.

61

Ibid. P. 16.

62

Cheever J. Journals. P. 219.

63

Цит. по: Bailey B. Cheever: A Life. P. 113.

64

Ibid. P. 122.

65

«Ветер в ивах» — сказочная повесть шотландского писателя Кеннета Грэма (1859–1932). — Примеч. пер.

66

«Тутси» (в отечественном прокате «Милашка») — комедия Сидни Поллака. — Примеч. пер.

67

Чивер Д. Пригородный муж / пер. О. Сороки // Чивер Д. Прощай, брат. С. 157.

68

Williams T. Notebooks / ed. by Margaret Bradham Thornton. Yale University Press, 2006. P. 131.

69

Душечка, Дафна — персонажи комедии «В джазе только девушки». Джек Леммон — исполнитель роли Дафны. — Примеч. пер.

70

БДГ-сон (БДГ — быстрые движения глаз) или быстрый сон — фаза сна, характеризующаяся повышенной активностью головного мозга. — Примеч. пер.

71

Brower K. Alcohol’s Effects on Sleep in Alcoholics // Alcohol Research and Health. Vol. 25. No. 2. 2001. P. 110–125.

72

Fitzgerald F. S. F. Scott Fitzgerald’s Ledger: A Facsimile. NCR / Microcard Editions, 1972. P. 179.

73

Hemingway E. Selected Letters / ed. by Carlos Baker. Granada, 1981. P. 162–163.

74

Fitzgerald F. S. A Life in Letters. Touchstone, 1995. P. 142–143.

75

Hemingway E. Selected Letters. P. 217.

76

Хемингуэй Э. На сон грядущий / пер. Е. Калашниковой // Хемингуэй Э. Собрание сочинений: В 4 т. М.: Художественная литература, 1968. Т. 1. С. 264–270.

77

Пс. 90:4–6.

78

La paix — мир, безмятежность, покой (франц.). — Примеч. пер.

79

F. Scott Fitzgerald’s Ledger. P. 187.

80

«The Boy Who Killed His Mother». — Примеч. пер.

81

F. Scott Fitzgerald’s Ledger. Appendix I.

82

Fitzgerald F. S. The Letters of F. Scott Fitzgerald. The Bodley Head, 1963. P. 254.

83

Цит. по: Buttita T. After the Good Gay Times. Viking, 1974. P. 4. — В оригинале неоднозначность: cokes могло бы означать и кока-колу, и кокаин. — Пер.

84

«Триангл Клаб» (Princeton Triangle Club) — театральная труппа Принстонского университета, основанная в 1891 году. — Примеч. пер.

85

Фицджеральд Ф. Сон и бодрствование / пер. В. Когана // Фицджеральд Ф. С. Подшофе. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 85–86.

86

Неожиданная предпоследняя фраза эссе «Сон и бодрствование». — Примеч. пер.

87

Hemingway E. Selected Letters. P. 425.

88

Ibid. P. 428–429.

89

Фицджеральд Ф. С. Подшофе. С. 78.

90

Тернбулл Э. Фрэнсис Скотт Фицджеральд. С. 346.

91

Дональд Уиндем (Donald Windham) — американский романист и мемуарист (1920–2010). — Примеч. пер.

92

Williams T. The Art of Theater No. 5 // Paris Review.

93

Цит. по: Malcolm J. Psychoanalysis: The Impossible Profession. Vintage, 1982. P. 20.

94

Mencken H. L. The Diary of H. L. Mencken. Vintage, 1991. P. 63.

95

Тернбулл Э. Фрэнсис Скотт Фицджеральд. С. 323.

96

Там же. С. 325.

97

Weltschmerz (нем.) — мировая скорбь. — Примеч. пер.

98

Тернбулл Э. Фрэнсис Скотт Фицджеральд… С. 332.

99

Hemingway E. Selected Letters. P. 690.

100

Шекспир У. Макбет / пер. Ю. Корнеева // Шекспир У. Избранные произведения. Л.: Лениздат. 1975. С. 455.

101

Hemingway E. Selected Letters. P. 420.

102

Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой / пер. В. Голышева. М.: Астрель, 2011. С. 41.

103

Там же. С. 165.

104

Макон — сорт вина, названный по одноменному округу в Бургундии. — Примеч. пер.

105

Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой. С. 194.

106

Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой. С. 184–185.

107

Там же. С. 194.

108

Hemingway E. Selected Letters. P. 169.

109

Porter R. S., ed. The Merck Manual of Diagnosis and Therapy.

110

Cheever J. John Cheever Collection of Papers, 1942–1982 / Henry W. and Albert A. Berg Collection of English and American Literature. New York Public Library (hereafter Berg Collection).

111

Hemingway M. The Making of the Book: A Chronicle and a Memoir // The New York Times. 1 May 1964.

112

Hotchner A. E. Don’t Touch A Moveable Feast // The New York Times. 19 July 2009.

113

Цит. по: Tavernier-Courbin J. The Mystery of the Ritz-Hotel Papers // College Literature. Vol. 7. No. 3. Fall 1980. P. 289–303.

114

Hemingway E. Selected Letters. P. 877.

115

Ринг — Рингголд Ларднер (1885–1933), американский писатель, фельетонист, спортивный обозреватель. Фицджеральд был с ним дружен и посвятил ему эссе «Ринг». — Примеч. пер.

116

Porter R. S., ed. The Merck Manual of Diagnosis and Therapy.

117

Hemingway G. Papa: A Personal Memoir. Houghton Mifflin, 1976. P. 62–63.

118

ADAM «Alcoholism and Alcohol Abuse» // The New York Times. 13 January 2011.

119

США разделены на шесть часовых поясов. Центральноамериканское время действует в двадцати штатах, включая Миссисипи, где находится Пикаюн. — Примеч. пер.

120

Цит. по: Spoto D. The Kindness of Strangers. P. 121.

121

Уильямс Т. Трамвай «Желание» / пер. В. Неделина // Уильямс Т. Трамвай «Желание». Татуированная роза. Ночь игуаны. М.: АСТ, 2010. С. 119.

122

Харт Крейн (1899–1932) — американский поэт, которым Уильямс восхищался. — Примеч. пер.

123

Уильямс Т. Мемуары. С. 154–155.

124

Williams T. Letters. Vol. 1. P. 557.

125

«The Moth», «Blanche’s Chair in the Moon», «The Primary Colors», «The Poker Night». — Примеч. пер.

126

Уильямс Т. Трамвай «Желание». Татуированная роза. Ночь игуаны. С. 7.

127

Second Line — особый стиль ново-орлеанского джаза. Традиционно на похоронах в Новом Орлеане играл оркестр, состоявший из медных духовых и барабанов. По дороге на кладбище он играл траурную музыку, а на обратном пути — синкопированный марш, под который участники процессии могли танцевать. Эти ритмы и стали называться Second Line. — Примеч. пер.

128

Уильямс Т. Трамвай «Желание». Татуированная роза. Ночь игуаны. С. 13, 96, 64, 99.

129

Mardi gras — «жирный вторник» (франц.), аналог восточнославянской Масленицы, последний день перед началом католического Великого поста. В Новом Орлеане отмечается с особым размахом. — Примеч. пер.

130

Эндрю Джексон (1767–1845) — командующий ополчением штата Теннесси в Англо-американской войне 1812–1815 годов, президент США в 1829–1837 годах. — Примеч. пер.

131

Williams T. Notebooks. P. 195.

132

Ibid. P. 457.

133

Уильямс Т. Кошка на раскаленной крыше. С. 226.

134

Там же. С. 271.

135

Уильямс Т. Кошка на раскаленной крыше. С. 242–243.

136

Там же. С. 175.

137

Гэдж (от англ. gadget) — прозвище Элиа Казана за его способность быстро устранять театральные проблемы. — Примеч. пер.

138

Williams T. Notebooks. P. 663.

139

Williams T. The Selected Letters of Tennessee Williams. Vol. 2. New Directions, 2004. P. 555–558.

140

Williams T. Cat on a Hot Tin Roof and Other Plays. Penguin, 1976. P. 7.

141

«Куколка» («Baby Doll») — фильм Элиа Казана по сценарию Теннесси Уильямса (1956). — Примеч. пер.

142

Williams T. Notebooks. P. 595.

143

Williams T. Three Players of a Summer Game // Williams T. Collected Stories. Secker & Warburg, 1986. P. 311.

144

Williams T. Letters. Vol. 2. P. 525.

145

Williams T. Notebooks. P. 599.

146

Williams T. Notebooks. P. 611–613.

147

Williams T. Three Players of a Summer Game // Williams T. Collected Stories. P. 307.

148

Williams T. Notebooks. P. 631.

149

Williams T. Notebooks.. P. 647.

150

Ibid. P. 657.

151

Ibid. P. 657–661.

152

Williams T. Three Players of a Summer Game // Williams T. Collected Stories. P. 310.

153

Williams T. Letters. Vol. 2. P. 552.

154

Уильямс Т. Кошка на раскаленной крыше. С. 174, 183–184.

155

Во И. Возвращение в Брайдсхед / пер. И. Бернштейн. М.: АСТ, 2008. С. 166.

156

Там же. С. 133.

157

Шекспир В. Отелло / пер. Б. Пастернака // Шекспир В. Трагедии. Сонеты. М.: Художественная литература, 1968. С. 287.

158

Супербоул — видимо, «Мерседес-Бенц Супердоум», стадион в Новом Орлеане. — Примеч. пер.

159

Cheever J. The Bloody Papers. Berg Collection.

160

Cheever J. Journals. P. 357.

161

Цит. по: Bailey B. Cheever: A Life. P. 462.

162

Cheever S. Home Before Dark. Houghton Mifflin, 1984. P. 161.

163

Cheever J. Journals. P. 103.

164

Ibid. P. 218.

165

Цит. по: Bailey B. Cheever: A Life. P. 620.

166

Cheever J. Journals. P. 187.

167

Cheever J. The Art of Fiction No. 62 // Paris Review.

168

Cheever J. Journals. P. 186.

169

Ibid. P. 188.

170

Cheever J. Journals. P. 215.

171

Cheever J. Letters. P. 261.

172

Эстабрук — герой рассказа «Marito in citta», страдающий от холодности жены. Эстабруки фигурируют и в «Партии складных стульев» («The Folding Chair Set»). Каверли — персонаж дилогии «Семейная хроника Уопшотов» и «Скандал в семействе Уопшотов». — Примеч. пер.

173

Cheever J. The Bloody Papers. Berg Collection.

174

Аллюзия на «Бурю» Шекспира: «Отец твой спит на дне морском» (пер. М. Донского). — Примеч. пер.

175

Cheever J. Journals. P. 212.

176

Из заметки Чивера о Фицджеральде в книге: Brief Lives: A Biographical Companion to the Arts. Allen Lane, 1972. P. 275–276.

177

Цит. по: Mizener A. The Far Side of Paradise. Houghton Mifflin, 1951. P. 2.

178

Цит. по: Mizener A. The Far Side of Paradise. Houghton Mifflin, 1951. P. 2. P. 202.

179

F. Scott Fitzgerald’s Ledger. P. 162.

180

Тернбулл Э. Фрэнсис Скотт Фицджеральд. С. 26.

181

Тернбулл Э. Фрэнсис Скотт Фицджеральд. С. 28.

182

Fitzgerald F. S. Author’s House. Afternoon of an Author / ed. by Arthur Mizener. The Bodley Head, 1958. P. 232–239.

183

Cheever J. The Bloody Papers. Berg Collection.

184

Цит. по: Bailey B. Cheever: A Life. P. 44.

185

Cheever J. Journals. P. 213.

186

Ibid. P. 255.

187

Чивер Д. Фальконер / пер. Н. Кончи и М. Мельниченко. М.: Текст. 2008. С. 57–67.

188

Hemingway E. Selected Letters. P. 275.

189

Автор благодарит Майкла Рейнолдса за его реконструкцию перемещений членов семьи Хемингуэй в этот период в книге: Reynolds M. Hemingway: The American Homecoming. Blackwell, 1992.

190

The Ernest Hemingway Collection, John F. Kennedy Presidential Library.

191

Reynolds M. Hemingway. P. 137.

192

Hemingway M. At the Hemingways: A Family Memoir. Putnam, 1963. P. 227.

193

Хемингуэй Э. Отцы и дети / пер. Н. Дарузес // Хемингуэй Э. Собрание сочинений: В 4 томах. Т. 1. С. 379.

194

Hemingway E. Selected Letters. P. 153.

195

Ibid. P. 327.

196

Хемингуэй Э. Доктор и его жена / пер. Н. Волжиной // Хемингуэй Э. Собрание сочинений: В 4 томах. Т. 1. С. 34–35.

197

Хемингуэй Э. На сон грядущий. С. 264–267.

198

Hemingway E. Now I Lay Me // Hemingway E. The Complete Short Stories. P. 278.

199

Hemingway E. Selected Letters. P. 591.

200

The Ernest Hemingway Collection, John F. Kennedy Presidential Library. Пер. Л. Захарова.

201

Трухлявым, в оригинале «punk» — автор оговаривает, что этим словом лесорубы называют сгнившее дерево, когда оно выглядит здоровым, но его легко свалить голыми руками. — Примеч. пер.

202

Hemingway E. Selected Letters. P. 291.

203

Ibid. P. 292.

204

Berryman J. Dream Song 235 // Berryman J. The Dream Songs. P. 254.

205

Levine P. Mine Own John Berryman // Recovering Berryman: Essays on a Poet / ed. by Richard J. Kelly and Alan K. Lathrop. University of Michigan Press, 1993. P. 40–41.

206

Именно такое название книге «The Dream Songs» предлагает В. Британишский, едва ли не единственный переводчик Берримена на русский язык. — Примеч. пер.

207

Berryman M. We Dream of Honour: John Berryman’s letters to his mother / ed. by Richard Kelly. W. W. Norton, 1988. P. 378.

208

Berryman J. Dream Song 143 // Berryman J. The Dream Songs. P. 160.

209

Berryman J. Dream Song 311 // Berryman J. The Dream Songs. P. 333.

210

White E. In Love with Duras // The New York Review of Books. 26 June 2008.

211

Автор отмечает игру смыслов у Хемингуэя: «watch charm» можно прочесть и как «брелок от часов» (так в приведенном переводе отрывка романа), и как «талисман наблюдения». — Примеч. пер.

212

Хемингуэй Э. По ком звонит колокол / пер. И. Дорониной. М.: АСТ, 2017. С. 455–456.

213

Семимильный мост (Seven Mile Bridge) — мост длиной около 11 километров, соединяющий среднюю и нижнюю части группы островов архипелага Флорида-Кис. — Примеч. пер.

214

Hemingway E. Selected Letters. P. 337.

215

Ibid. P. 340.

216

Reynolds M. Hemingway: The 1930s. W. W. Norton, 1997. P. 162.

217

Хемингуэй Э. Снега Килиманджаро / пер. Н. Волжиной // Хемингуэй Э. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 1. С. 436–462.

218

Хемингуэй Э. Смерть после полудня / пер. с англ. И. Судакевича. М.: АСТ, 2015. С. 273–283.

219

Hemingway E. The Art of Fiction No. 21 // Paris Review.

220

Hemingway E. Selected Letters. P. 436.

221

Фицджеральд Ф. С. Крушение / пер. с англ. А. Зверева // Фицджеральд Ф. С. Избранные произведения: В 3 т. М.: Сварог, 1993. Т. 3. С. 397–404.

222

Hemingway E. Selected Letters. P. 440.

223

De profundis — Из глубины (лат.). Пс. 129:1. Этот псалом читается и как отходная молитва по усопшему. — Примеч. пер.

224

Fitzgerald F. S. The Letters of F. Scott Fitzgerald. P. 311.

225

Hemingway E. Selected Letters. P. 436.

226

Ibid. P. 444.

227

Хемингуэй Э. По ком звонит колокол. С. 102, 457–460, 631, 284, 289, 312.

228

Цит. по: Haffenden J. The Life of John Berryman. Routledge & Kegan Paul, 1982. P. 297.

229

Cheever J. Journals. P. 268.

230

Williams T. Letters. Vol. 1. P. 304.

231

Dundy E. Our men in Havana // Guardian. 9 June 2001.

232

Plimpton G. Shadow Box: An Amateur in the Ring. Andre Deutsch, 1978. P. 142–143.

233

Уильямс Т. Мемуары. С. 102.

234

Turnbull A. Perkins’s Three Generals // The New York Times. 16 July 1967.

235

Williams T. Clothes for a Summer Hotel: A Ghost Play. New Directions, 1983. P. 64–68.

236

Хемингуэй Э. По ком звонит колокол. С. 232.

237

Там же. С. 635–636.

238

Уильямс Т. Мемуары. С. 97.

239

Williams T. Letters. Vol. 1. P. 304.

240

Williams T. Five O’Clock Angel: Letters of Tennessee Williams to Maria St Just. Andre Deutsch, 1991. P. 75.

241

Williams T. Notebooks. P. 619.

242

Williams T. Tennessee Williams: Letters to Donald Windham. Penguin, 1980. P. 294.

243

Цит. по: Spoto D. The Kindness of Strangers. P. 153.

244

Williams T. Notebooks. P. 501.

245

Williams T. Five O’Clock Angel. P. 148.

246

Williams T. Notebooks. P. 707.

247

Williams T. Five O’Clock Angel. P. 150.

248

Williams T. Notebooks. P. 719.

249

Цит. по: Windham D. Tennessee Williams: Letters to Donald Windham. P. x.

250

Уильямс Т. Мемуары. С. 251.

251

Williams T. Five O’Clock Angel. P. 175.

252

Уильямс Т. Мемуары. С. 260, 262.

253

Цит. по: Windham D. Tennessee Williams: Letters to Donald Windham. P. 315.

254

Уильямс Т. Мемуары. С. 165.

255

Уильямс Т. Трамвай «Желание». С. 119–120.

256

Кафар (cafard — франц., букв. таракан) — аффективные расстройства, наступающие вдали от дома, в условиях неблагоприятного климата и тяжелой службы. Термин введен в обиход военнослужащими французского Иностранного легиона. В психиатрии был применен в ходе Первой мировой войны. — Примеч. пер.

257

Уильямс Т. Ночь игуаны / пер. З. Гинзбург // Уильямс Т. Трамвай «Желание». Татуированная роза. Ночь игуаны. С. 323, 335, 262.

258

Williams T. Notebooks. P. 753.

259

Цит. по: Spoto D. The Kindness of Strangers. P. 246.

260

Fitzgerald F. S. The Swimmers // Saturday Evening Post. 19 October 1929.

261

Чивер Д. Пловец. С. 71.

262

Berryman J. Henry’s Understanding // Berryman J. Collected Poems 1937–1971. Farrar, Straus & Giroux, 1987. P. 256.

263

Fitzgerald F. S. Letters to His Daughter. Scribner, 1963. P. 165.

264

Williams T. The Art of Theater No. 5 // Paris Review.

265

Неточная цитата из стихотворения Э. Э. Каммингса «Buffalo Bill’s». — Примеч. пер.

266

Williams T. Notebooks. P. 733.

267

Мои черные тетради (франц.). Правильно было бы Mes Cahiers Noirs. — Примеч. пер.

268

Williams T. Notebooks. P. 739.

269

Capote T. Answered Prayers. Hamish Hamilton, 1986. P. 59–64.

270

Цит. по: www.lettersofnote.com. 26 March 2010.

271

Williams T. Notebooks. P. 739.

272

Kerr W. The New York Times. 27 March 1980.

273

Для реконструкции последних дней пьесы «Костюм для летнего отеля» бесценным было эссе Митико Какутани «Williams, Quintero and the Aftermath of a Failure» (The New York Times. 22 June 1980).

274

В этой главе все цитаты из Джона Берримена, источник которых не указан, заимствованы из подробнейшего биогра-фического исследования, написанного Джоном Хаффенденом: Haffenden J. The Life of John Berryman. Routledge & Kegan Paul, 1982. В свою очередь, это исследование основано на материалах архива Джона Берримена в Миннесотском университете.

275

Из интервью Дороти Роквелл Джону Хаффендену. Цит. по: Haffenden J. The Life of John Berryman. P. 65.

276

Из интервью Лайонела Триллинга Джону Хаффендену. Цит. по: Haffenden J. The Life of John Berryman. P. 73.

277

Berryman J. Monkhood // Berryman J. Collected Poems 1937–1971. P. 195.

278

Цит. по: Haffenden J. The Life of John Berryman. P. 110.

279

Simpson E. Poets in their Youth. Faber, 1982. P. 157.

280

Берримен уподобляет отмеченное оспинами лицо Анны драгоценной керамике: «Эта щербатая кожа напоминает о крабах и ракушках кувшина Палисси» (строфа 28 поэмы). — Примеч. пер.

281

Berryman J. Homage to Mistress Bradstreet // Berryman J. Collected Poems 1937–1971. P. 133.

282

Levine P. Mine Own John Berryman // Recovering Berryman: Essays on a Poet / ed. by Richard J. Kelly and Alan K. Lathrop. P. 38.

283

Менестрель-шоу — форма американского народного театра XIX века. Шаблонные характеры занимали фиксированные позиции: благовоспитанный собеседник стоял посередине, двое других — по бокам от него, вышучивая слова центрального персонажа и распевая смешные песенки. — Примеч. пер.

284

Berryman J. The Dream Songs. P. 61.

285

Ibid. P. 371.

286

Lowell R. The Poetry of John Berryman // New York Review of Books. 28 May 1964.

287

Rich A. Mr. Bones, He Lives // The Nation. Vol. 198. Issue 22. 25 May 1964.

288

Из письма Берримена Уильяму Мередиту от 16 сентября 1965 года. Цит. по: William Meredith Collection of Papers, 1941–1973. Berg Collection.

289

Цит. по: Haffenden J. The Life of John Berryman. P. 340.

290

Berryman J. Dream Song 310 // Berryman J. The Dream Songs. P. 332.

291

Haffenden J. The Life of John Berryman. P. 340.

292

Из письма Берримена Уильяму Мередиту от 1 февраля 1970 года. Письмо хранится в Архиве Берга.

293

Из письма Берримена Уильяму Мередиту от 18 июня 1970 года. Письмо хранится в Архиве Берга.

294

Berryman J. Recovery. P. 7.

295

Berryman J. Recovery. P. 3.

296

Berryman J. Recovery. P. 127.

297

Ibid. P. 167.

298

Ibid. P. 188.

299

Ibid. P. 138.

300

Фицджеральд Ф. С. Избранные произведения: В 3 т. Т. 1. С. 422.

301

Фрейд З. Недовольство культурой [1929] / пер. А. Руткевича // Фрейд З. Психоанализ творчества: Леонардо да Винчи, Микеланджело, Достоевский. М.: Алгоритм, 2016. С. 17.

302

Bellow S. Introduction // Berryman J. Recovery. P. XII–XIV.

303

Berryman J. The Facts & Issues // Berryman J. Collected Poems 1937–1971. P. 263.

304

Цит. по: Simpson E. Poets in their Youth. P. 250.

305

Из письма Берримена Марку Ван Дорену (не датировано; 1970–1971?). Письмо хранится в Архиве Берга.

306

Цит. по: Mariani P. Dream Song: The Life of John Berryman. University of Massachusetts Press, 1996. p. 495.

307

Цит. по: Berryman J. We Dream of Honour: John Berryman’s letters to his mother. P. 376–377.

308

Berryman J. Dream Song 70 // Berryman J. The Dream Songs. P. 77.

309

Berryman J. Dream Song 384 // Berryman J. The Dream Songs. P. 406.

310

Berryman J. Recovery. P. 192.

311

Ibid. P. 139–140.

312

Цит. по: Bowlby J. Separation: Anxiety and Anger. Basic Books, 1973. P. 27.

313

Felitti V. The Origins of Addiction: Evidence from the Adverse Childhood Experience Study // Program, 2004. P. 547–559.

314

Berryman J. Dream Song 96 // Berryman J. The Dream Songs. P. 113.

315

Berryman J. We Dream of Honour: John Berryman’s letters to his mother. P. 19.

316

Berryman J. We Dream of Honour. P. 4.

317

Berryman J. Recovery. P. 238.

318

Из интервью Бетти Педди Джону Хаффендену. Цит. по: Haffenden J. The Life of John Berryman. P. 374.

319

Berryman J. Eleven Addresses to the Lord / Collected Poems 1937–1971. P. 219.

320

Berryman J. Recovery. P. 242.

321

Цит. по: Bailey B. Cheever: A Life. P. 513.

322

Из интервью Кэрол Китман Блейку Бейли. Цит. по: Bailey B. Cheever: A Life. P. 513.

323

Cheever J. Letters. P. 317.

324

Cheever J. Journals. P. 285.

325

Чивер Д. Фальконер. С. 214.

326

Там же. С. 222.

327

Cheever J. Journals. P. 300.

328

«Ceremonies of innocence» — отсылка к стихотворению У. Б. Йейтса «The Second Coming» («Второе пришествие»). — Примеч. пер.

329

Didion J. Falconer // The New York Times. 6 March 1977.

330

John Cheever Berg Collection.

331

Cheever J. Journals. P. 321.

332

Цит. по: Bailey B. Cheever: A Life. P. 472.

333

Из письма Чивера Рэю Маттеру. Цит. по: Bailey B. Cheever: A Life. P. 403.

334

John Cheever Berg Collection.

335

Carver R. My Father’s Life // Carver R. Fires: Essays, Poems, Stories. Vintage 1983. P. 14–18.

336

Carver M. B. What It Used To Be Like: A Portrait of My Marriage to Raymond Carver. St Martin’s Griffin, 2006. P. 65.

337

Carver R. The Art of Fiction No. 76 // Paris Review.

338

Carver M. B. What It Used to Be Like. P. 286–287.

339

Ford R. Good Raymond // New Yorker. 5 October 1998.

340

Carver R. Letters to an Editor // New Yorker. 24 December 2007.

341

Carver R. Where Water Comes Together with Other Water // Carver R. All of Us. P. 63.

342

Carver R. Fires // Carver R. Fires: Essays, Poems, Stories. P. 29–39.

343

Cheever J. Journals. P. 297.

344

Carver R. Alcohol // Carver R. All of Us. P. 10.

345

Carver R. Wenas Ridge // Carver R. All of Us. P. 75.

346

Карвер Р. Никто ничего не сказал / пер. с англ. А. Рейнгольда // Карвер Р. Если спросишь, где я. М.: Б.С.Г.-ПРЕСС, 2007. С. 9–29.

347

Cheever J. The Art of Fiction No. 62 // Paris Review.

348

Cheever J. Journals. P. 77.

349

Водырасль: в оригинале «some weat», непонятное слово, которое могло бы быть детским или местным словцом; но можно допустить, что Эрнест написал с ошибкой «wheat» (пшеница). — Примеч. пер.

350

Hemingway E. Selected Letters. P. XIII.

Content

Оливия Лэнг
Путешествие к Источнику Эха. Почему писатели пьют

1. Источник эха

2. «Штука с гробом»

3. Блуждание в потемках

4. Дом в огне

5. Проклятые бумаги

6. На юг

7. Признания мистера Боунза

8. Чистый навар

~ ~ ~

Литература

От автора

От переводчика

Примечания