Энн Холландер

Пол и костюм. Эволюция современной одежды

Новое литературное обозрение

Москва

2018

УДК 130.2: 391

ББК 71.063.2

Х72

Составитель серии О. Вайнштейн

Редактор серии Л. Алябьева

Пер. с англ. Е. Канищевой, Л. Сумм

Энн Холландер

Пол и костюм. Эволюция современной одежды / Энн Холландер. — М.: Новое литературное обозрение, 2018. — (Серия «Библиотека журнала „Теория моды“»).

ООО «Новое литературное обозрение» публикует перевод книги Sex and Suits по соглашению с Bloomsbury Publishing Plc.

В оформлении обложки использована картина Джона Сингера Сарджента «Мистер и миссис Фелпс Стоукс». 1897. The Metropolitan Museum of Art

ISBN 978-5-4448-0891-7

© Anne Hollander, 1994, 2016

© Е. Канищева, Л. Сумм, перевод с английского языка, 2018

© ООО «Новое литературное обозрение», 2018

Памяти моей матери Джин Бассет Лёссер

Введение

Пол и современные формы

Встречи на высшем уровне глáвы государств проводят в костюмах, на собеседование в поисках работы мужчины являются в костюмах, обвиняемый в изнасиловании или убийстве старается предстать перед присяжными в костюме, чтобы повысить шансы на оправдательный приговор... Но при всем при том джентльменский набор «брюки-пиджак-рубашка-галстук», как официальный, так и не слишком, в лучшем случае называют скучным. Как многие простые и прекрасные вещи, без которых мы не могли бы обойтись, мужской костюм в последнее время приобрел раздражающий «привкус» эстетизма, я бы даже сказала, неприятного совершенства. Тактичная и цельная красота костюма оскорбляет постмодернистское восприятие, глаза и умы, настроенные на турбулентный и рваный ритм конца XX века. «Миллениалы» склонны к дезинтеграции как политической, так и стилистической, однако мужской костюм нельзя привязать к постмодерну, минимализму, мультикультурализму или какой-либо конфессии. Он моден неумолимо, в классическом смысле. Более того, костюм ухитряется выжить вопреки дурной рекламе и явному сокращению продаж в пору экономических трудностей.

В книге речь пойдет о мужской моде, в первую очередь о мужском костюме, включая весь набор сшитых в строгом стиле пиджаков, брюк, жилетов, пальто, рубашек и галстуков, которые составляют стандартный официальный костюм мужчины во всех частях света. Почему эта мода продержалась так долго? Какие факторы определили ее стилистическую устойчивость и убедительность? Как мужской костюм соотносится с современными понятиями о мужской и женской сексуальности? Как он связан с модой в прошлом и в настоящем? И в каких отношениях он состоит с современным дизайном одежды и всего прочего? Почему женщины так отчаянно стремились копировать мужской костюм с тех самых пор, как он был изобретен? Какое будущее его ждет?

Всем известно, что одежда — феномен социальный; следовательно, любые перемены в платье следует понимать прежде всего как социальные. Также нередко говорят, что в одежде отражаются политические и социальные перемены. Однако на протяжении двухсот лет костюм практически не менялся, и такая консервативность, по-видимому, означает нечто иное. Мне кажется, постоянство мужского классического костюма показывает, насколько властной может стать визуальная форма, как она увековечивает себя благодаря символической и эмоциональной мощи, что соответствует принципам модерности. Современные костюмы самим своим видом выражают эти принципы. Идею модерности передает присущий костюму абстрактно-формальный характер вместе со столь же очевидной готовностью эволюционировать: он всегда равен себе, хотя стиль его постоянно слегка меняется. Идея чисто формальной преемственности при свободном фрагментировании, множество примеров которого мы сейчас наблюдаем, очевидно, все еще приносит современному миру глубокое удовлетворение.

Сохраняя единство и подвергаясь постоянным внутренним изменениям, мужской классический костюм лишь приобретает на протяжении своей жизни все больше достоинства и ценности, отнюдь не теряя ни в силе, ни в востребованности. За два столетия таких флуктуаций он скорее набрал мощь, чем потерял, так что ценность костюма можно считать кумулятивной. Не сходя со сцены, а лишь меняя подходы и визуальные акценты, как и социальные и сексуальные смыслы, классический костюм доказал свою неистощимую динамичность, явил собственную энергетику в моде. Вполне естественны и мятежи против столь напористой силы, особенно в современной исторической ситуации; но интересно, что даже сейчас речь идет только об отказе лишний раз надевать костюм, а его покрой при этом не отменяется и не искажается. В царстве дизайна костюм пытаются обойти с флангов, не атакуя в лоб, поскольку прямое нападение, полагаю, привело бы к поражению нападавших. Одну из причин таких маневров я вижу в том, что женщины еще не готовы расстаться с мотивами мужского костюма, пусть даже многим мужчинам в этом наряде не по себе. И эти мотивы будут развиваться, усиливая тенденцию к разнообразию в костюме.

Развитие технологий и форм экономической организации за последние два века не только не оставило в прошлом хорошо пошитый костюм вместе с другими пережитками ремесленных традиций, а, напротив, сохранило суть мужского покроя, распространило его и сделало более доступным и гибким. Прекрасный облик мужского костюма уцелел не благодаря намеренной консервации, усилиям ревнителей прошлого, а сам собой, как ответ на все еще живую и насущную коллективную мечту.

Я бы определила ее как мечту о современной форме, способной сочетать красоту и силу, позитивную сексуальность. Чтобы передать все смыслы разом, современные правила дизайна предлагают сочетать все линии, формы и объемы, по-разному их располагая. В результате создается цельный визуальный образ: дизайнеры избегают насилия над образом и многосоставных композиций с несогласованными элементами. Чтобы произвести должный эффект, все украшения должны входить в единую композицию и все материалы должны быть предъявлены откровенно, без подделки.

Полистав страницы старых журналов мод, мы убедимся, что в последнее столетие абстрактные формы и простые ткани костюма соотносились с визуальным словарем современного абстрактного искусства, но еще строже и последовательнее они подчиняются формальному авторитету современного практического дизайна. Один несомненно объединяющий их важный аспект — эротическая привлекательность, уверенная и мощная. Костюмы по-прежнему сексуальны как автомобили и самолеты. А еще глубже — тайна самóй эротической привлекательности: легкость и цельность, сближающие костюм с естественностью и свободой звериной шкуры. Пантеры и газели нередко сравниваются с автомобилями, в том числе в визуальной рекламе; их облегающие «костюмы», подчеркивающие все преимущества любой фигуры, служат идеалом для современной модной одежды, которая подражает эффективности и элегантности природы. И природа, разумеется, требует, чтобы человек был покрыт одеждой, он не должен оставаться обнаженным, в своей несовершенной коже.

Потребность в выразительной цельности дизайна зародилась на Западе во второй половине XVIII века в связи с упадком стиля рококо и распространением Просвещения. Классический мужской костюм, столь нам привычный, был детищем неоклассики. Он изобретен и усовершенствован между 1780 и 1820 годами, как раз тогда, когда в самых простых мотивах классического дизайна видели силу и ясность греческой демократии и римских технологий. И то и другое обладало как политической, так и эротической притягательностью; фундаментальные греческие и римские формы казались наиболее точным выражением разнообразных новейших социальных и эмоциональных устремлений.

Та же мечта была вновь подхвачена искусством и дизайном XX века. Она реализовалась в современном стиле, сложившемся после того, как викторианство сошло со сцены. Этот стиль соответствовал промышленной экспансии и практической демократии. Его современное материальное воплощение имело другие цели и другие источники, чем неоклассика, однако мужской костюм (а не архитектура, дизайн интерьера или женская мода) сохранял одни и те же формы непрерывно вплоть до нашего времени, невзирая на дополнения и отклонения, вносимые поздним романтизмом, Викторианской эпохой и ар-нуво.

Костюм сохранил мужскую сексапильность, очевидно обусловленную кумулятивной мощью формы как таковой. Его покрой постоянно менялся под воздействием моды, но дело ни разу не дошло ни до полного отказа носить костюмы, ни до радикального пересмотра кроя. Менялись контекст и истолкование дизайнерского костюма, а не фундаментальная его форма. Риторика, связанная с костюмом, время от времени добавляла ему новые смыслы, зачастую (не только в наше время) неблагоприятные, и тем не менее костюм упорно оставался самим собой — и оставался с нами.

Я выбрала в качестве основного сюжета книги современный мужской костюм, поскольку пришла к выводу, что в истории моды мужская одежда всегда существенно опережала женскую. Она пролагала путь, задавала стандарт, устанавливала те эстетические предпосылки, на которые реагировала затем женская мода. Со времен Средневековья мужской наряд был с формальной точки зрения более интересным и новаторским, чем женский, и, на мой взгляд, изобретение современных костюмов — хороший пример той же тенденции. Но я также считаю, что любой достоверный рассказ об одежде обязан охватывать оба пола, и буду соблюдать этот принцип в дальнейших рассуждениях.

В современной моде на первый план выходит сексуальность одежды; одежда обращена прежде всего к личности, к «я» носителя, а потом уж к миру. Маленькие дети усваивают, что одежда дает им идентичность, выражает идеи личной телесности, начиная с представления о своей сексуальности. В процессе самоидентификации надеваемая публично одежда взрослого человека превращается во взаимный сексуальный жест, поскольку мир по-прежнему делится в основном на два пола. Нынешний повышенный интерес к трансвестизму свидетельствует лишь о том, что мы по-прежнему верим в возможность символического различения мужской и женской одежды, пусть даже в большинстве ситуаций оба пола одеваются одинаково.

Однако при всем сходстве или различии мужская и женская одежда всегда учитывают и подразумевают друг друга. Стоит сравнить мужской и женский костюм, и становится ясно, что людям требуется наглядное представление об отношениях между полами, а также указание на конкретный «договор» обоих полов с модой и обычаем своего времени. Если не присматриваться к мужской одежде, невозможно понять женский наряд, и наоборот. История одежды, включая ее современную историю, до сих пор понималась как парный номер мужчины и женщины, исполняемый на одной и той же сцене. Возможно, наступит время, когда сексуальность не будет визуально выражаться в разделении одежды на две основные категории, но пока это время не пришло.

В неоклассическую эпоху мужской костюм вынес окончательный приговор кричащим вычурным нарядам: серьезные мужчины любого сословия больше такое не носят. Одновременно во всех сословиях было одобрено более жесткое визуальное разделение мужского и женского платья. Сильные и простые черты современной моды, впервые проступившие в неоклассической архитектуре, воспринимались как «природно мужские». Эпитеты «мужественный», «мускулистый» постоянно используются эстетической теорией того времени в описании истинной сути зданий, чья новая простота форм воспроизводит античные прототипы, а потому естественно, что аналог такого здания появляется в мужском цивильном костюме, а не в женском наряде. Женщины, как предполагается, следуют давнему обычаю украшать себя (прежде общему для обоих полов), что рассматривается как их неотменимая привилегия, если не долг. Приверженность женщин яркости и разнообразию в итоге сделала их одежду более консервативной, чем мужской костюм. В эпоху неоклассики именно мужчины, а не женщины отважно совершили прыжок в современную моду.

Этот период совпал с началом романтизма в искусстве, а в романтизме непременным (воображаемым) условием становится обостренное напряжение между полами, что вполне отчетливо обозначалось и противопоставлением мужской и женской моды. В этот краткий исторический период (подготовка к нему заняла одно поколение) устанавливается обычай, оставляющий многоцветные фантазии женщинам, а мужчинам — лишь простые, темных оттенков формы без украшений. С тех пор мода впервые за много столетий двинулась по двум отчетливо различающимся колеям, и эти пути только сейчас начинают вновь сближаться. Различие между мужской и женской одеждой становится намного более подвижным, чем когда-либо ранее. Это и стало наиболее характерной особенностью всего современного периода вплоть до нынешней эпохи дезинтеграции.

Сопоставляя особенности развития моды до начала XIX века с модными тенденциями XIX–XX веков, мы видим, как модерность усваивает те качества одежды, которые присущи и нашему времени. Женское платье всегда стремилось к выразительной, почти театральной визуальности, но подлинный стандарт задает классический мужской костюм. В обсуждение мужского костюма я включаю и его неформальные версии, то есть спортивную одежду и одежду для сельского досуга, которая сосуществовала с официальным городским облачением для работы или развлечений. В общую схему рассуждений была включена и производственная одежда, куртки дровосеков, джинсы скотоводов. Видимо, следует учесть и мужскую одежду для гольфа и тенниса, для охоты, стрельбы, плавания под парусами и рыбалки, хотя с точки зрения строгого этикета она принципиально отличалась от «костюма». Начиная с 1800 года постепенная модернизация женского наряда главным образом состояла в приближении к идеалу мужского костюма, в перенимании ряда его черт.

Этот идеал предлагал телу самодостаточную оболочку, укрывавшую его целиком, но состоявшую из отдельных частей и слоев. Руки, ноги и туловище визуально обозначались, но ткань облегала их неплотно, так что резкие движения корпуса и конечностей не подвергали опасности швы и застежки, и все индивидуальные выступы и неровности тела гармонично прикрывались, а не подчеркивались. Самостоятельные элементы костюма не состыковывались, а накладывались друг на друга, так что значительная физическая активность не нарушала эту композицию. Как только движение прекращалось, костюм сам приходил в естественный порядок, и после стремительного броска или даже драки равновесие восстанавливалось без усилия. Если обладатель костюма принимал ленивую позу, потягивался, возникали привлекательно-небрежные складки, текучая волна изящных колыханий расслабленного тела, но когда мужчина резко выпрямлялся и вставал, костюм сразу же покорно восстанавливал ровную и гладкую форму.

Таким образом, с социальной точки зрения костюм одновременно функционирует и формально, и неформально, повинуясь ситуационному потоку. Декоративные элементы интегрируются в общую схему, чтобы ничто не выделялось, не высовывалось, не перекручивалось, ни за что не цеплялось, не портилось. Победоносная гармония независимого дизайна сочетается с точным соответствием формам и движениям тела. Костюм каждому к лицу, поскольку он не выделяет специфические особенности фигуры. Он соответствует современным эстетическим принципам, родившимся на исходе XVIII века из неоклассических устремлений, как и современные демократические представления. Подобно этим представлениям (например, воплощенным в Конституции Соединенных Штатов), гибкий и неисчерпаемо разнообразный костюм также представлял идеал порядка, способного к самоподдержанию и развитию.

Напротив, женская мода после 1800 года постоянно выдвигала совершенно иные идеи, соответствовавшие более древним и более общим обычаям портновского искусства. Здесь задавал тон эффект умышленного выставления напоказ в сочетании с эффектом столь же умышленных усилий, предпринимаемых ради этой цели: чрезвычайно сложные прически, неудобная обувь, косметика, вычурные украшения и аксессуары, утягивание одних частей тела и визуальное увеличение других. Хотелось бы подчеркнуть, что в прежние эпохи эта схема отражала предписанные принципы элегантности для обоих полов по всему миру — как в моде, так и в традиционных народных стилях, в разных странах и в большинстве общественных слоев. Женский наряд XIX–XX веков просто продолжал эту традицию. Акцент по-прежнему делался на первичном, зачастую священном предназначении платья: представлять духовные устремления, воображаемые проекции и практические жертвы, которые отделяют сознающего себя взрослого человека от беззаботного ребенка и невинного зверя. Для этого обладательницы платья добровольно принимали телесные ограничения, в том числе изменения и искажения собственных телесных форм. Это глубокая и мощная идея, но она не принадлежит модерности.

Ничего современного в одежде современных женщин не присутствовало, пока за последнее столетие не совершилось подражательное сближение женской одежды со схемой мужского костюма. Эмансипированные женщины, желавшие модернизировать свою одежду, не находили для этого лучшего способа, чем подражать тому, что мужчины сделали столетием ранее: они копировали идею свободно прилегающей оболочки, раскрывающей собственный четкий покрой, намекающей на формы тела под ней и оставляющей свободу согласованных движений платья и живого тела. В 1920–1930-е годы женская одежда подошла вплотную к современному идеалу, но при этом все еще придерживалась выраженно женской концепции, и традиционное разделение между полами сохранялось. В женской моде по-прежнему господствовало старинное убеждение: нужно прилагать заметные усилия к тому, чтобы нарядно одеться. Это убеждение порождало курьезы, предыстория которых уходит корнями в глубокую древность, а потому в этот исторический период в женском платье не возникало ничего фундаментально нового и интересного, что стоило бы перенять мужской моде, где модернизация уже осуществилась. Мужчины давно отказались от косметики, завивки волос, от обуви, в которой невозможно ходить, и изысканных украшений. Вместо этого мужская мода последовательно развивала неоклассическую концепцию с некоторыми интересными новшествами, вдохновленными (как и сама первоначальная схема костюма) снаряжением для спорта, рабочей одеждой, военным и морским мундиром. Мужской костюм следовал требованиям, предъявляемым к современному облику — цельному, создаваемому без усилий и формального дизайна. Он стремился скрыть дискомфорт, который мог ощущать в нем человек.

Что такое мода

Отчасти в ответ на разделение полов, происходившее в последние два столетия, само понятие моды резко сузилось. Стоило установиться общему мнению, что могущественные мужчины должны одеваться неброско и почти одинаково, а бремя продуманной личной фантазии целиком ложится на женский наряд, как мода сделалась Модой с большой буквы. Теперь она стала одной из наиболее успешных отраслей промышленности, адресованных именно женщинам.

На исходе XX века «мода» все еще подразумевает главным образом текущие вариации женской одежды, изобретаемые и тут же осознаваемые как нечто новое и предлагаемые рынку, в точности как вариации шоу-бизнеса и зачастую в связи с ними. «Модой» становится то, что появляется под таким ярлыком в СМИ и в виде дизайнерских коллекций в магазинах (а до того на подиуме). Как и шоу-бизнес, мода теперь подкрепляется именами знаменитостей, а также легендами, с этими знаменитостями связанными. Звезды Моды восходят, разгораются, затем меркнут, новые позы и темы пользуются спросом, пока их не отодвинут в тень другие, и все это в контексте широкомасштабного, динамичного корпоративного риска. Обычные женщины могут воспринимать Моду всерьез или пренебрегать ею, в зависимости от своих взглядов, образа жизни и средств, но все признают «легитимность» Моды. Любая женщина может пренебрегать тенденциями, если таков ее выбор, но каждая имеет полное право приобщиться к ним.

Мужская одежда со всей очевидностью напрямую не включена в Моду: «Мужская Мода», по общему мнению, занимает подчиненное положение по отношению к большой Моде и не может рассчитывать на ее резонанс и тем более славу. Сегодня предпринимаются некоторые усилия к тому, чтобы выровнять счет и сделать «Мужскую Моду» более публичной и завлекательной, однако до этого еще далеко. Большинство мужчин в соответствии с современными правилами все еще игнорируют «Мужскую Моду» там, где она смыкается с шоу-бизнесом: такая одежда, по их ощущениям, недоступна и даже едва ли предназначена им. В то же время самые броские и фантастические варианты мужской одежды постоянно подхватываются теми, кто не обладает властью, не находится в мейнстриме моды. Однако и там роль этих маргиналов возрастает наряду с нынешним разочарованием в традиционной мужской модерности.

Между тем каждый должен утром как-то одеваться и отправляться на работу. Повседневная одежда принимала самые разные формы в западной культуре на протяжении примерно семисот лет, и именно это и есть мода, сейчас и всегда. Именно это я буду подразумевать под словом мода, когда пишу его не в кавычках. Такая мода равно воздействует на оба пола, и никто, имеющий глаза, не ускользнет от нее: это общее состояние всей современной одежды на Западе, достигнутое в результате процесса, зародившегося в ранней модерности. Мы сталкиваемся с множеством его проявлений; одновременно расцветает множество разных мод, больших и малых. Как правило, одежду сейчас выбирают с осознанным желанием не выглядеть модно, а выглядеть правильно: «модный вид» — лишь сознательно достигаемый способ выглядеть модно, то есть уместно, здесь и сейчас.

Подвижность представления о том, что значит выглядеть уместно, сама по себе не нова. Это представление никогда не создавалось специально с целью навязать мужской идеал женщинам, или капиталистический идеал населению, или дизайнерский идеал широкому вкусу. Задолго до появления индустрии моды стилистические перемены в западном наряде обладали глубоким эмоциональным смыслом, они придавали динамическую и поэтическую визуальность жизни человека и сделали западную моду столь привлекательной для всего мира. Теперь, в условиях глобализации, эта мода оказалась актуальна и для тех культур, которые никогда не проходили через циклы мод и даже этим гордились. Мода обладает собственной явной ценностью, которая не чужда ценностям индивидуальной свободы и нестесненного воображения, поныне лежащим в основе демократического идеала.

Мы привыкли к мысли, что профессиональные дизайнеры намеренно изобретают моду для производства одежды, как киносценаристы и режиссеры создают сюжеты для киностудий. Однако воздать должное конкретным лицам за те или иные феномены моды прошлого чрезвычайно трудно: эти феномены расцветали и сменялись другими задолго до того, как их начали связывать с индивидуальными творческими усилиями. На протяжении шести столетий ответственность за самые необычные одеяния крестьян, горожан и аристократов не возлагалась на тех или иных изобретателей — формы создавались обычаем или же модой. Сохранились только исторические анекдоты о сиюминутных эффектах, спонтанно подхваченных королевской фавориткой или политическим деятелем и задававших кратковременную моду. Творчество отдельных портных и модисток оставалось неизвестным вплоть до конца XVIII века, когда Роза Бертен прославилась оригинальными туалетами королевы Марии-Антуанетты. Супругу Людовика XVI ненавидели за тщеславие и расточительство, и модистка — пособница в такого рода пороках — казалась неотъемлемым слагаемым ее дурной репутации.

Пристальный взгляд на работу известных дизайнеров эпохи модерна подтверждает, что их произведения на каждом отрезке времени обнаруживали замечательное сходство между собой, как и феномены моды в любой другой период прошлого. Коллективное воображение явно пересиливает попытки индивидуального творчества, и большинство дизайнеров руководствуются общим, а не личным вдохновением. Инновационный гений в дизайне одежды встречается не чаще, чем в любой другой сфере, и мир, как правило, отдает должное гениям с большим опозданием, пока созреет общий вкус. Целые армии дизайнеров своим трудом наглядно показывают, что ими, как всеми нами, правит мода и что они лишь пытаются по возможности угодить нам какими-то ее версиями. Вот почему и я продолжаю выражаться на старый манер, говоря о моде в одежде словно о самостоятельной силе, порожденной совокупной волей жителей Запада и обладающей самостоятельной жизнью, — так что дизайнеры и покупатели лишь помогают моде решительно следовать ее путем.

Далее в этом исследовании речь пойдет об эстетических и эротических функциях моды, породивших мужской костюм, и о том, что произошло с модой и костюмами в XIX веке и что происходило уже в XX столетии, с учетом новых тенденций сексуальности, искусства, моды и дизайна. Будет рассмотрено, как появилась современная женская одежда и к каким последствиям это привело; какой стала одежда обоих полов на рубеже тысячелетий. Я и дальше буду рассматривать любую одежду в первую очередь как форму художественного выражения, из чего проистекает ее связь с реальностью, ее подотчетность и неподотчетность этой реальности. В первую очередь меня интересует линия и форма одежды, сексуальность и поэзия, но не деньги или власть. Я исхожу из идеи, что сексуальность и воображение порождают экстраординарную образность форм, благодаря которой в одежде могут проступать деньги, власть и многое другое.

Одежда показывает нам, что визуальная форма, вне зависимости от действующих в мире практических сил, способна приносить людям удовлетворение, сохраняться и продолжать себя, выражать собственные истины помимо слов и характерных для той или иной эпохи аллюзий. Форма выживает и используется вновь и вновь во множестве вариаций, придавая различное временнóе значение постоянному визуальному воздействию. Язык одежды по сути своей бессловесен, таким он задуман и создан, а потому он может свободно действовать ниже порога сознательной мысли и высказывания. Как и искусство, мода демонстрирует, что визуальное удовлетворение определяется собственными законами, и эти законы соотносятся с сексуальностью, которая также апеллирует к воображению. Связь между образами моды и реальным состоянием общества осложняется процессом воображения, изобилующего перверсиями и отрицаниями, которые препятствуют непосредственному анализу визуальных схем моды и путей их развития. Вносит свой вклад в эти отношения и сопутствующая моде риторика, эмоционально или коммерчески обусловленный комментарий, который может волшебным образом трансформировать формальные элементы: в результате мода зачастую выглядит не столь нелепо, как ее интерпретации.

ГЛАВА 1

Работа моды

Мода, не-мода и анти-мода

Что отличает модную одежду от других видов одежды? В чем смысл этих отличий, как их подметить и истолковать? За свою историю человечество изобрело немало способов одеваться, но мода имеет принципиальную особенность: она складывается лишь на исходе Средних веков и предлагает убедительную новую систему европейской элегантности. С тех пор европейская мода сохраняла собственный метод работы с человеческим телом, создавала насыщенную визуальную историю, заметно отличающуюся от того, что я называю не-модой, то есть от совокупности всех иных процессов в сфере одежды и украшений, которые возникали и развивались в других частях света. На западе изменилось отношение и к моде, и к не-моде, которая в облике одетого человека по-прежнему составляет непременный контрапункт моде. Следует присмотреться к характеристикам и моды, и не-моды, чтобы разобраться в сути этих отношений.

Мода в одежде подвержена риску, переворотам, ее движение вперед неравномерно. Происходят быстрые сдвиги визуального восприятия всего тела, но при этом мода затрагивает и мелкие детали и продолжает управлять длительными и неспешными переменами: кажется, что она изменяет не только самые заметные формы одежды, но и свой собственный скрытый дизайн. По сути своей мода неустойчива и безответственна, а также безусловно секулярна — ей чужды церемониальные и объединяющие эстетические принципы, которые порождают чадру или сари, и она всегда иронически присматривается ко всему, что освящено временем. Ее заимствования из традиции, собственной или чужой, обычно косвенны и неточны или же забавны и возмутительны. Мода — визуальное празднество иррационального, она предпочитает сохранять напряжение, а не искать разрядки, ей приятнее краткое удовольствие от временных решений, чем поиск окончательных эстетических ответов и тем более чего-то в чистом виде практичного и полезного. Даже в сравнительно спокойной истории современного мужского костюма ощущается буйное озорство моды — то она выпустит в мир брюки без отворотов, чтобы посмеяться над отворотами, то изобретет узкие галстуки, издеваясь над привычными широкими.

Мода сразу же передразнивает разумные изобретения в одежде, тут же находя им нефункциональное применение, чтобы они казались желанными сами по себе, а не по причине удобства. Так произошло с поясами, карманами, всеми видами застежек, со шлемами, фартуками и высокими бутсами — как только их начинают использовать, мода берется их обыгрывать. При этом удобство не приносится в жертву, но подменяется заманчивым образом удобства. В обращенном к воображению искусстве моды такой облик пробуждает более сильное желание, чем любая потребность в пользе: облик всегда сохраняется дольше, чем практическое применение одежды.

Все перечисленное и делает моду «современной» по своей природе. Быть современным значит быть постоянно подключенным к процессу, как социальному, так и личному, и стремиться к идеалу осознанных модификаций, а не консервации, когда изменения происходят лишь в силу случайного и медленного дрейфа. Но прежде всего мода — современное искусство, поскольку в ней формальные изменения иллюстрируют процесс и его идею со стороны, как делало это всякое современное искусство: оно всегда — репрезентация. Мода предлагает собственную последовательность воображаемых картин с помощью формального средства, которое имеет историю; мода не создает непосредственное визуальное зеркало культурных фактов. Ее образы соотнесены с внешними изменениями и различиями не единой простой связью, эти образы развертываются в последовательности. Они являются символической проекцией жизни, визуальным аналогом общего опыта, основанного на социальных фактах. Однако формы мода черпает из внутренней жизни, из общих воспоминаний и аллюзий, обманчивых текущих референций, из того, что тщательно заучено, и того, что усвоено полуосознанной привычкой, из темных шуток-намеков, откровенных тайн и огромного непрерывного потока подсознательных коллективных фантазий.

Большая часть значимых референций ежедневной моды растворена в облике обычно одетого человека, поскольку мода в основном стремится выразить собственную формальную историю и, как большинство современных искусств, наиболее живо реагирует на саму себя. В первую очередь становятся явными признаки собственной жизни моды, поток образов и линий — плечи расширяются, а юбки укорачиваются или наоборот; за небрежностью следует аккуратность или наоборот; то, что было нижним бельем, становится верхней одеждой или наоборот; длинные волосы или короткие, бороды или их отсутствие; все долговечные элементы кажутся изменившимися в свете немногих новых.

Этот танец повинуется неровному ритму самой моды, который в разном темпе перемещает различные большие и малые элементы костюма. Форма уголков лацканов может быстро меняться, но в общем пиджак остается все таким же, потом лацканы становятся очень узкими или очень широкими или вовсе исчезают до поры, а затем возвращаются, потом меняется целиком форма пиджака, плечи расширяются, талия сужается, а лацканы строго неподвижны, и вдруг все движется в обратном порядке, пока наконец в очередном цикле сами пиджаки не выйдут из обращения, уступив место, например, туникам. И при всех переменах палимпсест старых мод остается в обороте, чтобы сбивать с толку будущих историков. Небольшие сдвиги моды можно проследить, но они как будто не имеют прямой связи с изменениями в социальной ткани эпохи, даже если происходят параллельно. Это мода играет мышцами, вступает в бой с тенью.

Обладая глубокими эмоциональными корнями, мода всегда отражает темперамент эпохи, но это очень несовершенное зеркало годится разве что как указатель дат: такие-то воротники носили в такую-то эпоху, другие появились раньше и продержались дольше, вот эти появились сначала в Риме, позже в Мадриде, такие брюки пошили к западу от Миссисипи, и спустя определенный срок они присоединились к другой разновидности на Восточном побережье. Знание определенных политических коннотаций — эти цвета носили в течение трех лет в поддержку определенной партии, тот узор выражает протест против того или иного политического движения — помогает датировать элементы моды; сами же отношения между политикой и формой, которую принимает мода, всегда остаются не вполне определенными, поскольку люди часто носят те или иные вещи по самым неожиданным причинам и вовсе без причины. Поскольку репрезентационная функция моды остается косвенной, почти невозможно приписать прямое значение деталям формы. Подлинное экспрессивное значение ускользает от заведомых ожиданий и парит свободно в мире воображения среди бессознательных порывов и ностальгии, большинство из которых неисследимы. Только саму форму удается иногда проследить до ее формального источника или источников.

Форма в моде, как было показано, движется общими циклами, то есть нечто, показавшееся вдруг замечательным, вполне вероятно казалось столь же замечательным четверть века, или полвека, или столетие назад; изменение оказывается возрождением. Социальное же значение моды сводится к вопросу, кто носит сейчас эту одежду, а не почему ее носят сегодня. Носитель меняется, как и сама форма. Поток современной культуры требует от моды текучей образности ради самой текучести, чтобы визуально представить идеал непрерывных случайностей. Значение должным образом отделяется от формы, так что возрождение прежних форм не должно быть непременно связано с каким-либо представлением о былых днях: новый импульс вновь делает старые формы привлекательными и наделяет их новым значением. Визуальная отсылка в прошлое может, разумеется, быть намеренной и заостренно историчной. Она может, хотя и не обязательно, включать в себя и тот или иной смысл. Мода избегает фиксированности как формы, так и значения, знания, чувства и собственно прошлого.

Итак, случайность — неотъемлемая часть модного платья, в отличие от этнического и народного костюма и большинства одеяний древнего мира. Иначе функционирует традиционное платье, или все, что я называю немодой. Оно создает визуальные проекции, чтобы наглядно подтвердить установленные обычаи и воплотить стремление к устойчивым смыслам даже при перемене обычаев. Иными словами, традиционное платье нормативно. Изменения формы, конечно, происходят и в не-моде: любое традиционное платье развивается, как развиваются обычаи. Одни его элементы становятся рудиментарными, а другие приобретают новую жизнь в продолжающемся бытии общины. Но даже при существенных переменах в облике традиционной одежды формальное отношение нового к старому сводится к прямой и однозначной адаптации, мы никогда не обнаружим отстраненный комментарий по отношению к старому или попытки исподтишка его ниспровергнуть.

Дело в том, что в не-моде новое не возникает из внутреннего напряжения формального словаря, как это происходит в моде. Новые вещи могут быть занесены извне, например одежда или аксессуары рабов или завоевателей, торговцев, соседей, а в Новое время антропологов и журналистов, но при этом не изменится фундаментальная концепция костюма. В английском языке слова costume и custom, обозначающие «костюм» и «обычай», родственны, а habit и вовсе двузначно — и «привычка», и «одежда». Известно, что привычки могут прививаться внутри стабильных правил. В не-моде новые элементы ассимилируются или просто добавляются, как это происходит в традиционных танцах и музыке. Любая не-мода прежде всего несет идеал определенности и демонстрирует связь с фиксированной космологией: вот как мы делаем то или это в силу того, что нам известно. Чтобы перемены возымели какой-то эффект, они должны встроиться в постоянную схему. Не-мода предполагает, что ее носители давно решили все фундаментальные вопросы и отказались от активного вопрошания и сомнения. Вместо рефлексии им предлагается великая красота и оригинальность форм, тонкое разнообразие оттенков и узоров, много вариантов и уровней символических смыслов, оттачиваемых из поколения в поколение.

В традиционных обществах, где отсутствует наша беспокойная, сама себя подгоняющая мода, одежда может иметь мгновенно считываемые значения, заложенные в форму, способ ношения, тип украшений. Она непосредственно связана с традициями и остается достаточно неподвижной. Такие системы одежды, если они существуют в действительности, явно могут служить гораздо более точным социальным зеркалом, чем мода, являясь не столько репрезентацией, сколько прямым выражением статуса. Некоторые системы крестьянского платья предписывают точные правила ношения в определенных социальных, церемониальных и личных ситуациях, они включают и региональные различия, так что одежда и украшения складываются в достаточно точную картину положения человека на всех этапах его жизни. Формальные детали костюма происходят скорее из традиционных, чем ассоциативных источников: именно такие формы использовались в прошлом и в этом состоит все их значение. Традиционные формы развиваются сами по себе, иногда что-то заимствуя из моды. Однако в результате адаптации модных элементов к традиционному костюму начинает казаться, словно и эти элементы всегда принадлежали к традиции.

Более того, продукция традиционного общества оставляет всегда немало простора индивидуальной творческой фантазии: мы знаем это по коврам и керамике, и этот же принцип действует в одежде, которая, разумеется, бывает не только тканой. В обществах, где принято раскрашивать тело, в один из дней может царить свобода фантазии, а на следующий день весь узор определяется строгими требованиями ритуала. В некоторых культурах шрамы на лице девушки указывают, что она достигла полового созревания, а шрамы на груди играют чисто орнаментальную роль.

В культурах, которые пользуются одеждой, наряды могут составлять семейное имущество и передаваться следующим поколениям. Они не воспринимаются как собственность конкретного человека, даже того, для кого были изготовлены. Объединяющее группу людей сходство одежды отражает общую идентичность и память, но оставляет место и для оттенков индивидуальных психологических отличий. Вы можете выбрать оттенок лент и нижних юбок, расшить корсаж, дав волю своей фантазии, чтобы все оценили ваш вкус, но при этом вы наденете строго определенное количество юбок и правильный головной убор, чтобы все понимали, из какой деревни вы родом, замужем или нет, на работу идете или в церковь. Такие схемы платья существовали в Европе и в других краях света, но большинство из них уже исчезло. В Европе смерть традиционного платья была ускорена как раз попыткой эпохи романтизма его сохранить. Эта попытка привела к возникновению усеченной версии «традиционного костюма», фальшивки, застывшей в театрализованном однообразии, массово производившейся главным образом напоказ чужакам. Народный костюм давно уже не является частью жизни западного человека, потому что репрезентационный импульс модерна оказался столь силен и столь увлекателен.

Западный человек испытывает потребность соотносить создаваемые им образы с картинами и зеркалами, и эта потребность не допускает неосознанности; крестьянский же или этнический образ первоначально создавался без соотнесения с другими. Он сам по себе был безыскусным произведением искусства, и для проверки его воздействия не требовалось никакого зеркала, за исключением помогающих рук и глаз других членов группы. В некоторых областях Азии, Африки и Южной Америки такие наряды, включая нанесение шрамов и других увечий, существуют и поныне. Но и они по большей части вытесняются более привлекательным современным образом.

Так произошло потому, что члены многих традиционных обществ явно искали предлагаемый западной модой визуальный выход из ловушки традиции, из тюрьмы невопрошающей мудрости. Мода позволяет одежде создавать образы скептицизма, реализовать возможности комического, различных сил и альтернативных мыслей, многовариантных шансов, выхода за пределы фиксированных значений и ролей. Вот почему мода Нового времени неизменно выглядела восхитительной на расстоянии, особенно в глазах молодежи, стремящейся к переменам, но ощущение себя внутри моды зачастую оказывается амбивалентным.

В моде все социальные факты о носителе теоретически могут быть замаскированы за исключением только личного вкуса, но и его удается подавить из политических соображений. Тем не менее люди с тревогой замечают, что скрытые источники личного выбора в современной моде могут выдавать весь спектр социальной и личной информации, примерно так же, как традиционное платье рассказывает о человеке, только современная мода делает это бессознательно, а не умышленно. К тому же социальные законы, управляющие выбором в моде, остаются неписанными и неуловимыми, и, чтобы правильно одеться, требуется верный инстинкт и точность суждения, в то время как традиции достаточно просто повиноваться. Итак, в современной моде все, что имеет для индивидуума личное значение, приобретает порой оттенок неприятной тайны, разоблачение которой ставит носителя в неловкое положение. Имеется в виду комбинация осознанных и неосознанных сил, формирующих личное решение: что надеть в конкретном случае, и в особенности вкус к «модному». Ничего подобного не случается с носителями этнического платья. Люди, которых мода пугает, склонны отзываться о ней пренебрежительно и превозносить отрадно честную откровенность традиционного костюма.

Хотя истинная цель моды — творческая свобода, ей ложно приписывается иное назначение: побуждать человека лгать, скрывать что-то или выставлять напоказ из дурных соображений, в том числе потому, что так поступают все. Таким образом мода превращается в отраву или недуг. Диккенс и другие писатели-моралисты яростно изобличали старух-модниц, якобы пытавшихся отрицать свой возраст, обрушивались на женщин из низов, которым удавалось нарядиться элегантно и тем самым как бы подменить свое происхождение. Важная функция воображения — освоение духовного пространства — зачастую слепо игнорируется, и мода рассматривается как зло. Так в свое время отвергалось чтение романов, ведь художественная литература — сплошь выдумки.

Психологическое усилие, затрачиваемое на выбор единственного из разных вариантов моды, для многих неприятно. Социальные требования такого рода воспринимаются порой как покушение на свободу, словно в крестьянской или не-модной системе свободы больше: там, где все члены группы следуют немногим простым правилам, личный выбор весьма ограничен для каждого и бессознательные «проговорки» сводятся к минимуму. Те, кому неуютно брать на себя полную ответственность за собственный облик, кто боится чисто визуальных требований социума — «внешности», «внешнего» — или не доверяет собственному вкусу, видят в моде угрозу и манипуляцию, говорят о ее тирании. Неизменно присутствующий в моде элемент вымысла придает ей оттенок неподлинности, притворства и претенциозности. Мода постоянно подвергает испытанию характер человека, его знание о себе и вкус, в то время как традиционный наряд этого не делает.

Поэтому модный Запад взирал на традиционный костюм с завистью, изумленным восхищением и зачастую с покровительственно преувеличенным уважением. Некоторые проявления жестокости, такие как остающиеся на всю жизнь увечья, вызывали презрение и страх, но такого рода косметические процедуры явно мысленно отделялись от всех этих прелестных сари и кимоно. Стабильная и свободная от моды красота традиционной одежды должна была демонстрировать высшее качество социального и личного бытия, высший уровень эстетических достижений. Некоторым хотелось верить, что традиционные формы неизменны, подобно природным циклам, и что, к примеру, ближневосточное платье оставалось одинаковым на протяжении тысячелетий.

Однако на самом деле мимолетные, нервные визуальные порывы и перемены в моде несут в себе истинный эстетический прогресс. В них проявляется культурный прорыв, аналогичный другим открытиям в истории западного искусства, коммерции и мысли — полифонии, перспективе, двойной бухгалтерской записи и научному методу, — которые и поддерживали живое дыхание западной цивилизации. Лишь на той вершине, куда привели его все эти прорывы, западный человек обретает достаточно свободы, чтобы посмеяться над ними, а заодно над модой, и превознести создания более ограниченных цивилизаций, подобно тому как сами они превознесли творения нагой природы.

Западные мужчины, по-видимому, ощущали свою неадекватность по отношению ко всему спектру возможностей моды на протяжении многих поколений — примерно с начала XIX века, когда на первый план вышло романтическое представление как о природе, так и о народном платье. В результате на основе мужской моды постепенно родилось даже псевдотрадиционное платье, псевдоэтнический костюм с минимальным набором точно прописанных эстетических требований. Этот костюм пользовался общим уважением и сковывал личную фантазию — он мог выглядеть (притворно и лживо) не-модным. Но не будем легковерны: это всего лишь мода на анти-моду, каких мы видели немало.

Поразительная живучесть классического мужского покроя, продержавшегося без малого двести лет, в пору величайших социальных потрясений и научного прогресса, объясняется разными теориями, и некоторые из них мы в дальнейшем обсудим. Но одна теория сразу же кажется чересчур удобной: Дж. К. Флюгель говорил о «великом мужском отречении». Суть ее в том, что в конце XVIII века, когда мода сделалась чересчур переменчивой, мужчины попросту выключились из нее, словно в знак протеста.

Другой столь же ограниченный подход предполагает, что мужчины трусливо бежали и от рисков, и от радостей моды, и с тех пор их костюм сделался довольно-таки скучным. Поверхностный обзор мужской и женской моды XIX века легко может внушить неверное представление, будто мужчины по большей части устранялись из этой игры вплоть до конца XX века. Если пристально-недоброжелательно вглядываться в женскую моду, то и вовсе можно сказать, что мужчины устранялись именно с целью проложить альтернативный и лучший путь, создать живой наглядный аргумент против крайностей, навязываемых модой. В таком случае женщин было бы естественно презирать за следование этим крайностям.

Во второй половине XX века некоторые женщины публично соглашались с подобными аргументами. Их согласие выражалось в том, чтобы до суеверия тщательно копировать мужскую схему одежды и отвергать женскую. Иные феминистки в 1970-е годы похвалялись отсутствием юбок, словно возвещая полный разрыв с модой, как якобы разорвали с ней мужчины. Правда же состоит в том, что мужчины вовсе не отказывались от моды, но участвовали в другой схеме одежды. Классический мужской костюм XIX века был замечательно выразителен и гибок, столь же текуч и креативен, как женские моды, но его вариации последовательно противопоставлялись женскому подходу к моде, который фактически задвигал их в тень.

Все элементы мужского классического костюма варьировались по форме и текстуре, масштабу и поведению. Пиджаки бывали прямоугольные и короткие, приталенные и длинные, с различным расположением пуговиц и швов, брюки бывали широкие и мягкие, жесткие и узкие, шароварами или в обтяжку. Верх и низ шили из разной ткани или из одной и той же. Жилеты, почти исчезавшие, а затем вновь возвращавшиеся к жизни, столь же активно менялись, зачастую были цветными и по-разному обыгрывали формальные отношения с остальными компонентами костюма. Мужчина в костюме производил впечатление изысканности или грубости, казался уступчивым или неподатливым, дружелюбным или грозным. Невероятное стилистическое разнообразие воротников и галстуков входило в моду и выходило из моды, официальные варианты дополнялись не менее пестрыми версиями неформальных шейных аксессуаров. Особо отметим стилистическое богатство шляп, этих знаменитых символов мужественности, родом из далекого прошлого. Формальные шляпы в последнее время забыты, зато неформальные процветают как никогда прежде. Стили мужской одежды сливались, разделялись и воссоединялись, постоянно порождая новые представления о том, как надо выглядеть, а как нельзя, и все это внутри одной и той же гибкой системы условностей. Эта элегантная смесь элементов бесконечно обогащалась заимствованиями из не столь элегантных источников. Мужская экипировка могла выглядеть как не-модная, но это иллюзия: мужской облик столь же склонен к риску и иронии, сколь женский, и его репрезентационная роль столь же велика.

Вообще, мужская мода нового времени — замечательное достижение современного визуального дизайна. Словно греческий ордер, она опирается на определенный набор формальных правил, но при этом течет в потоке непрерывных перемен с той же скоростью, что и женская. Как и другие аспекты дизайна, она служит важной иллюстрацией современных взглядов и чувств (а не консервативным прибежищем от них), поскольку за модой признают именно такую функцию. Тенденции современной женской моды это подтверждают: все чаще отмечается включение деталей мужского костюма в женский наряд в самых разных целях, адаптируются вышедшие из моды, на время отвергнутые самими мужчинами элементы, поскольку они остаются внутри канона и удовлетворяют визуальным требованиям. Женская мода, столь наглядная, столь «модная», часто выявляет и демонстрирует нам, насколько интересна мода мужская.

Недовольство модой как явлением высказывалось с самого ее возникновения. Претензии предъявлялись к этически или эстетически неприемлемому виду, к дороговизне или неудобству перемен; в особенности критиков не устраивало само требование, чтобы люди обоих полов постоянно следили за своей внешностью. Тем не менее стоит отметить, что долгая и счастливая жизнь моды началась в средневековой христианской Европе, то есть она росла рядом с религиозными и интеллектуальными идеалами, которые возвышали ум и душу над плотью и материальным миром. Очевидно, что в таком климате очарование моды таится в ее коварном бессознательном воздействии, непременной визуализации фантазий, которые в противном случае останутся невыраженными. С тех пор как началось это движение, мода не только привлекает приверженцев, но и возбуждает страх и отвращение. Литература, направленная против моды, обширна, красноречива, опаляюще изобличительна и насчитывает далеко не первое столетие.

Значения моды

Наиболее яркие формы моды не укладываются в традицию и требуют социальных интерпретаций. Но поскольку источники этих форм, как правило, неосознаваемы и скрыты от современников, социальное значение добавляется позднее и проецируется задним числом на тот или иной конкретный феномен. Как и в прочих областях, истолкование с позиций другого исторического момента зачастую оказывается неверным, что-то упускает или добавляет. Но в любом случае высказывания современников моды следует принимать с серьезными оговорками. Сейчас мы можем, к примеру, сказать, что подплечники, расширявшие плечи женского пиджака в 1980-е годы и исчезнувшие в 1990‐е, свидетельствовали о желании подражать внешним признакам мужской силы. Однако в пору расцвета этой моды никто из ее последователей не мог признаться в подобном и привлекательность нового облика объяснялась иными, более симпатичными причинами — например, что благодаря такому ухищрению талия становится ýже. С одной стороны, талия действительно становилась ýже, с другой, визуальное уменьшение талии — недостаточное объяснение, как недостаточно и желание напрямую подражать накачанным мужским мышцам.

Такое объяснение оказалось удобным и вполне удовлетворительным в недавнем прошлом. На фоне укрепившегося феминистского движения социальные явления и перемены в моде совпали, и параллель между ними просто напрашивалась. Впрочем, именно тогда, когда кажется, будто ясность зрения обретена, мы вполне можем ошибаться насчет подсознательных мотиваций, таящихся в моде былых времен, и вчитывать в них свои нынешние проблемы. Следует учесть, что и насчет недавнего прошлого мы порой заблуждаемся. Стремление подбирать простые ответы ошибочно, об этом следует помнить, когда ищешь подлинное значение формы.

Одна из проблем заключается в том, что многие элементы одежды не поддаются такому же простому истолкованию, как расширенные плечи. Многие с виду забавные явления моды явно имеют какие-то непостижимые источники, и потому легкие ответы даже там, где они напрашиваются, кажутся сомнительными. Некоторые мотивы легко объяснить сознательным следованием тому или иному образу: например, когда воспроизводятся внешние черты известного актера, певца, спортсмена или политика, иных персон, олицетворяющих страну, когда элемент одежды выражает поддержку определенной партии и т. д. Но как насчет страстного увлечения определенной формой воротника, определенной высотой карманов, способом шнуровать обувь или стилем кепок? Как это соотносится с текущими психологическими предрасположенностями? Кто запускает очередной модный бум и почему другие его подхватывают? Почему одни подхватывают, а другие нет?

На эти вопросы мы получаем неполные ответы — то ли дело в хитроумной изобретательности коммерческих дизайнеров, то ли в огромной, но быстро проходящей популярности определенных социальных групп и публичных фигур. Вожделение к конкретному облику и крою прокатывается волной по разным сегментам населения, и, прежде чем взяться за анализ, наблюдатели просто замирают в изумлении. Я утверждаю, что ведущей силой в моде является жажда формы как таковой, а не стремление выразить какой-то смысл; достаточно любви к самому облику, а современные представления об искусстве и дизайне укрепляют эту любовь. Любовь к конкретной форме зарождается лишь там, где прежняя форма уже не вызывает острого желания и возникает эстетическая апатия, которая зачастую не осознается и становится очевидной лишь тогда, когда предлагается новая форма. Поскольку идеал формальных перемен уже усвоен, любой форме суждено появиться, процвести и уйти. Тем не менее революционизирующий поток моды побуждает изобретать нечто новое, прежде чем мы признаемся, как нам надоело старое.

Широкие плечи 1980-х годов часто сочетались с брюками унисекс и короткими волосами, реализуя задачу подражать мужскому облику, но эти же самые широкие плечи носили и с пышной гривой волос, короткими юбочками в обтяжку и высокими каблуками. Оба набора скорее были связаны как с прежними и новыми образами, предлагавшимися средствами массовой информации, так и с предшествующими модными тенденциями, а не с представлениями о феминности или маскулинности. Учитывая постоянное изменение телесных форм, вызванное текучестью моды, широкие плечи настоятельно хотели вернуться, поскольку их давно уже не было в обороте. Их более ранний вариант, восстанавливаемый по старым фильмам, шел в комплекте с короткими юбками и длинными волосами, а не длинными брюками и короткой стрижкой. Длинные брюки и стрижка в тех старых фильмах были мужскими признаками, а теперь, следуя общей современной тенденции соблазняюще наряжаться в устаревший мужской костюм, эти признаки смогли присвоить себе женщины.

Очевидно, и густые кудрявые гривы, и короткие «ежики» не могли не появиться вновь в женской моде после вызывавших тонкие насмешки начесов и прилизанных локонов, столь распространенных двумя десятилетиями ранее. Визуальные изменения зависят от того, что в данный момент находится перед глазами: они не могут черпать смысл из воздуха и соотносить его с формой. В континууме моды форма должна развиваться из предшествующей формы, противостоя ей, искажая свою предшественницу или утверждая ее. Какая бы форма ни возникала в итоге, позднее ей будет придано значение в соответствии с современной ментальностью. Поэтому искать в ней внутренний смысл — мужскую силу в расширенных плечах или женскую покорность в тугих корсетах — вероятно, в любые времена рискованно.

Непосредственное значение моды чаще всего проистекает из доступного, прошлого или нынешнего, инвентаря образов, из картин, уже проникших в общественное сознание и нагруженных общими ассоциациями. Однако это внутреннее значение часто ошибочно приписывают ширине или узости, которые определяются общим арсеналом образов или же подсознательным желанием модифицировать прежние варианты широких или узких форм. Ложно направленные порывы атрибутировать такие формы выявляют наше высокомерное убеждение, будто мода — не современное искусство. Они заставляют думать, что мода — это нечто «примитивное», набор визуальных комбинаций, которые на самом деле представляют собой сознательно закодированные сообщения, будь то в крестьянской общине или на тотемном столбе где-то на северо-западе Тихого океана. Иными словами, нам кажется, будто плечи с подплечниками не имеют аутентичной роли в истории формы, в череде сменяющихся обликов, что у них есть только значение, что их необходимо тем или иными образом «прочесть».

Разумеется, сами формы служат сигналами, поскольку мода легко идентифицирует тех членов группы, которые им следуют, и эти члены группы регистрируются также сторонними наблюдателями. Но значения современной моды отличаются от значений тотемов и даже от значений схожих видов одежды тем, что фундаментальный принцип современного искусства одежды — меняющийся образ всего одетого тела, а не набор индивидуальных схематизированных форм, развивающийся для передачи общего смысла в унифицированном сосуде. Варьирующиеся формы каблука, пояса и кармана используются не так, словно они происходят от мифического Волка, Орла или Крокодила, чья сила объединяется продуманным дизайном.

Тело в современной одежде представляет собой законченный визуальный образ, воздействие которого можно сравнить с воздействием кино или телевидения. Детали, составляющие этот образ, не имеют самостоятельного значения помимо того места, которое они временно занимают в общей картине; лишь картина в целом передает смысл, если он вообще есть. Современное искусство моды всегда отсылает нас к одетой фигуре, из настоящего или прошлого, какой она предстает в изобразительных искусствах. Благодаря этому мода с ее ранних дней становится постижимой. Сама возможность моды обеспечена иллюстративными средствами искусства. Повторяющиеся картины обеспечивают визуальное присутствие имиджа в культуре, его желанность, пригодность для рождения ассоциативных смыслов и возможность мгновенного воспроизведения, за которым последуют быстрые модификации, подрыв, замещение, а со временем — возрождение.

Желаемая форма в моде иллюстрируется и разъясняется картинками, позволяющими резче выявить кромку, плавно передать изгиб, придать лоск поверхности, уловить летучую славу образа. Приходится признать, что ныне без фотокамеры нет и моды. Но во времена Дюрера модный скат плеча и расходящиеся складки, от вида которых замирает сердце, не казались бы столь модными, если бы не гравюры мастера и его коллег, показавшие элегантным людям, чтó именно делает их элегантными.

Не сам певец, но тысячи фотографий в СМИ порождают и укрепляют страсть к его внешности, модифицируют ее и с ней играют, хотя первоначально в модный оборот певца вводит именно его музыка. До нынешней эпохи СМИ подвижную ценность моде придавал труд бесчисленных иллюстраторов и портретистов, граверов и рекламных художников. Эта ценность, «валюта» моды, состоит не только из самих образов, но и из способов их создавать — «реалистичных», условных, привязанных к драматическому нарративу, который никогда не завершается, или к современной сказке — сериалу. Мы смотрим в зеркало и проверяем свое место в этой истории.

Итак, на исходе Средних веков появилась западная мода и в сфере одежды установилась модерность под стать другим складывавшимся в тот период модерностям. Так начался процесс, который в итоге перевел всю одежду (а не только наряды богатых и праздных) в репрезентативный режим. Для этого понадобилась поддержка новых реалистичных репрезентаций в искусстве, достигшем к XV веку замечательного совершенства. К концу XV века быстрое распространение печатных образов задало визуальные стандарты одежды и способствовало укреплению идеи, будто одетая фигура становится привлекательной благодаря точному сходству с идеалом реалистического изображения. Наконец, любая одетая фигура эпохи модерности порождает образ, соотнесенный с другими образами, то есть никакое формальное сообщение уже никогда не будет снова непосредственным. Всякая современная одежда вынуждена уподобиться искусству с его собственными правилами, даже если какое-то из них требует следовать природе и выглядеть безыскусно или восстановить древнюю традицию и создать вневременной облик. Такой эффект продержится какое-то время, заполнит определенную нишу, как и любая другая мода.

Таким образом, мода превратилась в набор иллюстраций. В отличие от крестьянского или этнического платья, в модной одежде постоянно меняется и «что» она изображает, и «как» — в этом она схожа со всеми прочими современными иллюстративными искусствами. Некоторые элементы моды метафоричны, а другие непосредственно передают смысл, одни свежи, другие укоренены в традиции, и все они движутся во времени, увлекая за собой одетое тело. В основе остаются принципы изменчивости и подрыва. Идеализирующий, нормативный импульс непременно будет подорван, и драма перейдет в следующий акт, произойдет очередное крупное или малое событие, зачастую сопровождающееся скандалом. Но нельзя утверждать полную предсказуемость звеньев этой цепочки, не существует фиксированного расписания, поскольку предсказуемость и расписание тоже означали бы стабильность, чуждую потребностям моды. К тому же перемены происходят по частям, урывками, так что картина меняется, когда одни элементы уже сдвинутся, а другие остаются на месте.

Нельзя сказать, что сдвиги в области моды следуют за социальными переменами по какому-то четкому графику. Гораздо более вероятно, что они предшествуют социальным изменениям, поскольку подсознательное стремление к переменам проявляется в наглядной телесной сфере до того, как кто-то выразит и осмыслит саму эту потребность. Любая перемена в символике моды обязательно выражается в одетой фигуре как образе и может ради визуального эффекта потребовать адаптации стиля, а не только изменений длины или ширины. Длина и ширина меняются, но меняется также и общий стиль картины: ритм, в котором происходят любые перемены, в целом непредсказуем. В мужском классическом костюме не отмечается радикальных перемен даже на фоне исторических потрясений, сколько бы ни укорачивались и ни удлинялись женские юбки. Тем важнее для нас малые перемены в костюме, и тем большего внимания они заслуживают.

С тех самых пор как антропологи и социологи отвернулись от традиционного платья и сосредоточили внимание на современной моде, они пытались предсказывать ее перемены в связи с социальными реформами. Например, утверждалось, что длина юбки «всегда» связана с движением фондового рынка или что после катастрофических войн элегантные женщины «обязательно» смещают линию талии; однако любое жесткое правило тут же опровергалось очередным поворотом событий, и от этих усилий пришлось отказаться. Вот уж чего вовсе не удалось предсказать, так это раскола моды на множество сосуществующих течений таким образом, что войны и колебания на бирже могут порождать разнообразные и даже противоречивые визуальные отголоски или предвестия будущего. Общий пейзаж моды приобретает новое разнообразие, основанное не только на сословии и профессии, но и на свободе фантазии и стиля, то есть зачастую внутри одной и той же социоэкономической группы.

В итоге карта моды может даже сделаться похожей на прежнюю карту этнического европейского платья. Мы видим, как из-под свойственного классической современной моде интеграционного устремления, воплощенного в классическом костюме, пробивается устремление к многообразию без взаимосвязей, к визуальному состоянию, которое некогда считалось «примитивным», не-модерным, крестьянским. Таково сочетание множества противоречивых принтов в одном костюме или «неподходящих» друг к другу ювелирных украшений — бус, цепочки с крестом, еще одной цепочки. Эффект сочетания несочетаемого, прежде ассоциировавшийся с цыганами и иными несовременными группами, стал вполне привычным для городской моды.

Склонность моды к дезинтеграции маркирована: использование одновременно разных паттернов мешает каждому из них предстать во всей красе. То же самое относится и к «противоречивым» украшениям или разным условностям, соединенным в одном костюме. Визуальный результат сбивает с толку, мешает сосредоточиться, но именно этого многие сейчас и добиваются. Впрочем, не стоит сразу же проводить параллели с распадом Советского Союза или мультикультурализмом: импульс, направленный на фрагментацию, возник на четверть века раньше, когда под давлением контркультуры мода сама распалась на отдельные живые осколки и дезинтеграция одежды оказалась всего лишь одной из многих опций.

Форма и сексуальность

Современная сексуальность имеет подрывной характер. Мода, служащая иллюстрацией недовольства современной цивилизацией, не пытается приручить коллективную фантазию и придать ей фиксированный, долговечный облик. Мода постоянно понукает ее, подталкивает к странным новым идеям, не дает повторять вполне удобные старые утверждения. В художественной литературе модерности позади остаются успокаивающие повторы припевов и ровный сказ саги и душу тревожит взволнованный личный рассказ — то же самое происходит и в визуальной сфере.

Если глаз ищет знакомых форм как чего-то непреложного и успокаивающего, значит в эстетике еще не победил модерн. Для визуального удовлетворения модерности требуются конфликт и диалектика, сложность комбинаций, двусмысленность и напряжение, ирония, ощущение неудовлетворенного поиска. Следовательно, любая ясная и неизменная визуальная гармония, даже если удастся ее достичь, зависит от напряжения и жертвы, от неусыпного воображения, что ощущается в лучших произведениях абстрактной живописи и скульптуры, в архитектуре модерна и в современных абстрактных костюмах. При правильном управлении такая сбалансированная и последовательная простота выглядит активной, нескучной, нестатичной, она заряжена потенциалом перемен — и это кажется сексуальным. Современная простота сделалась одной из главных эротических тем в любой форме дизайна.

В современной одежде сексуальность — основной двигатель экспрессии, скрытый источник творческой игры, бунта, практичности, регрессивных изобретений: мода изображает сексуальность беззаконной, мятежной и изобретательной. Все признаки социального класса и функции перекрывались этом модусом сексуальности, так что в мужской одежде в первую очередь бросалась в глаза маскулинность, а уж потом приметы вельможи, образованного профессионала, крестьянина, пролетария. Еще в эпоху возникновения моды очертания платья, подчеркивающие формы мужского или женского тела, создавались сексуальной фантазией и затем адаптировались к другим параметрам жизни. Подчеркну, что сексуальность, которую я считаю основой формы в моде, не совпадает с соблазнительностью. Последняя предназначена для того или иного пола и отступает в определенные периоды развития моды, но я готова утверждать, что сексуальность стоит за любой сильной формой в моде, независимо от того, привлекает ли эта форма внимание к сексуальным свойствам носителя. Сексуальность в этом смысле не сводится к простой дифференциации мужского и женского.

Эти качества сексуальность в западной моде обрела в XIII–XIV веках. К этому времени мода на Западе полностью сложилась. Элегантные наряды, которые прежде состояли из одних и тех же базовых элементов, разнообразившихся лишь орнаментом, вдруг стали требовать набивки или утяжки для торса; укорачивания или чрезмерного удлинения отдельных предметов одежды; изощренной выразительности форм для обуви, рукавов, головных уборов — и все эти требования продолжали меняться. Особое внимание должно было уделяться покрою и подгонке наряда. Теперь он плотно, порой до нелепости, облегал туловище, придавая ему особую форму, а затем меняя ее. В этот же период стали пускать в ход дополнительные запасы материи, чтобы зрительно увеличивать размеры тела, создавать вокруг него броские и подвижные формы, что явно противоречило практической пользе и выходило далеко за пределы социальной потребности продемонстрировать себя. Время от времени какие-то части тела аккуратно «упаковывались», но затем вновь выныривали на поверхность. К примеру, женский корсаж, вместо того чтобы двумя холмиками приподнимать груди под тканью, приплющивал все телесные изгибы, и тело выглядело абстрактным конусом, который затем украшали двумя полукруглыми гирляндами жемчуга. Этот орнамент заменял естественные изгибы тела и намекал, что и грудь — лишь украшение.

Обычай носить корсаж, возникший во Франции XVI века и принятый при всех королевских дворах Европы, — хороший пример того, насколько живописной стала мода к тому времени. Многие прежние стили известны лишь по художественным портретам и гравюрам — стиль той эпохи не является исключением. Он, несомненно, распространялся среди знатных дам благодаря гравюрам и миниатюрам. Только художник способен изобразить корсаж безупречно гладким, грудь над ним однообразно восковой, плечи бескостными; только живописцу было подвластно идеально выстроить ряд жемчужин. Разумеется, в XVI веке жизнь уже принялась подражать искусству, и мода отсылает нас к условностям живописи более строгим, чем она сама. Но соответствовать этим требованиям и вкусу мода умеет благодаря новой репрезентационной способности, уходу от реальности женской груди к элементу абстрактной символической фигуры, в который грудь превращается под платьем.

Именно с развитием выразительных средств одежда входит в сферу искусства Нового времени. Теперь она воздействует символами и аллюзиями, модными формами и орнаментом, динамически противопоставляя их реальным телесным формам. С тех пор мода, подобно искусству, вступает в особые соглашения с природными формами, создавая жизнеспособные секвенции в собственной среде. Но в моде часть среды всегда составляет живой человек, воспринимающий жизнь моды.

В гармонии с прочими визуальными искусствами своего времени мода разворачивает трехмерную программу иллюзий с участием одетого тела, новую фиктивную среду, поэтическую форму, нечто, передающее воображаемые истины, дополненные статусом достоверных фактов, драму с участием реальных актеров. Само тело превращается в художественную фикцию. Люди становятся фигурами и персонажами, а не просто членами групп. Мода изобрела поэтический визуальный словарь, чтобы демонстрировать, пусть неосознанно, одновременные и накладывающиеся друг на друга темы темпоральности и случайности, социальной уместности и личности, но всегда — в терминах сексуальности, как того требует живое тело, ее или его. В одежде состязательность основывается на красноречивых изменениях формы, цвета, линии и пропорций, на варьирующейся пикантности форм украшений, а не только их ценности.

Внутри драмы сексуальности фикция моды начала взаимодействовать с идеей выражения во времени, искусно соединяя силы памяти и желания в одной картине, обрамленной сознанием смертности. Желанный визуальный стиль зависел теперь от специфической разницы между нынешним образом и прежними способами одеваться, а не только между шелком и домотканой одеждой, изящными и грубыми украшениями, символическими цветами, и даже не просто между той или иной манерой повязывать один и тот же кушак. Качество желаемого внешнего облика стало определяться ощущением драматической последовательности, а не статичности образа. Признаки богатства и бедности сохраняют очевидную значимость, но репрезентационная среда моды налагает на них собственные конструкции, редактируя прямое значение, которое они несут. Грубость может на время показаться остроумной, утонченность скучной, эффекты, ценившиеся в прошлом, всегда можно воскресить и включить в новый контекст, превратив их в отстраненный комментарий к прежним вкусам.

Теперь уже признанная цель моды отнюдь не красота, как во многих не-модерных, традиционных искусствах. Красота в моде всегда оказывается живым сюрпризом, как и в опыте половой любви. Красота в моде достигается не благодаря устойчивой гармонии формы и содержания, но в яркий миг прозрения. Как я говорила ранее, такие моменты могут родиться из желания, но они всегда находят поддержку в искусстве: в осознанности, технике и воображении. Главный принцип: красота в моде постоянно создается ad hoc живописцами, которые обеспечивают ей среду и распространяют ее повсюду. Они способны отождествить красоту образа с красотой наряда.

Примерно с XIV века тема пола все явственнее проявляется в одежде, и мужская и женская одежда начинают все более отличаться друг от друга, хотя первые два столетия этот процесс развивался довольно медленно. В предыдущие тысячелетия мужчины и женщины одевались примерно одинаково, однако теперь заимствование визуальных мотивов по обе стороны более отчетливой границы между полами стало вызывать значительный интерес и создавать эмоциональное напряжение в одежде. Даже намек на трансвестизм становится заметным и возбуждающим.

Искусство показывает нам, как происходили эти перемены. В Средние века, примерно до XII столетия, пока одежда у обоих полов оставалась почти бесформенной, на горельефах и мозаиках чаще всего изображался единый паттерн драпирующихся складок в композициях, сочетающих мужские и женские одежды. Наряд объединял, а не разделял оба пола. Эта схема одежды в искусстве происходит отчасти от классических памятников, таких как Алтарь мира императора Августа (начало I века), где фриз с мужскими и женскими фигурами равномерно украшен складками ткани.

Римская манера драпировать тело вынуждала и женщин и мужчин закутываться в бесконечно длинные свитки ткани, так что приходится внимательно всматриваться, чтобы определить пол той или иной фигуры на фризе. Но на исходе XIV века даму на книжной иллюстрации и на картине сразу отличишь по высоким, жестким вуалям и длинным, волочащимся по полу юбкам, которые резко противопоставляются хорошо выделенным телам и густым шевелюрам кавалеров. В соответствии со своей динамичной эмоциональной сутью модная одежда стала подчеркивать не просто разницу между полами, как делала и традиционная одежда, но богатые экспрессивные вариации противопоставления мужчин и женщин, что станет одной из постоянных тем модерности в целом.

В моде противопоставление полов становится элементом личной истории, столь важной для современной литературы и исторического нарратива. Именно оно определяет современный стиль формального языка, эффекты, которые вынуждены постоянно меняться, адаптируясь к современному способу выражения. В отличие от всех прочих явлений материального мира, одежда по необходимости имеет дело с телом каждого человека. Несколько человек не могут надеть одновременно одну и ту же одежду, хотя могут жить под одной крышей и есть из одной посуды. Но мода идет дальше простой задачи одеть тело; она предполагает, что индивидуальное тело обладает индивидуальной душой и особой сексуальностью, уникальной юностью или зрелостью, единственным в своем роде спектром личных переживаний и фантазий. Эта мысль решительно расходится с тем, на что указывают фигуры Алтаря мира и весь набор платьев традиционной деревни. Мода неумолимо личностна.

Казалось бы, мода требует от множества людей делать одно и то же, но тем не менее она сохраняет идею человеческой уникальности в самих своих формах, порожденных бессознательной фантазией, которая зарождается в душе отдельного человека. Именно эти формы всегда придавали моде смехотворность и делали смешными представителей обоих полов, которые ей следуют: все эти странные шляпы, остроносая обувь, бесполезные приспособления, различные утягивания, увеличенные плечи. Искусство модернизируется параллельно с модой и проявляет тот же личностный характер в новом красноречивом и соблазнительном наборе форм, которыми пронизано раннее Возрождение. Это трехмерные изгибы и тени, столь откровенно и убедительно выставляемые напоказ на фресках Мазаччо и панелях Яна ван Эйка.

Подчеркивая идею индивидуального тела, мода подтверждает ту мысль, что сексуальность, проистекающая из индивидуальной фантазии и памяти, управляет жизнью каждого человека. Она иллюстрирует коллективную жизнь, словно личностный нарратив с линейной и субъективной траекторией сквозь время. Предлагая экстремальные образы, на краткий миг удовлетворяющие всех и в то же время всех задевающие и оскорбляющие, мода косвенно намекает на краткое торжество похоти, страха или энтузиазма, которые тоже смещаются в потоке дней или обстоятельств. Страх, похоть, презрение, ненависть к себе или другим могут на время сделать человека смешным. Однако это состояния вполне естественные и всеми признаваемые, особенно в современном мире.

В моде могут находить проявление эмоциональные силы, которые не обязаны служить буквальным эхом переживаний какого-либо конкретного носителя. Она может быть коллективным образом, но при этом использовать формы, которые таятся в глубинах индивидуальной психики. Мода будет руководствоваться имеющимся арсеналом образов в известных на сей момент искусствах, использовать узнаваемые одеяния. Иными словами, в моде агрессия, скука, надежда или тоска по детству внешне выражаются в нарядах, которые в данный момент носят все, даже те, кто не переживает подобных чувств. Почему люди надевают их? Потому что настроению, господствующему в молчаливом театре моды, угодно сейчас признавать эти эмоции, а не другие.

Говоря «все», я, разумеется, имею в виду не буквально всех, поскольку ныне единой моды не существует и в действительности не было ее и ранее, но всех в доступной наблюдению группе. С этой целью изгибы и углы наряда в различных модах могут бессознательно изображать и пародировать формы тела, включая внутренности или зубы и ребра. При этом они всегда находятся в непосредственном контакте с частями тела. В то же время в нарядах используются узнаваемые элементы одежды с общепризнанными источниками. Эти перекрестные ссылки могут порождать двойные пародии или отдаленные аллюзии.

Аллюзия на известные образы не только придает формам модной одежды цельность и общественно приемлемый смысл, но корректирует и смягчает их прямое воздействие. «Картинка» создает дистанцию между носителем и прямым психологическим значением формы, которая позволяет носителю воспользоваться этой формой. Например, женщины подкладывают плечи, что подразумевает силу, или распускают встрепанные волосы, что намекает на эмоциональную свободу, но при этом они могут не ощущать ни того, ни другого. Их привлекает образ, созданный популярными актрисами или моделями, вдохновляет пример обычных людей, следующих этому образу. Различные объяснения моды чаще всего выглядят неполными, потому что источники глубокой и сильной привлекательности конкретных форм и стилей должны оставаться скрытыми, чтобы мода свободно совершала свою творческую работу.

Модная одежда сводит тело к какой-то его части или к какому-то способу одеваться или к даже похожим на части тела предметам. Очевидно, что в шляпе определенного рода голова человека может походить на пенис, но другие шляпы могут превратить голову в кулак, стопу, мышцу или же станут служить аллюзией на иные виды головных уборов — каску железнодорожного рабочего или широкополую дамскую шляпу. Чаще всего мы наблюдаем и то и другое: подложенные плечи у обоих полов служат не только выражением силы, но и намеком на груди и ягодицы; некоторые виды штанов выглядят словно рукава, превращая ноги в руки; многие отмечали, что обувь с большим вырезом делает женскую стопу подобием груди или спины в глубоком декольте, причем сходство подчеркивается соблазнительной расщелиной между большим и указательным пальцем.

Одетое тело может выглядеть как старинная безделушка или растение, мусорная куча или парусник. Полосы материи могут изображать призрачные оковы или гипотетические бинты. Саронг, отголосок Южных морей, может также напоминать купальное полотенце, его можно надеть с щегольским жакетом а-ля Красавчик Браммел или с кожаной туникой, которая неплохо смотрелась бы на вожде племени в фильме 1930‐х годов. Бижутерия ныне изображает то кусочки лакомств, то занятные рукоятки, за которые так и тянет ухватиться, то орудия пыток и убийств или таинственные знаки жрецов неведомых древних культов. Один покрой рубахи намекает на терроризм, другой на давние века или на банальные представления о будущем.

Нынешняя мода также предлагает одежду с печатным принтом, который вступает в лексическую игру со скрытыми под тканью грудями и грудной клеткой, животом, плечами — в семиологической атмосфере доступные чтению слова присоединились к общему инвентарю визуальной фантазии и смешиваются с телесными и образными элементами. Мода сегодня предлагает также версии популярных персонажей: можно, например, нарядиться в костюм Барта Симпсона, а можно носить на груди изображение Барта Симпсона или же надпись «Барт Симпсон». Можно одеться Ван Гогом, или одной из моделей Ван Гога, или надеть футболку с надписью «Ван Гог»; можно носить куртку с вышитой блестками «Звездной ночью» Ван Гога или фотопринт лица самого художника на гетрах.

Благодаря таким вариациям модная одежда всегда выглядит персонализированной. Формы, из которых она состоит, апеллируют к индивидуальности, даже если в целом она похожа на то, что в данный момент носят все. Своей особой властью мода обязана умению придавать каждому человеку подлинно уникальный вид, пусть даже все, кто следует моде, и одеваются весьма похоже. Мода разом удовлетворяет и глубинную потребность оставаться единственным в своем роде, и глубинную потребность принадлежать к группе; она всегда позволяет одним выстрелом убить обоих зайцев, главное — доверять своим убеждениям и своему глазу.

Даже когда двое, одетые по одной моде, кажутся похожими, заманчивые конфигурации модной одежды придадут каждому из них дополнительную индивидуальность, потому что общая мода поневоле выделяет какие-то личные качества, а другие подавляет. Одна и та же короткая стрижка одного мужчину сделает с виду угрюмым, а другого омолодит; когда же несколько лет спустя в моду войдут длинные волосы, то с ними тот, кто казался угрюмым, станет романтичным, а выглядевший мальчишкой вдруг покажется грозным.

На исходе XX века женщины, разочарованные какими-то аспектами женской моды, могут попросту выбрать для себя любую другую. Просвещенная женщина, возможно, предпочтет именовать свой гардероб базовым, вневременным, просто удобным и абсолютно вне моды, но, разумеется, он остается внутри моды. Иначе ей придется самой ткать или вязать материю, из которой сделан ее костюм, и каждую деталь этого костюма выдумывать с нуля, потому что какую бы одежду она ни покупала, все эти вещи созданы дизайнерами. Сегодня все «базовые» элементы производятся и рекламируются с таким же усердием, как создания знаменитых брендов, о которых пишут в специальных модных журналах.

Крайне интересен тот факт, что, возжелав стать простой, немодной и несовременной, женщина обычно выбирает традиционно мужскую одежду: брюки, пиджаки, свитера из современного классического мужского костюма, вплоть до джинсов и фланелевых рубах. Она уже не стремится к чисто женскому базовому варианту гардероба, подобно реформировавшим женскую моду новаторам XIX века. Она прямо заимствует утвердившуюся мужскую моду, которую женщины давно хотели перенять — и наконец-то в этом преуспели. Очевидно, никуда не деться от извечного женского стремления носить мужские одежды, превращая их в женские, и чувствовать себя при этом свободными. Почему так?

Я готова утверждать, что в мужском платье имманентно присутствует нечто более модерное, что всегда и делало его более желанным, чем женское. Это не просто признак мирской власти или мощного ума, и оно в целом не так уж безусловно удобнее, однако с конца Средних веков мужское платье обладает фундаментальным эстетическим превосходством, более «продвинутой» осмысленностью визуальной формы, которую в прошлом создатели моды не предусматривали для женщин. Чтобы понять смысл этой модерности, придется опять вернуться в прошлое.

Ранняя история моды

Начнем с заимствования у другого пола элементов одежды. Принципиально различающиеся мужской и женский облики 1380 или 1680, 1850 или 1950 годов наводят на мысль, что в определенные периоды оба пола хотят максимально подчеркнуть дистанцию между ними. Иногда дистанцию навязывает государство, издавая законы против трансвестизма и жестоко наказывая за нарушения. Но обычно ужесточение регуляции происходит в тот момент, когда визуальные различия между мужской и женской одеждой в очередной раз усложняются и стираются; мода начинает сближать оба пола после того, как она резко их различала. Поскольку мода стремится к сексуальному выражению, она неоднократно проходила такие циклы, ведь сексуальность особо подчеркивается в тот момент, когда человек надевает одежду противоположного пола, и тем более если при этом носитель не скрывает собственный пол. Сексуальное удовольствие, заключающееся в явном пренебрежении обязательной очевидностью мужских и женских признаков, необходимой для размножения, увеличивается за счет намека на гомоэротическую фантазию, и это многих пугает.

Личная сексуальность неизменно служит двигателем моды, а потому все эротически беспокоящее будет вновь и вновь появляться на пике моды в противоположность всему тому, что еще недавно привычно определяло и разделяло два пола. Индивидуальные и коллективные заимствования одежды у другого пола внезапно обнаруживают «модерное» знание, что сексуальность текуча, неподотчетна и даже тревожна, а не фиксирована, проста и удобна. Кроме сексуальности, в моде присутствует и риск. Если визуальный водораздел между мужчинами и женщинами становится чересчур символичным, спокойным и условным, а не драматичным, как следовало бы, мода вновь порождает эротические возмущения. Но, разумеется, всякий раз другие.

Вот почему не приходится удивляться тому, что мейнстримная женская мода так часто использует лежащий на поверхности прием избирательного заимствования у мужчин, обычно в небольших дозах, ради провокации. Однако Жорж Санд надела полный мужской костюм в эпоху, когда различия между полами резко подчеркивались, и стала иконой эротики, поскольку в классическом костюме с пиджаком выглядела еще более женственной, а не более мужественной, то есть выглядела более сексуально. Заметим, что она не стригла волосы и не скрывала особенности своей фигуры, это не было трансвестизмом и попыткой создать иллюзию. Взяв мужской костюм и подогнав его к особенностям своего тела, писательница показала, что интересуется не только сугубо женскими делами: деторождением, домоводством и обычным женским кокетством в форме привлекательной покорности. Активное воображение, рискованная, многообразная фантазия подчеркивает и преображает женскую эротику, что и создает сексуальность модерна. Ранее такая фантазийная сексуальность считалась уделом мужчин, но с наступлением модерна мужская одежда становится медиумом самых рискованных фантазий и для женского пола.

Модерность отступала и наступала волнами, и лишь последняя волна совпадает с началом XX века. Начиная с XIII века мы видим, как культурные прорывы иллюстрируются портновским искусством, новой, резкой визуализацией человеческой внешности, и по большей части речь идет исключительно о внешности мужской. Женское платье реагировало на мужское самоутверждение в области костюма противоположными сигналами. Оно подчеркивало консервативные элементы и усиливало признаки покорности, а также потихоньку «воровало» некоторые внешние детали. Приблизительно с 1515 года процесс заимствования деталей стал особенно заметным. Далее заимствование отдельных деталей мужской одежды превратилось в стандартный прием, фантазийное добавление к специфически женским ухищрениям. Обратное заимствование случалось гораздо реже. Очевидно, что самые быстрые (и самые сексуальные) перемены в западном костюме коснулись именно мужской моды, начиная собственно с возникновения моды как таковой на исходе XII века и далее в пору сдвига к модерности, который бросил вызов всем следующим поколениям.

С поздней Античности и до XII века европейская схема костюма предлагала мужчинам и женщинам одинаковые мешкообразные костюмы, с прямыми швами, то есть без округлых пройм и без подгонки к телу. Третье измерение в процессе создания костюма не учитывалось, оно появлялось в тот момент, когда человека тем или иным образом оборачивали в ткань, подпоясывали ее и закрепляли. Такое платье до сих пор носят во многих регионах Востока, в обществах, чьи традиции остались непричастны моде в нашем понимании слова. Например, когда жители Непала попытались подражать западному образцу, они вновь воспроизвели старинное правило: мужчины устремились к модерности и носят костюмы западного кроя, а женщины по-прежнему драпируются так же, как ранее это делали оба пола.

В раннем Средневековье мужские туники, наверное, были короче женских, но оба пола носили свободно свисающую одежду, подобно древним грекам и римлянам, которые надевали более короткие туники для активного движения на войне, во время работы, спортивных занятий или состязаний, однако для различных государственных церемоний тоже облачались в длинные одежды. В средневековой одежде основное различие между полами заключалось в том, что к своим коротким туникам мужчины добавили отдельный предмет одежды для ног, свободно подтягиваемый к поясу и там закрепляемый, и свободные же подштанники, завязываемые под этим предметом. Оба эти дополнения, хорошо подходящие к европейскому климату, были принесены в Средиземноморье племенами, вторгавшимися с севера и северо-востока. В глазах греков и римлян штаны первоначально обладали мощной притягательностью запретной вещи, будучи ненавистной приметой врага. Женские чулки-невидимки доставали не выше колена, и женщины обходились без штанов, даже поддевочных. Таким образом у мужчин уже формировалась более нюансированная оболочка тела, хотя пока еще вся состоявшая из мешковатых и свободно свисающих элементов.

Искусство раннего Средневековья демонстрирует, как художники визуально создавали красоту раннесредневековой одежды, изобретая изящные соответствия складкам, текстуре, слоям ткани в гармонии со стилизованными изображениями рук и ног, сочетая элементы человеческого тела с абстрактными линиями драпирующей ткани, в точности как греческие скульпторы и вазописцы. Резчики, художники, книжные иллюстраторы и мастера средневековых мозаик были, несомненно, более одаренными кутюрье, чем тогдашние портные с их прямым кроем и прямым швом. В этих произведениях искусства уже проглядывает мода, готовясь к появлению в реальном мире.

Однако первые революционные события в европейской моде были связаны с появлением в конце XII века пластинчатых доспехов (лат), поскольку позднейшие фасоны мужской одежды стремились им подражать. И пусть возникшая в результате мужская мода преувеличивала, сдавливала, приукрашала или перегружала мужское тело, целиком покрывая его поверхность, с этой поры основной ее задачей стало выставить напоказ формы человеческого (мужского) тела. Новые доспехи принципиально отличались от классической брони, которая следовала идеалу обнаженного тела и потому превращала корпус и отчасти руки и ноги в подобие металлической скульптуры, воспроизводящей рельеф мышц, а другие части тела оставляла на виду.

Динамичная изобретательная форма средневековых лат, напротив, предполагает, что этот доспех был создан с целью подчеркнуть красоту всего мужского тела целиком, причем весьма творчески, по-новому, используя только что изобретенные абстрактные образы, со множеством блестящих граней и как бы неземной силой. Это был великий прорыв как в эстетике, так и в практической пользе: поначалу средневековый доспех состоял из кольчуги, которая висела на человеке, словно платье прямого покроя. Однако она была тяжелее и наверняка причиняла боль. Поверх кольчуги натягивали цветные туники — для красоты и как средство идентификации, — а под кольчуги поддевали толстые туники, чтобы она меньше натирала тело. Все это многослойное сооружение вовсе не украшало фигуру мужчины-бойца.

Инновации в сфере доспехов стали первым подлинным прорывом модерности в западную моду. Они открыли возможность переосмыслить все части мужского тела и пересобрать их в заново создаваемой форме, заменившей обнаженную фигуру своего рода трехмерным комментарием к телу, расположенным вплотную к нему и подчеркивающим каждую его линию. Мужская одежда лишилась унаследованной от Античности бесформенности и предложила новые интересные линии торса, включила в портновскую схему руки и ноги целиком. Помимо этого, под латный доспех требовалась особого рода поддевка, ее шил специалист-портной. Это был плотно прилегающий к телу костюм с набивкой, облекающий мужчину с головы до пят и защищающий его от «скорлупы» из металла, чьи формы эта поддевка тщательно воспроизводила. Мужская мода быстро начала перенимать формы, создаваемые этим помощником оружейника, — он, собственно, и стал первым в Европе закройщиком.

Итак, примерно с начала XIV века мужчины и женщины начали одеваться принципиально по-разному. Идеально прилегающие мужские колготки-трико соединялись шнуровкой на талии со столь же плотно прилегающим дублетом или камзолом, так что в целом одежда подгонялась по фигуре, а поверх набрасывался формальный плащ — очень короткий, изящный, с подкладкой. Рукава кроили из нескольких деталей, сложной формы и тоже с подкладкой. Отдельные штанины сшивались вместе и превращались в трико, их высоко и надежно подтягивали, чтобы скрыть подштанники, а после того как таким образом была целиком выставлена напоказ нога, изобрели гульфик, которому тоже придали рельефную, с подкладкой, форму. В Италии, где началось возрождение классического мира, такое подчеркивание гениталий явно было отзвуком античного идеала мужской наготы; этот идеал проник также в искусство итальянского Ренессанса. Но более всего на европейскую моду следующих столетий повлияла престижная, яркая красота воина в полном вооружении. Мужское платье с XIV и до начала XVII века, как правило, воспроизводит латный доспех, формируя жесткие абстрактные формы вокруг тела. Оно завершалось накрахмаленными высокими брыжами — видоизменением воротника, опять же напоминающим доспех.

На протяжении всего этого периода европейской истории женское платье оставалось консервативным и почти не поддавалось моде, придерживаясь классической формулы. Затем в целях создания эротического эффекта женская мода начинает копировать мужские аксессуары, но не весь костюм. Вплоть до XV века женская мода таким способом достигала разнообразия в рамках медленного развития стиля, пока детальная разработка приталенного платья с рукавами не привела к созданию женской одежды с более выраженными, чем в Античности, формами. Позднее, в начале XVI века, женская мода попросту «воровала» у мужчин определенные типы женского корсажа, шляпы, воротника, рукава и обуви, чтобы придать женскому наряду свежее ощущение сексуальной дерзости, не допуская при этом излишнего обнажения тела и не включая в наряд запрещенные штаны. Такие заимствования не предполагают создания «мужского эффекта», то есть образа активной силы, они выражают желание проявить эротическую фантазию и не выглядеть при этом слишком по-женски, подражать мужской сексуальной свободе, а не подчеркивать сигналы женской покорности. Проститутки на гравюрах Урса Графа, датируемых 1514 годом, надевают мужские шляпы с тонким вызовом — так и Марлен Дитрих наденет в свое время котелок.

Если бы Жанна д’Арк появилась в мужской одежде и мужских доспехах на двести пятьдесят лет раньше или на сто пятьдесят лет позже, ее одежда сама по себе никого бы не шокировала. Но в 1420-е годы мужская одежда на женщине казалась особенно вызывающей, потому что обладала подчеркнутой сексуальностью. Жанна позволила себе нарушить правило, жестко разделявшее в тот момент оба пола: обязательность волочащихся юбок и высоких, скрывающих волосы головных уборов для женщин сделалась тем очевиднее, что мужская одежда теперь повторяла все линии тела, полностью выставляла напоказ форму ног, мужчины экспериментировали с обувью и носили волосы без парика в самых затейливых прическах.

Из-за этого нового элемента фантазии, разделяющей оба пола, Жанна в мужской одежде выглядела непристойно эротично. Ее переодевание в мужчину не было формальным. Ее одежда не выглядела по-солдатски практично, тем более что, снимая латы, Жанна д’Арк скорее превращалась в денди. Она узурпировала мужскую привилегию ходить при дворе с непокрытой головой и благодаря привлекательному покрою костюма демонстрировать ноги и всю фигуру, вместо того чтобы соблюдать чрезвычайно романтическую скромность тогдашнего женского платья. И при этом она не отрицала свою принадлежность к женскому полу. В результате многим казалось, что Жанна бесстыдно выставляет напоказ сексуальные фантазии, а не облекает свою духовную и политическую мощь в соответствующую им броню. Такими поступками она, разумеется, пробуждала и чужую сексуальную фантазию. Она всегда настаивала на необходимости мужской одежды для себя, но ни разу не подтвердила ее удобство или соответствие обычаю. Все это плохо согласовалось с притязаниями на духовность и способствовало обвинению в ереси и колдовстве.

Спустя несколько столетий после того, как революция мужской одежды уже совершилась, женщины продолжали носить различные вариации все той же древней туники в пол, хитона, пеплоса или стóлы, которые превратились в длинную складчатую шаль, используемую как верхнее платье и вуаль. Традиционное платье было единым от ворота до подола, но Ренессанс разделил его надвое, и верхняя часть, корсаж, становилась все более облегающей в соответствии с мужской модой, порожденной латами. Под платьем носили рубашку, а в торжественных случаях поверх него (это уже только для богатых) надевали длинный красивый плащ. В женский костюм также входили капюшон, вуаль или головной платок, прикрывавшие волосы иногда лишь символически, — тоже наследие древнего мира. В холодном климате Европы основным отличием от средиземноморской Античности являлись плотно прилегающие рукава, так что платье всегда прикрывало и руки тоже. Верхнее платье из накидки, которую носили в Греции и Риме, превратилось в плащ с рукавами. Иногда рукава (простые или с богатой отделкой) шили отдельно, как чулки, натягивали на руки и закалывали у плеча или пришнуровывали.

После того как платье в начале XVI века разделилось на две части, нижняя его половина постепенно превратилась в самостоятельную деталь, которую теперь обычно именуют нижней юбкой. Эта юбка просвечивала в разрезе или запáхе верхнего платья или выглядывала из-под него, когда подол верхнего платья приподнимали. Бедные женщины носили только рубашку, нижнюю юбку и корсаж без рукавов или вовсе обходились без корсажа, но платок на голову накидывали непременно. Изначально юбка была не поддевкой, а полноценной отдельной вещью. В этом качестве вместе с головной накидкой или вуалью юбка превратилась в основную примету женского наряда. Иными словами, чтобы притвориться женщиной, да так, чтобы полностью себя замаскировать и преобразиться, мужчине всего-то и требовалось, что юбка и платок. Эти два элемента одежды по сей день выполняют маскарадную функцию — но только на Западе.

Женский костюм и по завершении Средних веков оставался практически неизменным. Уточнялась лишь степень подгонки различных деталей и их жесткости, что порождало исторические вариации общего абриса и соответствовало жесткости мужского костюма. Но очень древняя и сдержанная базовая схема наряда: единственная поддевка (рубашка или сорочка), длинное платье, верхнее платье и головной убор из века в век символизировали женскую скромность, и корни этой схемы уходят в античный мир. Рукава всегда были длинными, а изначально и все воротники были высокими. С того момента как появляется мода, она может развивать или упрощать формулу женского платья, порой подражая невзыскательности бедняков, порой добавляя лишние детали или до крайности увеличивая существующие, иногда подражая и мужским аксессуарам, но принципиально эта схема не менялась до начала XX века.

Устойчивость этой формулы имела огромное значение. Она как раз и свидетельствовала о том, что мода может меняться, но женщины остаются хранительницами фундаментальных представлений, выражающихся главным образом в тех универсальных длинных одеждах древности, от которых мужчины под конец Средневековья решились отказаться. Принятые в обществе условности словно закреплялись за женщинами, а для мужчин длинные одеяния становятся все более редкими, церемониальными. Их новые схожие с латами костюмы задали моде мощный, осовременивающий тон. Они послужили образцом для женского платья, предоставив ему возможность принимать противоположные или дополняющие формы, вступать в новый визуальный диалог полов так, чтобы при этом женщинам не приходилось ни от чего отказываться.

Женский образ постоянно обращается к собственным древним корням, допуская вариации внутри базовой структуры и хорошо известных издревле правил, которые часто приобретают флер естественного закона, так что, когда женщины в XX столетии наконец отказались от длинных юбок, длинных волос и непременного покрова на голову, это было воспринято как величайшее кощунство. Но куда хуже — брюки.

В истории моды мы видим, как скрытая форма реальной женщины практически вытесняется удовлетворяющим всех образом Одетой Женщины, которой, по мере изменений моды и эротических фантазий, зачастую придаются странные пропорции, но один принцип остается неизменным: тело ее, как и в древности, принято скрывать, а элементарные факты о нем подменять мифами и фикциями. Изначальной экспрессивной целью античного женского платья была скромность, как это и до сих пор остается в исламе. Противопоставляемые скромности приметы сексуальной привлекательности добавлены модой в явном противоречии с изначальным принципом скрывать тело.

Первой вариацией женской моды на древнюю тему скромности стало понижение линии выреза в XIV столетии. Как только «он» обзавелся более заметными ногами, «она» сразу же приобрела более заметную грудь. Этот взбадривающий маневр совершился без отказа от многослойной драпировки, в которую женщины укутывались на протяжении тысячелетий. За первым шагом последовал второй — столь же революционное появление жесткого корсажа, чей сексуальный эффект заключался, как мы уже говорили, в подражании новым эффектам мужских лат. Эти женские уловки вовсе не являлись самостоятельной модернизацией; скорее они знаменовали регресс, привнесший эротический нарциссизм в скромные одежды — дополнение, лишь подчеркивавшее преемственность наряда. Однако увеличенное декольте создало прецедент женской моды: с первой, еще средневековой, попытки приоткрыть грудь избирательное обнажение участков тела становится женской темой. Хотя мужской крой последовательно стремился ко все большим инновациям, у мужчин, как правило, оставалась прикрытой вся поверхность тела.

До конца XVII века модные костюмы у обоих полов сами по себе были подвижными и отвлекающими внимание, их детали выпячивались, свисали, колыхались или же были искусно отделаны так, чтобы пробуждать фантазию, отвлекая внимание от реального тела обладателя наряда. Однако сколь бы облегающей, тяжелой, изысканной, нелепой ни становилась мужская мода, формы этого костюма всегда подчеркивали тело. Они акцентировали туловище, шею и голову вместе с волосами, подвижные ноги, стопы, руки, а порой обрисовывали гениталии, в то время как женский костюм ничего подобного не делал. Подлинная структура женского тела всегда визуально затушевывалась модой, а не раскрывалась. Платье продолжало консервативно скрывать женское тело, но теперь этой цели удавалось достичь фантазийными средствами отвлечения и иллюзии.

Руки и голова женщины могли быть достаточно различимы, однако волосы обычно тщательно зачесывали и чаще всего покрывали таким головным убором, который искажал форму головы и ее соотношение с шеей, не говоря уж о том, что он изменял восприятие самих волос. Пах и ноги всегда оставались тайной, стопа — ненадежна и переменчива, грудь — постоянно меняющееся театральное представление. Нет нужды говорить, что остававшиеся на виду кисти превращались в драматический элемент костюма — возбуждающий проблеск наготы в океане ткани.

В противоположность женскому дизайн мужского костюма опирался на структуру всего тела, на формальную аутентичность телесных фактов. Фикции этого костюма, разумеется, тоже прибегающего к иллюзиям и обманам, соответственно обладали более мощной реальностью, чем фантазии женских мод, особенно в длительный период мужской свободы играть цветом, деталями, выставляться напоказ.

Но внимание общества всегда сосредоточивалось на женском способе варьировать одну и ту же идею на разные лады в разные периоды. Именно эту схему именуют «модой», презирая как сугубо женское занятие. Настойчивое объединение тем скромности и эротизма породило чарующий образ и навлекло на женскую моду обвинение в лживости. Но важно помнить, что при всех различиях в формальном замысле мужского и женского платья оба пола на протяжении столетий достигали визуальной гармонии. Об этом свидетельствуют произведения искусства. Цвета и ткани и отделка нарядов для обоих полов были схожи. Различия, сложность наряда и его украшения определялись жизненной ситуацией и обстоятельствами, иногда регионом, однако не полом.

Одна из причин этого и прочих описанных выше явлений заключается в том, что обшивали оба пола мужчины. Базовая схема платья была продуктом мужского ремесла и задумывалась как единая для обоих полов наглядная иллюстрация связи мужчин и женщин. К тому же портные, сапожники и лудильщики обслуживали все слои общества: отнюдь не только богачи носили сшитую на заказ одежду. Спешу подчеркнуть, что клиентки портного имели такое же право голоса и право на творческую фантазию, как и клиенты мужского пола: в те времена портные были скромными ремесленниками, а не престижными дизайнерами. Выбор цвета, деталей и аксессуаров несомненно предоставлялся клиенту, будь это мужчина или женщина, но технические стандарты дизайна и конструкции задавались единые и для обоих полов, и для города и деревни.

Позднейшие изменения

Поскольку в основе моды лежит своенравие, мы видим, как любая ее перемена стремится вызвать очередной дисбаланс как раз в тот момент, когда живой стиль достигает визуального равновесия и становится слишком удобен и прост. Вопреки расхожему мнению, перемены большей частью были восстанием не против несносной моды, но против любой слишком привычной и носимой. Мода куда хуже переносит скуку, чем физический дискомфорт, тем более что о степени дискомфорта судить затруднительно — в наряд, как в любое произведение искусства, всегда вложено определенное количество хлопот и усилий.

В прошлом жесткость и тяжесть, утягивание, сложные способы крепления, едва держащиеся украшения и прочие проблемы наряда служили избранным мужчинам и женщинам постоянным напоминанием о том, что они достигли вершин цивилизации и что суровая подготовка, многолетнее образование, серьезная ответственность отделяет их от простых крестьян с их трудами, незатейливыми удовольствиями и обязанностями. Перемена в элегантной моде обычно избавляла от одного вида физического дискомфорта, чтобы тут же наградить другим. Комфорт помещался в голове — это был вопрос чести, дисциплины, умения поддержать свой социальный статус.

Одна из базовых современных потребностей — избежать ощущения, будто желание заплесневело. Мода зависит от стимуляции желания, которое следует удовлетворить — но ненадолго. Вот почему основной импульс моды заставляет все тело выглядеть оцепеневшим после того, как оно какое-то время казалось подвижным — и тогда появляются подобные доспехам одеяния Ренессанса. Или же она заставляет вновь прояснить анатомическое строение тела, как неоклассическая мода. Неоклассика заявила о себе после того как на протяжении нескольких поколений очертания фигуры в костюмах барокко и рококо оставались размытыми. Так, в первой половине XVII века новый импульс моды потребовал, чтобы существующие формальные схемы приобрели большую небрежность и появилось ощущение случайности, неуравновешенности, даже извращенности в выборе и способе ношения знакомых вещей. И опять-таки тон задавали мужчины, а женское платье до определенного момента следовало их примеру.

К 1650 году латы окончательно устарели как боевой доспех и даже в значительной степени утратили церемониальное значение; остались рудиментарные латные воротники и нагрудники в качестве знаков статуса. Но в мрачный период первой половины XVI века — Тридцатилетней войны и Гражданской войны в Англии — главным бойцом оказался рядовой солдат в мешковатых бриджах и свободной кожаной куртке. Под курткой у него — простая рубашка с огромными рукавами, частично видневшимися в разрезах этого камзола или между его полами. В целом вся фигура воина с головы до ног была покрыта ремнями, пряжками, пуговицами, закреплявшими различное военное снаряжение. Дополняли облик солдата высокие сапоги, большая шляпа, широкий плащ, свободно болтавшийся меч.

Подражая солдатам, щеголи отпустили длинные волосы и ходили вразвалку, расстегнули воротники и позволили чулкам сползать складками, а также завернулись в огромные накидки. Дух караулки приобрел вдруг аристократический шик, как мы видим на английских придворных портретах Яна ван Эйка и на французских гравюрах Жана Калло. Тугие камзолы и накрахмаленные брыжи, короткая стрижка, изящная обувь и штаны с подкладкой казались теперь смешными, а не аккуратными и внушающими уважение. Прежние идеальная симметрия и сдержанность уступили место порыву и напору. Рука об руку с новой модой эпохи барокко шло общее «наслаждение беспорядком», первая в истории портновского искусства демонстрация соблазнительной небрежности.

Под конец XX века мы стали свидетелями того, как возвратилось желание носить распахнутый ворот или рубашки вовсе без воротника; отказаться от галстука; распустить нестриженые волосы; позволить щетине пробиться на подбородке; носить свободные версии прежних формальных облегающих одежд и неподходящие друг к другу элементы, которые раньше надевали в паре; использовать в качестве обычной одежды комбинации, которые прежде предназначались для досуга. Осознанное, проговариваемое вслух объяснение такого выбора всегда просто: он ассоциируется с личной свободой, откровенностью и телесным комфортом в противовес былым жестким ограничениям. Но обычно перемены совершаются в присущем моде духе подрывной эстетики; это активное устремление к новому ради новизны, а не возмущение стальной хваткой моды как таковой. Мода навязывает нам легкость с такой же суровостью, с какой навязывала порядок, и зачастую правильно распустить шарф и вычислить требуемую длину щетины бывает намного сложнее, чем справиться с формальным галстуком и чистым бритьем.

Принимая во внимание многовековой консерватизм женского платья, не стоит удивляться, что зачинщиками подрывных перемен и радикальной «модернизации» одежды становятся мужчины. Конечно, детали женской одежды следовали господствующим вкусам в разные эпохи и тоже менялись, то в сторону дисциплины, то в сторону свободы. Однако женское платье ни разу не отказалось от платья с декольте, от многое скрывающей юбки и передающего формы тела корсажа. Не отказалось оно и от сложного головного убора, требующего искусной прически: в этот убор обычно входили вуаль или капюшон, льняной или кружевной чепец или все закрывающая шапочка — различные варианты на общую тему «скромности». Модные шляпы всегда были неформальными, плутовскими, слегка неприличными для женщины, поскольку все шляпы изначально принадлежат либо мужчинам, либо низшим классам.

Военная одежда продолжала развиваться и служить одним из основных способов выражения мужской сексуальности, а женщины по-прежнему заимствовали различные детали этой одежды ради эксцентрических эффектов. Сравнительно недавно появился вариант военной одежды — спортивная одежда. В значительной мере это связано с возможностью использовать синтетические ткани не только в снаряжении хоккеистов, ныряльщиков, бегунов, велосипедистов и гонщиков, но и всех, кому приходится мериться силами со стихиями. Мужская мода позволяет прикинуться альпинистом и астронавтом, даже инопланетянином, пришельцем из будущего, персонажем, в чьих руках теперь судьбы Земли — но ведь именно так в Средние века воспринимали тяжеловооруженных рыцарей-крестоносцев. В конце XX века на пике интереса вновь оказались подобные латам одежды, на этот раз из синтетического волокна, кожи или податливо меняющего форму пластика.

В начале XIX века модерность, представленная знаменитыми «денди», о которых речь пойдет далее, тоже черпала образы преимущественно из области спорта, а не военного дела. В особенности ее интересовал костюм, который в сельской местности Англии надевали для охоты и стрельбищ. Женское платье тоже воспроизводило эту моду, но лишь в виде костюма для верховой езды. До того момента элегантное женское подражание мужскому костюму, как военному, так и любому другому, ограничивалось верхней половиной тела и обувью. Древнейшая юбка, укрывающая женщину от талии до пят и порождающая бесчисленные мифы о женственности, превратилась в священный удел и судьбу, особенно с тех пор как окончательно утвердилась в качестве отдельного предмета одежды: мужчины могли порой надевать мантии и рясы, но только не юбки.

Добропорядочная женщина не могла появиться на людях в штанах, разве что на маскараде или театральном представлении. Вплоть до середины XIX века в ее наряде не предполагалось даже скрытых от глаз подштанников. Когда же появились и быстро распространились женские панталоны, этот элемент нижнего белья, скорее всего, впервые обозначил общее тайное желание носить штаны. Впервые это желание удалось приемлемым способом выразить только в 1890-е, с возникновением костюмов для катания на велосипедах. Женское «право» на брюки утвердилось только во второй половине XX века, когда они наконец получили признание как нормальная одежда для появления на публике.

Исключения из правил — Жорж Санд или Жанна д’Арк — производили сенсацию, по сути, в вакууме. Незначительные движения, вроде экспериментов Амелии Блумер в XIX веке, возникали и быстро исчезали. Штаны оставались нелегальным заимствованием из мужского мира, настолько неприличным, что их приходилось прятать, пока наконец не пришло их время. История юбки насчитывает немало веков, но любая попытка разделить ноги добропорядочной женщины из общества слоем ткани казалась сексуальной трансгрессией, кощунством. Вследствие этого начиная с XVIII века женщины в штанах фигурировали в мягком порно, хотя еще с XVI века самые дерзкие дамы из высшего света надевали панталоны ради соблазна. Разумеется, женщины, работавшие в шахтах, рыбачки, сельскохозяйственные работницы носили брюки; панталоны или бриджи требовались танцовщицам, акробаткам, актрисам или певицам в определенных ролях. Но все эти профессии имели невысокий статус, брюки на женщине автоматически ассоциировались либо с низким положением в обществе, либо с таинственным Востоком, который не внушал особого доверия.

Даже в XX веке модернизация женского костюма происходила медленно. Она более чем на сто лет отставала от великих инноваций, внедренных в мужской костюм английскими портными, чьи разработки и поныне составляют основу современной мужской одежды. В этот период мужское тело получает новую полную оболочку. Такой оболочкой когда-то служили латы, однако новая оболочка оказалась лестным современным комментарием к фундаментальным формам мужского тела. Итак, родилась простая и акцентированная новая версия тела, пришедшая на смену идеалу наготы, на этот раз без утрированного подчеркивания форм, дополнительной жесткости, драпировки или избыточных украшений. Новый костюм, хотя все еще полностью скрывал кожу, был уже не так сильно сосредоточен на поверхности тела и двигался в контрапункте с его движениями, превращая всю эту комбинацию в мобильное произведение искусства.

Женская мода тоже стала лаконичнее, тоньше и проще. Однако базовая формула «длинное платье и тщательно подобранный головной убор» сохранялась еще сто лет. Мода все так же тасовала и перераспределяла пропорции женского тела, избегая лишний раз указывать на его реальные части. В этом отношении с XIV века, времени появления волочащихся юбок, в женском костюме ничего не изменилось. В XIX веке изменения в женской моде становятся все более явными и вызывающими, в то время как изменения мужской одежды по-прежнему сводятся к вкрадчивым коррективам в пределах базовой схемы и базовых тканей. Драматическое напряжение между полами становится все более выраженным.

Наряду с современным английским шерстяным пиджаком появились и современные длинные брюки в качестве еще одного образца внезапной и подрывной мужской моды. Они главным образом происходили из одежды французских санкюлотов, революционно настроенных ремесленников. Однако их носили и в Англии — простые матросы и рабы в колониях, а джентльмены в тех же колониях натягивали брюки для занятий активным спортом и для иных видов досуга. Но помимо этих возбуждающих плебейских смысловых коннотаций, брюки оказались удобной и нетребовательной альтернативой облегающим шелковым бриджам до колена и обтягивающим замшевым панталонам конца XVIII века — штанам, бескомпромиссно выставлявшим напоказ мужские ноги и пах.

Брюки не требуют совершенного тела, и сами по себе они в ту пору выглядели достаточно небрежно и дерзко. Присущая рабочему классу простота была сразу же видоизменена модой и ассимилирована искусной схемой костюма. К тому времени уже был создан элегантный мужской пиджак, задав тон новому XIX столетию. Трубообразные оболочки для ног гармонично сочетались с такими же прямыми трубами рукавов, и когда полы пиджака прикрыли линию паха, ранее столь четко обрисовывавшуюся, ярко окрашенный галстук взял на себя необходимую фаллическую ноту в цельном ансамбле.

Итак, к 1820 году мужской образ модерности был в общих чертах завершен и с тех пор подвергался лишь незначительным модификациям. Костюм обеспечил столь совершенную визуализацию гордости современных мужчин, что ему и поныне не потребовалась радикальная замена. Постепенно он превратился в стандартный костюм гражданской элиты всего мира. Мужской костюм символизирует теперь честность и умеренность, благоразумие и самообуздание. Однако под всеми этими просвещенными добродетелями по-прежнему ощущается происхождение костюма — от охоты, физического труда и революции. Поэтому он все еще обладает сексуальной мощью, сдержанной угрозой, и за столько поколений его сила все еще не выдохлась. Сегодня у мужчин немало альтернатив костюму, так что он постепенно уступает свои позиции, но тем не менее остается единственным истинным зеркалом для самооценки мужчины модерна. Далее мы проследим историю этого костюма и подробнее обсудим его судьбу.

Женское изобретение

Но что тем временем происходит в женской одежде и моде? Участвует ли женский наряд в последовательной модернизации одежды, в подлинном развитии моды или ограничивается лишь статистическими вариациями? Какие фундаментально новые вещи появились у женщин, не являющиеся при этом подражанием мужчинам? Первым делом стоит обсудить, случалось ли мужчинам копировать женщин и заимствовать какие-либо заметные эффекты женского облачения.

В период Ренессанса, около 1500 года, у мужчин действительно появилась одна женственная тема — декольте. Оно появляется на автопортретах Дюрера 1493 и 1498 годов, у элегантных молодых персонажей Тициана и Джорджоне. Такая мода придавала женственность даже бородатым мужчинам, поскольку открытая шея уже воспринималась как фундаментальная черта женского костюма. Она также намекала на уязвимость и слабость, что никак не вязалось с привычным мужским идеалом силы и беспощадности, суровости и отрешенности. Эта деталь была ощутимым намеком на пассивную эротику и, несомненно, стремилась воспроизвести не только одежные, но и сексуальные пристрастия Античности.

В позднем Средневековье женщины смогли опустить линию выреза, потому что оба пола стали носить более облегающую одежду: прежде платье могло попросту свалиться с плеч, если сделать глубокое декольте. Понятно, почему мужчины в свою очередь могли обнажить шею: ради соблазна или чтобы придать своему наряду изысканность, уместную для человека со средствами, погруженного в философию или искусство, а заодно выставить напоказ красивые мышцы шеи и привлекательные ключицы. Даже грубые швейцарские наемники в начале XVI века считали низкий вырез удачным сочетанием с голыми волосатыми ногами, выпирающим гульфиком и свирепо прорезанными рукавами. Но это увлечение у мужчин длилось очень недолго; оно было причудой гуманистов, сопутствовавшей возрождению античных наук и античного интереса к телу, и вовсе не подходило следующим поколениям, погруженным в религиозную борьбу и занятым распространением империи модерности.

Хотя непривычному глазу длинные распущенные волосы кажутся приметой женского облика, они снова и снова возвращались (иногда в виде париков) в мужскую моду, создавая отнюдь не женственный образ Самсона. В действительности женщины редко позволяли себе свободно распустить волосы, обойтись без сложной прически или же без головного убора. Длинные волосы женщины заплетали в косы, подвязывали узлом, завивали, вплетали в них орнаментальные детали или же накрывали целиком. В истории западного мира только Богоматерь и девственницы появлялись в модной одежде, но с неприкрытыми длинными волосами.

Распущенные волосы у женщин всегда обладали выраженными сексуальными коннотациями, служили знаком эмоциональной разнузданности, чувственности, попросту приглашением заняться любовью — так выглядела Мария Магдалина. Это же значение волосы имеют и в современной моде. Иначе говоря, и сегодня женщины по-прежнему опираются на старинные темы. Как половое влечение, так и распущенные волосы женщине полагалось прятать и ни в коем случае не проявлять публично, хотя самые достойные незамужние девушки, подобно девственной Богоматери, распускали волосы в доказательство абсолютной чистоты. Желание в них дремало, как в малых детях; окутывающий их плащ волос был даром от Бога, подобно тому как одеяние полевых лилий, которые не сеют и не жнут, служило воспоминанием о райской наготе. Непробужденное желание в зрелой девушке — мощная энергия, нерасточаемая, беспримесная, достигшая максимальной силы и сосредоточенности. Королева Елизавета I явилась на коронацию с распущенными волосами, украшенная многочисленными драгоценностями и вышивками, чтобы подчеркнуть свою девственность как элемент власти, и мирской, и сексуальной. Так же и невесты шли к венцу с распущенными волосами, так изображают на иконах святых девственниц. Даже достопочтенные матроны заказывали свои портреты с распущенными волосами — двойная женская уловка, передающая разом и целомудрие хозяйки дома, и ее сексуальный потенциал. Большинству женщин необходимо было иметь длинные густые волосы — свидетельство сексуальности, однако демонстрация этого украшения строго контролировалась.

И наоборот, взрослые мужчины демонстрировали распущенные волосы публично как сугубо маскулинное украшение наряду с мускулами и стáтью — признаками мужской мощи. Женственной эта прическа стала казаться только тогда, когда стала модной. Затяжной период моды на короткие мужские стрижки закончился — тут-то длинные волосы и навлекли на себя недовольство консерваторов, по-прежнему ассоциирующих их с женской вседозволенностью. Как нередко бывает, то, что у мужчин является древней приметой силы, у женщин оказывается признаком личной слабости. Эта слабость словно передается мужчинам, когда они впервые решаются отпустить волосы или же когда мода совершает очередной оборот и они отказываются от этой прически. Иные варианты причесок из распущенных волос могут даже восприниматься как очередное заимствование у мужчин, в точности как очень-очень короткая стрижка. Теперь это стало способом проявлять чистую сексуальную силу, не признавая каких-либо мифологических женских слабостей.

Женщины, и только они, привнесли в моду очень важный элемент — декольте. Это не только низкий вырез спереди и сзади, но и линия рукава, позволяющая выставить напоказ запястье или иные части руки и плеча. Завершилась модернизация в этой области решительным укорочением юбки в XX веке; оно происходило в несколько этапов, как и прежние реформы, которые выставили напоказ верхнюю половину тела. И наконец, женщина решилась обнажить талию — новая опция, вовсе не принудительная.

Любопытно, что, когда юбки до крайности укоротились, женская мода, описав полный круг, снова вернулась к мужской. Очень короткая юбка появилась на свет в 1960-е годы, в тот самый момент, когда брюки окончательно заняли свое место в женском гардеробе: мини-юбка оказывается запоздалым отголоском на возмутительное обнажение мужских ног в конце Средневековья. Она явилась очередным заимствованием из мужского образа, стоявшего у истоков модерности. Девушка превращалась в мальчика-пажа, из-под крошечной туники тянулись бесконечные ноги в ярких колготках.

Но самой интересной женской инициативой в области моды на протяжении столетий оставались варианты обнажения верхней части туловища, шеи, рук, талии, причем мужская мода редко этому следовала. До сих пор в сугубо официальных ситуациях недопустимы даже строгие рубашки с короткими рукавами. В них ощущается некоторая мятежность, главным образом потому, что короткий рукав мужчины действительно заимствовали у женщин: в женском костюме выставлять напоказ руки приемлемо и достойно. Расслабляясь или выражая открытость, мужчины позволили себе снимать рубашки или закатывать рукава и расстегивать воротник, но так и не научились делать декольте или отрезать рукава, чтобы обнаженная кожа выглядела привлекательно и таинственно. За всю долгую историю моды они не делали этого с пиджаками, мантиями и камзолами. Даже появившиеся под конец XX века очень короткие мужские шорты и обнажающие большие участки тела майки несколько провокативны в качестве мужского городского образа — мне кажется, именно потому, что мужчины переняли современные женские правила повседневного обнажения. В Античности, разумеется, все обстояло с точностью до наоборот: мужчины обнажались, а женщины кутались.

Юбка, этот древний традиционный элемент одежды, рассматривается как изначально и безусловно женский элемент, когда она ниспадает с талии, и начиная с появления юбок в XVI веке они никогда не включались в обычный мужской костюм. Килт, наиболее схожая внешне с юбкой деталь мужской одежды, представляет собой пережиток древности, когда мужчины драпировали свое тело, даже отправляясь на войну. Все изысканные женские головные уборы, от вуали до чепчика и жестких капюшонов, также представляли собой женское изобретение, и мужчины никогда его не перенимали. Если ученые и старики порой надевали похожие на женские, плотно прилегающие к голове шапочки для защиты от холода, то, выходя на улицу, они прикрывали их честными мужскими шляпами. Мужские капюшоны были либо принадлежностью клириков, как часть рясы, либо немодной плебейской защитой от погоды. Теперь ими увенчиваются толстовки и парки.

Прогресс модернизации собственно женской моды шел медленно. Несмотря на то что открывающее шею декольте появилось достаточно рано, рукав укоротился только в XVII веке, когда впервые была сделана осторожная попытка обнажить руку повыше запястья. Постепенно рука открылась вплоть до локтя, и этому соответствует дальнейшее обнажение ее выше локтя — декольте существенно расширилось, и из него выступали даже плечи. В этот момент, примерно в 1660 году, обнаженное женское запястье и нежная ручка ниже локтя, намекающая на гладкую кожу и мягкую плоть под одеждой, наконец вступили в отчетливую перекличку с обнаженной грудью и плечами — еще один взбадривающий моду необратимый ход.

Тенденция максимально обнажаться выше пояса продолжалась в сочетании со все более радикальным закутыванием фигуры и драпировкой ниже пояса. Кульминацией ее стали модные вечерние платья конца XIX века: полностью обнажены руки, почти вся грудь, спина, плечи, от рукавов остался разве что след. Ребра и талия были жестоко стиснуты и утянуты, зато сложная юбка становилась все объемнее, многослойнее и причудливее по форме. Женская фигура подчеркнуто делилась на верхнюю и нижнюю половину. В середине XX века эта мода дошла до крайности: от рукавов полностью отказались, изобрели платье без лямок на плечах, тугим коконом обтягивающее ребра и бюст, ниже — либо развевающаяся, либо льнущая к телу юбка. Руки были выставлены напоказ полностью, и обнажились не только спина, грудь и плечи, но даже подмышки. Сочетание почти обнаженного верха и тщательно закутанного низа сохраняет свою силу и в современном мире и кажется уместным в те моменты, когда берет верх историческая или романтическая концепция женского образа — на балу, на свадьбе, на сцене или в кино.

В этом выражается упорно сохраняемый миф о женщине — тот самый, который породил русалку, роковым образом разделенное на две природы чудовище, очеловеченное лишь выше пояса. Ее голос и лицо, ее грудь и волосы, шея и руки были полны соблазна, предлагали все те исходящие от женщины наслаждения, которые воспринимаются как благие: безграничную нежность и плотскую радость материнской любви, одновременно суля и грубую энергию взрослого секса. Верхняя, женская, половина обещает и величайшее удовольствие, и некую иллюзию сладостной безопасности — но это ловушка. Ниже, под морской пеной, под струящимися волнами нарядной юбки, скрыто другое тело — омерзительное, чьи формы закованы в чешую фригидности, океанское нутро провоняло нечистотой.

Неудивительно, что женщины избрали брюки в поисках костюма, который обеспечил бы им решительный разрыв с подобной мифологией. Разделив ноги и подчеркнув их, женщины, как им казалось, совершили необходимый шаг и заняли свое место в сексуальной политике. Разумеется, это нововведение объяснялось только стремлением к удобству — истинные его мотивы никогда не осознавались. Главным было продемонстрировать полноценную человеческую природу женщины, то есть показать, что во многих подробностях ее тело практически не отличается от мужского. Нужно было показать, что женщины, как и мужчины, обладают обычными, рабочими ногами, а не особыми устройствами для танца и акробатики, мелькающими в блеске мишуры, конечностями, предназначенными исключительно для любовной игры, эдакими нижними руками, годными только обхватывать и душить. Это значило также доказать, что они обладают обычными рабочими мышцами и связками, печенкой и селезенкой, легкими и желудками, а следовательно, напрашивается логический вывод, и такими же мозгами.

ГЛАВА 2

Происхождение костюма

Великое разделение

История современного костюма по-настоящему начинается на исходе XVII века, когда самым желанным вариантом мужской одежды выше пояса становится свободно сидящий прапиджак на пуговицах. Эта ранняя форма пиджака вытеснила наконец и мантию, и тот камзол на подкладке, что три столетия служил символом мужской элегантности. Под этот пиджак мужчины все еще надевали не брюки, а бриджи с чулками, но теперь бриджи больше не крепились шнурками к камзолу, утратили подкладку и подбой, стали свободными и мягкими, низко свисали. Между распахнутыми полами пиджака обнаруживался жилет с пуговицами, которые в угоду барочному эффекту оставляли полностью или частично незастегнутыми. Так родился костюм из трех элементов.

Жесткие брыжи уступили место мягким манжетам и воротнику, а шею впервые обвило подобие галстука. Так начался первый этап долгой жизни схемы пиджак-жилет-брюки плюс рубашка с галстуком, которую я далее именую костюмом. Обычно, говоря о «костюме», подразумевают, что определяющим фактором модерности было использование одной и той же ткани. На мой взгляд, этим фактором явилась абстрактная оболочка из трех элементов с единой, свободно подогнанной к фигуре формой, дополненная рубашкой и галстуком. На протяжении двух столетий пиджаки и брюки шили по большей части из разных материй, а на жилет брали третью. Если же все три элемента были из одной ткани, их называли «ансамблем».

Эти события совпали с новым желанием мужчин из высшего класса выглядеть достаточно свободно одетыми, а не так, словно их тщательно упаковали. Вспомним, что именно такой вид очень долго сохраняли джентльмены в камзолах, похожих на латы. Тогда же появляется первый намек, выраженный в неофициальном стиле, на отказ от военизированного идеала. Впервые под сомнение была также поставлена концепция, которая проживет еще очень долго: мужская одежда должна быть честной, удобной и утилитарной, а вот женщины одеваются сложно, глупо и стараются ввести окружающих в обман.

Тем не менее в ту пору оба пола ходили на высоких каблуках, нередко еще украшенных крупными розетками. Во второй половине XVII века повсеместный обычай носить парики по-прежнему придавал мужскому наряду оттенок искусственности. В первой половине века среди мужчин ненадолго закрепилась мода на длинные волосы, как это случалось не раз и прежде, и потом. Однако парики, изображавшие поначалу прическу с длинными волосами, становятся умышленно искусственными на ближайшие сто лет. Таким образом, костюмы уже появляются, но их внешняя легкость и утилитарность затмеваются ухищрениями выше и ниже, на голове и на ногах.

Мужественная грива Самсона, стилизацией которой становится парик, по-прежнему считается мужской привилегией, как и шляпа — этот довершающий картину фаллический символ, особый мужской элемент одежды. Женщины редко носили полный парик, они лишь наращивали данные им природой волосы всевозможными способами — шиньонами, подкладками, с помощью проволочной основы, и присыпали сверху пудрой, но не покушались на славу мужской искусственной короны. Мужская одежда приобрела достаточно свободную, необлегающую форму, и все же придворный наряд по-прежнему шили из дорогих и тяжелых тканей, на рубашки уходило удивительное количество кружев. Вышивки, церемониальные шпаги и другие пышные украшения подобали джентльменам и в XVIII веке. Элегантные господа обнаружили возможность подогнать костюм для большей физической мобильности, однако до представления о его соответствии Природе и истинной простоте ждать еще остается долго.

Самым пророческим моментом в костюмах конца XVII века, первым признаком «модерности» стала способность стремительно, за тридцать лет (с 1660 по 1690 год), преодолеть немалую эстетическую дистанцию и уйти от всякого сходства с женским нарядом. В первой половине XVII века хорошо одетые мужчины и женщины выглядели довольно похоже: распущенные локоны, широкие кружевные воротники, большие шляпы, оба пола задрапированы в подвижные сверкающие шелка, сходные украшения, у обоих полов фигура ниже талии, на бедрах, расширялась — тогда еще корсеты были короткими и сжимали только ребра. После 1660 года появляются новые мужские верхушки, длинные и свободные, в темных, даже мрачных тонах. Вскоре они превращаются в костюмные пиджаки с большими накладными карманами и большими манжетами; повсюду — на карманах и на манжетах, спереди на пиджаке и на рубашке — бросались в глаза ряды пуговиц. Позумент, заимствованный с мундиров рядовых солдат и ставший вскоре главным «военным» мотивом, использовался даже для отделки придворного мужского платья; шляпы и пояса, к которым цепляют шпагу или саблю, увеличивались пропорционально огромным парикам. Невероятных размеров достигали сапоги, прямо-таки скульптурные изделия с широкими раструбами, из которых проглядывала особая у правого и у левого сапога подкладка.

В тот же период костюм элегантной женщины развивается в противоположном направлении: он все более жестко и плотно заковывает тело выше пояса, но при этом его шьют из тканей светлых тонов и все чаще со случайными элементами декоративной драпировки. Декольте сделалось выразительнее прежнего, женщины обходились без пуговиц, манжет, поясов и карманов; их наряд не содержал никаких намеков на свободный крой или военный позумент. Шляпы на женщинах были редкостью, зато вошли в моду изящные кружевные головные уборы. Женщины обходились (при некоторой помощи) собственными волосами. Женское платье выглядело более буржуазным, скромным, самодостаточным, а мужское, несмотря даже на приглушенную окраску, — дерзким и самоутверждающимся.

Эти различия возникают в тот самый момент, когда в царствование Людовика XIV в портновском ремесле происходит великое разделение, последствия которого будут наблюдаться веками. В 1675 году группа французских портних обратилась за королевским разрешением создать собственную женскую гильдию, которая занималась бы исключительно женскими нарядами. С этого момента ремесло портнихи узаконивалось в качестве профессии. Людовик дал согласие, полагая, что такое решение послужит к чести французских женщин, позволит им реализовать свои таланты, проявить независимость вкуса и должное уважение к присущей этому полу скромности. Поскольку вся Европа копировала французские моды и методы, с тех пор женщин стали одевать женщины, а мужской одеждой занялись мужчины.

Хотя поначалу женщины затеяли это для собственной выгоды, в итоге затея обернулась против них, так как ремесло разделилось на почтенное портновское дело — обшивать мужчин — и на фривольную женскую «моду». В дальнейшем этот раскол только усугублялся. «Мода» противопоставлялась прогрессу портновского искусства, ее создательницами и потребительницами являлись женщины, и, следовательно, она воспринималась как нечто вредоносное для мужского пола, а тем самым и для человечества в целом. С этого момента способы одеваться у обоих полов расходятся. Это разделение повлияло на весь ход XVIII века, достигло пика в XIX столетии и влияет на моду в современном мире. С него также начинается замечательная, уникальная судьба современного мужского костюма, с выраженно абстрактным характером, столь отличного от любых женских нарядов, сочинявшихся на протяжении его долгой истории.

Прежде, на исходе Средневековья, когда зародилась подлинная мода, оба пола обслуживали портные-мужчины, и потому на протяжении четырех столетий между разными наборами сексуальной символики поддерживалось определенное соответствие. Мужская и женская одежда различалась формами, эротическими акцентами, и тон всегда задавала мужская мода. Но при этом до конца XVII века мужское и женское платье оставались вполне похожими объектами. При всех отличиях в компонентах и намеках они задумывались и исполнялись по принципам единого ремесла, из одного и того же материала, и ни один пол не имел превосходства по части роскоши и украшений над другим.

Все это время одни мужчины придумывали, вымеривали, кроили и шили одежду для каждого заказчика, другие мужчины подгоняли наряд по фигуре, где-то подкладывая, где-то утягивая корсетом, придавая мягкость или жесткость, в соответствии с модой для обоих полов. Портновская гильдия, как и все прочие профессиональные организации, обладала определенным статусом и, подобно им, целиком состояла из мужчин. Таким образом одежда, начавшая подчиняться моде, изначально занимала достойное место среди признанных продуктов различных ремесел. Существовали и профессиональные швеи, которым портные поручали обработку швов, подшивку и отделку. Женщины же, как правило, шили рубашки, нижнее и постельное белье и детскую одежду, но работали они обычно на дому и не считались профессионалами. Женский ручной труд удостаивался куда меньшего внимания, чем ремесло портного-мужчины.

Женщины и не были портными, то есть профессионалами, обученными создавать фасон, кроить, подгонять по фигуре. Они не становились ни мастерами, ни подмастерьями, ни даже ученицами в ателье, хотя никто не отрицал их талантов в обращении с иглой. Женщины не только обрабатывали, милю за милей, бесконечные швы и для своих близких, и за плату, но и традиционно создавали великолепные кружева, вышивки, изысканные аксессуары. По-видимому, предполагалось, что женщины прилежны, искусно работают руками, способны разнообразить узоры, но при этом не одарены воображением — то есть техническим воображением. После того как была создана особая гильдия женщин-портних, портные-мужчины продолжали работать в традициях своего ремесла, но ориентировались отныне только на мужчин. Женская гильдия открыла перед женщинами более широкие возможности украшать себя. Впервые одежда задумывалась и создавалась отдельно для каждого пола и по-разному. Это разделение существенно сказалось и на сути, и на репутации моды в следующие два века. Сохраняется оно и поныне.

Прежде, на протяжении двухсот лет, корсеты из металла, дерева или китового уса вшивались непосредственно в женское платье, придавая ему форму, требуемую модой. Аналогичные корсеты вшивались в мужские камзолы или в юбку плаща. Различные крепления и элементы жесткости помещались также внутрь воротников, рукавов и головных уборов обоих полов, заставляя их выпирать наружу или вверх. Но к 1700 году появились корсеты иного рода, отдельный элемент нижнего белья с «костяшками», который утягивал фигуру. Отныне корсет предназначался исключительно для женщин, и в течение XVIII века эту сугубо женскую деталь продумывали, кроили, конструировали и подгоняли по фигуре именно мужчины. Отдельный корсет воспринимался как естественный этап в развитии портновского ремесла, он был унаследовал от оружейника, подобно тому как все портновское искусство отпочковалось от искусства изготовлять доспехи.

Это означает, что новый способ создавать платья, который теперь осуществляли женщины, в реальности сводился к тому, чтобы приспособить ткань, зачастую ложившуюся складками и почти не нуждавшуюся в крое, к уже затянутому, как требовалось, торсу. Большей части отреза было позволено свободно ниспадать в качестве юбки, и в наряд еще добавились рукава. Такое платье не требовало особой фантазии от создателя и закройщика. Поскольку оно не составлялось из множества частей и не подгонялось ко всему телу, это платье можно было «разобрать» и использовать единый кусок материи по-другому. На портретах самого начала XVIII века мы видим некоторые последствия такого расклада: верхняя часть туловища явно очень жестко затянута, но платье вокруг этой жесткой основы драпируется — вероятно, специально с целью позировать художнику — словно бы как придется.

Разумеется, новое ремесло женских портних заключалось главным образом в умении ловко и интересно комбинировать готовые элементы. Истинно женская элегантность уже тогда проявлялась в изощренной отделке деталей и поверхности — в этом превосходство всегда отдавалось женщинам. Покрой и подгонка, задававшие исходную форму торса, определялись мужчиной, изготовителем корсета. И пусть его работа не обнаруживалась снаружи, то есть там, где следовало создать модный облик и произвести впечатление, это мужское изделие вплоть до XIX века оставалось якорем, на котором держалась вся композиция. Далее женщины взяли изготовление корсетов на себя, как правило, на фабриках. Таким образом женщины стали целиком отвечать за свои наряды, начиная от самой кожи. Исключение по-прежнему составляла обувь.

Элегантность мужского наряда, как и всегда, зависела от тончайших, но существенных корректив кроя, которые приводили к переменам облика в целом. Затем к этим переменам приспосабливалась отделка. Их можно рассматривать как фундаментальные инновации, ведущие к развитию важного ремесла, сравнимого, например, с архитектурой. И напротив, женская элегантность сводилась к временным эффектам и в этом была похожа на праздничные украшения или сценические декорации. Принципы актуального дизайна еще не применялись к покрою платьев. Он долгое время развивался консервативно, особенно в руках портних, ведь женщины находились на периферии динамичной традиции портновского искусства. В XVIII веке женская элегантность не только зависела от этих довольно примитивных и ограниченных усилий портних. Она созидалась чрезвычайно дорогостоящими модистками — женщинами, специализировавшимися на производстве и подборе эфемерной отделки и небольших аксессуаров, благодаря которым женская мода все более приобретала дурную славу фривольности, экстравагантности и расточительства.

Портновское разделение между полами могло бы показаться первым шагом к раскрепощению женской фантазии и первым шагом мужчин в царство скучных условностей. Тем не менее его психологические и социальные последствия были в точности противоположными и сказывались на моде и культуре как в XVIII, так и в XIX веке. Мужская одежда и весь облик мужчины в целом по-прежнему должны были вызывать уважение, равное тому, какое вызывали все серьезные мужские дела, и технические, и творческие. Пошив мужской одежды и вправду был серьезным делом: требовалась точная калибровка и подгонка тщательно нарисованных на бумаге выкроек для каждого из элементов костюма и годами отработанный навык раскроя, который переносил заготовленные модели на ткань. Затем предстояло сконструировать внутренние элементы и слои так, чтобы одежда облекала тело как задумано. Особое искусство требовалось для того, чтобы подогнать одежду по фигуре без помощи корректирующего белья. Эти этапы работы и поныне остаются неизменными у портных, работающих на заказ. Как правило, их выполняют мужчины, а женщины участвуют в пошиве на завершающих этапах.

Но постепенно пришло новое понимание «моды» — как несерьезного занятия женщин, которые сами ее создают и сами потребляют. Поскольку женская мода все более сводилась к эфемерным эффектам, быстро и наглядно чередовавшимся, это суждение не было вовсе уж несправедливым. Впрочем, критики моды воздавали должное замечательным достижениям женщин-кружевниц и вышивальщиц, обслуживавших оба пола. Тем не менее в начале XIX века мужчин, уделявших внимание не столько уместности своей одежды и тому, как она подогнана по фигуре, сколько поверхностным эффектам, обливали презрением и считали гомосексуалами. В эпоху Ренессанса никому и в голову бы не пришли такие мысли в отношении Генриха VIII и прочих изысканных джентльменов. Даже на исходе XVII века подобные ассоциации не возникали автоматически: Сэмюэль Пипс и Джон Ивлин в своих дневниках без смущения проявляют интерес к подробностям мужской моды. Но уже в 1714 году Энтони Шефтсбери заявляет, что настоящее искусство компрометируется избыточной страстью к отделке поверхности. Сам по себе этот взгляд нельзя назвать революционным, но далее Шефтсбери утверждает, что если общество тянется к декоративному в ущерб серьезному искусству, то его справедливо будет именовать «изнежившимся и женственным».

Поскольку женщины были изъяты из-под действия эволюционных законов, управляющих переменами в традиционном искусстве, они могли свободно проявлять фантазию, расцвечивая поверхность одежды. При этом им приходилось отказываться от притязаний на серьезность своих инноваций, поскольку уважением пользовались лишь усилия, совершаемые в строгих рамках мощной технической традиции. Стилистические изменения в любом практическом ремесле редко происходят спонтанно: господствующие технические средства и материалы смиряют непостоянство вкуса, установленные процедуры служат тормозом для необузданных фантазий. Любое изобретение, предлагающее новое и оригинальное использование стандартной практики, не отвергая саму практику, справедливо признается по-настоящему творческим, вдохновенным решением сложной проблемы.

Если форма костюма в целом является носителем информации, то ограничения должны применяться лишь для того, чтобы одетое тело оставалось социально понятным и не становилось смешным. Опытный портной учитывает пожелания клиента, но переводит любые безумные предложения на язык функционирующего артефакта. Ради этого можно и отступить от предписанных методов — лишь бы модификации гармонично смотрелись в сочетании с «нормальным» костюмом, то есть чтобы клиент не выглядел шутом, а портной — неумехой. Но такие соображения ни в малейшей степени не ограничивали модистку; напротив, ей вменялось добавлять к простым формам, сотворенным портнихой, самые неожиданные, даже возмутительные детали — зато сами формы почти не приходилось менять.

У творчески настроенного портного тоже могли возникать собственные дерзкие идеи, но он тщательно адаптировал их к господствующему вкусу. Портному приходилось думать о клиентах, которые готовы были попробовать что-то новое, однако не желали при этом выглядеть вызывающе. Так что техническая история портновского искусства развивалась неторопливо, и его представители постепенно осваивали новые практики, не отбрасывая старинные, с трудом приобретенные навыки и не отказываясь от фундаментального понимания ремесла. Если появлялись новые материалы, их прежде всего приспосабливали к старым методам, но и методы в свою очередь приходилось адаптировать к материалам.

Технические изобретения модерности, вроде швейной машинки, сначала применялись для создания вещей, выглядевших на старый лад. Синтетические материалы в первые десятилетия своего создания имитировали натуральные ткани, и прошло немало времени, прежде чем новые технологии повлияли на стиль в целом. В поразительной истории современного мужского костюма этот эффект был вполне очевиден. Недорогие костюмы массового производства теперь изготавливаются из различных синтетических материалов, которые в том числе используются в качестве дополнительной подкладки, придающей одежде нужную форму. Но желанный эффект — по-прежнему впечатление ручной работы закройщика и ручной отделки, в точности как двести лет тому назад. Обычно снаружи, где ткань можно разглядеть, синтетика либо сочетается с натуральными тканями, чтобы изделие выглядело естественно, либо старательно подражает натуральным тканям.

Разум и фантазия

Во второй половине XVIII века женское платье развивалось так по-театральному ярко и стремительно, что портные-мужчины, все еще исходившие из принципа постоянных эволюционных изменений, отказались с ним связываться. Поскольку эволюционный принцип охватывал весь костюм разом, внешние эффекты были едва заметны. В глаза бросалась именно женская мода, становившаяся все более своевольной и причудливой благодаря союзу с приписывавшейся женщинам милой недисциплинированностью. Главенствующая мужская мода, хотя и не уступала женской в мобильности, в целом с середины XVIII века становилась все менее броской и привлекала к себе гораздо меньше внимания — зато пользовалась гораздо бóльшим уважением.

Нарастающее противопоставление внешности обоих полов проступает на парных портретах 1770–1780-х годов, как английских, так и континентальных, популярных гравюрах и модных картинках, где рядом представлены мужские и женские фигуры. Мужские костюмы, хотя все еще преимущественно шелковые и украшенные вышивкой, сочетающиеся с париками и кружевом на рубашке, заметно убавили в объеме, в то время как женская фигура удивительным образом расширилась. В самом начале XVIII века мужчины все еще придерживались барочного идеала в одежде, в том числе надевали огромные парики, а женщины выглядели более сдержано, зажато, их фигуры казались меньше. Однако к 1775 году мужские портные, стремившиеся к изысканности, и модистки, давшие волю женской фантазии, изменили это соотношение.

На всех портретах женщины теперь занимают вдвое больше места, чем мужчины. На французских модных картинках женская фигура увеличена за счет широких шарфов, раздувающихся юбок с пышной меховой оторочкой, широких шляп с оборками и гирляндами, покоящихся на высоких холмах завитых и взбитых волос. Весь этот схожий с облаком ансамбль дополнялся колыханием тонких вуалей и лент, которые при каждом движении раздувались ветерком.

Кавалер почти на тридцать сантиметров ниже, чем дама. Его тело представляет собой изящное единство, парик из тугих локонов отличается сдержанностью, на нем аккуратная шляпа скромных размеров. Затянутые в шелк руки и ноги выглядят тощими, узкие плечи не скрашены ленточками или драпировкой. Стянутый жилетом живот плавно выгибается между распахнутыми фалдами пиджака, уравновешивая мягкий раструб фалд сзади. Мужчина кажется пажом или сыном стоящей рядом дамы — или же ее опекуном и хранителем, ответственным человеком рядом с великолепным разукрашенным животным на поводке (а может быть, он ведет за собой корабль с полной оснасткой?). Когда впервые на картинах, созданных около 1400 года, проступили серьезные различия мужских и женских нарядов, о подобном дисбалансе не было и речи.

В XVIII веке портные-мужчины последовали за общей тенденцией: от барочной велеречивости вкус сместился к большей простоте, мода уже не требовала прежней широты и пышности. Мужчины-портные поступили бы точно так же и с женской одеждой — собственно, мужские портные давно уже шили модным женщинам одежду для верховой езды на основе мужского кроя, лишь заменяя штаны юбкой. С конца XVII века этот наряд для верховой езды выражал постоянное стремление представительниц высших классов войти в мужскую традицию. В частности, они приобщились к сексуально нейтральной охоте с гончими. Удобное платье для верховой езды, вероятно, выглядело более сдержанно и не относилось к числу провокационно используемых элементов мужской одежды, какие были в ходу у записных кокеток, однако эта одежда, туго прилегавшая к корсету и намекавшая на присутствие мужских форм в сексуальном воображении женщин, сама по себе являлась чрезвычайно эротичной.

Между тем в гостиной и в бальном зале, на улице и в церкви женщины выступали в созданиях модисток, которые привнесли в царство женской фантазии почти книжную идею утонченности, сентиментальность, набожность, «готическую» угрюмость, культ чувств и прочие аспекты культуры XVIII века, не обнаруживавшиеся в мужской моде. Только женщины могли в 1778 году украшать голову моделями деревень и кораблей под парусами. К тому времени выражать визуальную фантазию в одежде стало сугубо женской привилегией. Теперь кавалеры сознательно воздерживались от того, чтобы превращать свое одетое тело в изысканное творение визуального искусства, как это делали в прежние века Генрих VIII и Елизавета I, Карл I наравне с Кристиной Шведской. Продукты мужской фантазии стали отделяться от личности мужчины, и женщины дистанцировались от мужчин.

Томас Лакёр в книге «История сексуальности: тело и гендер от греков до Фрейда» высказал утверждение, что физические сексуальные идентичности мужчин и женщин были реконструированы в XVII веке. Дальнейшие сдвиги в области мужского и женского портновского искусства подтверждают эту мысль. Постепенно укрепляется то, что ученый называл «двухполовой моделью» идентичности: возникает понимание, что мужчины и женщины принадлежат к двум совершенно отдельным, принципиально различающимся полам — «противоположным полам», как их позднее стали называть. Такая модель пришла на смену гораздо более древнему представлению о двух взаимодополняющих версиях единого человеческого пола, причем женщина считалась менее полной и реализованной стадией развития человека. Различия тогда оценивались по единой шкале. Считалось, что женщина обладала меньшим количеством внутреннего жара — этот жар выталкивал мужские гениталии наружу и наделял мужчин активным воображением, волей и суждением, желанием творить и обсуждать идеи, а также внешние объекты и ситуации. Недостаток сил удерживал и детородный аппарат женщины, и ее воображение внутри тела. Ее репродуктивные органы в точности соответствовали мужским, только вывернутым наизнанку.

Новая идея Женщины, освободившая ее от состояния недоделанного мужчины, предоставила женщинам новую отдельную сферу для упражнения своей фантазии. Эта идея опиралась на более глубокое знание анатомии и новое представление о причинно-следственных связях, однако дозволенные границы особой женской сферы по-прежнему удерживали женский разум в полной сосредоточенности на женском теле и более прежнего вынуждали женщину заниматься главным образом воплощением мужских фантазий. Женский дар воображения целиком направлялся на видоизменение в соответствии с мужскими желаниями: вечные образы надстраивались как суперструктура на утягивающем все тело корсете, а поскольку сам корсет был скрыт от Мужчины, тот мог забыть о том, как его изготовил.

Поразительные изменения, происходившие в облике обоих полов примерно между 1675 и 1775 годами, могут послужить наглядной иллюстрацией идеологического сдвига, описываемого Лакёром. Женская сексуальность, выражавшаяся в одежде, которую все чаще шили женщины для женщин, быстро ушла от консервативных и пассивных версий напористой мужской экспрессии (с редкими пикантными заимствованиями из мужской моды) к особому набору самопорождающих и продолжающих друг друга явлений моды. Эти явления все более приближались к выражению коллективной женской фантазии, постоянно меняя формы и соотношения самых традиционных элементов женской одежды — очаровательного головного убора, декольте и древней женской юбки. Все они приобрели бóльшую независимость.

По мере того как женская мода обретала автономность, женские юбки расширялись, играли всевозможными формами, уже не столь схожими с фалдами мужского плаща. Женские шляпы, обувь и перчатки впервые стали принципиально отличаться от мужских. Женщины начали создавать все более соблазнительные картины из своего физического «я» — мужчины предпочитали полагаться на заданную извне портновскую традицию, придававшую их телам уместную форму. Фантазию они проявляли в литературе и искусстве, в науке, политике и философии. Мужские фантазии о женщинах теперь свободно интерпретировались самими женщинами в царстве женской моды, где открывалось свободное поприще для Другого.

Интересно поразмышлять, к чему бы мы пришли, если бы на протяжении всего XVIII века женская мода целиком, а не только амазонки и корсеты, оставалась в мужских руках. Хотя сильные социальные факторы все равно разводили два пола и постепенно вытесняли все женское на обочину, женское платье подражало бы все более сдержанной мужской схеме и следовало бы мужской моде, как и прежде. Завершающая модернизация женского платья могла бы в таком случае состояться на столетие раньше, как это произошло с мужской одеждой. «Мода» была бы избавлена от той репутации, которую она в итоге приобрела, — внешнего выражения специфически женской поверхностности и легкомыслия и моральной слабости. Она могла бы восприниматься как творческая деятельность человека, и в этой сфере могли бы перестараться или, наоборот, недотянуть до идеала головотяпы обоего пола — а мастера обоего пола могли бы преуспеть.

Однако в одежде обоих полов проступает отражение их отношений. Мужской покрой делался не только проще, в соответствии с модой на все материальные вещи, но агрессивно проще по мере того как все более фантастическим становилось женское платье. Сдержанность как основной принцип мужской одежды внедрялась тем быстрее, чем быстрее женская мода впадала в экзотические крайности. Конечно же, разумный мужчина должен был со всей очевидностью избегать их, пусть даже на дамах эти красоты ему нравились.

Сразу же приходят на ум исключения, например Робеспьер. Самый знаменитый портрет сурового инициатора французского Террора изображает его в ярком и пестром шелковом одеянии в полоску, а костюм на Празднестве Верховного существа (незадолго до казни Робеспьера в 1794 году), согласно описанию, был сшит из ярко-синего и белого шелка с широким шелковым же кушаком-триколором. Наряд дополняли шляпа с пером и букет в качестве аксессуара. Робеспьер, Сен-Жюст и некоторые другие свирепые члены Революционного правительства были склонны к неистовству красок, по тем временам допустимому только для женщин, любили роскошь, какую в прежние века поощряли вельможи обоих полов. Французские модные картинки той эпохи сохранили это яркое оперение самцов: вся одежда тесно подогнана по телу — как раз в тот момент, когда последним писком мужского шика в Париже стала уличная мода, просторные рабочие штаны, большие и грубые шейные платки.

Чуть раньше, в конце 1770-х, в Англии новая вспышка старомодной мужской фантазии породила стиль макарони — огромные парики под крошечными шляпами, крупные пуговицы и режущие глаз полосы. Очень немногие приняли эту моду, она не задержалась и не оказала особого влияния на следующие поколения, но в тот момент привлекла немалое внимание и, разумеется, ее презрительно именовали «женской», «извращенной». Короткая, но яркая вспышка на общем фоне усугубляющейся мужской простоты на расстоянии лет кажется симптомом зависти к неожиданной женской свободе выставлять себя напоказ. Мужчины во власти вынуждены были навсегда отказаться от броского стиля, оставив роскошь одежд тщеславным женщинам, актерам, шутам и детям.

На рубеже XIX и XX веков мужчины снова берутся за дизайн женской одежды. После первоначального потрясения женская мода постепенно возвращает себе достоинство, равное достоинству мужской моды, которым она обладала в эпоху Ренессанса, когда мужчины также отвечали за внешний вид обоих полов. Вообще, высокий стандарт мужского кроя широко применяется к элегантному женскому платью в последней четверти XIX века. Помимо ставшего уже традиционным костюма для верховой езды, разрабатывается множество других «шитых на заказ» ансамблей для жизни женщины в городе. Резкие линии тела и ловко сидящий головной убор оказались очень привлекательны в пору социальных реформ и революций, в том числе радикального преображения жизни женщины и женского мировоззрения. При этом все еще предоставлялась полная свобода фантазии, порождавшей бальные платья, наряды для чаепития и элегантные домашние костюмы, описанные Марселем Прустом.

Постепенно женщины добиваются большего к себе уважения, что отразилось в работе женщин-дизайнеров и художниц. Творчество женщин-дизайнеров в лучших его современных образцах, пренебрегая внешними эффектами, сразу же сосредоточилось на задаче обслуживать формы и движения женского тела как единого целого. Кроме того, новый дизайн настойчиво подчеркивал, что женщина сама телесно осознает свое облачение, чего не бывало прежде, когда женщины одевали других женщин главным образом напоказ мужчинам. В свою очередь мужчины явно предпочитали воспринимать женщину как прекрасное видение, а не как автономный организм. Пока сохранялась такая тенденция, женщины с наслаждением соревновались в создании прекрасных видений — кто в качестве создательниц, кто в качестве потребительниц моды.

Трезвенность и простота

Помимо реакции на революционное появление в XVII веке женщин-портних, возникновению непритязательного мужского костюма способствовали и другие факторы. C одной стороны, новая потребность в простой и сдержанной мужской моде обусловлена привлекательностью солдатской простоты, ставшей для всех привычной в первой половине XVII века, поскольку вся Европа находилась в состоянии войны. С другой стороны, она проистекала из призыва духовенства к скромности и смирению. Одежда, указывающая на принадлежность к духовному сословию, стала очень заметной в обществе благодаря усилению и распространению протестантизма; начали формироваться институты, опирающиеся на разум и эмпирический опыт. Под «духовностью» я подразумеваю здесь не только религию, но и светское образование, развитие мысли, труд по имя справедливого и честного применения закона.

В протестантских странах представители быстро укреплявшихся образованных и торговых сословий ассоциировали простой темный костюм, оживляемый лишь простым белым воротником, с образованностью клирика, честностью и безупречной верой. В то же время недорогая ткань, кожа, множество пуговиц исподволь намекали на мощную, как бы воинскую бдительность и даже беспощадность. Оба эти эффекта прежде всего оценили в странах, где тон задавала буржуазия, а не придворные — на северо-западе Европы и в Англии в постреволюционный период. Столь творческое сочетание противоположностей — примитивность и грубость практичного «военного» снаряжения вместе со сдержанностью одеяния клирика — оказало устойчивое влияние на мужские представления об одежде.

Война и религиозный фундаментализм увеличивали разрыв между полами. В конце XVII века разделение полов в Европе стало повсеместным. Среди причин этого можно назвать не только изменения, введенные в портновскую практику Людовиком XIV, но и религиозные войны, сотрясавшие всю Европу на протяжении нескольких поколений после Реформации, особенно во время Тридцатилетней войны (1618–1648). На знаменитых голландских картинах середины XVII века, например, контраст между неизменной красотой гладко причесанных женщин в блестящих тяжелых юбках и небрежными позами мужчин в темных плащах, больших шляпах и высоких сапогах придают жанровым сценам современное звучание. Мужчины одеты просто, но в несколько слоев, их фигуры подвижны и расслаблены, а женские наряды более тщательно продуманы, их тела таинственны и неподвижны.

Подобного противопоставления не знало искусство XV–XVI веков: на картинах Пьеро делла Франческа и Ганса Гольбейна, Питера Брейгеля и Тициана мужчины и женщины одного сословия одеты по-разному, но схожи ростом и изображены в одинаковых позах. Они одинаково неподвижны, или ярки, или экстравагантны. Новый стиль буржуазного разделения на два пола, проявившийся в голландском искусстве, и идеалы моды той эпохи понятны XIX и XX векам, поскольку эти идеалы все более сближаются с представлениями среднего класса о моде. Позволив в 1675 году женщинам самим шить одежду для женщин, Людовик XIV положил начало переменам, которые оказались особенно привлекательны для среднего класса, впервые заявившего о себе в XVIII веке, а затем усилившего свое общественное влияние.

Придворное мужское платье в Европе середины XVIII века еще дальше отходит от лаконичной буржуазной моды и выглядит скорее громоздким, чем интересным. Шляпы с перьями, плащи с ленточками и косичками, в которых являлись в Версаль при Людовике XIV и, с некоторыми модификациями, при обоих его преемниках, не излучают энергию прыжка в будущее, как другие стили. Они строго следуют старым представлениям о наряде — вельможе подобает богато украшать поверхность костюма. Элегантность придворного платья по-прежнему понималась как умение изысканно предъявить свое богатство, а не как поиск увлекательных перемен в основах дизайна.

Наиболее жизнеспособные формы мужской элегантности во второй половине XVIII века развиваются усилиями эксцентричных и чуждых моде английских аристократов, которые все более чураются и показухи, и придворного ритуала. При этом они не сближались и с обликом представителей среднего класса, свидетельствующим о коммерческом успехе или же о суровости священнослужителя. Они взяли за основу прекрасную простоту, предложенную ранее пуританами и подхваченную сельскими сквайрами. Так к символике войны и религии добавились другие важные оттенки: сельского досуга и сельского спорта, вечных побед над суровой природой.

Главное занятие сельского дворянина — охота — подразумевает идентификацию сразу и с преследователем, и с жертвой. Поэтому английский сельский костюм не только гармонировал цветом с землей и полями, камнями и лесом, но и напоминал удобную лошадиную или собачью шкуру, плотно прилегал к телу, эти серовато-коричневые краски похожи даже на олений мех. Сочетание шерсти, кожи и льна дарило телу джентльмена поэтическую гармонию с его природной средой, а не оттенок противостояния ей. Создавалось впечатление господства над природой из любви, а не из страха. В середине XVIII века и позднее этот эффект отражен на картинах Джорджа Стаббса, где присутствуют изображения людей и животных. Во второй половине XVIII века природа сама входила в моду; ее этически и эстетически превозносили над тщетными и извращенными усилиями цивилизации. Следовательно, наибольшей привлекательностью обладал костюм, воплощавший такое к ней отношение.

Итак, стремительная модернизация мужского платья в Англии в конце XVIII века была уже хорошо подготовлена, поскольку мужская мода полностью отделилась от женской. Теперь большие объемы и тяжеловесная демонстрация богатства больше не считались признаками аристократического мужского костюма. К тому времени Англия далеко продвинулась в техническом прогрессе, стала богатой и демократической страной; англичане обезглавили абсолютного монарха еще до того, как Людовик XIV прочно взял власть в свои руки. Простой сюртук, практичные сапоги, шляпа без украшений, простое белье — все это стало приметами английского джентльмена, который, помимо обширных поместий и сундуков с золотом, обладал здравым умом, взрослым презрением к примитивным обычаям и всяческой мишуре, сколь угодно богатой и изысканной. Парики еще сохранялись, но заметно уменьшились в размерах. Приходилось порой надевать роскошное придворное платье, но лишь во время официальных визитов ко двору в Англии или за границей.

В Англии изысканные и пестрые одежды ассоциировались теперь не только с папизмом, но с женской сексуальностью, напоминали о Франции и Италии, где, как полагали, царили страсти, чувственность, суеверие и где все еще сохранялся феодализм и сатанинский католицизм. Поэтому Париж воспринимался как столица женского, но не мужского стиля. Женщинам приписывали повышенную эмоциональность, считали их вместилищами фривольных, если не прямо запретных фантазий — а также, как и всегда, хранительницами традиционных общепринятых взглядов, преданий. Лондон же стал центром по-настоящему современного мужского костюма. В 1780-е годы с этим фактом смирились и французы. Еще до революции они начали перенимать простоту английского мужского кроя. Кроме того, по примеру лондонцев французы завели для выхода в город прогулочные трости и зонты, пригодные для благоразумных господ, предпочитающих передвигаться по улицам пешком. Время парадных шпаг европейских вельмож, ездивших в салоны и на вечера в золоченых каретах, безвозвратно прошло.

Но пока приживались новые английские представления о том, как должен выглядеть наряд джентльмена, в конструировании костюма утвердились и другие принципы. В конце XVII века и на протяжении нескольких десятилетий XVIII века верх мужского костюма не имел воротника, хотя заметно выделялись лацканы и манжеты; кроме того, не предпринималось попыток придать форму плечам. В то время существовал единственный вариант одежды с воротником — лишенный элегантности сюртук, какой джентльмены носили в деревне. Кучера тоже надевали плащи с пелериной, защищавшей от дождя и снега.

Произведения искусства свидетельствуют, что в период с 1650 по 1780 год плечи у мужских нарядов были заужены и мягко опущены, в результате грудь казалась несколько впалой, и даже у худощавых джентльменов между распахнутыми полами пиджака над поясом низко посаженных бриджей круглился животик. Этот центральный свод подчеркивался рядом жилетных пуговиц — они шли по центру жилета и им вторил такой же ряд пуговиц пиджака плюс два ряда петель. Полы пиджака часто делали жесткими и даже подкладывали в них проволоку, чтобы они на уровне бедер растопыривались в стороны и кзади. Из-под пиджака выглядывали бриджи, очень широкие на бедрах и сужавшиеся к колену, а ниже общую картину довершали чулки и туфли на среднем каблуке или же сапоги.

В результате у мужской фигуры выделялись бедра, ляжки и живот, а грудь и плечи, напротив, преуменьшались; торс вытягивался, а ноги укорачивались. Независимо от того, украшали этот костюм вышивкой или он оставался совсем простым, мужская фигура получалась несколько приплюснутой и инфантильной, можно даже сказать — женственной, а кудрявый парик подкреплял такое впечатление. Но таково наше восприятие уже с точки зрения моды XX века. В ту пору и большой парик, и покрой мужской одежды были столь очевидно маскулинными, что никому не могло померещиться нечто женственное в грушевидной форме, которую искусство и мода предписывали в качестве мужского идеала. Заметим, что сама эта форма имела давний и прочный авторитет, и многие джентльмены носили такую одежду вполне грациозно. Женщина в одежде составляла радикальный контраст этой «груше», она оставалась традиционно женственной согласно освященному веками обычаю: жестоко утягивалась талия, грудь обнажалась в декольте, допускались различные агрессивно-оборонительные версии юбки. Перепутать эти две фигуры было невозможно.

Но каким образом из слоев складчатой ткани с многочисленными рядами пуговиц, из наряда, укрывавшего грушевидную мужскую фигуру до колен, развился образ современного мужчины в современном костюме? Чтобы модернизировать целиком идеал мужской формы (не только пересмотреть материал или аксессуары), требовалась более действенная сила воображения, чем смутные механизмы технических и социальных перемен. Конечно, одежда и впрямь начала меняться под действием новых представлений о полах, но лишь новый радикальный сдвиг визуального стиля обучил коллективный глаз иному видению фигуры. С этого момента в противовес всем описанным прежде вариациям появляется современный костюм, намекающий на мужское тело с широкими плечами и мускулистой грудью, плоским животом и тонкой талией, впалыми боками и длинными ногами. После 1800 года развитие современного костюма, состоящего из элегантного пиджака, жилета, рубашки и брюк, потребовало не только новых материалов, но и нового анатомического обоснования. И таким обоснованием стала только что появившаяся в эстетическом репертуаре античная тема героической мужской наготы.

Античная естественная нагота

Когда неоклассические художники и мастера попытались в конце XVIII века воплотить современные идеи в радикально античной форме, классическая древность сама по себе не стала таким уж открытием. Образованные европейцы столетиями черпали в ней свои сюжеты, темы и визуальные образы; художники перелагали античные элементы на любой текущий формальный язык. Но во второй половине столетия, отчасти под влиянием гравюр, распространившихся после раскопок в Помпеях и Геркулануме, визуальное осознание Античности резко обострилось. Оно соответствовало пробуждавшимся идеям Природы и Разума и даже Свободы и Равенства, которые, казалось, особенно хорошо запечатлены в самых строгих, даже примитивных образцах, не пострадавших от позднейших искажений. Художественная жизнь Европы все больше задействовала ордера классической архитектуры и образы классического искусства, максимально сохраняя исконные формы. Пришлось вновь оглянуться на хорошо известные образцы античного искусства, а также познакомиться с новыми.

В Англии кульминация этого движения совпала с прибытием в Лондон в 1806 году «мраморов Элгина». Целые поколения прежде изучали Античность по гравюрам и реконструкциям, но теперь британская публика наконец воочию увидела несравненные греческие статуи. Героические мужские фигуры парфенонского фриза и другие великолепные фрагменты вдохнули новую жизнь в Лаокоона и Аполлона Бельведерского, которыми со времен Ренессанса любовались в ватиканских коллекциях. Теперь они воспринимались как современный стандарт мужской красоты, пусть даже по художественным качествам, как вскоре было решено, уступали шедеврам Фидия. Поза Аполлона явно послужила исходным пунктом для множества стоячих мужских портретов второй половины XVIII века задолго до того, как в подражание классическому образцу успела измениться мужская мода.

Неоклассическое эстетическое возрождение можно считать ранней версией современного дизайна в той мере, в какой оно обращается к Античности не в качестве поверхностной аллюзии, но в качестве фундаментальной формы. Николас Певзнер назвал это возрождение «первой главой» модернизма. Два движения в искусстве разделяли то стремление к новому «реализму», которое выражало скорее уважение к фундаментальной структуре, нежели потребность во внешнем правдоподобии. Во Франции архитектурные инновации в классическом стиле провозгласил Клод Никола Леду, одним из первых начавший заимствовать у античных зданий простые пропорции основных форм, а не декоративные мотивы. Построенные им в 1784 году парижские таможенные заставы в своей античной простоте приобрели неприукрашенный облик модерна. В Англии такими же современными кажутся изобретательные упрощения сэра Джона Соуна. Они также производят впечатление природной безыскусности, которая в те времена уже становится доминантой английской архитектуры и дизайна.

Аналогичные упрощения одетой фигуры становятся в этот период императивом для обоих полов. Фундаментальная структура тела открывается заново, но целиком в античной форме. Система четко обрисованных конечностей, голов, мышц, гармоничных животов, ягодиц и грудей, столь совершенных в античной обнаженной скульптуре, теперь была воспринята в качестве наиболее аутентичного видения тела, реальной истины натуральной анатомии, платоновской Идеи. Одежда уже не пренебрегает собственно телом, как она это делала на протяжении столь долгого времени, а готовится воплощать новое понимание вновь открытых ею «естественных» анатомических фактов. Как и прежде, первой в игру вступает одежда в работах художников.

Во Франции Жак-Луи Давид и другие создают на картинах величественные образцы правильных анатомических и одежных форм для обоих полов, обычно помещая персонажей в легендарные обстоятельства. Женский портрет, которому дозволялась более свободная фантазия, соответствующая женской моде, также приближается к «аутентичной классике». Во французском театральном костюме различие между старыми и новыми методами классических аллюзий ясно видно в различиях между «нимфой» образца 1765 года, выходившей на сцену в леопардовой шкуре поверх корсета и кринолина с блестками, на высоких каблуках, увенчав гирляндой напудренные волосы, и «нимфой» 1795 года в том же венке и такой же леопардовой шкуре, но с распущенными волосами и закутанной лишь в два метра муслина. Франсуа Жозеф Тальма, знаменитый французский актер эпохи Революции, на картине Давида предстает римлянином в мягкой короткой тунике и сандалиях, а не в широкой и жесткой юбке, на высоких каблуках и с огромным париком — наряде, в котором на протяжении ста пятидесяти лет появлялись перед зрителями все «римляне».

Искусству подвластно больше, чем жизни. Портные и портнихи, чьи пути в этот момент расходятся, столкнулись с задачей сделать реальную фигуру своих современников — античной. Иоганн Иоахим Винкельман, великий историк и популяризатор греческого искусства, требовал от современного художника не просто копировать произведения античного искусства, но подражать и способам его сотворения. Эрвин Панофски истолковывает слова Винкельмана в том смысле, что подлинный неоклассический художник должен, как Леду и Соун, «стремиться к творческой ассимиляции своих методов, а не создавать научную реконструкцию из собственных результатов». В царстве неоклассической моды портные Англии осуществили первый вариант (как и архитекторы), а портнихи Франции придерживались второго метода (как и дизайнеры костюмов).

Существенно, что в Древней Греции мужская фигура воспроизводилась обнаженной, а женская полностью драпировалась. До конца III века до н. э. греческая скульптура деликатно скрывала все женские прелести под складками ткани, зато герой представал облаченным лишь в свою великолепную наготу, порой подчеркиваемую коротким ниспадающим с плеч плащом. Нагота как одеяние наиболее убедительно передавала совершенство мужской силы, добродетели и чести, придавая им дополнительный смысл: независимость и рацио. Гармоничная нагая красота героя наглядно выражала моральную и ментальную чистоту. Скромность же была обязательным элементом женской добродетели: женский пыл, энергия, мудрость и даже сексуальная привлекательность должны были просачиваться через этот фильтр. Возникающая в результате комбинация могла уместно обозначаться полностью окутывающим и прилегающим к телу одеянием.

Портные, уже привыкшие создавать театрализованные костюмы без особой заботы о покрое, попросту стали иначе распределять материал, подражая античным статуям. Им удавалось создать иллюзию наготы, в большей или меньшей степени задрапированной. Под такую драпировку обычно надевались различного рода трико телесного цвета и новые приспособления, разделяющие и округляющие груди, — создавался новый театральный эффект. При этом портные, все еще выполняя основную задачу сконструировать полную трехмерную оболочку мужского тела, пытались воспроизводить обнаженного древнегреческого героя исключительно на основе существующего репертуара мужской одежды.

Если дизайнеры и модистки под конец XVIII века обрели достаточную свободу, чтобы отбросить крупные шляпы, обручи кринолина и одеть женщин в ниспадающий прямыми складками муслин, то мужской портной по-прежнему был скован принципами своего ремесла и не мог от них отказаться — не мог попросту раздеть мужчин или обмотать их туниками, как на сцене. Чтобы передать образ неприукрашенного мужского совершенства, приходилось полностью воссоздавать иллюзию мужской наготы из ткани, изображать абстрактную статую обнаженного героя по портновским правилам. Это означало модификацию существующего костюма без отказа от его базовых компонентов, без отхода от методов конструирования и без выставления напоказ лишнего миллиметра кожи. С тех пор как обнаженная классическая фигура стала новым образом естественного человека, современный мужчина мог испытывать разумное желание предстать в героическом виде, но не стремясь при этом безумно к невозможному идеалу. Он попросту выражал здоровое тяготение к норме, и теперь портной мог ему соответствовать. Модные закройщики брались за обычную одежду и превращали искусственного мужчину в парике эпохи рококо в благородного античного естественного человека. Они предлагали уместный перевод идеального классического тела на язык современной одежды, которая и сама по себе была наиболее «естественна» с точки зрения традиции и даже напоминала об Адаме до грехопадения, об Адаме в саду. Ею стала простая одежда сельской Англии.

Но в 1770-е годы «естественная» одежда все еще выглядела даже более громоздкой, чем элегантное платье, которое сократилось в объемах и сделалось более рельефным по обе стороны Ла-Манша. Свободный и удобный шерстяной сюртук с поднятым воротником мог бы сформировать базовый элемент новой моды, однако нуждался в серьезном пересмотре. Пора было избавиться от крупных манжет и лацканов. В следующие двадцать лет длинные полы резко укорачиваются, утрачивают подкладки, делавшие их широкими и жесткими; и эти подкладки смещаются выше, увеличивая плечи и грудь. Даже рукава приобретают небольшие пуфы у плеч, намекающие на мощные мышцы. Жилет, прежде целиком закрывавший округлый животик, укоротился, его отрезают прямо по высокой и четкой линии талии. Жилет часто шили двубортным, как и пиджак, с длинным рядом пуговиц по центру, чтобы умять высокий свод живота. Отложной воротник поднялся, уравновешивая линию увеличенных плеч, подчеркивая героическую шею, а также оттеняя голову, лишившуюся парика и пудры и постриженную на античный лад.

Ноги от талии до щиколотки облачались в единый бледный оттенок и включались в плавный классический покрой, не разделяясь на уровне колен и паха избыточными горизонтальными сборками. Склонность искусства той эпохи к наготе, подчеркивание длины ног привели к созданию «панталон» из вязаной шелковой нити или гладкой замши. Они вернули мужской фигуре акцент на гениталиях, забытый со времени ренессансного гульфика. Независимо от телосложения клиента, портной замещал былое грушеобразное тело на коротких подпорках изящным, мускулистым и крайне сексуальным телом с длинными конечностями.

Однако эта мода была чрезвычайно жестока к толстякам. Карикатуры изображали мужчин с брюшком в виде яйца — такой эффект вызывали высокая талия и короткие полы; несчастные же обладатели тощих ног вынуждены были подкладывать икры и бедра для достижения классической нормы. Прежняя мода свободного покроя была гораздо милосерднее к объемному корпусу с худыми конечностями, но быстрое развитие современного кроя вскоре преодолело и эту проблему, так что в итоге костюм сумел придать естественный вид каждому. Более цельная форма пиджака в сочетании с брюками, пригодными для элегантного ношения, еще сильнее приблизили новую схему к классическому обнаженному прототипу.

Герои в шерсти

К 1810 году новые методы пошива мужской одежды уже породили простой, без излишеств рельефный пиджак — просторную оболочку для верхней части туловища, искусно выкроенную из однотонной ткани и сшитую очень заметными швами. Именно фактура ткани и крой, а не внешний лоск, сделали его привлекательным с эстетической точки зрения. Новаторская идея стала осуществимой только в древней швейной традиции, основанной на использовании шерсти. Английские портные с давних пор не имели себе равных в том, что касалось кроя и подгонки шерстяной одежды. Ведь с древнейших времен англичане использовали для пошива именно шерстяную ткань.

Шерсть также была распространена в Античности; доподлинно известно, что из шерстяной ткани прекрасно шили не только сельские сюртуки, но и героические тоги. Следовательно, чтобы создать естественного человека, который соединял бы в себе современность и Античность, у Англии имелась подходящая ткань, а в придачу к ней другие столь же древние и простые материалы — гладкое льняное полотно и разнообразная кожа, а также колониальный хлопок. Нарождавшаяся национальная гордость, подчеркивая отход от французского и других континентальных влияний, поддерживала моду, основанную преимущественно на местных тканях и местном мастерстве.

Конечно, англичане использовали и шелк; однако плотные шелковые ткани, из которых шили мужскую одежду, отличались тугим и плотным переплетением нитей, а шерсть податлива и эластична. Под воздействием пара, утюга и умелых манипуляций, не говоря уж об изобретательном покрое, она будет растягиваться, сжиматься и изгибаться по прихоти портного, повторяя и дополняя формы и движения человека, и при этом не будет морщить и топорщиться. Она напоминает материал скульптора, послушный замыслу ваятеля. Шелк же, напротив, утверждает собственную власть. Шелковые и бархатные камзолы более простого покроя, соответствующие нравам эпохи рококо, морщили при любом движении и при малейшем давлении на пуговицы, отчасти потому, что ткань вообще отказывалась растягиваться.

Судя по произведениям искусства, все эти ряды пуговиц и петлиц, избыточные манжеты, клапаны, вышивка, длинные жилеты, широкие полы и мягкие бриджи создавали рябь из крошечных складок по всему телу мужчины. Возникала подвижная поверхность, которая улавливала свет и еще больше украшала костюм. Тело всегда было задрапировано этой волнующейся одеждой, которая подчеркивала элегантность своего носителя при каждом его вздохе.

Однако на рубеже веков акценты в элегантности смещаются: от неровных поверхностей к фундаментальной форме, от аристократической утонченности к природной простоте. Так портные возвысили примитивный, сидящий кое-как сельский сюртук до уровня художественного шедевра, благодаря чему грубый естественный человек стал благородным естественным человеком, с отсылками к античной скульптуре, встроенными в структуру его одежды. С помощью почти незаметной на ощупь набивки, закругленных швов, неприметных вытачек и парового утюга грубый пиджак из унылой ткани постепенно превратился в утонченное одеяние, сидевшее идеально, без единой морщинки. Он застегивался на пуговицы без малейшего напряжения и облегал верхнюю часть тела так, чтобы она походила на торс греческого атлета.

Благодаря изобретательному крою, отпариванию и крахмалению воротник прочно стоял и огибал шею, при этом спереди он открывался и складывался, образуя отвороты, которые послушно ложились на борта пиджака. Этот идеально скроенный воротник и плоские отвороты, по сей день остающиеся самым отчетливым элементом современного костюмного пиджака, явились формальным признаком модерности в одежде. Этот элемент настолько универсален для обоих полов, что сделался почти невидимым. Мастерство, которым эта невидимость достигается, тоже остается невидимым, и отвороты современных пиджаков выглядят так естественно, словно плоски от природы.

Эти изящные линии пиджака образовали абстрактный дизайн, в основе которого лежат изгибы человеческих костей и мышц, а матовая фактура ткани напоминает о гладкости кожи. Столь тщательное моделирование позволяло телу проявлять себя лишь местами, в движении, взаимодействием между костюмом и личностью его носителя создавать непринужденный контраст. Оно служило напоминанием о той легкости, с какой зверь носит свою шкуру. Незаметная набивка в верхней части груди и в плечах деликатно утончалась, спускаясь ниже на грудь и спину, и совсем сходила на нет в нижней части пиджака, благодаря чему создавалось впечатление ничем не подбитой одежды, естественно облегавшей тело.

В придачу к этому апофеозу естественности простая льняная рубашка и шейный платок, который у сельского сквайра мог быть перепачкан землей и завязан вкривь и вкось, здесь были выстираны до ослепительной белизны, слегка подкрахмалены и затем с поистине скульпторским мастерством уложены вокруг шеи и подбородка. Так создавалась горделивая посадка головы на геройских плечах. Толстые, заляпанные грязью сельские башмаки приобрели изящество, прекрасно сидели на ногах и были идеально отполированы, и весь ансамбль был готов к передислокации из глуши прямиком на Пэлл-Мэлл. Особую остроту этой сильнодействующей смеси добавляло восхитительное городское заимствование с другого берега Ла-Манша: костюм-санкюлот революционных трудящихся классов. Этот неоклассический «естественный» аналог, вероятно, постепенно слился с английским вариантом, рафинировался и явился с баррикад в гостиную. Он словно привнес мятежный дух и плебейскую силу в уже и без того мощную смесь идей, воплощенных в этом новом мужском костюме.

Так была повторно вылеплена мужская фигура и переосмыслен идеал мужчины. Ранее игра света на богатых, отливающих блеском тканях словно бы одаривала джентльмена аристократической чувствительностью и делала его подходящим сосудом для исключительной учтивости, отточенного остроумия и изощренного высокомерия. Ему не было нужды обнаруживать истинный строй и калибр своей индивидуальной души, равно как и тела. Теперь благородные пропорции мужественной формы, созданные одним лишь тщательным использованием естественных материалов, казалось, придавали мужчине особую моральную силу, основанную на природной добродетели, цельность, расцветающую в условиях эстетической чистоты и безыскусности. Обладатель костюма стал подходящим выразителем прямолинейности и искренности, присущих его эпохе.

В этой одежде он не мог не выглядеть честным, поскольку в простой ткани были заметны и швы, и плетение, и в то же время не мог не выглядеть рациональным — благодаря идеальному покрою, посадке и пропорциям, которые тоже придавали ему безыскусную красоту. Все это достигалось одной лишь простой переработкой старой — XVII века — схемы сюртука, жилета и бриджей, включавшей также рубаху и подобие галстука. Новая схема заменила тот же образ, но из обнаженных мышц, служивший в классическую эпоху символом тех же достоинств, и теперь создавала впечатление, что в одежде этот герой выглядел даже естественнее, чем без нее.

Все эти новые явления ассоциируются с легендарной фигурой Джорджа Браммела, или Бо (Красавчика) Браммела, который и сам воплощал новый тип героя, созданного портновским искусством. В новом городском образе денди героизм мужчины состоял исключительно в том, чтобы в полной мере быть собой. Браммел доказал, что уже не обязательно быть потомственным аристократом, чтобы возвыситься над всеми прочими. Его превосходство основывалось исключительно на личных качествах и не было подкреплено ни геральдическими символами, ни родовым замком, ни обширными угодьями; у него не было даже постоянного адреса, и он был известен тем, что мог целый год прожить впроголодь. Наряды денди должны были быть идеальны только в силу их собственной безукоризненности, то есть формы, которая не отягощена никакими маркерами ценности, связанной с положением в обществе. Браммел, как известно, хотел, чтобы его одежда была неприметной.

Парча и вышивка когда-то свидетельствовали о врожденном превосходстве даже довольно незначительных личностей и демонстрировали красоту наряда, а не человека. И напротив, тщательно подогнанный по фигуре костюм подчеркивает уникальную красоту индивидуального тела — более того, сам ее создает, в лучших традициях портновского искусства. Ни социальный статус, ни даже поступки мужчины не имеют никакого отношения к изящному крою его простого пиджака: костюм подчеркивает, что важны только личные свойства его обладателя. Таким образом, неоклассический костюм в свое время был уравнителем и остался им же в своих позднейших вариациях, возвышая и облагораживая представителей всех сословий. Идеальный мужчина, каким он виделся английскому портному, был отчасти английским сельским сквайром, отчасти невинным Адамом, еще не вкусившим от древа познания, а отчасти нагим Аполлоном. Сочетание творца и разрушителя неизменно притягательно и в разных странах и в разные века. Облаченная фигура предстала теперь абстракцией фигуры обнаженной, новым идеалом нагого мужчины, запечатленного не в бронзе или мраморе, но в натуральной шерсти, льне и коже. Новый мужчина носил эту легкую оболочку так же естественно, как носит свою шелковистую шкуру идеальный пес или конь, лев или гепард.

В этом заново героизированном сельском костюме сохранились не только телесные пропорции, но и идеальный цвет Античности. В Англии и Северной Европе все неоклассическое искусство XVIII века последовательно подчеркивало светлую монохромность. Подавление игры цвета вело к лучшему пониманию фундаментальных очертаний и формы; вновь полюбившиеся древности чаще всего воспроизводились в четких графических очертаниях, чтобы как можно лучше подчеркнуть их простую и чистую форму, не отвлекаясь на впечатления иного рода.

Некогда раскрашенные античные мраморные статуи к тому времени, как их нашли, стали бесцветными, как древние здания. Ценность этой бесцветности подтвердили впоследствии и Микеланджело, и более поздние скульпторы, которые бросили вызов мастерам древности, обратившись к белому мрамору. В те дни монохромность обычно возмещалась цветовым богатством всех остальных направлений изобразительного и декоративного искусства; живописцы Ренессанса и барокко, подражая классическому стилю, продолжали использовать цвет и фактуру, чтобы передать античный стиль в своих работах. Давид и другие французские художники-неоклассики тоже возрождали мир Античности, используя весь цветовой спектр.

Однако в конце XVIII века эстетическую мощь античной бесцветности стали задействовать усерднее, чем когда-либо прежде. В Англии, Голландии, Скандинавии и Германии цветовая насыщенность на время утратила свою силу. Яркие цвета ассоциировались с Францией, в то время сменившей традиционную королевскую распущенность на тиранию имперской помпезности после страшного и кровавого периода своей истории. Отказ от цвета мог отражать стремление дистанцироваться от этих тенденций; к тому же он словно поддерживал идею поиска классической подлинности как своего рода очищения, в унисон с протестантскими веяниями.

Сэр Джошуа Рейнолдс писал, что изобилие цвета в живописи апеллировало напрямую к низменной чувственности. С его точки зрения, игра света на богатой фактуре обладала вульгарной притягательностью, не достойной «Большого стиля» в живописи, который олицетворял Микеланджело. Фрески Сикстинской капеллы к XVIII веку уже выцвели и посерели; и ими восхищались еще сильнее за эту их поблеклость, предполагавшую куда более благородное представление о серьезных событиях древности, чем в сверкающих полотнах Тициана, Рубенса или современников — Давида и Жерара, творивших по ту сторону Ла-Манша.

Неоклассические английские портные, прислушиваясь к выраженному сэром Джошуа господствующему взгляду, эксплуатировали новый престиж приглушенного цвета и матовой фактуры. В одежде эти характеристики больше не выражали здравомыслия и смирения, но намекали на те же классические добродетели, которые воплощала в себе сама античная нагота, в том числе и на идеал красоты. Эта новая риторика графичности, требуя от мужчин выглядеть идеально, не только приблизила очертания мужского костюма к классическим образцам, но и заставила его утратить изрядную часть цвета, не отражать свет — и в результате выглядеть красивее.

Слева: Томас Хоуп. Юпитер, срисованный с римской статуи. Costume of the Ancients. Англия. 1812

Справа: Модная гравюра «Гранд в неглиже» из журнала La Mesangere. Национальная библиотека Франции, Париж. 1808

Рисунок Хоупа соблюдает классические мужские пропорции: мускулистые грудь и плечи, впалые бока, длинные ноги. Модная гравюра показывает, как новый простой покрой мужской моды передает классические формы обнаженной фигуры, но уже целиком в шерсти, коже и льне. Теперь Юпитер вместо молнии оснащен прогулочной тросточкой.

В мужской одежде на смену текучим и переливчатым ярким тканям пришли четко определенные оттенки черного, коричневого, темно-желтого и белого. Для верхней части костюма в эту схему разрешалось включить темно-зеленую и темно-синюю шерсть, напоминавшую о мире природы и о простой сельской жизни. Но однотонная отделка и четкость линий в мужском костюме были принципиальны. В соответствии с неоклассической формулой верного подражания природе идеальная линейная композиция считалась лучшим достижением художников и портных: более честным и красивым, чем тщательно обработанная цветистая отделка.

Во втором акте модернизации, на протяжении первой четверти XX века, новый радикальный взгляд на красоту формы снова сопровождался отказом от цвета. Крайние проявления кубизма тяготели к игнорированию ярких оттенков, концентрируясь на множественной истине формы. В архитектуре новое почтение к внутренней красоте обнаженной стали, стекла, бетона помогало возродить вкус к ценности формы, не замусоренной суетливым украшательством, включая отвлекающую внимание красоту цвета. Этому способствовали шедевры черно-белой фотографии и кинематографа, подчеркивавшие только форму, линию и фактуру поверхности. Интерес к форме в разных сферах культуры помогал новым версиям современного мужского костюма изобретать небывалые способы достижения формальной абстракции. Также сохранялась верность приглушенному цвету, свойственному костюму во время его первого неоклассического появления.

Неоклассическая эротика

Античная основа современного пошива мужской одежды имела еще один долгосрочный эффект. Мужчины постепенно становились похожи друг на друга, в точности как обнаженные античные статуи, — и им это нравилось. Именно в эту эпоху сложилось и утвердилось характерное для последних двух столетий однообразие мужской одежды в сравнении с разнообразием одежды женской. Однородность была еще одним атрибутом древних и естественных добродетелей, который подтверждал братство нравственной чистоты и спокойного нрава и в то же время парадоксальным образом предлагал способ сфокусироваться на индивидуальности. В конце XX века мировые лидеры являлись на встречу поголовно одетые в похожие костюмы, что свидетельствует о единодушном стремлении к международному согласию, и тем ярче проступает разность их лиц, на которых ясно отражено осознание личной ответственности. Персонализированный крой каждого костюма тоже показывает, что существуют гибкие возможности в рамках общей схемы, при большом разнообразии тел, и вариации одного и того же стиля, подходящие для представителей разных культур.

В начале XIX века впервые стало ясно, что, когда все мужчины вечером надевают белый галстук и черный фрак, индивидуальность каждого проявляется гораздо ярче, и тогда в смешанных компаниях наблюдается любопытный эффект. Если на балу каждая женщина позаботилась о том, чтобы ее наряд был уникален, то именно эти разные наряды сразу бросаются в глаза, обеспечивая пестроту сцены; лица же при этом могут казаться одинаковыми, словно у кукол, наряженных в разные платья. Но если две женщины надевают одинаковые платья, это лишь подчеркивает их непохожесть друг на друга.

Романтизм, по сути, уже породил представление о Женщине как о создании, принимающем разные обличья и обладающем неизменной натурой. «Женщина» воспринималась как единая первобытная сила. Разные мужчины встречают на своем пути разные примеры этой силы, однако считалось, что различия поверхностны: все женщины — родные сестры, просто их кожа разных оттенков. Разное восприятие мужчин и женщин обусловило в одежде позднего романтизма дихотомию мужской солидарности, проявлявшейся в выборе стилистического однообразия и тусклого цвета, и женского разнообразия, основанного преимущественно на богатстве красок. На картинах середины XIX века — Уильяма Фрайта, Клода Моне, Эдуарда Мане — изображены компании цветущих, как весенние кустарники, разноцветных дам среди дюжих, палевых, торчащих как древесные стволы джентльменов с выразительными, отчетливо различающимися лицами.

Однако в самом начале этого насыщенного неоклассического периода женщины следовали античным правилам в том, что касалось цветовой гаммы, и предпочитали классический белый цвет, акцентированный несколькими штрихами натуральных оттенков, будь то шали и тюрбаны или же шляпки, туфли, перчатки и зонтики. Эффект всей этой художественно создаваемой естественности и простоты состоял не только в том, чтобы продемонстрировать преданность античной чистоте формы, но и в том, чтобы усилить эротический намек, уже заметный в неоклассическом искусстве, где уделялось столько внимания тщательно выписанным формам наготы. Вместе с политическим положением резко изменились и манеры; в обществе по обе стороны Ла-Манша стали гораздо заметнее грубость и половая распущенность. В высоких и низких формах искусства эротическая интенсивность хорошо передавалась в линейном стиле с очень слабым участием цвета, что хорошо видно в работах Джона Флаксмана, Уильяма Блейка, Джеймса Гилрея, Томаса Роулендсона, Иоганна Фюссли и даже Франсиско Гойи. Сочные цвета делают обнаженное тело в изобразительном искусстве красивее и реалистичнее — но отсутствие цвета способно сделать его выразительнее.

Во Франции вошла в моду особая эротическая бесцветность — возможно, в подражание английскому искусству. Модный художник Луи-Леопольд Буальи, автор многочисленных полупорнографических рисунков в технике гризайля, показал новые вольные манеры общения между кавалерами и парижскими дамами легкого поведения, чьи одежды из тонких тканей всегда были откровеннее, чем в Англии. Легко понять, чем заинтересовал французов новый английский силуэт мужского костюма. Он, в не меньшей степени, чем женские платья из тонкого муслина, сочетал в себе античность и сексуальную привлекательность. Оттенок сельской жизни в нем хорошо уживался с соблазнительно грубой, вольной повадкой конюхов и извозчиков, которую с готовностью перенимали элегантные джентльмены. У героя в безукоризненно сидящем костюме, как и у греческого героя, неотъемлемой частью личного совершенства была физическая желанность — еще одна сугубо индивидуальная черта, подчеркиваемая в данном случае панталонами в обтяжку из бледной ткани, прилегающей к телу.

Французский и английский неоклассицизм хорошо показывает, как сходные формы могут быть задействованы для выражения разных идей. Неоклассическое переосмысление формы в искусстве быстро и одновременно повлияло на моду во Франции и в Англии. Следовательно, стремительное появление той или иной формы в моде в первую очередь отражает воздействие моды как таковой, а не политическую идею, которую предстоит воплотить. Думается, что конкретная мода часто может предшествовать переменам в культурных и политических направлениях, передавать эстетическое, почти физическое стремление к фундаментальным переменам, а не новые, уже возникшие идеи. Сначала новая форма усваивается из желания изменить существующий стиль так, чтобы удовлетворить душевную потребность — насытить взоры, не отягощая себя бременем рациональных отговорок и политических пристрастий. Социально-политические смыслы мода приобретает уже постфактум, для объяснения этой бессознательной потребности. Уже позже начинает казаться, что именно эти смыслы и были движущей силой перемен.

При всем различии тогдашней культурной ситуации и общественных устремлений той эпохи античная простота формы казалась прекрасной и французам, и англичанам. Значит, потребность в античных формах пробудили не только общественные идеалы. По всей видимости, она проистекала из не связанной с актуальными политическими запросами эстетической потребности: превратить внешний вид вещей в нечто радикально новое и вместе с тем древнее. Изначальная античная форма, должно быть, несла в себе самодостаточное эмоциональное значение, более глубокое, чем злободневные социальные референции любого общества. Волнующий союз изрядно замусоленной классической формы и новой грубой сексуальности, новой творческой оригинальности и новой безжалостной правдивости наверняка был убедителен, поэтому его впоследствии легко призывала в союзники любая современная сила — финансовая, коммерческая, военная или политическая.

Эротический характер нового мужского костюма в первом десятилетии XIX века подчеркивался его прихотливостью. Одежда времен барокко не нуждалась в идеальной посадке, и носить ее было гораздо проще. Теперь же идеально подогнанные по фигуре костюмы, рубашки, галстуки, воротнички требовали элегантной осанки, легкости движений, поскольку несли в себе идею естественности и должны были имитировать природу. В дни жестких камзолов и круглых воротников держаться следовало прямо и чопорно; никто не делал вид, будто ведет себя естественно, то есть расслабленно и раскрепощенно. В неоклассическом же модном климате носитель костюма вел себя так, словно понятия не имеет о трудностях его ношения, и демонстрировал легкость и небрежность.

Как всегда, напряжение, создаваемое таким слиянием противоположностей, — непринужденное усилие — само по себе порождало мощный эротический заряд. Это был еще один пример героизма, проявлявшегося в грациозности, с какой женщины управлялись со шлейфами, кринолинами, корсетами и высоченными каблуками, а мужчины в эпоху раннего Ренессанса — с тесно затянутыми, подбитыми и очень короткими камзолами. Вообще говоря, в наши дни притягательность костюма по-прежнему вызвана тем, что он объединяет в себе удобство и свежесть. Аккуратный воротничок и галстук неизменно противостоят действию жары, тяжкой работы и повышенной тревожности. Невозмутимо гладкая оболочка подразумевает непоколебимую физическую уверенность, в том числе сексуальную. Никакие спортивные костюмы, велосипедная одежда или штаны-хаки с множеством складок не могут выразить столь великолепный уровень свободы.

В своей изначальной неоклассической форме, или форме денди, мужской костюм нового времени оказался чересчур экстремален для того, чтобы в полной мере подражать Античности и пробудить внутренний героизм в каждом мужчине. Не только полные, но и просто занятые делом мужчины не могли слишком долго держать идеально естественную классическую осанку. Эта мода зародилась среди праздных людей, причем у некоторых из них хватало досуга, чтобы приноравливать свое поведение к высоким художественным стандартам искусства создания костюма. Очень скоро стало очевидно, что в искусстве носить костюм необходимы изменения, которые позволят сохранить те же высокие стандарты при меньших затратах усилий. Есть у мужчины свободное время или нет, он не обязан разделять творческий пыл пионеров дела Браммела. К 1815 году на смену сложным в нóске глянцевитым панталонам большей частью пришли брюки, так что и руки, и ноги мужчин теперь были одинаково облачены в гладкие цилиндры из податливой ткани. Так начал свое существование современный костюм, чьей определяющей характеристикой стала унифицированная абстракция формы; однако брюки и пиджак еще не шили непременно из одной ткани, если только речь не шла о вечерних нарядах. Жилет тоже мог быть обособленным.

Брюки оставались еще одним неформальным явлением моды. Они выглядели довольно вспученно и неряшливо, пока портные не облагородили и не формализовали их так, чтобы соответствовали гладкой новой абстракции, в которую превратили сельский сюртук. Эти новые, элегантные брюки зачастую делали на штрипках, чтобы они выглядели идеально вертикальными. К 1830 году стандартной дневной городской одеждой стал длинный сюртук (frock coat) — элегантная версия старого скромного сельского платья. Его пышные полы и закрытый перед скрывали промежность, так что у его носителей — дельцов и людей свободных профессий — силуэт получался более умеренный, чем изначальная «обнаженная» форма с ее откровенным фокусом на гениталиях. Впоследствии все дневные костюмы начали прикрывать промежность. Официальная утренняя одежда и нарядная вечерняя оставались верны старой, «раздетой» модели, до тех пор пока не изобрели смокинг, в котором даже полуночник мог пребывать в гармонии со своим деловым «я».

Возмещая чопорность верхней части костюма, шейный платок становился все ярче, выразительнее и жестче, а позднее позволил себе еще и провоцирующую вертикальность. Костюм в целом оставался весьма эротичным, однако стал более абстрактным. Основой его по-прежнему служило античное тело и расслабленный, но властный контрапост античной позы, с переносом веса на одну ногу и слегка повернутой головой. Волосы могли быть довольно длинными, но ни в коем случае не настолько, чтобы волочиться по плечам при повороте головы. Колени и локти небрежно выпирали сквозь ткань и создавали дополнительные складки, которые строгим и льстящим, чуть преувеличенным эхом отражали достоинство и естественную манеру обладателя костюма.

Своим расцветом современный классический костюм обязан эстетическому источнику, порожденному превосходным талантом английских дизайнеров — создателей декора конца XVIII — начала XIX века. Называя этот талант превосходным, я имею в виду, что его плоды пользовались спросом дольше любых других. Так, Роберт Адам установил стандарт дизайна для мебели, интерьеров и домов. Возможно, кому-то удалось с ним сравниться, но не превзойти: именно он, бережно используя стили прошлого, сумел создать нечто новое и в то же время долговечное. Георгианские дома и предметы домашнего обихода по-прежнему радуют глаз без какой бы то ни было апологии и идеологии.

Английские мастера того периода не хотели, чтобы античное застывало в идеальных копиях, таких как копии sediae — стульев Римской империи, изготовленных в империи французской. Они настаивали скорее на эстетической ценности античного дизайна. Ее воссоздавали в форме практичных современных столов и стульев, показывающих красоту естественного дерева, а также в форме лестниц и просторных гостиных. Английские архитекторы хранили верность палладианскому стилю, не затронутому причудами континентального рококо; и практичный местный дизайн, даже восприняв неоклассические идеалы, по-прежнему отличался ясностью и отсутствием претенциозности.

Английские портные в тот период предприняли, по сути, такую же попытку переосмысления модернизации. За их взглядами тоже стояла английская традиция простоты — по контрасту с более затейливыми модами Франции и Италии и в согласии с другими нордическими стилями, присущими Голландии, России, Германии и Скандинавии. Их неоклассическая версия костюма была таким же триумфом модерности, как и георгианский дом, в котором красота и практическая польза со всей очевидностью сплавлены воедино. Как и домá и мебель, этот новый мужской костюм был основан одновременно на новых принципах мастерства и на античных идеалах. Использование старых форм одежды в мужской моде стало очень гибким: они не были привязаны к определенной эпохе, а, напротив, обладали свободой и потенциалом для выживания даже в невообразимо далеком будущем. Английские дизайнеры неоклассических форм одежды и мебели следовали, таким образом, старинному смыслу слова «оригинальный»: искали новое творческое переосмысление старых ресурсов.

Георгианское серебро и мебель, не связанные напрямую с телом, не требовали никаких позднейших модификаций. Подлинные античные предметы до сих пор используются и ценятся больше, чем их осовремененные версии, хотя и точные имитации тоже верно служат. Но одежда — принципиально иное дело; сегодня никто не носит дошедшие до наших дней фраки эпохи Регентства. Модная одежда — не самодостаточное безликое зеркало общества, она неотделима от живых организмов, ею прикрытых, связана с ритмом нашей жизни и с личными фантазиями, которые стульям разделить не дано.

Одежда давно ушедших поколений по сути мертва, она существует лишь в качестве диковинки; ее единственная подлинная жизнь в последующие эпохи — в энергичном потомстве, ею порожденном. Люди отдают должное витальности костюма эпохи Регентства, продолжая носить его «прямого потомка» — классический костюм, и по-прежнему считают его адекватным продолжением своего современного «я», создают с его помощью картину тела, подходящую для современной души. Таким образом, влияние неоклассицизма модернизировало мужскую одежду; женщинам потребовался век, чтобы догнать мужчин. Итак, величайший неоклассический вклад в историю костюма внес не прославленный ниспадающий складками белый наряд с завышенной талией, который обессмертил на своих портретах Давид, а сшитый на заказ костюм англичанина, который сегодня носят и мужчины и женщины и бессмертие которого в современном мире очевидно.

Мужчины в готовом платье

Идя в ногу с современной жизнью, костюм продолжал стилистически изменяться. Однако главное из этих позднейших изменений было незримым. В способе пошива большинства костюмов состоялась революция, но их внешний вид в основном остался прежним. Становясь другим объектом, костюм оставался тем же самым костюмом: видимые перемены происходили эволюционно. Сам факт, что эволюция костюма стала возможной, свидетельствовал о модерной сущности нового объекта. Готовые костюмы массового производства «для всех» создавались теперь по таким же высоким стандартам дизайна и отделки, как и сшитые по индивидуальному заказу.

Возрождение интереса к классическим артефактам было, в частности, вызвано любовью к классическим пропорциям и зарождающимся вкусом к пропорциям вообще как к основе успешного практического дизайна. Пошив мужской одежды никогда раньше не основывался на принципе пропорций, потому что вся одежда шилась по персональным меркам. Портной должен был всего лишь следовать индивидуальным меркам, а не делать выводы о мужских пропорциях как таковых. Для каждого заказчика у портных была своя мерная лента с именем клиента и отметками: длина предплечья, окружность шеи, ширина плеч и пр. По ним и шили костюм, видоизменяя универсальную выкройку согласно отметкам на индивидуальной мерной ленте.

Единая мерная лента, размеченная безличными универсальными дюймами, подходящая всем и дающая возможность сравнить результаты измерений, была изобретена только около 1820 года. Ее использовали с конкретной целью: шить хорошо сидящие костюмы для многих мужчин сразу, не снимая с них мерок и применяя принцип общих правил для мужских телесных пропорций. Искусные и опытные портные изобрели много новых схем измерений для создания трансформируемых лекал, которые позволили бы идеально подогнать готовый костюм по фигуре. Поскольку в основе неоклассического костюма лежала идея классических пропорций тела, этот метод одновременно питал творческое воображение и служил весьма практической коммерческой цели. Дизайн неоклассического костюма изначально был разработан так, чтобы слегка расширить грудь и плечи — совсем чуть-чуть, тонко и незаметно внушить идею природного героизма, и необходимость идеальной подгонки по фигуре ушла в прошлое. Это облегчало управление производством готовой одежды и давало предсказуемо отличные результаты.

Постепенно стало ясно, что у огромного множества мужчин с одной и той же величиной обхвата груди будет, скорее всего, схожая ширина плеч, схожий обхват талии и высота спины от шеи до талии, схожая длина рук и ног. Это сходство облегчало пошив готовых пиджаков и брюк новой классической модели; а еще более облегчали этот процесс неоклассические сходства, созданные деликатным избирательным применением лекал и набивки, которая применялась для улучшения любой фигуры. Таким образом, каждый мог купить себе готовое классическое тело, которое идеально ему подходило по размеру, шло к лицу и украшало. Оставалось разве что слегка подогнать по росту длину брючин перед отправкой клиенту.

Каспар Давид Фридрих. Странник над морем тумана. Германия. 1818. Фото DEA PICTURE LIBRARY/DeAgostini/Getty Images

Романтически одетый мужчина в романтическом пейзаже. Немецкий герой перед лицом туманной неизвестности, его костюм одновременно облекает его в броню и обнажает перед встречей с роком.

Как можно предположить, идеальные готовые костюмы изначально были американским явлением. Они прошли изрядную часть пути к феноменальному успеху еще в 1820-е годы, когда английским джентльменам и в голову не приходило такое надеть. Однако наблюдатели в Новом Свете отмечали, что американских джентльменов, всегда быстро усваивавших элегантную английскую моду, уже очень трудно отличить от американских же фермеров, лавочников и мастеровых, которые появлялись в парке или церкви в прекрасно пошитой и столь же идеально сидящей городской одежде.

Джон Эверетт Милле. Портрет Джона Рёскина. Англия. 1854. Фото Hulton Archive/Striger/Getty Images

Английский мыслитель пробирается среди бурных ручьев и диких скал; его костюм составляет рациональный визуальный контраст хаотическим формам природы, среди которых он, проходя мимо, устанавливает порядок.

Так выглядели первые готовые костюмы, действительно поднявшиеся до уровня высокой моды. В их замысел и дизайн было вложено высочайшее мастерство в деле пошива модной одежды. Дизайн изначально предназначался именно для таких вариаций, каких требовало производство готовой одежды. Впервые простая одежда поднялась на вершины подлинной элегантности, перестала представлять собой ухудшенную версию недостижимо прекрасных вещей и — главное — больше не выглядела дешевой одеждой низших классов. На протяжении двух веков готовая мужская одежда неизменно отличалась непритязательностью: как правило, это были мешковатые, плохо сидящие штаны, рубашки и куртки для рабочих и моряков; теперь же готовые костюмы не уступали нарядам высших классов. И это небывалое прежде положение дел, как и прежние триумфы портновского дела, касалось исключительно мужчин.

Готовая женская одежда уже вошла в употребление, однако поистине элегантными были только мантии, накидки, пелерины — все, что не требовало посадки по фигуре, а также шляпы и капоры. Прямые юбки тоже поступили в продажу, но готовая одежда не могла сравниться с сшитыми на заказ, аккуратно отделанными и подогнанными по фигуре дамскими платьями XIX века. Еще задолго до 1820 года стандарты мастерства в искусстве пошива женского платья выросли, спеша угнаться за более настойчивыми требованиями к простоте материала и новым стремлением к ясности формы во всякой модной одежде. Высокую элегантность теперь выражало не только богатство ткани, но и великолепный крой платьев, сидевших безупречно. Платья по-прежнему положено было шить только по индивидуальным выкройкам, потому что они по-прежнему тесно облегали корсеты, которые изготовлялись и зашнуровывались по фигуре. Только к концу XIX века, когда появились готовые корсеты, стало считаться приемлемым носить готовые платья, костюмы и блузы. Ранее портнихи всех уровней шили женскую одежду на заказ — а многие женщины шили себе сами. Как мы помним, Люси Сноу, бедная школьная учительница из романа Шарлотты Бронте «Городок», заказывала платья у портнихи, а Джо Марч, героиня романа Луизы Олкотт «Маленькие женщины», обшивала себя и сестер.

Следует добавить, что покрой, посадка и общий вид мужского готового костюма из магазина могли, конечно же, выглядеть неуклюже, неуместно или нелепо. Сегодняшний день не исключение. Неудачный общий облик отчасти зависит от технических навыков и профессиональной ответственности специалиста, занятого массовым производством одежды, и его помощников; от коммерческой ответственности поставщика и его продавцов; и, следовательно, от цены костюма. Но в изрядной степени облик человека в костюме зависит от того, насколько хорошо покупатель знает сам себя, насколько у него наметанный глаз. Завсегдатаю портного визуальный вкус вообще ни к чему; портной обладает этим качеством за него и не выпустит клиента из ателье до тех пор, пока его вид в приобретенном костюме не сможет служить лучшей рекомендацией фирме. Покупатель же готовой одежды сам отвечает за свой внешний вид. Он должен тщательно развивать в себе вкус, чтобы с первого взгляда внушать доверие к себе. Те американские фермеры, которые в 1820 году выглядели в точности как джентльмены, явно хорошо это понимали.

В течение XIX столетия престиж индивидуального пошива в Англии и Франции был по-прежнему высок; европейская готовая мужская одежда никогда не была так хороша, как американская. Однако особая элегантность теперь повсеместно виделась уже не в праздной утонченности, а в серьезности. Серьезность, вполне уместная также для знати и сельского дворянства, была открыта солидными коммерсантами, «королями торговли», еще в эпоху Ренессанса, и стала признаком тогдашней моды. Не будучи изобретением Нового времени, серьезность переживала бурное возрождение, чем удачно дополняла общую картину бытовавших в XIX веке представлений о мужественности, и отлично сочеталась с упрощенными формами мужской моды и новыми возможностями производства элегантной готовой одежды.

Теперь одежда словно сообщала: в почете снова суровая честность, даже у королей. Индивидуальный пошив основывал свое достоинство скорее на изяществе покроя и тонкой фактуре сдержанных, неярких тканей, нежели на том, как костюм сидел на заказчике, поскольку мужская мода в меньшей степени делала акцент на соответствии форме тела. Цвета мужской одежды становились суровее и мрачнее; но вплоть до конца века в формальной дневной одежде городского джентльмена, будь он герцогом или стряпчим, дельцом или политиком, верхняя и нижняя части костюма обычно были из разных тканей. Редингот, непременно темный и гладкий, можно было носить со светлыми брюками, темную утреннюю визитку — с полосатыми, а жилет мог быть сшит из совсем другой ткани. Брюки и жилеты в цветную клетку при строгом сюртуке подразумевали определенную неформальность — так в наши дни к элегантному пиджаку надевают простые удобные брюки, чтобы подчеркнуть досуг в противовес долгу.

То, что мы называем костюмом сейчас, уже существовало, однако эти костюмы были выраженно неформальными — или же явно указывали на принадлежность к низшим классам. «Пиджачный костюм» («пиджачная пара») джентльменов, все элементы которого были сшиты из одной и той же ткани, изначально предназначался для праздной неспешной сельской жизни; в городе его носили мало — разве что в семейном и дружеском кругу. Такие костюмы шились из мягкой ткани, похожей на твид или клетчатой, с довольно коротким и удобным пиджаком и жилетом в тон. Шероховатая поверхность костюма, сравнительно светлый цвет и особенно единство ткани обозначали «шкуру» не дикого, но ручного животного — это был уютный комплект одежды, призванный производить смягчающее воздействие на своего носителя, избавить его от сюртучной чопорности. В удобной пиджачной паре джентльмен мог отправиться в путешествие, но она была неприемлема в банке или конторе, в церкви, на любых официальных мероприятиях днем и где бы то ни было — вечером.

Впрочем, в тот же период XIX века фермеры и простые рабочие в случаях, когда следовало выглядеть нарядными, надевали готовые варианты именно таких костюмов; так же одевались продавцы и прочие городские работники всех мастей. Зачастую эти костюмы шили из плотной прочной ткани темных тонов. Если на верхних ярусах моды днем обычно носили визитки со скругленными фалдами, а вечерами полноценные вечерние наряды, то простому человеку, чем бы он ни занимался, универсальной одеждой для торжественных случаев служил стандартный мужской костюм-тройка — пиджак, брюки, жилет. На множестве фотографий можно увидеть крестьян и фабричных рабочих, по-праздничному нарядившихся в лучшую свою одежду — костюм.

В больших городах строгие рединготы и утренние визитки с полосатыми брюками, в дополнение к которым требовались строго определенные головные уборы, жесткие воротнички и перчатки, в период между мировыми войнами постепенно сошли на нет, хотя в лондонском Сити и кое-где еще формальная утренняя одежда все же сохранила свое значение для дневных протокольных мероприятий. Да и сейчас визитки и полосатые штаны по-прежнему можно увидеть на приватных свадебных церемониях, а также в среде дипломатов и государственных деятелей. Для мужчин XX века, вне зависимости от профессии и общественного положения, непритязательная пиджачная пара стала официальным костюмом на все случаи жизни. После Второй мировой войны дорогой костюм, сшитый по индивидуальному заказу, был облагорожен, потускнел, сделался более гладким и в целом занял достойное место в общественном сознании как новый стандарт образа элегантного мужчины.

Мужчины из низших слоев общества по-прежнему продолжали носить костюмы массового производства всех ценовых категорий. Как раз в период, когда похожие костюмы начали устраивать всех, в риторику снобов просачивается яростное презрение в адрес готовых костюмов. И в литературе, и в обыденной речи скромные костюмы характеризовались как «мешковатые» или «плохо сидящие». Считалось, что такой костюм сигнализирует о низких моральных качествах своего обладателя, о его эмоциональной неразвитости и нестабильности, даже о беспринципности, и автоматически относит его к существам низшего порядка. Сам термин «готовый» (в противоположность изготовленному на заказ) стал выражением глубокого неодобрения. И хотя хорошо известно, что готовые костюмы могут идеально сидеть и быть пошиты из прекрасного материала, эта риторика сохраняется и в наши дни.

Возвышение пиджачной пары до элегантного городского наряда — удачный пример действия уже знакомых нам механизмов моды. Мы видели, как в начале XIX века сельская одежда начала превращаться в формальную городскую. В начале же XX века аналогичное стремление городских щеголей соединить эпатирующую небрежность с плебейскими манерами привело к тому, что ношение пиджачной пары сделалось новым шиком и дерзким шагом со стороны записных модников. Костюм-тройка из одной ткани был тогда почти что эквивалентом нынешних джинсов: нечто не просто неформальное по определению, но и явственно вульгарное, совсем неуместное в конторе или во время обеда с вышестоящими коллегами, но при этом его все чаще надевали из духа бунтарства уверенные в себе привилегированные молодые люди. Эта одежда безусловно притягивала взгляды, в точности как предыдущие — и последующие — ее разновидности.

Черный смокинг тоже был изобретен век назад в добродушной Америке как неформальный верх к черным вечерним брюкам, удобная одежда для времяпрепровождения в кругу семьи и близких друзей. Теперь он стал общепризнанной формальной вечерней одеждой, строгой и торжественно-церемонной. Когда-то черный фрак с белым галстуком, белым жилетом, туго накрахмаленной рубашкой и цилиндром, неукоснительно носили в качестве вечерней одежды все без исключения джентльмены во всех общественных или частных заведениях, включая театры и рестораны. До сих пор этот комплект одежды надевают на некоторые официальные торжественные мероприятия, однако чаще всего его можно увидеть на артистах, в особенности — на артистках.

Белый галстук и фрак стали исключительно данью традиции, перестав быть необходимым элементом гардероба всех состоятельных горожан мужского пола. Если классический мужской костюм пойдет по тому же пути, то в конце концов его можно будет встретить лишь на свадьбах, или же его будут надевать представители строго определенных профессий, или вообще только артистки кабаре. Примечательно, что в середине XIX века, когда джентльмены ходили на балы во фраках, лакеи, в свою очередь, носили парчовые камзолы, бриджи и напудренные парики — наряды джентльменов предыдущего века. Так в сегодняшнем ресторане можно встретить метрдотеля в черном галстуке и смокинге, а хозяина — в джинсах, фуфайке и кроссовках.

Костюм раз и навсегда

Итак, со времен неоклассической революции мужской костюм показывает, как работает подрывной принцип. Сначала новая революционная мужская мода развивалась тысячью разных способов, по горизонтали и вертикали. Викторианские джентльмены стали столь же разборчивы в выборе одежды, как их жены и дочери, оказались обладателями множества изготовленных на заказ нарядов, с множеством аксессуаров, для множества разных социальных и профессиональных ситуаций. Многие из этих нарядов были неудобны и прихотливы, некоторыми было приятно похвастать, но все они в равной степени были усложнены. Простые же костюмы для масс тем временем тоже процветали во всем разнообразии стилей, оттенков, тканей и, разумеется, степеней качества.

Однако, помимо свадебных и воскресных костюмов для простонародья, новую форму обрела и рабочая одежда. На картинах и иллюстрациях французских и английских художников-реалистов XIX века мы видим, что работники в поле одеты в штаны из грубого сукна или вельвета, в строгие сюртуки или жилеты поверх цветных или полосатых рубашек — вместо бриджей и блуз, как было двумя поколениями раньше. В Соединенных Штатах к этим новым видам одежды прибавились джинсы и комбинезоны.

Когда на каждом мужчине была надета та или иная версия сшитой на заказ одежды — будь то на балу, в конторе, в прерии или в шахте, — то становилось понятно, что система явно нуждается в эмоциональной и визуальной встряске, особенно если необходимо сохранить формальные правила ее ношения. И такая встряска состоялась: спортивная одежда, рабочая одежда и, конечно, военная форма и криминальный стиль, появляясь в гостиной, или в опере, или в ресторане, поражали и приводили в смятение. С рождением кино и телевидения к этой картине мужской одежды добавились всевозможные старомодные, исторические, театральные и иностранные мотивы, и общество отпустило мужскую моду на волю, позволив всем этим вариациям сосуществовать и проникать друг в друга. Белый смокинг и фиолетовый спортивный костюм стало возможным увидеть на одном и том же мероприятии, и в этом не было ничего особенно примечательного — просто стилевой разнобой, как часто бывает у женщин, находящихся в одном и том же помещении.

Однако во всем этом был один ограничивающий мужской принцип, тот самый, который женщины изначально упорно копировали. Его легко увидеть, если обратить внимание на то, чего мужчины не носят, при всем современном многообразии мужской моды. Они, в отличие от женщин, не склонны комбинировать разные стили, то есть мужчина не наденет спортивные штаны и фрак одновременно (что женская мода вполне допускает), если только он не принципиальный завсегдатай магазинов секонд-хенд. По большей части мужская одежда по-прежнему отражает более строгое ощущение визуальных границ, чем женская. Возможно, это проистекает из эстетических правил этикета. Согласно позиции современных дизайнеров, каждый костюм служит одной эстетической цели и требует одной идеи, объединяющей его очевидно отдельные части.

Примечательно, что западные мужчины по-прежнему не желают драпировать себя, носить балахоны, халаты, мантии, шали. Тело должно оставаться четко обозначенным, ничем не закутанным и объединяться лишь идеей, а не просторной тканью. Не носят они и юбок, поскольку брюки могут быть очень просторными, но они подчеркнуто остаются брюками. Если юбке и суждено когда-нибудь стать заурядной одеждой западных мужчин, она скорее будет походить на килт или на военную юбку древних римлян, скопированную в эпоху Ренессанса, — нечто весьма короткое и с широким запáхом, чтобы открывать ноги, не сковывать движения и при этом нести в себе западную коннотацию грубой жизненной силы. Длинные саронги — судя по телепередачам, привычная мужская одежда в Африке — могут на время войти в моду, но, думаю, не повсеместно; старые привычки, как я уже не раз отмечала, весьма живучи. На Западе еще в Средние века одежда, обвивающая и окутывающая тело, воспринималась как категорически немужественная, исключая одежды священников и монахов, чьи одеяния призваны отрицать саму идею телесности.

Рискну утверждать, что в основе любого обычного западного мужского костюма по-прежнему лежит призрачный визуальный образ и формальная идея обнаженного мужского тела в его цельности и явности. Эта идея сохраняется несмотря на то, что поверхность тела тщательно скрыта, как прежде была укрыта доспехами или первым неоклассическим костюмом. Модерный костюм отчасти потому и оказался таким живучим, что среди всех гораздо более открытых и откровенных вариаций мужской одежды именно он сохранил в себе способность выражать эту идею наготы.

Классический мужской костюм продолжает эволюционировать, не допуская никаких экстремальных эксцессов, он сохраняет свою традиционную строгую красоту и изысканность поверхностей, и женщины по-прежнему его не носят. Они, конечно, не раз показывали, что могут облачиться в мужской костюм, но обычно все-таки этого не происходит. Они носят наряды, так или иначе напоминающие костюм и креативные его версии, однако полноценный классический костюм с рубашкой и галстуком остается мужской прерогативой. И это одна из причин, почему в сексуально насыщенной атмосфере нынешней моды некоторые мужчины начали чувствовать себя в костюме несколько скованно. Костюм остается униформой официальной власти, завуалированной силы или физического труда — он намекает на дипломатичность, компромисс, корректность, физическое самообладание, умение держать себя в руках. Эти смысловые коннотации отсутствуют у модных преемников костюма. Министр, конечно, должен носить костюм, но в наши дни очевидно, что не каждый хочет продемонстрировать своим видом готовность любой ценой избегать эмоциональных взрывов или открытых конфликтов.

Костюм сам по себе не сковывает тело, как сковывали его доспехи или камзолы эпохи Ренессанса. Это оболочка, в которой удобно двигаться. Однако он очень тщательно скрывает всю поверхность тела и обычно деликатно предлагает свой собственный ансамбль линий, цветов и форм. Следовательно, у костюма сейчас репутация невыразительной одежды — в эпоху накачанных мускулов и полунаготы, не говоря уж о политических протестах, сексуальной революции и подчеркивании своей этнической принадлежности и обо всех доступных источниках театрального и кинематографического гламура.

Но на самом деле костюм выражает классическую модерность — в материальном дизайне, в политике и в сексуальности. В своей чистой форме он выражает уверенную и взрослую маскулинность, не приправленную ни насилием, ни пассивностью. Костюм отражает целенаправленное развитие, а не идеалистическое вдохновение; у него свойственный модерности вид тщательно упрощенной динамической абстракции, имеющей собственную сильную сексуальную притягательность. В обществе он начинался как уместный визуальный фон для живой, яркой и затейливой женской моды. Сегодня костюм по-прежнему играет эту роль — в случае если женские наряды соответствуют мужским тщательностью замысла, конструкции и посадки. В наши дни скромная компания, где мужчины действительно придерживаются правила «строгий вечерний костюм», часто производит впечатление обескураживающего неравенства: женщины выглядят безвкусно в поношенных либо вышедших из моды вечерних платьях, кажутся недостаточно нарядными в симпатичной дневной одежде, а мужчины в смокингах, неважно, насколько старомодных или потрепанных, смотрятся красавцами.

При свете дня классические мужские костюмы могут выглядеть менее выигрышно в окружении всевозможных проявлений постмодернистской женской одежды — собранной наспех, на один раз, сочетающей несочетаемое, зачастую плохо сидящей, оставляющей ощущение мимолетности, нарочитой небрежности и общей непродуманности. На фоне всех этих эффектов мужской костюм может показаться удушающим. Однако, в зависимости от ситуации и точки зрения, женщины постмодерна на фоне костюма могут казаться неряшливыми, анархичными, неразборчивыми. Костюмы, как уже было сказано в начале книги, умеют быть великолепными.

Мужской костюм служит естественным контрастом для классических женских костюмов, поскольку те и создавались для того, чтобы гармонировать с мужской одеждой. Но он оттеняет и другие классические женские ансамбли Нового времени: цельные платья или платья-костюмы, разные сочетания юбки с жакетом. Такие наряды, дополняющие костюм, но не всегда являющиеся костюмами, носят представительницы самых разных профессий: политики, телеведущие, сотрудники в конференц-залах, в залах суда, в бесчисленных офисах. В последнее время на них, как и на мужской костюм, направлена та же уничижительная риторика, несмотря на то что они остаются основой современного женского гардероба.

Рассматриваемый женственный образ сегодня в мейнстриме моды. Его можно рассматривать как взрослый женский вариант мужского костюма. Следовательно, сексуальность, заложенная в него, тоже взрослая, основанная на самоуважении, а не на кипучей энергии, хвастовстве, инфантильности или перверсии. Его эротичность неизменно сдержанна и потому неизбежно респектабельна. Этот женский образ лишен флера скандальности, особенно в прессе, пишущей о моде, призванной поддерживать ее подрывной элемент и восхвалять те формы новизны, которые кажутся бунтарскими и игривыми. Может показаться, что классическая простота предает нынешний дух экстремального самовыражения всех и во всех контекстах; однако идеально сшитая, сдержанная одежда для обоих полов явно держится на высоте, не требуя фанфар. В высокой моде она остается постоянным вызовом для самых ярких талантов.

Очевидно, что мужской костюм утратил свою универсальность для мужчин. Однако он сохраняет высокий стандарт и, следовательно, престиж так же, как и бренд уверенной мужской сексуальности. Феминизирующие вариации на основе его базовых форм и фактур глубоко повлияли на мужскую моду, продемонстрировав возможные будущие направления развития костюма в изменившемся культурном климате. Эти вариации были изобретены в последние полвека в основном для женщин, наряду с новыми элементами, добавленными дизайнерами и мужской и женской одежды, такими как Билл Бласс, Джанни Версаче, Джорджо Армани и, позднее, Донна Каран. Но все эти инновации не уничтожили и даже не встревожили сам классический мужской костюм.

Если костюм действительно начнет отмирать, так что со временем классические его экземпляры смогут приобрести только самые настойчивые поклонники и ярые защитники, для которых и будут изготавливать костюмы в мизерных количествах, то мы вынуждены будем признать, что его время и впрямь прошло. Однако пока нет и намека на подобное. Прекрасные готовые костюмы продаются в огромных количествах во всех крупных городах, и индивидуальный пошив тоже прекрасно себя чувствует. Более того, он все так же устанавливает стандарты для индустрии готовой одежды, благодаря чему продавцы костюмов уверяют вас, что их товар не отличить невооруженным глазом от уникальных дизайнерских моделей.

ГЛАВА 3

Новые времена

Ворт и последствия

Мы увидели, как росла дистанция между мужской и женской модой на протяжении XVIII века, и можем проследить за ее дальнейшим ростом в первые две трети XIX века. Миры мужской и женской одежды были практически взаимонепроницаемы, и мужчины и женщины визуально являли собой существ разного рода. С появлением на парижской сцене Чарльза Фредерика Ворта в эти отношения вошел новый важный элемент: одежда все чаще стала намекать, что женщины не только отличны от мужчин, но созданы мужчинами. Ворт не несет ответственности за эту идею, но его мужское присутствие и влияние в модном мире помогло ей кристаллизоваться.

В Париже Ворт поначалу занимался продажей тканей, но со временем стал сам придумывать и шить платья, а позднее, в 1858 году, открыл собственное швейное ателье, объединив оба занятия. Он сделался первым «мужчиной-модисткой», дерзнув вторгнуться в мир, хранивший тайны будуара; он заинтересовался деталями женского платья в мире, который на протяжении полутора столетий оставался исключительно женским. Его появление в этой сфере вызвало шок, насмешки и неодобрение, поскольку до него платья придумывали, создавали и украшали исключительно портнихи в ателье, где трудились швеями тоже только женщины, а починкой или перешивкой платьев занималась дóма сама владелица платья или служанка.

Ткани и отделочные материалы продавались отдельно, в галантерейных магазинах, которыми зачастую владели и в которых работали мужчины, однако они деликатно не вмешивались в творческий процесс создания платьев и тем более в пошив как таковой. Создание платья было совместным женским предприятием, в котором важную роль нередко играла сама заказчица, соотнося ассортимент тканей с предложениями и возможностями портнихи и на всех этапах сообразуясь с собственным вкусом и идеями. Как и в предыдущие века, сшить платье было делом сугубо приватным, если не тайным; считалось, что свету, особенно мужчинам, незачем знать, какими способами и ухищрениями был достигнут конечный результат, не говоря уж об именах портнихи и поставщиков.

Нельзя забывать, что вплоть до последней трети XIX века — между прочим, времени расцвета мужских кутюрье — не создавалось готовой одежды для женщин, не считая верхней одежды и головных уборов. Все, что не шилось на заказ, было либо сшито своими руками, либо донашивалось за кем-то. Большинство женщин, как бедных, так и богатых, умели шить или разбирались в шитье, великое множество женщин этим зарабатывали себе на жизнь, и это означало, что вмешательство заказчицы во все детали на всех этапах создания одежды было самым обычным делом. Для самих женщин платье отнюдь не было тайной, созданной в неведомом месте посредством неведомых процессов. Изготовление одежды являлось интимным домашним занятием для большинства женщин; даже те, кто не имел особого таланта к кройке и шитью, прекрасно знали, как именно создаются их платья. Женщинам приходилось бесконечно подрубать простыни и полотенца, шить нижнее белье, чинить одежду. Вышиванием занимались в компании, на глазах у других; все остальное было рутинной женской работой.

Пошив мужской одежды, напротив, оставался тайной для заказчика (если, конечно, тот сам не был портным): весь технический процесс осуществляли искусные мастера вдали от глаз клиента и без его ведома. Участие клиента в этом процессе состояло лишь в том, чтобы выразить свое желание и позволить снять с себя мерки. Ворт, а затем его последователи-мужчины словно вырвали швейное дело из опытных и умелых женских рук, ловко управлявшихся с его тончайшими нюансами, и перенесли в возвышенное царство мужского видения и искусства, где царит мастер — портной. Привилегии мужчин-творцов, казалось, поразительным образом наделили мужчину правом ваять и украшать наряд прямо на покорном женском теле, испытывать свой творческий дар непосредственно на физической сущности клиентки.

Швейные ателье для мужчин обеспечивали наряду с готовым продуктом и все материалы для его изготовления; то и другое долго казалось неразделимым. Мужчины не размышляли дома над журналами мод, не спешили потом в магазины тканей — один, другой, третий, — не изучали материи и нити, не подбирали в других магазинах подкладку подходящего оттенка, не сравнивали толщину отделочной тесьмы или размеры пуговиц. Им нужно было всего-навсего пойти к портному и заказать костюм. Дизайн костюма подразумевал всего лишь один из вариантов уже имевшейся формы; зачастую это означало просто другую ткань или другую отделку, предложенную самим портным. А дальше уже ателье брало в свои руки весь процесс, от начала до конца.

Ворт, за которым стояли английские портняжные традиции, усвоил из них простую идею линии одежды для потенциальных клиенток из тканей и отделочных материалов, имевшихся в его собственном магазине. Таким образом он стал первым настоящим «дизайнером», который создает группу завершенных композиций исключительно посредством собственного воображения. Ворт обладал воображением художника, создающего произведение искусства, — воображением, охватывающим все аспекты того, как его композиции будут выглядеть. Клиентке остается лишь выбрать, какой именно из фантазий модельера она пожелает стать.

С тех самых пор мужчина-дизайнер одежды пользуется у женщин огромным престижем. Этот престиж основан на достижениях тех, кто сделал женщин привлекательнее как в глазах мужчин, так и в их собственных глазах, а не просто фокусировался на собственных изобретениях. Дизайнер-мужчина, казалось, создал саму женщину, сделал ее такой, какой она была в своих заветных мечтах. Наибольший восторг и обожание вызывают те дизайнеры, которые создают готовую одежду для многих женщин, способную выявить уникальное очарование каждой покупательницы.

Очевидно, что, когда женские наряды создавались при посредстве портних, ни одна из них и мечтать не могла о высокой репутации, какую приобрели кутюрье-мужчины. Неудачное сотрудничество своенравной клиентки и покорной или бесталанной портнихи иногда вело к уродству и дисгармонии, чего не могло произойти с мужчинами, которым шили хорошие портные. Модницы порой выглядели смехотворно, модники — никогда. При огромном богатстве возможностей трудно сделать визуальный выбор без наметанного глаза и уверенного руководства, внешнего или внутреннего. Женщин такая широта возможностей порой подводит — тогда и сейчас.

Но если волевой, самостоятельно мыслящий мужчина-дизайнер, обладающий глазом художника и рукой опытного портного, берет на себя руководство женским вкусом в одежде, то женщины, решившие одеваться у него, окажутся под надежной защитой. Вульгарности, тщеславию, одержимости, робости или расплывчатости вкусов не будет позволено взять над ними верх. Женщины-клиентки могут полагаться на превосходное мужское понимание дизайнером их визуальных возможностей, естественным образом подсказанное мужским желанием. Потому феноменальный успех Ворта неудивителен. Он использовал в качестве манекена собственную хорошенькую жену, выводя ее в свет в созданных им платьях и тем самым демонстрируя качество своего творческого воображения. Размах фантазии в его творениях действительно гораздо больше, чем в работах портних — его современниц и представительниц предыдущего поколения. Создается впечатление, что он сочинял женские образы вплоть до мельчайших и тончайших деталей.

Действительно, ситуация в парижской моде середины XIX столетия, сложившаяся в результате успеха Ворта и продолжавшаяся еще в течение века после него, имела заметные параллели с миром художественной литературы и искусства того времени. Писатели создавали незабываемых женщин, казавшихся более реальными и притягательными, страстными и убедительными, чем живые люди. Анна К. и Эмма Б., Кармен и Нана, Дэзи, Изабель и Олив, Тэсс из рода д’Эрбервиллей и Лиззи Хэксем — все наполнены подлинным физическим содержанием. Живописцы, конечно же, всегда занимались тем же — от Боттичелли и Рубенса до Энгра и Курбе, для каждого из которых живые модели были возможностью расширить и усовершенствовать великолепную фактуру авторской фантазии.

Ворт только подтвердил ту идею, что самые интересные женские образы рождаются из конкретных мужских желаний. Женщины вовсе не стремились отвергнуть эту идею — ведь ее, с присущим ей античным эротизмом, излагали со времен Овидия, автора истории Пигмалиона, или даже со времен появления жестокого мифа о рождении Афины. Не все женские образы, созданные мужчинами-художниками, эротичны, однако процесс их создания эротичен сам по себе, и женщины многократно на него откликались. Быть творением мужчины — значит тесно соучаствовать в его сексуальности, кем бы ты ни оказалась в результате этого акта творчества. Это захватывающая и опасная перспектива. Именно так считали клиентки Ворта, и именно так считают клиентки Кристиана Лакруа. Мода, как мы уже выяснили, основана на риске.

В том, что мужчины шьют женскую одежду, не было ничего нового — они делали это и в прежние века. Однако в былые времена главную роль всегда играла клиентка, а портной оставался всего лишь неизвестным ремесленником, иногда одаренным, иногда не очень. У нее, как и у всякого постоянного клиента, были собственные идеи, поскольку журналов мод еще не было. Портной просто подчинялся распоряжениям заказчицы — может быть, подсказывал и давал полезные советы по поводу того, что носят другие. Но ближе к концу XIX века, в период бурного расцвета творчества мужчин-кутюрье, именно дизайнер выходил на первый план и его вдохновенное внимание возвышало клиентку. Расцвет и стал возможен благодаря атмосфере восхищения мужчинами-творцами и женщинами — их творениями. На смену старому представлению о том, что пошив одежды не что иное, как ремесло, пришла новая, неизвестная прежде связь между дизайном одежды и искусством. Эту идею упрочил Ворт, который явно считал себя творцом и вел себя с театрально-артистическим высокомерием. Следующим ее последователем, пусть и совершенно иначе, стал Жак Дусе.

Дусе был тонким знатоком искусства, другом многих художников — достаточно сказать, что он являлся первым владельцем «Авиньонских девиц» Пабло Пикассо. Его изысканные, утонченные платья напоминали об элегантности салонов XVIII века. Они демонстрировали не только тяжелую власть больших денег, но и легкую, неуловимую власть подлинного остроумия и вкуса. Женщины, которые одевались у Дусе, чувствовали себя в этих платьях умными и очаровательными; клиентки Ворта — роскошными и удачливыми, как принцессы. В результате набирала популярность идея, что дизайнером женской одежды должен быть только мужчина, талантливый как Толстой или Флобер, гениальный сочинитель женских образов, способных захватить мужское воображение. При этом оставалось важным, что, как мы уже отмечали, одежда в глазах наблюдателя всегда сливалась с ее носительницей. Женщины, чьи самые ослепительные внешние эффекты созданы дизайнерами, могут уверенно рассчитывать на немедленную похвалу и искренний интерес. То же можно сказать о женских образах, созданных писателями и художниками, о лучших плодах авторского воображения, которые начинают жить собственной жизнью.

Однако к середине XIX века из-за присущего романтизму разделения полов усилилось распространяемое расхожими мифами и подкрепленное великим искусством и литературой пагубное представление, что женщина — личность, у которой могут быть самые разные человеческие свойства. Женщин традиционно втискивали в узкие рамки мужских предубеждений. Рассуждая об одной из них, выводили обобщения обо всех женщинах — или как минимум обо всех женщинах определенного толка. Женщин делили на категории: святые, жертвы, блудницы, ангелы, демоны или бездушные феи, воплощения беспощадной мощи природы или божественной любви, порочности или мудрости, утешения или дьявольской мести — все это без каких бы то ни было психологических оттенков или сложной моральной подоплеки. Следовательно, от женщин как от физических сущностей в романтическую эпоху ожидалось, что они должны выглядеть как детализированные конкретные отражения мужских абстрактных и разделенных на категории страхов и мечтаний, связанных с женским полом.

Появившиеся в этот период мужчины-кутюрье легко встраивались в указанную схему. Они оказались подходящими дизайнерами нарядов для тех женщин, которые ощущали себя, осознанно или бессознательно, на своего рода сцене или в витрине. Женщинам приходилось со всем старанием играть свои роли, чтобы соответствовать мужским ожиданиям ради собственной выгоды. Этот период известен также появлением знаменитых куртизанок, живых воплощений фантазии, чья слава определялась тем, насколько дорого они обходились своим покровителям. Изрядную часть этих средств составляли расходы на пошив нарядов. Трудами мужчины-кутюрье любая его клиентка могла превратиться в подобное безответственное существо, волшебным образом наколдованное из струящегося, переливающегося всеми цветами радуги тончайшего шелка или изваянное из обольстительно мерцающего черного бархата. Ее наряд пленял магией, сулящей тайные удовольствия и опасности, явно стоившие столь ощутимых расходов. Здесь, в точности как в театре, прекрасные видéния должны были незаметно для зрителя поддерживаться бесконечными ярдами коленкора и конского волоса и крепиться посредством каркаса из стали, холста и китового уса. Знание о существовании этих незримых устройств лишь разжигало фантазии.

Следует отметить, что искусные мастерицы-портнихи, конечно же, оставались в профессии и после пришествия Ворта в 1858 году. Однако он высоко поднял планку и установил новые стандарты — как изобретательного кроя, так и эффектных форм демонстрации платья, в том числе основанных на дерзкой новой простоте. Это был мужской стандарт, неявно основанный на портновской традиции с ее преданностью формальной цельности и чистоте. В переводе на язык женского платья романтического извода такая чистота только подчеркивала мужские представления о том, что женщина должна быть либо проклятием, либо искуплением, либо сиреной, либо девой; белое муслиновое платье могло быть украшено лишь безыскусным каскадом белых роз и ничем иным, а огненно-красное парчовое — волнистым узором, намекающим на змей.

Несмотря на то что женщины с удовольствием подчинялись мужскому творческому процессу, некоторые из них стали чувствовать себя чересчур «придуманными», «сделанными», и это вызывало у них ожесточенный протест. Первая волна практического современного феминизма поднялась еще в середине XIX века — отчасти явно в связи с американским движением за отмену рабства, — и реформа платья естественным образом сопутствовала ей, хотя и имела собственную траекторию. Причудливые детали «моды» изначально, даже самими женщинами, объяснялись не мужской тиранией, а женской глупостью, поскольку существовали с тех самых пор, как женщины начали одевать женщин.

В отличие от нынешнего века, на протяжении всего периода между 1700 и 1860 годами женщин, презираемых за любовь к модным нарядам, невозможно было рассматривать — в отличие от нынешнего века — как жертв, которые, сами того не желая или не осознавая, попали в рабство гигантской индустрии моды или злой воли мужчин-кутюрье. Напротив, часто возникал шум вокруг эксплуатации дорогими ателье тысяч швей, бедных девушек, вынужденных трудиться в плохих условиях за мизерную плату, чтобы вовремя закончить сложные наряды. Женщины, сделавшие из себя посмешище во имя моды, или уделявшие ей чересчур много мыслей, времени и денег, или заказывавшие множество вещей очень срочно, не думая о бедных швеях, считались жертвами собственной ограниченности и нравственной ущербности, а не мужских прихотей и даже не моды как таковой.

Поскольку о бессознательной мотивации еще не слыхивали, реформаторы женского платья в середине XIX века презирали несусветные прихоти моды за глупость, примитивность, даже варварство, а также за то, что эти качества словно бы передавались самим женщинам, заставляя их выглядеть капризными девочками, а дизайнеров одежды — корыстными шарлатанами. Тонкие, сложные в исполнении и изумительно бесполезные детали женской моды словно подкрепляли и без того нелестные представления об уме взрослых дам. Как и сегодня, некоторые поборницы реформ уже чувствовали, что следует пожертвовать творческими радостями, которые дарит мода.

Проблема заключалась в двойственной, амбивалентной природе женского платья. На протяжении веков многие благомыслящие мужчины весьма решительно утверждали, что косметика, корсеты и всевозможные финтифлюшки — ужасная противоестественная глупость; однако у большинства мужчин капризы моды вызывали живой сексуальный и эмоциональный отклик. Многие женщины реагировали на них так же, даже на пресловутый китовый ус. Никто, кроме французских писателей, напрямую не отстаивал эротические, пробуждающие воображение достоинства моды. Бальзак, великий создатель женских образов первой половины XIX века, особенно убедительно выражал поэтическую силу женских нарядов и украшений и воспевал мужскую элегантность; то же делали Стендаль и Бодлер.

Однако ранние феминистские протесты в Англии и Америке, связанные с модой, никогда не были протестами против мужского заговора — только против ограничений, навязываемых мужчинами женскому способу мышления и вынуждавших их предаваться якобы нездоровым занятиям. В глазах реформаторов женская мода сама по себе рассматривалась скорее как материализация женского безрассудства, явное проявление женской слабости. Женщины, в конце концов, не только носили шляпки и платья, но и делали их своими руками. Работа мужских портных, при всех ее сумасшедших формальностях и требованиях безупречности, никогда не рассматривалась как проявление слабости. Было ясно: мужчины владеют секретом одевать и одеваться так, чтобы выглядеть одновременно серьезными и сексуально привлекательными.

Но вот женщины, перенявшие мужскую — или существенно похожую на мужскую — одежду, никак не могли найти верную ноту. Возможно, модницы и выглядели серьезно, но их не принимали всерьез, если в их облике проявлялось нечто вызывающее или нарочито отталкивающее. Такие проявления могли поражать, но не убеждать. Мрачные одеяния некоторых представительниц «Женской платформы» оказались безнадежно неэффективны и вовсе не подкрепляли позицию реформаторов, поскольку выглядели так, словно истину хотели не продемонстрировать, а неловко замять. Знаменитый костюм Амелии Блумер, изобретенный в 1851 году, исключил мужские детали в пользу слегка ориентальных мотивов, чтобы в полном объеме сохранить женственность, однако ему недоставало гармонии: удобный, но странно выглядящий низ присовокупили к традиционному верху, так что этот наряд никак не мог сколько-нибудь серьезно революционизировать женскую одежду.

При имитации мужского стиля эротичность и фривольность лишь усиливались: строгие мужские сюртуки, искусно пригнанные к женскому торсу, выглядели совсем не так уж строго, а женская манера ездить верхом, подражая мужчинам, по-прежнему казалась чрезвычайно сексуальной. Однако к середине XIX века уже начал ощущаться новый импульс женской моды — обращение к мужскому костюму в силу его эстетически безупречных и формально интегрирующих качеств, а не ради усиления женских чар. Постепенно женщины нашли способы одеваться так, чтобы по-настоящему, а не демонстративно выглядеть сексуально привлекательно и вместе с тем обыденно серьезно. Это вовсе не означало одеваться по-мужски — это означало выглядеть как мужчины. Впрочем, достичь желанной цели женщинам удалось лишь через несколько поколений.

После успеха Ворта в 1860-е годы и последующего расцвета французских кутюрье-мужчин женская мода начала проявлять себя в политических вопросах, связанных с полом, а не только в демонстрации классовых различий или в разоблачении женского тщеславия. Женщины постепенно пришли к мысли, что до сих пор они не просто невинно украшали себя, но помогали мужчинам навязывать себе придуманные роли. Алчно преследуя столь сомнительную цель, образованные и респектабельные дамы бывали вынуждены тереться бок о бок с невежественными и вульгарными куртизанками в ателье одного и того же кутюрье. Всеобщее желание получить дорогой наряд, сшитый известным дизайнером, приводило порой к унизительным столкновениям.

Франция повсеместно славилась как родина эротики. Сексуальное воображение французов, столь ярко проявленное в пьесах и романах, стихах и картинах, теперь могло так же беззастенчиво развернуться в царстве женского платья. Те же сексуальные образы дизайнеры создавали уже из живых, реальных женщин. В ответ развернулись ожесточенные протесты против самогó модного платья, в основе которых содержался намек на то, что именно эта французская греховно сексуальная пагубная мужская выдумка отняла у женщин их честную реальность.

Разумеется, протесты разгорелись не во Франции, а в рассудительных протестантских странах Европы, рассматривающих этот феномен издали, с культурной дистанции — хотя клиентура Ворта была международной. В самóй же Франции восходившая к XV веку и не прерывавшаяся традиция защищала мужскую или женскую моду от обвинения во враждебности взрослому здравому смыслу и добродетели. Предполагалось, что мощная сексуальность, интеллект и моральная сила посредством моды могут реализоваться в сложных проявлениях самоуважения. Более того, их успешная реализация будет означать укрепление, а не утрату чести для людей обоего пола из любого класса общества. Элегантность — открытое проявление эстетических и эротических эффектов — считалась уместной в любой одежде, от робы рабочего до ливреи лакея.

Однако в Англии, Америке, Германии формировались группы с названиями вроде «Общество разумного платья». Члены этих групп ставили перед собой цель учредить новые виды одежды, основанные на идеале Здравого Смысла и разрабатываемые именно для женщин. Идею «благоразумной» женской одежды питала упрямая вера в то, что женской моды можно вообще избежать и что истинная красота платья может и должна быть построена на рациональных принципах. Если этого добиться, женщина сможет быть красиво одетой и в то же время проявить во внешности свой ум. Но если позволить процветать губительным эротическим тенденциям женской моды, сочетания красоты и ума в женском облике не добиться никогда. Последователями этой точки зрения был полностью упущен из виду тот факт, что мужская одежда в равной мере являлась порождением фантазии и столь же эротичным направлением моды, сколь и женская. Впрочем, мужская одежда долгое время производила впечатление по-другому; она каким-то образом сама по себе создавала иллюзию благоразумия и здравомыслия — как, собственно, и было задумано.

Но эти сложные абстрактные явления мужской моды не предлагалось реформировать; в спасении, считалось, нуждались только женщины. Отдельные эстеты, такие как Оскар Уайльд, могли считать мужское платье чересчур простым для того, чтобы быть подлинно красивым. Писатель призывал вернуться в эпоху галантности, во времена, когда мужчины носили длинные волосы, кружева и бархат. В свою очередь Джордж Бернард Шоу предлагал заменить элегантные костюмы вязаными шерстяными туниками и бриджами ради здоровья и комфорта и вообще отказаться от всякой красоты. Но это были эксцентричные идеи отдельных людей, а не массовые движения. Реальность мужчин, сексуальная и прочая, очень красноречиво выражалась в мужской одежде, существенно изменившейся с начала XIX века.

Теперь восторжествовала точка зрения, согласно которой женственные наряды препятствуют женскому здравомыслию, здоровью, морали и интеллекту. И до эпохи Ворта «Мода» была экстремальной — в те полтора века, пока в ней распоряжались женщины и в ходу были каблуки, пышные юбки и тугие шнуровки. Однако самые энергичные и эффективные протесты против фижм, корсетов и тому подобного начались после того, как Ворт достиг успеха, и после утверждения Высокой Моды как очередной серьезной мужской институции. Реформаторы решительно выдвигали на первый план здоровье, эстетические принципы, благоразумие и другие концепции — явно в целях борьбы против могучей и пагубной мужской сексуальной фантазии. Она ощущалась как настоящая угроза, куда более опасная, чем безобидные женские ухищрения. При этом никто всерьез не рассматривал роль женской сексуальной фантазии в модной индустрии, равно как и креативную позитивную силу сексуальной фантазии вообще, существование которой, вопреки ощущениям, не признавалось за пределами литературы и искусства.

Женщины: реформа

Реформа на основе здравого смысла была плохо продумана и обречена на провал. Подлинные перемены в манере женщин одеваться могли произойти только в связи с переменами в осмыслении подсознательных фантазий в целом. Случилось это в момент, когда женские аспекты фантазий стали свободнее участвовать в формулировке рецептов моды. Здравый смысл в виде более смелых эстетических решений действительно начал проявляться в женской одежде в эпоху Ворта и под его влиянием. Более интересные женские фантазии вошли в мир модного дизайна уже в конце столетия, после смерти Ворта: появились новые способы одеваться по-мужски, не принося в жертву свою женственность. Модернизация должна была улучшить базовую форму тела, как это произошло в мужском костюме начала XIX века, а не просто убрать прежние женственные детали — этого явно было бы недостаточно.

Идея сделать женщин такими же реальными, как мужчины, должна была включать в себя наглядное сохранение и поощрение чувства собственной женственности, привлекательности, уверенности в себе и самообладания. Еще до рубежа XX века под воздействием нового стремления выражать в моде не столько мужские фантазии, сколько женскую реальность, мужчины-кутюрье и портные, шившие для женщин, уже начали видоизменять строгую женскую одежду, приспосабливая темы наряда для верховой езды к городским прогулкам и путешествиям в поездах и автобусах, но не придавая им провокационный псевдомужской вид. В то же время в профессию вошли женщины-дизайнеры — с новыми идеями, радикально отличавшимися от воздушных творений портних романтической эпохи.

Между 1900 и 1912 годами женская одежда, которая с начала XVIII века занимала больше места в пространстве, чем мужская, стала постепенно уменьшаться в размерах, так что одетые тела женщин и мужчин теперь выглядели равными по объему. Женская одежда тоже начала тяготеть к визуальному единству телесной формы, и проявлением этой тенденции стало исчезновение преувеличенных бедер и груди. От корсетов не отказались, но их характер постепенно менялся. Новые корсетные изделия поначалу были сосредоточены в области бедер, живота и ягодиц — ранее все это, наоборот, подчеркивалось пышными юбками. Ребра и грудь при этом оставались нестесненными. Наблюдался заметный отказ от старой структуры, закреплявшей фигуру и одежду женщины вокруг очень узкой талии и грудной клетки, так, чтобы сверху заметно выдавалась грудь, а снизу — таз. Старый корсет требовал существенно разделить женскую фигуру, чтобы юбка со всеми ее тайнами была отделена от обольстительного верха. Каждая из этих частей могла быть сколь угодно огромной — главное, чтобы между ними был жесткий барьер в виде затянутой в корсет талии.

Фотография Роберта Хоулетта. Изамбард Кингдом Брюнель на фоне цепей корабля «Грейт Истерн». Англия. 1857. Фото SSPL/Getty Images

Реалистичные портреты мужчин. Фотография усиливает визуальную поэзию костюма, демонстрируя сочетание гибкости и стабильности, подчеркивая эстетический аспект. Костюм английского инженера (вверху) разбивается на сетку морщин, которые образуют контрапункт с цепями, его изобретением; фоном служит крупнейшее в ту пору парусное судно. Американский президент (на с. справа) явился на поле боя в костюме, который превращает его в башню или колонну, в убедительный и благородный монумент на фоне палатки. У обоих персонажей высокий цилиндр является своего рода короной, символизирующей авторитет (и заодно скрывает лысину или тревожные морщины на лбу).

Американская фотография. Авраам Линкольн с генерал-майором Джорджем Макклелланом и Алланом Пинкертоном при Энтитеме. 1862. Фото: Библиотека Конгресса

Однако еще задолго до Первой мировой войны высокая мода породила элегантные женские костюмы, которые объединяли фигуру, делая ее цельной, от шеи до щиколоток, оставляя открытым подъем, так, чтобы стопы было видно при ходьбе; украшения на этих костюмах были сведены к минимуму, и сами они были сшиты из некогда «мужских» тканей — сукна тусклых оттенков; и я хочу подчеркнуть, что эта тенденция выросла из стремления к элегантности, а не из практических потребностей. В годы войны уместной казалась строгая одежда с отсылками к военной форме, и многие женщины действительно носили простую гражданскую форму того или иного рода, выполняя работу отсутствующих мужчин. Юбки, которые к 1912 году решительно оторвались от земли, к 1916-му уже почти достигли колен; этот порыв быстро миновал, и юбки снова опустились до лодыжек — почти на целое десятилетие. Поверхностная маскулинизация влияла на дневную одежду, как часто бывало раньше, как всегда бывает в военное время, но теперь сообразно этой идее уменьшилась и сама женская фигура.

Тем не менее, поскольку в военное время чувства, связанные с полом, обостряются, вечерние платья сделались как никогда прозрачными и женственными; длиною до середины икр, они оставляли на виду лодыжки и ступни в волнующих туфельках и чулках, а выше талии были очень свободными и открытыми. Без зауженной талии и пышных нижних юбок тела в этих платьях выглядели совершенно реальными, грудь и бедра составляли органичное целое, ноги были открыты взорам. Изменилась осанка: раньше спина была царственно прямой, соответствуя пышности и жесткости нарядов, теперь стало можно расслабиться и даже ссутулиться — еще один определяющий и необратимый признак женственности эпохи модерна, ранее встречавшейся лишь в опередивших время работах прерафаэлитов.

Но и старые, успокаивающие обычаи оставались в силе, как остаются и по сей день. Параллельно этой новой «реальности» тела начиная с 1780-х годов женственные шляпки становились все крупнее и затейливее, а туфли, поскольку теперь они были на виду, все эротичнее и причудливее. Здравый смысл явно отходил на задний план — мягкое, свободное тело словно требовало нагромождения на голове и украшений на ногах. Теперь, оглядываясь в прошлое, мы понимаем, что изысканная обувь и головные уборы были также признаком инновационных, открывающих тело мужских фасонов позднего Средневековья, буйства сексуальной фантазии в новой атмосфере расцвета мужской моды. В новое время очередь наконец дошла и до женщин. На протяжении XX века мы видим живучесть необычных женских туфелек в компании экстремальных причесок и шляп и искусно наложенной косметики. Мужчины уже всесторонне насладились всеми этими свободами в прошлом; женщины же очевидно приступают к ним только сейчас. И разумеется, мужчины сохранили возможность в любой момент начать сначала.

Таким образом, во втором десятилетии XX века самая важная для женщин перемена состоялась тогда, когда мода начала демонстрировать женскую сексуальность, прямо говоря о ней, а не косвенно намекая. В прошлом мода не раз объясняла мужское тело, но о женском всегда говорила туманно-поэтически. Теперь женская одежда начала следовать мужскому подходу к телу — но с эпатирующими элементами женственности. Начиная примерно с 1913 года мода позволяла женским телам исследовать свою привлекательность вплоть до осязательности, чего раньше никогда не бывало.

На протяжении всей европейской истории мужская одежда позволяла мужскому телу быть узнаваемым, но решительно запрещала ему выглядеть слишком соблазнительно или трогательно, чтобы оно не казалось уязвимым. Как уже было сказано, женская одежда в этом смысле следовала примеру мужской, с добавлением противоречивых обольщающих сигналов. Однако к 1920-м годам женская одежда уже не только показывала, как устроено женское тело, но и начала подсказывать, как это тело ощущается своей обладательницей и какие ощущения оно может вызывать при прикосновении.

В моде прежних времен женское тело звало притронуться к себе не напрямую, а косвенно. Через заманчивость ткани платье предлагало себя взамен тайного и неприкосновенного тела. Затянутая в корсет талия звала к объятиям, но это был неверный, превратный призыв, который содержал в себе отказ. Полуоткрытая грудь в своей откровенно скульптурной гладкости требовала, чтобы ею — как произведением искусства — любовались на расстоянии; и сама женщина, казалось, была от нее дистанцирована. Однако во второй половине XX века облегавшие податливую фигуру меха, мягкие шерстяные ткани и шелкá стали своего рода признанием того, что женщина наконец ощущает собственное тело. Они прямо и открыто приглашали потрогать и погладить ее как живое существо, отзывающееся на прикосновение.

Ткани легко касались тела и создавали у наблюдателя ощущение воздействия их поверхности на обладательницу наряда. Край платья, пересекающий ноги на определенной высоте, создает видимый эффект прикосновения ткани к телу в этом самом месте. Наблюдатель видит, как носительница платья ощущает прикосновение края платья, и рука наблюдателя ощущает, сколь подвижно и преодолимо препятствие. Еще одним элементом эффекта прикосновения ткани к телу являлась полнота, которая все еще считалась уместной для женщин и которая делала еще более поразительной их новую осязаемость в военное и послевоенное время, до того момента, как мода стала требовать от женщин непременной худобы. Можно было бы даже сказать, что общая тема обнаженности в более поздней женской моде потребовала дистанцирующего эффекта чрезвычайной худобы, которая сама по себе скорее отталкивает, чем привлекает ласкающую и обнимающую руку.

К 1920–1930-м годам женщины-дизайнеры Аликс Гре и Мадлен Вионне достигли высот в умении предложить радость прикосновения, сохраняя при этом необходимую линейную стройность и ауру утонченности. Обе они подходили к ткани как к материалу скульптора — как если бы она была продолжением подвижной плоти. Дизайнеры придавали ткани форму прямо на теле, чтобы добиться полностью пластичной и осязаемой композиции. Габриэль Шанель, чей расцвет пришелся на тот же период, особенно прославилась тем, что превратила мужской костюм в женский без малейшего намека на андрогинность, сохраняя лишь его сексуальную самоуверенность и настаивая на субъективном удовольствии.

Слева: Французская фотография. Леди на скачках в Лоншане. Ок. 1914. Национальная библиотека Франции, Париж. The Seeberger Collection

Справа: Жорж Барбье. Модная иллюстрация из Le Journal des dames et des modes. Апрель 1914. Национальная библиотека Франции, Париж

Облачившись в элегантное одеяние, которое предназначено для ношения в дневное время, но отнюдь не для скачек, дама на фотографии играет с мужской официальной одеждой ради щегольского эффекта. Меховая деталь привносит эротический элемент в ее женственный облик.

На модной иллюстрации (справа) дама подчеркнуто имитирует мужской силуэт посредством единства облика и простых форм шляпы и костюма, тем не менее подчеркнуто женственных.

Шанель начинала около 1915 года с удобных ансамблей джерси и платьев, а в 1920-е годы перешла к вязаным костюмам и прославленному маленькому черному платью. Но лишь на новом взлете своей карьеры, в конце 1950-х, она придумала свои знаменитые простые костюмы из мягких шерстяных тканей пестрой расцветки. Таким был ее ответ на заметный в то десятилетие регресс — возвращение стесняющих женственных фасонов. Костюмы Шанель предполагали эротическое самообладание без малейшей агрессии, зато с постоянным элементом сдержанной телесной радости, тихой кошачьей чувственности, не препятствующей активно работать и мыслить. Таким образом, женский костюм — приталенный пиджак с юбкой, старый добрый вариант для верховой езды — мог стать нарядом, выражающим чисто женскую сексуальную независимость в современном мире, наконец-то достигнутую без применения мужских манер, таких как суровость или хитрость.

В 1920–1930-е годы роль женщин-дизайнеров в модной индустрии чрезвычайно возросла: женский подход к одежде стремился выразить субъективное, тактильное наслаждение ношением одежды, а не повторял стандартное мужское желание поразить наблюдателя. Этот подход переняли и мужчины, создающие женскую одежду. Впрочем, они преимущественно продолжали, как в большинстве случаев и сегодня, подчеркивать исключительно визуальный эффект, а не красоту одежды в ношении. Иными словами, мужчины-дизайнеры подчеркивают видимость, а не организм. Эльза Скьяпарелли, сторонница мужского метода, неизменно делала ставку на сугубо зрительное восхищение; ее творчество наверняка оставило свой след в некоторых версиях стандартного мужского подхода к дизайну женских костюмов. Первым из выдающихся примеров такого подхода стал Поль Пуаре, хотя его карьера и сошла на нет в 1920-е годы; Пьер Бальмен, Кристиан Диор и Кристобаль Баленсиага продолжили ослепительную традицию Ворта, что и по сей день делает Юбер де Живанши и хотел бы делать Кристиан Лакруа. Исключения из этого правила пользуются заслуженной славой: в прошлом — Жан Пату и Эдвард Молине, позднее — Ив Сен-Лоран. В последнее время в работах Джорджо Армани и некоторых других «нефранцузов» тоже проявилось влияние этой динамичной тактильной идеи, изначально бывшей женским вкладом в дизайн одежды. Эту же идею развивают Норма Камали и Донна Каран.

Пресловутая «комфортность» таких вещей, по моему убеждению, связана вовсе не с практическим удобством и не с радостным избавлением от корсетов. Дело не в том, что в этой одежде стало удобнее выполнять работу, требующую физических усилий, — женщины веками выполняли эту работу в любой одежде, не получая никакой благодарности. Нет, дело в ином: в новом стиле женского телесного удовольствия, в наглядном проявлении того, что женщинам всегда нравилось в собственном теле: физическом ощущении подвижности и гибкости конечностей и торса даже без особой двигательной активности, ощущение поигрывания мускулов и крепости костей под гладкостью кожи, ритмичность переноса силы тяжести. Литература и изображение обнаженного тела в искусстве показывают, что мужчин всегда восхищали именно эти свойства женского тела. Однако на протяжении большей части европейской истории они оставались тайными: ими наслаждались приватно, а если открывали — то лишь художникам, они никогда напрямую не проявлялись в моде.

Только мужская одежда, и ее последняя версия — костюм, отражала идею мужского тела как явно работающего и цельного инструмента, осознающего себя таковым. Легко заметить, что мужские костюмы XX века тоже прикасаются ко всем поверхностям тела своей подвижной тканью, и эти нежные прикосновения очевидны в той же мере, в какой ощутимы. Однако костюм может выглядеть и непробиваемым как броня — в зависимости от обстоятельств и поведения его обладателя.

В XX веке эротическая сила движений и поверхностей женского тела, а также одежды, не только показывающей, но и подчеркивающей их, наконец была признана модой. Прежде стесненность, сокрытие, декоративность были «удобны», поскольку соответствовали эстетическим, социальным и, главное, сексуальным запросам, хотя порой и вызывали протесты. Но окончательно их перестали терпеть лишь после того, как изменились социальные договоренности и сексуальные фантазии мужчин и женщин.

Изменения в женской моде совпали с распространением в качестве обычного развлечения парных танцев, где партнеры прижимаются друг к другу, а также фильмов, изображающих идеальные мужские и женские тела в новой, мобильной одежде. Герои совершают всевозможные действия, сжимают и трогают друг друга новыми, под стать этой одежде, движениями. Среди таких образов мужской костюм сохранял свою сущность идеальной оболочки для безудержной подвижности — например, в визуальной гармонии, созданной плавным Верноном Каслом и стремительным Фредом Астером в их бесконечно текучих нарядах.

Изменения в соглашении между полами были в основном обусловлены переменами в женском образе, в том числе иным самовосприятием женщин. Их результатом стал новый взгляд на женщину, сложившийся под влиянием Голливуда, который предложил целую череду новых женских ролей. До начала XX века и до появления кино идеально одетая женщина была Леди, утонченной зрелой особой, чей стиль и шарм тщательно и долго культивировался при помощи положения в свете и дохода отца или мужа. Противоположностью Леди служила Куртизанка, столь же опытная и искушенная, зачастую не менее утонченная, поддерживаемая все теми же мужчинами. Юная девушка могла быть потенциальной Куртизанкой или Леди, но с точки зрения моды ее фигура и манера вести беседу обладали лишь сырым, грубым шармом, лишенным всякого стиля, а ее образу жизни не хватало кругозора. Ей недоставало образования, опыта, тело ее еще не оформилось, и элегантность совершенно не была ей присуща.

Элегантная женщина нового времени, напротив, перестала быть зрелой Женщиной и стала независимой Девушкой во всем разнообразии стилей. Голливуд первым обозначил раздвоенный образ, который грубо можно описать как Вамп и Дитя — Теда Бара и Мэри Пикфорд, обе — карикатурные. Эти гипертрофированные американские образы были тем не менее подхвачены французскими дизайнерами, в частности Полем Пуаре, который создал образы и знойной авантюристки в тяжелом атласном платье и шляпе с перьями, и наивной простушки в соломенной шляпке и льняной юбке в складку. Позже появилась Наследница-Сорвиголова, богатая сумасбродка, гремучая смесь Вамп-Дитя. Все это происходило еще до 1925 года, пока общество пыталось принять новые концепции женской свободы и женской сексуальности. Тогда они казались все еще запретными, неконтролируемыми: и развратницы, и маленькие девочки — очень опасные объекты желания.

Синтез этих двух образов состоялся в следующие несколько лет благодаря голливудской актрисе Кларе Боу. Это образ Юной Девушки, сексуальной, но обладающей чувством собственного достоинства и чувством юмора, которая сама пробивается в жизни достойными способами, носит яркие, жизнерадостные, мобильные наряды, открывающие ноги в действии — пляшет ли она с удовольствием или целеустремленно куда-то шагает. Многие кинематографические версии этого образа создали новый идеал женщины и новую элегантность, явно не нуждающуюся ни в кумулятивном эффекте жизненного опыта, ни в результатах старательного ухода за собой. Рафинированной французской версией американского образа стала фигура самой Шанель — пример того, как быть юной, стройной и независимой Девушкой до самой смерти, до восьмидесяти восьми лет (к ней и тогда обращались «мадемуазель»). Возлюбленная многих, но не чья-то жена, мать или дочь, она разбогатела благодаря собственному профессионализму и трудолюбию; она была хорошим другом и ровней великих и почти великих мира сего. Раньше таких биографий попросту не бывало, не считая разве что знаменитых актрис, причем такое поведение не считалось социально приемлемым. Но в XX веке женщину, подобную Шанель, уже признавали респектабельным членом общества. Ее одежда — элегантная, сексуальная и в то же время молодежная — должна была отражать и новую свободу, и неотъемлемое внутреннее достоинство.

Корсет

Скажем еще несколько заключительных слов о тесных корсетах и длинных нижних юбках. Несмотря на то что в наше время бунтарство превозносится как естественное, универсальное чувство и даже добродетель, не следует предполагать, что в прошлом все женщины в длинных юбках и тесных корсетах ощущали себя жертвами и были раздосадованы своей беспомощностью. Елизавета I, Екатерина Медичи и Екатерина Великая твердой рукой вели свои народы сквозь трудные времена с большим политическим талантом, энергией и усердием, и при этом обычно были облачены в тяжелые, неуклюжие, туго перетянутые в поясе наряды с непомерно пышными юбками и рукавами. Нет ни малейшего сомнения, что благодаря такой одежде их ощущение собственной влиятельности, их политическая и интеллектуальная сноровка только усиливались. Больше того, эта одежда придавала оттенок сексуальной властности образу своих носительниц — в их собственных и чужих глазах. Елизавета всегда была худой, но обе Екатерины в пожилые годы стали очень тучными. Сам их вид в королевском облачении производил чрезвычайно сильное впечатление, пожалуй, более сильное, чем облик монархов-мужчин, их современников.

Безусловно, одежда такого рода не приковывала королев к трону, не сводила их речи к легкомысленной болтовне, не делала покорными и апатичными и не побуждала в любой момент упасть в обморок. Она также, рискну добавить, не доставляла им особых неудобств. Особы их положения сохраняли телесную величественность, умственную энергию и риторическое мастерство, добрый нрав, хорошие манеры наряду со способностью сидеть, стоять и двигаться с царственной грациозностью, гарцевать верхом и часами красиво танцевать, постоянно преодолевая трудности ношения такой одежды. Самоощущение царственных особ и производимое ими впечатление проникнуты аурой власти и триумфа, а вовсе не покорности под тяжким бременем — как мужчины, так и женщины.

Место, где мы сейчас можем увидеть, как все это работало, — оперная сцена. К примеру, мужские и женские звезды оперы Верди «Дон Карлос», действие которой разворачивается как раз в период правления Елизаветы I и Екатерины Медичи, облачены в такие же жесткие, тяжелые и избыточные костюмы, какие действительно были в ходу в эпоху Ренессанса. На них те же инкрустации, жесткие рюши, затейливые шляпы и сложные корсеты. Мы видим, как великолепно певцы и певицы исполняют сложные арии, как живо и убедительно играют драматические роли, как они при этом ходят и стоят, с каким неизменным изяществом кланяются или опускаются на колени, как идеально сохраняют ритм в танце, при этом не сводя глаз с дирижера, держа в уме ноты, текст и мизансцену, полностью контролируя свой хрупкий голосовой инструмент и неся на себе всю эту сверкающую, несгибаемую и неподъемную тяжесть легко, словно не замечая ее. Зрители восхищаются этими умениями оперных артистов и артисток, по праву отдавая им должное, и рукоплещут не только их великолепным голосам. Современная публика, привыкшая к одежде, которую легко снять, испытывает ощущение чуда и восхищение на грани зависти.

В реальной жизни в эпоху Ренессанса аристократы и мелкопоместные дворяне обоего пола проявляли такой же героизм в ношении одежды, как и позже во времена Екатерины Великой, да и в XIX веке. Тогда не только женские юбки, но и военная форма достигала крайних пределов жесткости и зрелищности. Мужские корсеты, которые в те времена часто носили для того, чтобы сохранить идеальную строгость и несгибаемость военной формы, на самом деле восходят к тугому перепоясыванию чресл у воинов в древних культурах. Корсеты, отдельные или вшитые в костюм, носили и мужчины и женщины, осознавая заключенную в них внешнюю и внутреннюю силу, не в последнюю очередь — эротическую; силу, превосходящую тривиальное физическое неудобство. Мы уже отмечали притягательность наглядного сексуального героизма, этого захватывающего, соблазнительного зрелища непринужденного усилия.

Таким же образом ощущали себя поколения самых обычных женщин в длинных юбках и жестких корсетах — во всеоружии и в наилучшей форме. Они чувствовали, что одежда поддерживает их и укрепляет, придает привлекательность и значительность как женщинам и как личностям, надежно храня при этом их секреты. В ней они могли чувствовать себя трезвомыслящими или игривыми, энергичными или томными — в зависимости от личных особенностей и от окружающей обстановки.

Такая одежда явно не препятствовала обычной физической активности, в том числе и танцам, требовавшим в те времена большой физической выносливости. На дошедших до нас фотографиях мы видим, что в многослойные юбки облачены не только конькобежки и теннисистки, но даже скалолазки. Поколения женщин в туго зашнурованных корсажах и длинных юбках целыми днями сновали вверх-вниз по лестницам, хлопоча по хозяйству, отмывали ванны, выбивали ковры, развешивали белье и бегали за детьми. Самую обычную работу на ферме выполняли в корсетах и длинных юбках, как, например, на полотнах Ван Гога и Милле; как мы знаем из книг и иллюстраций к ним, в такой же одежде ходили городские фабричные работницы и тем более конторские служащие. В городах вообще считалось, что без корсета ходят лишь падшие женщины и неряхи. Конечно, бывало, что работницы на полях и в шахтах обходились без корсета; и все же ношение его являлось нормой для всех сословий. Его, без сомнения, носили и ленивые жены, и юные ветреницы, и беспутные куртизанки; и представительницы всех категорий, скорее всего, чувствовали, что такая одежда сковывает их движения.

Однако подавляющее большинство свидетельств позволяет предположить, что эта стандартная одежда на протяжении веков более чем устраивала женщин. Она давала им то ощущение завершенности, которое всегда дарит приемлемая в обществе одежда; подлинное, внутреннее удовлетворение, которое сохраняется даже наедине с собой, не требуя социальной или сексуальной демонстрации. Множество женщин регулярно носили тесные корсажи и пышные юбки с чувством персонального комфорта, совершенно не собираясь принимать гостей или выходить в свет, или очаровывать мужчин; примерно так же современные женщины носят узкие синие джинсы и просторные свитера.

Чрезвычайно тугая шнуровка, известный варварский обычай, всегда была большой редкостью, фетишем, возникшим в XVI веке и достигшим пика в конце XIX века, когда все женственные украшения начали восприниматься как притеснение. Фетишистская шнуровка, способная утягивать талию вплоть до четырнадцати дюймов, никогда не была распространена ни в высших, ни в средних классах. Чаще всего ее можно было увидеть на простых девушках, трудящихся горожанках — из тех, кто в наши дни клеит себе ногти длиной в два дюйма и носит туфли на четырехдюймовых каблуках. Пресловутые смещения костей и внутренних органов диагностировали у трупов простых работниц, а не представительниц буржуазии, — хотя некоторые девушки из среднего сословия действительно шнуровались чрезвычайно туго. В наши дни так изнуряют себя диетами. Обморок был, по всей видимости, женской реакцией, возможной в любых обстоятельствах и без всякого корсета; обычно его вызывал физический и умственный стресс, но отнюдь не стесняющая одежда.

Корсеты придавали фигуре четкость линий и поддерживали правильную посадку лифа и красиво ниспадающую юбку, а вовсе не имели целью сдавить тело до невыносимости. Корсет скорее не сдавливал, а плотно обхватывал, и, поскольку служил одновременно грациозности и самообладанию (в те времена, когда фитнес еще не вошел в моду), он чаще ободрял и поддерживал, чем доставлял неудобство; он предлагал самоуважение и защиту. С эротической же точки зрения корсет обеспечивал динамическое равновесие между стройностью одетой фигуры и мягкостью обнаженного тела. Иными словами, на протяжении четырех столетий до конца XIX века женщинам ничто не мешало ощущать реальность собственного тела в корсетах и длинных юбках.

В целом люди во все времена носили то, что хотели носить; для исполнения этого желания и существует мода. Но, поскольку мода подвержена бесконечным случайностям, и власть ее, сколь бы то ни было сильная, все равно мимолетна, неотъемлемой частью жизни моды всегда были протесты против общепринятых норм. Протесты апеллируют к подспудному человеческому знанию о том, что мода иррациональна. Ее причуды, словно специально сконструированные для того, чтобы вызывать возражения, всегда становятся легкой мишенью для любого бунтаря-одиночки или целеустремленного демагога. Но, как мы уже определили, только глубокое и всеобщее недовольство дает жизненно необходимый импульс для смены моды. Несомненно, многие, очень многие девушки еще в XVI веке и позже восставали против корсетов — или разновидностей длинных юбок, или устройств для завивки. Но большинство явно научилось находить в них удовольствие, иначе бы корсеты, длинные юбки и локоны попросту исчезли бы. Большинству женщин они явно доставляли больше удовольствия, чем мук. С ними были связаны не только мужские, но и женские сексуальные фантазии, они отвечали самым разным потребностям, продиктованным богатым воображением.

И только в XX веке, с его новым укладом, старые представления о красоте перестали быть удовлетворительными. Вообще-то они, как мы видели, уже некоторое время проявляли скорее свои недостатки, чем достоинства, и недовольство прежними эстетическими нормами стало общим, а не изолированным и индивидуальным, не партийным или политическим. Состоявшиеся перемены имели привкус мгновенного освобождения, как если бы внезапно и стремительно была выиграна нежданная битва, — люди любят говорить, что все дело тут в Первой мировой войне. По сути, они стали финалом длительного процесса модернизации, оказавшегося необратимым из-за его подчеркнуто эволюционного характера. Современные трансформации женской моды заняли длительное время, и хотя социальные перемены в тот же период были огромны, именно сексуальные и эстетические изменения привели к изменениям в женской фигуре, линиях, форме и фактуре.

Женщины: модернизация

Женское воображение, безусловно, было не единственным фактором перемен во внешнем виде женщин в первой трети XX века. Модернизации женской, а за сто лет до этого мужской внешности, больше, чем что бы то ни было, способствовали новые возможности: появление элегантной готовой одежды массового производства и построенной на ней моды. Эта перемена со всей наглядностью сгладила застарелые примитивные классовые различия, а с ними — и некоторые самые заметные застарелые гендерные различия. В последние два десятилетия XIX века красивую готовую женскую одежду, как задолго до того — мужскую, стали покупать в универсальных магазинах и даже выписывать по почте. Большей частью потребителю предлагался упрощенный вариант, в то время уже модный в высших кругах: легкая в ношении одежда, не требующая идеальной подгонки по фигуре.

В 1890-е годы уже секретарши и продавщицы, труженицы Нью-Йорка и Лондона, могли покупать аккуратно сшитые готовые костюмы — и, подобно своим братьям и мужьям, ощущать себя хорошо одетыми в этих нарядах, которые имели собственное достоинство и не казались бездарными подделками под элегантность высших классов. Весьма разнообразные и красиво отделанные готовые английские блузы тоже были характерной внешней чертой трудящейся девушки рубежа веков — привлекательная и узнаваемая модель, далекая от изготовленных на заказ образцов высокой моды.

Подлинная модернизация моды основывалась на возросшем статусе одежды массового и машинного производства — вслед за возросшим эстетическим статусом всего промышленного дизайна. «Дизайн» долго оставался делом возвышенным, занятием для истинных творцов, но это подразумевало традицию мастерства, в которой результатом замысла становился индивидуальный шедевр, наподобие чайника Пола Ревира или чаши Челлини. Изготовители женской и мужской одежды составляли часть этой традиции, хотя и на более низком уровне: их имена начали приобретать известность только в XIX веке среди тогдашних нуворишей, стремившихся к высокому положению в обществе. Однако в то время изделия машинного производства имели очень низкий статус, и знаменитые защитники прекрасных предметов, созданных мастерами, — Джон Рёскин, Уильям Моррис и другие — решительно противопоставляли авторские шедевры машинным изделиям, изготовленным бесталанными рабочими на станках бездушных фабрик.

В XX веке восторг перед впечатляющими техническими достижениями предыдущего столетия с его Эйфелевой башней, поездами, пароходами и висячими мостами распространился и на иные технические достижения — мобильные, портативные, общедоступные, самолеты и автомобили, телефоны и кофеварки. Их создатели относились к базовым материалам и основным функциям с таким же вниманием и вдохновением, как любые традиционные мастера, побуждая покупателей восхищаться красотой новеньких промышленных товаров хорошего дизайна и приобретать их в больших количествах. Доступность и дешевизна этих изделий оказались достоинствами, которые лишь усиливали их внешнюю привлекательность; практическая функция приобретала новый облик, динамичный и сексуально заряженный.

С любовью к таким объектам пришло и уважение к их бесконечной воспроизводимости, восхитительное знание о том, что каждый экземпляр автоматически соответствует одним и тем же высоким стандартам технического совершенства. Новая эстетика, основанная на идеале совершенного сходства, могла заменить прежнюю эстетику индивидуальности и уникальности или как минимум соперничать с ней. Стандартные размеры патронов электрических лампочек, розеток и абажуров, матрасных пружин и постельного белья, бутылочных пробок и множества других подобных предметов приносили потребителям чувственное удовольствие — столько промышленно изготовленных товаров и все со всем прекрасно соединяется. Система стандартных размеров постепенно распространилась и на чулки и бюстгальтеры, блузки и юбки, туфли и перчатки. Красота таких вещей заключена в самой их способности быть идентичными в своей множественности, в их прекрасной и безупречной машинной обработке и строчке. Лучшим современным примером прекрасно выглядящего фабричного изделия являются джинсы. Подобно им, тенденция к промышленной стандартизации зародилась и интенсивно развивалась в Америке. Французский дизайн эпохи модерна все еще оставался в основном делом индивидуального замысла и мастерства, французская модная одежда того периода все еще по большей части шилась на заказ.

Американская модернизация позволяла женской одежде участвовать на равных правах с мужской в формировании безличного дизайна. Когда оригинальную идею дизайнера легко адаптировать к массовому производству и сделать известной множеству людей в множестве контекстов, она быстро утрачивает вид индивидуального изобретения. В случае американок модернизация могла успешно включать в себя трансформацию Одетой Женщины как Дизайнерского Объекта в нечто, имеющее свою долю в восхищении современной архитектурой и промышленным производством, нечто, создаваемое самим духом общественной жизни. Женщина могла казаться похожей скорее на новенькую блестящую стремительную машину, универсальный объект желания, чем на манекен в модных нарядах или индивидуальный фетиш; она могла выглядеть сотворившей сама себя. Как и со всеми прочими объектами, из-за широкого разнообразия доступной одежды массового производства акцент творчества переносится с создателей одежды на покупателей, на их выбор. Например, компания Gap сейчас рекламирует свои товары как совершенно нейтральные объекты, находящиеся в полном распоряжении индивидуального покупателя с его творческим воображением; об умных людях, создавших эту одежду, в рекламе не говорится ни слова.

Как это ранее произошло с мужской одеждой, демократизация незаметно проложила себе путь и в женскую моду. Изделия от-кутюр (haute couture) становились все проще и непритязательнее. В то же время недорогую одежду массового производства можно было носить как великолепные примеры остромодного современного дизайна. Теперь можно было избежать намека на отдающую снобизмом неловкость, возникающую оттого, что бедные безуспешно подражают богатым или богатые снисходительно копируют бедных. С определенного расстояния на городских улицах индивидуальный вкус одной женщины мог произвести куда более заметный эффект, чем бедность или богатство, точно так же как в случае с мужской одеждой. К 1920-м годам впечатление готовой одежды уже оставило свой след в самóй от-кутюр — даже на уровне высокой моды появился абстрактно-обобщенный образ хорошо одетой женщины. Образ этот имел поразительное сходство с устойчивым представлением о хорошо одетом мужчине: упрощенность, абстрактность, похожесть.

После длительного периода медленных реформ их финальный этап оказался очень кратким. Между 1920 и 1930 годами одетые тела обычных женщин подверглись полной трансформации и стали подразумевать половое равенство с мужчинами. В общем и целом оно не несло идеи сходства или идентичности полов, однако в женской моде появилась новая черта: мальчишеский стиль. С сокращением разнообразия женской одежды стало заметнее, что женские антропометрические показатели в целом меньше мужских. Чтобы женщины продолжали чувствовать себя свободными и независимыми, мода предусмотрительно позволила им напоминать внешне бойких сорванцов, а то и нахальных беспризорников.

Однако к концу 1930-х годов юбка была все еще универсальной женской одеждой, а брюки — редкой аномалией, всегда особым случаем. Брюки появились еще в 1911 году, не для спорта или удобства, но как прогрессивный и эксцентричный вариант высокой моды. Женщины и раньше носили панталоны для езды на велосипеде, но брюки все еще оставались маргинальной и необычной одеждой: иногда элементом спортивного костюма высших классов, иногда — элементом их давнишнего желания эротически подчеркнуть андрогинность. В целом женская мода традиционно оставалась женственной, вполне узнаваемой даже при радикальных изменениях. Женщины сохраняли привилегию использовать украшения и цветá, однако то и другое задействовалось теперь по упрощенной формальной схеме. Женщины привносили элемент фантазии ко все тем же интегрирующим принципам дизайна, который управлял всеми вещами, созданными мужчинами.

Брюки, с их способностью подчеркивать и в то же время скрывать, смогли получить признание в качестве нормальной женской одежды тогда, когда вид женских ног стал привычен, особенно для самих женщин. А на это требовалось время. Женские ноги должны были казаться такими же обычными и разнообразными, как женские лица или руки, и такими же активными в повседневной жизни. Брюкам надо было дождаться, пока ноги перестанут восприниматься как нечто непривычное и удивительное, и потребовалась изрядная часть XX века, чтобы люди усвоили сделанное модой открытие: оказывается, нижняя половина женского тела имеет постоянное и непосредственное отношение к верхней половине. Непрестанное укорачивание юбок стало самым необходимым шагом в ускорении модернизации женской внешности, самым оригинальным вкладом современности в женскую моду, свершившимся без обращения к стандартному мужскому словарю. Таким образом мода совершила решительный ход, важнейший в древней женской игре избирательного обнажения.

Короткие и узкие юбки выглядели гораздо радикальнее, чем любые другие новшества эпохи модерна, не считая смещения фокуса моды на тактильность. Они наконец дали женскому телу цельность и связность, бывшие дотоле привилегией мужчин. Стало очевидно, что голова закономерно связана с ногами, как мысль — с действием. Между прочим, даже короткие юбки несли скрытый оттенок признания превосходства мужчин: юбку можно было рассматривать как очередное запоздалое повторение женщинами мужской революции XIV века. Именно тогда мужчины впервые начали подчеркивать абрис своего тела, демонстрируя в полном объеме ноги; женские же ноги оставались скрытыми. Женщины в современном мире наконец утвердились в мысли, что длина подола может варьироваться, — эффект, применявшийся в мужских туниках за три века до того, как в XVI столетии убедительную победу одержали бриджи.

Ранее мода несколько раз совершала небольшие попытки укоротить женскую юбку — в 1770-е годы, около 1830 года и еще раз, совсем коротко, в конце 1860-х годов, — но во всех этих случаях речь шла о жесткой юбке в форме колокола, и вызывающе открытые ступни и лодыжки оставались вне всякой связи с остальным телом. После демонстрации женских ступней как отдельных от тела украшений юбки всякий раз снова удлинялись. Поскольку длинные юбки веками визуально искажали пропорции женского тела, в то время как мужская одежда, напротив, отдавала должное мужским пропорциям, первоочередной функцией маленьких, коротких современных юбок было привести одетые женские тела в полное физическое соответствие с мужскими. Искусство научилось делать это, изображая обнаженное тело, а мода — еще нет. Теперь паритет одетых тел был достигнут и сохранен. Он утвердил визуальное публичное равенство мужчин и женщин, тот образ, к которому давно стремились.

К 1925 году длина юбок достигала колен, они не были громоздкими, так что не содержали загадочных намеков. Затем подол то поднимался, то опускался, но длинная юбка перестала быть единственно возможной. Юбки стали очерчивать таз и бедра, двигаться вместе с ними, а не сами по себе. Они выглядели, подобно мужским брюкам, как один слой ткани, покрывающий форму тела. Если в 1920–1930-е годы женщины и носили очень пышные или слишком длинные юбки, то для удовольствия, а не из принципа. Затейливые шляпки отбросили всяческие рудименты старых капоров и чепцов. Они не следовали устаревшим мужским формулам, а принимали и многозначительные формы. Они также перестали нести на себе бремя былых фривольностей. Если же на шляпках крепились вуали, то они служили украшениями, были маленькими и соблазнительными, без намека на скромность.

Таким образом, при всех своих различиях, одетые тела мужчин и женщин в эпоху модерна были явно вылеплены по одним и тем же человеческим лекалам, их ноги были в равной степени функциональны, их шляпы оказались одних и тех же размеров, их волосы занимали примерно одинаковый объем в пространстве. Схожие купальные костюмы начали демонстрировать их конечности и торсы в равно активном движении. Только женские туфли сохраняли застарелую приверженность фетишизму и затруднениям. Новым, отчетливо женским возрождением традиции, в древности присущей обоим полам, стало активное использование косметики. Отлично сидящие пиджаки и юбки, строгие брюки, платья красивых форм, мягкие свитера и облегающие блузы всевозможных фасонов, от приталенных рубашек до многочисленных рюшек и оборок составили элементы взрослой женской моды, которые и по сей день служат основой современной одежды для женщин. Все это появилось и утвердилось в 1920–1930-е годы, после того как были наконец признаны реалистичные пропорции женственности, и одетое женское тело впервые с античных времен приобрело собственное визуальное достоинство и целостность.

Эта схема выглядела тогда чрезвычайно радикальной и безусловно освобождающей; такой она в итоге и оказалась, несмотря на значительный регресс во время и после Второй мировой войны. В то время в одежду и жизнь женщин вернулся викторианский стиль, и сейчас кажется, что 1950-е годы уничтожили победоносную революцию начала века. В общественном сознании это десятилетие слилось с самóй Викторианской эпохой. Этот отчасти инспирированный новой войной поворот — от модернизма с его фрагментацией украшений, перегруженностью деталями, гротескностью общих женских очертаний — начался в 1940-е годы.

Начало 1950-х было отмечено бóльшим эстетическим стилевым единством по сравнению с предыдущими десятилетиями, однако возродились и старые ограничения — хотя, как и со знаменитыми 1920-ми, в памяти сохранились, заслонив остальное, моды примерно пяти лет. Многим сейчас кажется, что до 1968 года в женской одежде не было вообще никакой свободы — как если бы эта революция, этот бунт против 1950-х, привела к первому и единственному «одежному» освобождению женщин со времен Средневековья. Но предположить такое означало бы закрыть глаза на самые важные и продолжительные перемены, постепенно происходившие в первые четыре десятилетия XX века, в годы, когда несчетное число современных женщин получили достойное образование и сделали серьезную карьеру, получили избирательное право и узнали преимущества эффективной контрацепции — пусть еще не добились всеобщего уважения, которым должны были бы сопровождаться все эти достижения.

За этот долгий период женская мода не только дозволила всему телу иметь гибкость и осязаемость, но и в первый раз обратила внимание на тот факт, что молочные железы, прикрепленные к мышцам грудной клетки и рук и не имеющие собственных мышц, постоянно изменяют форму, положение и имеют общую тенденцию к провисанию. Современный бюстгальтер, усовершенствованный в 1930-е годы, был разработан для того, чтобы позволить грудям любого размера двигаться вместе с остальным телом, чтобы бережно удерживать их в гладких чашах, не приподнимая и не сдавливая, как это делали жесткие корсеты, и не давая обвисать.

Тем не менее бюстгальтер мог приподнимать грудь даже эффективнее, чем корсеты, а самые первые модели еще и уплощали ее — и ради нового абстрактного единства тела, и ради модного вида незрелой девушки-подростка. Позже, в Америке 1940–1950-х годов, большие груди были уже гораздо популярнее, чем когда бы то ни было, но их обычное поведение снова стало считаться неприемлемым. Киноактрисы гарцевали на лошадях или сбегали вниз по лестнице, а груди их, зафиксированные высоко на грудной клетке, при этом вели себя противоестественно статично; особенно комично это выглядело, когда на актрисе была ночная рубашка или древнегреческая туника.

На недолгое время, в революционные поздние 1960-е, бюстгальтеры стали ассоциироваться с фальшью и похотью, как если бы они были новыми версиями старых корсетов. Но когда подвижные груди и видимые соски снова вошли в моду и отсутствие бюстгальтеров стало допустимым, возражения против них быстро исчезли — женщины все активнее требовали от моды серьезного отношения к их личным фантазиям. Они вновь отвоевывали себе право носить поддерживающее или утягивающее нижнее белье — но только если им самим этого хотелось. Бюстгальтеры, подобно юбкам, приобрели большое разнообразие, всевозможные модные вариации и смысловые нюансы. В последнее время эта аккумулированная женственная образность наконец-то отдана на откуп женщинам, чтобы они могли делать с ней все, что пожелают, рыться в ней, как в гардеробе; она полностью в их распоряжении, как раньше была — и остается — мужская образность.

Важной победой модернизации моды стало решительное признание того факта, что не у всех женщин грудь являет собой крупные и твердые полушария, расположенные в верхней части грудной клетки. Размывание очертаний молочных желез в женском образе произошло давно, в самом начале века. Стиль 1920-х, похоже, окончательно утвердил абсолютную свободу от пресловутой округлости грудей, столь долго бывшей основой основ женской моды. Женщины с плоской грудью впервые получили признание в современном мире. Не только груди, но и талии и бедрам женщин наконец-то стало позволено быть разных размеров и располагаться на разных уровнях. Худощавые и нескладные женщины тоже вступили в свои права; нечеткая линия талии и узкие бедра стали узаконенными модой женскими характеристиками, наряду с маленькой грудью, плоскими ягодицами и заметной угловатостью.

Мужской костюм, обладающий гибкостью, всегда допускал любые телесные вариации и был готов польстить любой форме тела. Женская современная классическая мода стала делать то же самое. Только благодаря модернизации в ней и смогло возникнуть понятие «классической». Классицизм в моде требовал модерности формы, базового и вариативного формального языка, способного предложить больше, а не меньше свободы в дизайне; требовал ухода от временных, быстро устаревающих поверхностных мелочей в мир сильных и важных формальных идей.

Мода также начала наглядно признавать, что женские волосы бывают как густыми, так и редкими, что женщины иногда выглядят лучше с короткой стрижкой и что вовсе не обязательно отращивать длинные волосы и укладывать их в тяжелую прическу, как было заведено веками. Волосы обрели свободу от необходимости быть тщательно завитыми в кудри и локоны или заплетенными в косы, от разнообразных искусственных ухищрений для недостаточно густой и пышной шевелюры. Стало легитимным сексуальное самоутверждение женщин с помощью волос — встряхивать ими, отбрасывать за спину, похваляться их живой силой, как это делали мужчины, вместо того чтобы на публике обращаться с ними, словно с еще одним женским телом — прекрасным, непостоянным, нуждающимся в постоянной опеке.

Создавая новую вариативность женской внешности, которая была не имитацией, но аналогом мужской, мода стала выражать идею равенства мужчины и женщины в своей способности быть сложными человеческими индивидуальностями, каждая из которых явно и зримо обладает уникальным характером, ментальностью и внутренней жизнью. Мы увидели, как абстрактная простота и схожесть в формах современной мужской одежды позволяет подчеркнуть подлинно индивидуальные черты личности. Красота, считавшаяся обязанностью женщин, тоже стала вариативным индивидуальным делом, которое больше не ассоциировалось исключительно с правильными чертами юного лица и прекрасной фигурой.

Все более процветающая косметическая индустрия особенно подчеркивала этот факт современности, побуждая женщин выглядеть как розовый бутон не только в юности, но всю жизнь. Как мода позволяла хорошо выглядеть самым разным телам, так и косметика помогла улучшить самые разные лица. Макияж стал эмблемой сознательного, творческого шарма, превосходящего все малозначащие физические атрибуты и тем самым делающего возраст нерелевантным. Утверждают, что Елена Рубинштейн, косметический магнат, говорила: «Некрасивых женщин не бывает, бывают только ленивые».

Тем временем мобильность и осязаемость, придя на смену неподвижности и неприкосновенности, стали желанными атрибутами одетого женского тела, а не только одежды как таковой или сокровенного состояния наготы. Состоялась видимая интеграция живой, чувствующей женщины и ее костюма. Как и мужчина, она тоже теперь напоминала спокойное и довольное животное, прекрасно ощущающее себя в своей шкуре. Элегантно одетая женщина больше не воспринималась как дерево с корнями, или дом с крышей и отделкой, или как безжизненная кукла, оживляемая лишь отделкой, или как разукрашенный воздушный шар, или как корабль, несущийся в бурном море на всех парусах. Теперь она скорее напоминала автомобиль или моторный катер: безупречно гладкий, пульсирующий жизнью, созданный и приспособленный для грациозной стремительности.

Современные трансформации

Мы видели, как в этот же период и мужской костюм, почти не меняясь, начал приобретать те же коннотации. Будучи эстетическим авангардом эпохи модерна, мужские костюмы уже обладали способностью предлагать что-то передовое. Словно предвещая новый классицизм, они весь XIX век неспешно и беспрепятственно эволюционировали в направлении модерности, хотя общий визуальный характер как изящных, так и прикладных искусств тянул их назад, к вновь пробудившемуся духу рококо или романтического историзма. Женский костюм тоже развивался в этом направлении, идя в ногу с идеей Женщины как сочетания декоративности и безответственности.

Викторианская одежда элегантных мужчин несомненно включала в себя множество возможностей для модного дискомфорта и расточительства. Но сами формы оставались простыми; мужчинам всегда была свойственна визуальная прямота, их одежда являлась искренним отражением мужского интереса к согласованному прогрессу знания, науки и коммерции и отсутствия интереса к тем непристойным и недостойным пустякам, которые именовались буржуазными ценностями. Живопись конца XIX века зачастую противопоставляет мужчину в темном костюме буйству цвета, энергии и красок мира природы. Работы художников изображают моральное и интеллектуальное превосходство человека над блестящим отсутствием порядка в природе, в то же время намекая на властную притягательность ее красоты и мимолетности. Мужской костюм не предполагает красоты — исключительно рациональность; много воды утекло с тех пор, как буйволова кожа и серовато-коричневые цвета мужских нарядов словно сливались с полями и лесами.

Согласно идеям, выработанным романтизмом, природа — женщина, избавленная от тяжкого бремени познания, считавшегося мужской прерогативой. Но мужская сознательная воля стремилась улучшать то, что казалось ей переменчивой, загадочной и могучей красотой природы, теперь слившейся с женственностью и отчасти проявлявшейся во внутренней духовной и инстинктивной жизни обоих полов. Мужчины, относя женщин к воплощениям природы, могли даже лелеять сомнительное допущение, что природа сама стремится быть понятой и разъясненной мужчиной, «созданной» им в формально управляемом виде, так чтобы его сознательное почтение к ней и удовольствие от нее маскировали бессознательный страх перед ее силой.

Именно это общее состояние двойственного желания и иллюстрировала тогдашняя мода — и мужская и женская. Наряду с красотой внешнего природного мира — цветы, вода, облака, звезды — женские платья тоже намекали на внутренний природный мир, поток мечтаний, страхов и невысказанных желаний. Мужчины могли испытывать удовольствие при виде женщин, облаченных в прекрасно подобранные туалеты, явно укрощавшие стихийные женские силы. Женщинам же было приятно созерцать мужчин, одетых в утешительные доказательства стремления к порядку и здравомыслию. Двойные портреты — иллюстрации модных образцов одежды для обоих полов или жанровые сцены викторианского периода, зачастую на фоне природы, противопоставляли безудержные женские фантазии мужской ясности и здравому смыслу.

В начале XX века стабильность сдала часть своих позиций как главная тема мужской одежды. Дизайн не ухудшился, но разнообразие вариантов мужской элегантности сузилось; и между 1910 и 1930 годами пиджачный костюм вступил в свои права как эстетическое эхо века машин. Появившись впервые, гладкие трубы рукавов и штанин, аккуратные воротник и галстук выглядели бесконечно уверенно и достоверно или отчаянно революционно. Теперь они смотрелись функционально и рационально. Искусство и мода гармонизировали их с аналогично гладкими и трубообразными женщинами и с такими же ровными зданиями. Мы видим, как предположительно «фаллический» вид узких, гладких, быстро движущихся объектов стал формальным элементом нейтральной эротической силы без специфически мужских или женских ассоциаций.

Вскоре и вся человеческая природа начала подчиняться той же абстракции визуальной формы. Она следовала новым правилам современного искусства и перестала быть в раздоре с одеждой, которая, в свою очередь, снова начала казаться более естественной, как в неоклассические времена. Визуальная жизнь предъявила права на зарождающееся ощущение физической истины как чего-то состоящего из фундаментальных структур, которые можно постичь и понять; из фундаментальных понятий, которые можно изобразить схематически. Тайна перестала быть притягательной. Природа, человек и культура стали подчиняться одним и тем же новым интеллектуальным правилам. Теперь все создаваемые человеком предметы разрабатывались таким образом, что подразумевали структурную динамику. Оба пола, таким образом, нашли новую основу для создания своего визуального равенства.

Образы живописи, как и массового искусства и моды, показывали, каким образом то, что прежде противопоставлялось, теперь могло подчиняться новому единству визуального понимания. Согласно новым правилам абстракции форм, одетые мужчины и женщины были так же естественно схожи между собой, как обнаженные; и те и другие походили на холмы и здания под бесстрастным пристальным творческим взглядом новой эпохи. Женская одежда была модернизирована, как и сами женщины, стремившиеся соответствовать новой идее. Однако заметно, что формы мужских костюмов сами по себе не изменились, в этом не было нужды, — изменился только выражаемый ими смысл. Они существовали и ранее и сохранили свою привлекательность, просто теперь казалось, что она происходит из других, новых источников. Абстрактная форма модерна была не статичной, а динамичной: костюмы могли уже не казаться непоправимо жесткими и угрюмыми, старательно противопоставляемыми стремительному, головокружительному вихрю природы — или женского платья. Напротив, теперь костюмы могли разделить новую энергичную динамику основательно продуманных и сконструированных взглядов и образов, явно бурлящих жаждой действия и внутренней энергией, в точности как современная натура.

Женские наряды, подобно мужским, теперь откровенно показывали, как они сконструированы, и не скрывали ни швов, ни кроя. К фактуре ткани относились с уважением, ее не портили разрезанием на декоративные ленты, рюши или буфы, которые затем заново пришивали. Между 1925 и 1935 годами идеальная женственная гофрированная манжета, оборка или драпировка перестанет быть маленькой подвижной деталью, прикрепленной к стабильной поверхности для привлечения внимания; она окажется неотъемлемой частью подвижного подола или рукава, вырастающей из него или даже его создающей. Разумеется, на уровне высокой моды красота орнаментальных деталей часто тождественна красоте конструкции и материала. Мужчины и женщины визуально были равны, поскольку женское платье впервые концептуально следовало мужскому и, подчиняясь превосходному неоклассическому художественному образцу, копировало методы, а не имитировало поверхностный результат. Модерн создал новую универсальную реальность для всего, в том числе усовершенствовал возможность женщин выглядеть такими же реальными, как мужчины. В основе всего материального мира лежит общая базовая структура — атомы и молекулы; ее образ в искусстве и платье тоже мог стать общим.

Французская модная иллюстрация. Мадлен Вионне, в модном приложении к La Gazette du Bon Ton. Автор иллюстрации — Таят. 1922. С разрешения THAYAHT & RAM Archive

Иллюстрация отдает должное искусству модерна и графическому дизайну: женщина словно создана из ткани, ее тело и платье стилизованы в единую фигуру. Снимок кинозвезды (на фото ниже) производит то же впечатление, но фотографическими средствами: бесцветный атлас облекает тело в футляр струящегося света. Судя по волнообразной позе и самоуверенному взгляду, женщина знает, какое впечатление производит ее платье в слиянии с кожей.

Рекламная фотография Клары Боу. 1931. Фото Eugene Robert Richee/Getty Images

Накануне Второй мировой войны характер моды для обоих полов уже в полной мере соответствовал новому времени — как и архитектура, скульптура, живопись и промышленный дизайн. Но для моды, согласно ее репрезентативному принципу, достаточно внешнего вида рациональной функциональности и эстетической целостности, и внутри этой модернизированной визуальной схемы сохранялись традиционные привычки. Новым исключением из правила стало колоссальное и наглядное разделение между классами. Одежда сохраняла большую часть прежних условностей в том, что касалось разделения по половому и возрастному принципу, сохранения социальных обрядов и прежних различий между нижним бельем и верхней одеждой. Синтетические волокна еще не получили распространения, а традиционные ткани, такие как хлопок, шелк, лен и шерсть, иногда те или иные их сочетания, а также искусственный шелк, применялись привычным образом. Ухаживать за всеми видами одежды было по-прежнему трудно. Шляпы по-прежнему оставались необходимым всеобщим элементом внешнего вида. В моде, как всегда, превалировала преемственность, даже перед лицом радикальных перемен.

Слева: Моментальный снимок Марлен Дитрих. 1932

Справа: Ман Рэй. Портрет Бальтюса. 1933. Фото Fine Art Images/Heritage Images/Getty Images

Камера продолжает усиливать красоту современных костюмов, выигрышно подчеркивающих движения тела; случайное соположение рукавов и брюк становится искусством. Индивидуальное лицо приобретает большую значимость, выступая из вихря складок, передающих свободную позу. Дитрих часто выбирала мужскую одежду как идеальную раму для своего впечатляющего лица; берет унисекс и свитер избавляют от подозрения в чистой воды трансвестизме.

Мы уже видели, как в 1920-е годы одетые фигуры на модных иллюстрациях напоминали угловатые кубы и цилиндры или нагромождения геометрических форм. Примечательно, что лучшие из этих рисунков впервые начали подражать стилю заметных современных художников. Существуют прекрасные иллюстрации, которые словно превращают модель в часть произведения Брака или Леже или в персонажа из мира фантазий Мориса Дени. Новые образы сопровождались описаниями, имитировавшими многозначительные фразы из современной поэзии и прозы. Они пришли на смену прямолинейным или бессмысленно жеманным описаниям, принятым в модных иллюстрациях Викторианской эпохи.

Эстер Бабли. Станция автобусов «Грейхаунд». Нью-Йорк. 1948. Библиотека им. Экстрома, Луисвиллский университет, Кентукки

Образы викторианских модных иллюстраций оказались девальвированными версиями гораздо более старых форм искусства, напоминавшими о традиции приукрашенного изображения нарядов, господствовавшей в жанровой и портретной живописи прежних веков. Аньоло Бронзино и Тициан, Антонис ван Дейк и Герард Терборх, Томас Гейнсборо и Франсуа Буше придавали вид природного благородства и совершенства даже самой странной моде. Около середины XIX века модные иллюстраторы пытались частично возродить этот идеализирующий дух, но без какого-либо художественного кредо и, следовательно, с весьма незначительными результатами. Гораздо более интересными были первые подлинные модные картинки конца XVIII и начала XIX века — блестящие примеры чисто графического искусства, без обращения к живописи, с острым ощущением энергичного и причудливого воздействия моды.

Оглядываясь в прошлое, можно заметить, что во время пышного расцвета французского искусства, породившего «Женщин в саду» Клода Моне, искусство модной иллюстрации как таковой было в высшей степени банальным и ретроградным. На картине Моне представлена смесь прекрасных платьев, цветов и трав, новый мир живописной роскоши, где моде придано огромное значение. Но никто из других художников даже не делал попыток привнести в иллюстрации нечто авангардное, оставаясь в рамках чахнущей академической традиции. В 1860-е годы живопись явно начала модернизироваться — но женская мода еще нет. Благодаря Ворту и его коллегам мода сохраняла литературность и иллюстративность. Искусство, посвященное моде, выглядело как журнальные иллюстрации и не пользовалось особым уважением у публики — как, разумеется, и сама мода.

Поэтому важно, что в первые три десятилетия XX века модная иллюстрация снова стала невероятно прогрессивным графическим средством по сравнению с концом XIX века. Она получила свою долю в новом интересе к графическому дизайну, существенной составляющей дизайна в целом. Уважение к цельным и живым композициям распространилось на театральные постановки, на книжные иллюстрации — и на искусство моды тоже. Все эти виды деятельности обрели престиж, который помогал повысить эстетический престиж самой моды.

Новая серьезность моды шла в ногу с новой реальностью, обретенной женщинами; более того, родилось представление о значимости любой одежды, какую бы форму она ни принимала. К антропологическим исследованиям добавились новые, психологические, благодаря которым примитивное искусство выглядело менее примитивным и куда более близким к визуальным проявлениям современности. Истоки смыслов этих проявлений, в том числе и в одежде, начали обнаруживаться в недавно открытом бессознательном, которое тоже стало остросовременной темой.

Наряду с этими открытиями неожиданные направления развития обрела фотография. Фотосюрреализм придал тайным фантазиям будоражащую графическую жизнь и подлинность, поскольку развивал темы внутренней одержимости и подавленной тревоги. Камера той эпохи, уже начавшая подчеркивать и продвигать восприятие не только новой техники, но и новой архитектуры и скульптуры, стала играть чрезвычайно важную роль в понимании того, как предположительно должна была выглядеть одежда.

Глянцевая абстракция промышленного и архитектурного дизайна эпохи модерна была уже хорошо отражена в тогдашней графической иллюстрации и в живописи, и камера посредством светотени могла придать ей убедительную драматичность. Но техника и здания, как бы захватывающе они ни были переданы, не имеют собственной сложной души. Камера модного фотографа, следуя сюрреалистской тропой, сумела показать, как на самом деле далеки одетые люди от любых других материальных объектов и как глубоки и загадочны источники элегантности в одежде. В ответ на это формы одежды начали терять ясность и прямолинейность и приобретать тревожащие нюансы: мужские костюмы стали сидеть свободнее, на них появились складки; у женских платьев, шляпок и туфель форма стала выразительнее, а фактура интереснее.

На протяжении 1930-х годов фотография постепенно вытеснила рисунок на самом высоком уровне искусства моды. Модная фотография переросла в усложненную форму искусства, ею занимались лучшие фотохудожники, чей взгляд имел наибольшее влияние на восприятие одежды. Эти новые фотографические исследования внутренней жизни с визуальных позиций показали, насколько важна роль одежды для любого жизненного опыта. В гармонии с инновационной художественной фотографией, с кинематографом и профессиональной фотожурналистикой модные иллюстрации 1930-х тоже начали фиксировать прекрасное мимолетное психологическое мгновение просто ради него самого. Ранее они фиксировали моду как статичный образ, на основе либо истории живописи или гравюры, либо нового декоративного искусства. В 1930-е же годы современная мода оказалась, напротив, неразрывно связана с развитием бесконечно суггестивной магии фотокамеры.

Такое смещение эмфазы в образности моды решающим образом повлияло на представления о том, как должна выглядеть одежда, и в конечном счете изменило ее характер. Вместо того чтобы оставаться объектами современного дизайна, подобно кораблям или машинам, одетые фигуры на модных фотографиях стали выглядеть как образы из снов или грез; более того, они теперь напоминали персонажей коротких неоконченных кинодрам. У этих персонажей не было ни прошлого, ни будущего, их неспокойное существование длилось всего миг. Мода, да и собственно одежда, постепенно усвоили идею не только стремительного движения сквозь течение жизни или сквозь игру мыслей и чувств, сопутствующую этому течению, но и идею быстрой и решительной замены, сменяемости тенденций. Эти кадры, мгновения массового производства, следовало проживать, меняя один за другим наряды также массового производства, совершенно разные, не похожие друг на друга ансамбли. Постепенно в общественном сознании укрепилась мысль, что одежду не следует ни перешивать, ни ремонтировать — только полностью заменять.

Именно благодаря этой перемене взглядов стал возможным бизнес по продаже одежды секонд-хенд, достигший в наши дни огромных масштабов. Он начался с появления в 1970-е годы стиля ретро и распространения моды на поношенную одежду — или притворяющуюся таковой. В прежние времена одежда секонд-хенд имела очень нездоровую репутацию — считалось, что ее носят только маргиналы, слишком опустившиеся, чтобы заказывать или самостоятельно шить себе одежду; что это пристало лишь самым бедным, тем, кого называли отбросами общества. Торговля подержанной одеждой, конечно, существовала веками, в основном это были самые простые, скромные вещи, которые носили низшие классы, — когда кто-то мог продать пальто, чтобы купить хлеб, а другой — заработать монету-другую, чтобы купить пальто. Самые роскошные наряды самых богатых тоже продавали перекупщикам слуги, получившие их в подарок, и затем их покупали и переделывали другие люди в других целях.

Франц Ксавье Винтерхальтер. Портрет австрийской императрицы Елизаветы. 1865. Фото DEA/G. Nimatallah/DeAgostini/Getty Images

Мода могла постоянно требовать перемены облика, но в гардеробе элегантного человека новый образ зачастую создавался из уже существовавших предметов одежды. Одежду из дорогих тканей распарывали и шили новые вещи, в которых сохранялась прочная связь с их прошлой жизнью, питающей новую; мода строилась в прямом смысле на собственном фундаменте. Даже когда старые предпосылки и институции рушились, одежда могла нести своим владельцам сообщение о выживании и непрерывности. Это становилось возможным благодаря ее квазиорганической живучести, преодолевающей быстрые изменения моды, связи с собственным прошлым, проявлявшейся в прежних тканях и ручной работе. В начале XX века, следуя установившемуся обычаю, хорошую модную одежду часто переделывали так, чтобы она соответствовала моде следующего года, тщательно чинили или перешивали новым способом для себя или членов семьи. Эти наряды могли со временем отдавать слугам или иногда в театр, где они окончательно изнашивались или перекраивались до неузнаваемости, и никто не думал о том, чтобы дать им вторую модную жизнь.

Хорст П. Хорст. Светская фотография. Платье Christian Dior. Vogue. Декабрь 1949 © Condé Nast

После Второй мировой войны в моду вернулся романтический идеал, окружавший тайной фигуру женщины и ее физическое существование. Благодаря маленьким сборчатым корсажам (вверху) в сочетании с длинными перчатками, изящная головка и обнаженные плечи выступают, словно цветок, из облегающего футляра, уравновешенного внизу огромным воланом юбки. Портрет императрицы (на фото выше) разъясняет происхождение таких эффектов: облако невероятных размеров юбки, украшенной блестками, словно несет на себе женский бюст в стебле корсажа и увенчанную драгоценностями голову. На обоих портретах поза подчеркивает обнаженную спину и плечи модели.

Но с гигантским ростом массового производства как красивой одежды, так и модных образов, вещи, которые использовались совсем недавно, стали гораздо быстрее передаваться дальше без всякой переделки. Поначалу в моде превалировали старые идеи, и быстрый оборот вещей приговаривал множество вещей к забвению — они отправлялись в небытие, уступая место новым, то есть это был путь в один конец. Но теперь ношеную одежду снова приобретают, и она снова и снова становится модной в новых контекстах, не опускаясь мгновенно до статуса немодного барахла. Благодаря синтетическим тканям, которым нет сносу, отбракованная одежда сохраняет жизнеспособность, свойственную изделиям массового производства; она готова играть новые роли в новых драмах, готова сразу, без перерыва, участвовать в дальнейших представлениях, вместо того чтобы умирать и возрождаться переосмысленной.

Именно производство образов, а не только одежды, в эпоху модерна ответственно за представление, что все элегантное носит совершенно мимолетный характер. Элегантным может быть даже то, что само по себе жестко, плотно и неподвижно. Фотографы моды начиная с 1930-х годов подчеркивают зависимость желаемого внешнего вида от полностью эфемерного визуального насыщения, гармонии мгновения, которое существует в своей тотальности и так же тотально меняется, причем перемена эта свершается мгновенно, процесс перехода незаметен. Бóльшая часть одежды, в которой люди соответствуют этим образам, сейчас создается оптом, неизвестными работниками, зачастую из неведомо как производимых тканей посредством невидимых процессов, которые можно приспособить к изготовлению уже других комплектов в больших количествах в кратчайшие сроки. Каждому из таких комплектов отпущено всего лишь несколько идеальных моментов, и затем его заменят другим. В 1930-е годы и позже, под влиянием модной фотографии, а еще больше — кино, одежда не просто выглядела «одноразовой», но сама ее красота стала зависеть от быстрых перемен обстановки и атмосферы. Так мода начала все больше и больше походить на череду демонстрационных костюмов — в этом направлении она с тех пор и развивалась.

Грета Гарбо и Эррол Флинн, или Чарлтон Хестон и Софи Лорен, или Ричард Гир и Гленн Клоуз всегда оставались собой — в современном ли костюме или в романтических нарядах, в изысканных платьях и мехах или в скучной рабочей одежде. Поэтому становилось все яснее, что человек эпохи модерна может полностью преображаться благодаря одежде, в зависимости от настроения или случая, не теряя своего подлинного «я» и не лишаясь цельности натуры — а главное, не заботясь о социальных обстоятельствах. Особенно это касалось женщин, которым, как традиционно считалось, свойственны быстрые эмоциональные перемены.

Человек эпохи постмодерна, уже независимо от пола, узнал: мало того что в шкафу одного человека, как в театральной костюмерной, могут уживаться разные гардеробы, — их можно объединять и перемешивать. В этом новом мире, далеко за пределами классического кинематографа, в мире музыкальных видеоклипов и свободных, совмещающихся, ничем не скованных фотоизображений, старые джинсы, блестки, нежные оборки и черные солдатские ботинки носят не по очереди, а вместе. Новая свобода моды в последней четверти XX века позволила не создавать новых форм, но довольно дерзко играть со старыми, неподатливыми и прочными, выпуская на волю стремительный поток образов, пульсирующую волну смешанных смыслов.

Недавние революции

После Второй мировой войны подлинная сила массовой моды впервые получила полное признание. Лишь тогда идея «тирании» начала прочно ассоциироваться с дизайном модной женской одежды. Послевоенная эпоха была одним из тех периодов, когда в одежде были сильно маркированы половые различия, так что открытая демонстрация бурной сексуальной фантазии в моде снова стала исключительно женской и очень заметной привилегией. Возвращение к домодерным обстоятельствам в моде и в сексуальной жизни происходило так, как если бы грандиозных освободительных и объединительных движений 1910-х, 1920-х и 1930-х годов вообще не было. Женщины хотели вернуть себе привилегии, приписываемые им прежними романтическими фантазиями, и в тот момент не желали замечать издержек этих привилегий. Сексуально-освободительная битва казалась выигранной раз и навсегда, как война; можно было позабыть, против чего она вообще велась, и вернуться к радостям романтики и опасностям ухода от реальности.

Мужская мода стала еще более трезвой, жесткой и подчеркнуто сдержанной, в то время как бизнес женской моды расцвел, продвигая и подгоняя сексуальные фантазии обратно в необъятный мир эротического подчинения и нарциссизма под маской скромности, в мир длинных волос, собранных в узел лишь затем, чтобы потом распустить их одним движением, в мир тесно перепоясанных талий, ждущих, пока их освободят мужские руки, мир мириад юбок, под которыми скрывается награда. Кристиан Диор, словно реинкарнация Ворта, предложил женщинам недостижимые и усложненные образы, для поддержания которых требовалось множество скрытых усилий. Идеал «ангел в доме» тоже был возрожден, и представительницы среднего класса вновь возмечтали иметь по пять детей и самостоятельно печь хлеб, вместо того чтобы становиться нейрохирургами и сенаторами, как они того хотели в 1930-е годы.

Однако модная индустрия необратимо стандартизировала элементы модного платья и, следовательно, затруднила потребительницам возможность самовыражаться в новом романтическом стиле без фрустраций, особенно финансовых. Самовыражение через одежду вообще сильно сдало позиции, особенно в Америке, где заметно усилился конформизм. Все больше и больше женщин, которым не были близки новейшие веяния моды, воспринимали их как угрозу, более того — как агрессию со стороны создателей моды. Особенно сильная враждебность поднималась против знаменитых кутюрье-мужчин, которые славились и процветали благодаря новой данной им власти и паблисити.

Хотя высокая мода по-прежнему предназначалась лишь для избранных, массовое производство одежды заимствовало у нее фасоны, ставшие общедоступными. Однако если раньше каждая женщина могла переделывать модные наряды сообразно собственному вкусу и окружению, то теперь все изменилось; уже не считалось, что все до единой женщины обязаны уметь шить, а у представительниц среднего класса больше не было служанок, которые умели чинить и перешивать одежду. Возможно, обычные женщины и чувствовали, что происходящее в лучших ателье Парижа (или, все чаще, Милана и Нью-Йорка) имеет к ним прямое отношение, — но только благодаря тем версиям, которые продавались в магазинах готовой одежды. Высокая мода, таким образом, рассматривалась скорее как диктатор, нежели как нечто чудесно-далекое, Парнас, обитель чистой элегантности, поскольку повседневная мода была явно и очевидно с ней связана. Женщины начинали ощущать некоторую беспомощность, если в магазинах не было ничего, что им бы понравилось, потому что теперь лишь немногие умели запросто сшить себе вещь или перешить готовую в соответствии со своим вкусом. Новые фасоны стремительно вытесняли старые, и если женщине казалось, что новомодная вещь ей не к лицу, она чувствовала себя обманутой.

Постепенно возмущение модой чересчур политизировалось и стало ассоциироваться с подъемом и распространением, в числе прочих движений, современного феминизма. Женская мода перестала восприниматься как коллективная эстетическая среда, передающая женские чувства и свойства. Теперь она рассматривалась как феномен, по природе своей призванный подавлять их. Возникло представление, что мода генерируется капиталистическим и патриархальным обществом для порабощения женщин незаметно для них самих. Смена риторики показывала, что на подходе новое движение за реформы в одежде и что будут названы имена новых врагов, которых предстоит победить. Реформа вновь проходила в контексте перемен в отношениях между полами, но на сей раз она была связана с индустрией массового производства одежды. Поскольку равенство мужчин и женщин уже было провозглашено официально, новый способ ухода от этого романтического мифа заключался в том, чтобы заставить оба пола казаться идентичными — разумеется, с высоты мужской модели.

Экспрессивный материал для борьбы с таким положением дел на этот раз дала мужская рабочая одежда массового производства, в первую очередь — знаменитые голубые джинсы, завоевавшие всю вторую половину XX века. Они, наряду с аналогичной мужской одеждой, такой как армейское и флотское обмундирование и некоторые разновидности спортивной одежды, объединили в себе все достоинства современного дизайна в наилучших проявлениях массового производства с явным отсутствием эротического водораздела. Мысль, что джинсы и армейская форма тоже требуют дизайна, как, например, штепсельная вилка или шайба, в расчет не принималась. Рабочая одежда выглядела так, словно была разработана по указанию сверху, и, следовательно, служила идеальным средством выражения протеста против моды со стороны обоих полов. Впоследствии, когда стало ясно, что у всего, что создается, есть дизайнеры и что дизайн постоянно совершенствуют из соображений прибыли, появился полный страха и презрения термин «дизайнерские джинсы».

Во время контркультурной революции джинсы были не единственным заметным элементом, но зато самым мощным и живучим — в основном потому, что все же участвовали в единственном великом мужском швейном проекте, в его самой почтенной плебейской версии. Следовательно, для женщин это была честная игра — и в провокационном ключе, как и с прочей мужской одеждой, и в новом антимодном стиле. Мужчины, презиравшие костюмы, тоже могли носить джинсы — как в Англии 1930-х годов, где мужчины, отрицавшие костюм, из принципа ходили в вельветовых штанах — прежней униформе английских рабочих. Такие «одежные» протесты не всегда предполагали отказ от базовой формальной схемы, и, следовательно, у них был мощный визуальный потенциал, чтобы выглядеть реально и здраво, а не фальшиво и смехотворно.

В сравнении с джинсами, мода на мужские халаты и мантии оказалась кратковременной и совсем недолго продержалась в качестве протеста против традиционного костюма. Латиноамериканские, африканские, ближневосточные и азиатские мотивы эффективно добавились к общему вокабуляру западной моды, этнические и восточные элементы вызывали большой интерес, однако в основном они работали как элементы украшения, а не как базовые формы. Шляпы, обувь, ремни и сумки, даже жилеты и рубахи для обоих полов вновь и вновь несли с собой идею решительного мультикультурализма. Тем не менее длинная, укутывающая тело галабея, дневная одежда египтян, имела мало шансов на то, чтобы войти в моду у западных мужчин, недовольных формальным костюмом. Пока что «неправильные» сексуальные коннотации перевешивают «правильные» политические.

Наконец за два поколения женщины научились носить брюки. Теперь они легко управлялись с мужскими джинсами, пошитыми без малейших уступок женским традициям застежек или покроя, и это обстоятельство однозначно воспринималось как освобождающее. Женщины долго носили джинсы на фермах и ранчо. В качестве женской городской моды они выглядели не столько как мужское платье, сколько как непретенциозная практичная одежда, приспособленная к борьбе с идеей любых модных структур вообще. Подобно мужчинам, женщины начали носить джинсы с приталенными жакетами. В результате этого выбора они выглядели более гибко, их облик приблизился к модерну гораздо сильнее, чем в самом идеальном брючном костюме, имитации мужского. Однако женщины сохраняли за собой право носить костюмы с изящными блузками, тщательным макияжем и драгоценностями. Если что и отдавало рабством, так это ненавистная юбка. В кризисный период своего превращения в опциональную одежду современная юбка претерпела множество оскорблений, которые явно не причинили ей никакого долговременного вреда.

Однако в конце 1970-х строгий цельный костюм, будь то мужской или женский, подобно женскому платью из одной ткани, уже приобретал ограниченную функцию, превращаясь в протокольную одежду вроде свадебного платья или парадной формы, или даже одеяния для религиозного обряда, то есть в одежду, предписанную для конкретных церемоний. Конечно, некоторые «нецеремониальные» цельные костюмы в противоположность этому быстро усвоили оттенок протеста и свободы: купальный и спортивный костюмы, рубашка-комбинация или банный халат. Собственно, в начале XX века строгий костюм имел тот же неофициальный вид, когда был простой пиджачной парой. Подобный процесс затронул и современные платья.

Но когда в 1970-е годы женщины снова захотели полностью присвоить строгий стиль, они отказались от платьев в пользу «раздельного» костюма — сочетаний всяческих юбок и пиджаков разного покроя и из разных тканей, которые они носили с всевозможными блузками и свитерами. Брюки тоже могли быть частью костюма, и женщины изменяли свой облик, добиваясь тончайших оттенков путем перестановки элементов, как всегда делали мужчины в рамках того же стиля (не считая юбки). Женские костюмы из одной ткани были лишь одним из множества вариантов, и на какое-то время они стали подразумевать одежду ради успеха, а не самообладание и уверенность в себе, присущую костюмам Chanel. Сочетания разных предметов — еще один отголосок изначально мужской схемы — выглядели современнее и женственнее.

Скажем несколько слов о свитерах. Изначально в разных культурах они были частью мужской традиционной одежды — теплое платье ручной вязки для пастухов, моряков и рыбаков, для тех, кто трудится на открытом воздухе в местах с холодным климатом. В начале XX века шотландские варианты свитера были адаптированы к модной английской мужской спортивной одежде и в промежутке между мировыми войнами стали считаться элегантным нарядом благодаря принцу Уэльскому, позднее герцогу Виндзорскому. С тех пор облагородившиеся свитера приспособились ко всем неформальным тенденциям мужской моды, иногда занимая место жилеток; в свое время их подхватили женщины и, вместе с самой идеей строгого костюма, сделали частью своего классического репертуара. Однако в современной женской моде свитера всегда сохраняли бóльшую визуальную свободу, чем в мужской, поскольку вязаная фактура предлагала мобильной женской фигуре широкое разнообразие нюансов. Шанель первой использовала их в женской моде, а не в женской спортивной форме для гольфа. Грубое, мужское происхождение свитеров из низов общества тем не менее сочеталось со способностью растягиваться и облегать тело, щегольски и смело, так что это лишь обогатило слегка странноватую жизнь свитера в новом качестве элегантного наряда. Способствовала рождению новых смыслов в ношении свитеров и ассоциация древнего низкого их происхождения с толстыми зимними чулками и теплым бельем.

В последнее время свитера для обоих полов получили новую жизнь в расширяющейся вселенной тканей машинной вязки, зачастую — из синтетической пряжи. Этот лишь недавно открытый мир, с одной стороны, создает яркие и привлекательные виды новой верхней одежды для всех из того, что раньше было скучным бельем или спортивной формой. С другой стороны, он позволяет новой вязаной одежде, будь то выходной наряд или нижнее белье, быть такой легкой и прозрачной — или, напротив, прочной и эластичной, — какую только может нарисовать воображение. Машинная вязка, сначала сделавшая общедоступными чулки, с тех пор шагнула гораздо дальше, предложив моде настоящего и будущего одну из важнейших областей для развития, создав возможности для подлинно новаторских базовых форм, которым еще предстоит возникнуть.

В конце XX века стесненность, явно ассоциируемая с женскими платьями и мужскими костюмами, вызвала бунт против втискивания пола в рамки. Насмешкой над строгим разграничением полов стали игры с переодеваниями. Мы уже видели, как непреклонно поддерживались эти условности в первой половине XX века, хотя женщины и экспериментировали с мужскими нарядами. Чтобы одежда выражала более радикальную форму равенства мужчин и женщин, в последнее время понадобилось нечто большее, чем просто переодевание в мужские костюмы. Заметим, что оно слишком сильно отдает признанием мужского господства и подчинением ему, если только не совершается игриво, шутки ради. Вид женщин в полностью традиционных мужских костюмах, фраках или женских брючных костюмах с галстуками по-прежнему отдает все той же женственной провокационностью, которая по-своему привлекательна, однако вовсе не предполагает подлинного равенства полов. Настоящее решение было найдено в другом: в том, чтобы одеваться как дети.

Толпа взрослых в музее или парке сейчас похожа на школьников на экскурсии. Цветные куртки на молнии, свитера, брюки и рубашки, какие носят дети, — это, в общем, то же самое, что традиционная рабочая одежда, только веселой расцветки. Обычай одевать детей в прочные штаны, рубахи и куртки восходит к тем временам, когда мужчины и женщины в большинстве ситуаций еще носили костюмы и платья. При этом он родственен обычаю эпохи романтизма наряжать детей в экзотические или старинные костюмы наряду с уменьшенными версиями униформы, в том числе спортивной, военной, флотской. Среди первых примеров флотской формы можно назвать матросские костюмчики, в которые на рубеже веков наряжали маленьких мальчиков, в то время как их родители носили элегантные взрослые наряды. Еще раньше, примерно за век до этого, были созданы образы маленьких римских солдат и турецких пиратов, а в нынешнем веке появились миниатюрные дровосеки и железнодорожники. Но к тому времени одеть детей в игровые костюмы значило прослыть просвещенным, а не романтичным. Детей одевали так ради их блага, а не на потеху родителям.

Однотонные спортивные костюмы для взрослых наряду с яркими спортивными трусами и футболками напоминают об игровых костюмчиках и комбинезонах, в которые когда-то наряжали маленьких детей обоего пола. Эти костюмы несут идею абсолютной телесной свободы и полного отсутствия обязательств за пределами собственного «я», отсутствия необходимости соответствовать изначальной функции предмета одежды. Да и в целом тематика историко-театрального костюма, центральная в сегодняшней моде, выглядит как взрослая адаптация свободы от ответственности, некогда бывшей привилегией беззаботных детей. Именно ее подчеркивали родители, наряжая своих детей в одеяния, которые в изначальном виде несли в себе угрозу. Однако на невинных детях, которым не было и десяти лет, театральные костюмы явно подразумевали безобидную игру.

К тому же такая одежда явно заключает в себе мысль о свободе от забот и тревог взрослой сексуальности. Именно эта причина лежит в основе склонности и мужчин и женщин одеваться совершенно одинаково — в подобие одежды для песочницы или в костюм-пародию на одежду охотников или рабочую робу. С середины XX века маленьких мальчиков и девочек наряжают в идентичные «мальчиковые» одежды для игр — в возрасте, когда одежда не должна служить различению полов, поскольку ни дела, ни мысли детей тоже этому не служат. Мужчины и женщины в «малышовой» одежде словно бы декларируют, что стратегии поиска партнера вообще никогда не занимали их умы; секс может разве что захватить их врасплох. И хотя перенос романтического стиля на детскую одежду изредка приводит к тому, что мама в джинсах, тяжелых ботинках и штормовке ведет за руку маленькую девочку в пышном бархатном платье с кружевным воротничком и изящных лакированных туфельках, все-таки чаще всего на досуге вся семья, от бабушки до трехлетки, одета совершенно одинаково и явно готова к играм на детской площадке.

Женщины отвоевали себе разрешение наряжаться мужчинами-пиратами, пашами, кавалерами эпохи Возрождения и дуэлянтами романтической эпохи, равно как и современными аутсайдерами, затянутыми в кожу. Однако пародийный флер позволяет им выглядеть также детьми в безобидных версиях агрессивных одеяний — всегда мужских, поскольку именно они интереснее по дизайну и смешнее. Частью этого репертуара могут быть неагрессивные, но намекающие на простонародность этнические и исторические женские наряды: такие когда-то носили девушки, чья жизнь была беспросветно мрачной. Образы цыганок, крестьянок, работниц на ферме возвращаются в женских модах, и такие костюмы для маленьких девочек тоже очень популярны.

Помимо намека на детские игры, столь распространенного в обычной моде, пародийный элемент еще и указывает на разные способы, с помощью которых выживают и возрождаются формы, сохраняя свою силу даже тогда, когда их подлинное историческое значение сознательно отвергнуто или забыто. Мы видим, как мода позволяет этой свободной игре форм с ее разнообразными аллюзиями служить искусству нарядов, а не простой коммуникативной цели — как язык в стихах служит искусству поэзии.

ГЛАВА 4

Наши дни

Неформальность

Мужчина, бежавший от костюма и обретший спасение в джинсах и футболках, все равно одет в совершенно конвенциональную одежду, частично состоящую из конвенционального нижнего белья. Благодаря революции в моде на поверхность выдвигается невидимое, и мужчины этим активно пользуются. Сегодня у женщин стали доступными для обозрения бюстгальтеры и пояса-корсеты; гораздо раньше то же происходило с нижними юбками, пеньюарами, фуфайками, нижними рубашками и комбинациями. В увлекательном женском спектакле обнажения для всего этого нашлись роли, но мужское белье — несколько другая история. Футболки начали свое существование в качестве мужского нижнего белья; однако то же можно сказать и обо всех рубашках в далеком прошлом. Мужская рубашка без пиджака в некоторых контекстах все еще сохраняет оттенок социальной неприемлемости и запретности — отголосок времен, когда рубашка была бельем. Однако у футболок этот оттенок гораздо сильнее, поскольку они изначально предназначались для того, чтобы носить их под рубашками, как еще более интимный защитный слой.

Мужская мода никогда не использовала провокационное обнажение как часть формальной схемы. Рубашки, когда-то невидимые под средневековыми доспехами, впоследствии стали элегантными статусными символами, а не элементами эротики. Важные их части, бывшие на виду, — воротник, манжеты и частично полочки — составляли впечатляющую композицию, но остальное оставалось скрытым — это по-прежнему было нижнее белье, и в качестве верхней одежды оно все еще выглядело унизительно. Традиционно считается, что мужчина в одном нижнем белье выглядит недостойно и смешно или уязвимо и, может быть, даже жертвенно; он символически наг, а не призывно полуобнажен.

Зато мужчина в брюках, но без пиджака являет собой притягательный образ естественной и раскованной готовности к работе или игре; он оголен до второй своей кожи, готовой впитывать благородный пот спорта или труда. С расстегнутым воротом и закатанными рукавами он может выглядеть очень эротично, но этот эффект, в отличие от женского нарочитого декольте, срабатывает только тогда, когда выглядит естественным. Таким образом, мужчина в брюках и обычной рубашке без пиджака кажется заманчиво полуодетым — а уж в футболке тем более, поскольку она является нижней одеждой уже по отношению к рубашке. За энергичностью мужчины, одетого в футболку, проглядывает подлинная обнаженная уязвимость. Это сочетание очень привлекательно.

Поэтому неудивительно, что футболки стали вторым после джинсов феноменом, потрясшим мир в последней трети XX века и объединившим представителей всех полов, классов и народов в универсальной, всеобщей наготе. В наши дни эту безыскусную оболочку украшает приятная носителю эмблема, иногда вербальная, иногда нет, нечто вроде временной татуировки, большее, чем просто одежда. Футболки стали облегающими; но ясно, что, когда они просторны и скрывают от глаз все бугорки и впадины, их носитель кажется еще более обнаженным. Такая свобода от подгонки по фигуре лишь усугубляет ту идею, что носитель по существу раздет — просто голое тело, идущее легкой походкой, небрежно демонстрирующее сообщение на груди.

Поскольку бедные подростки из городских низов тоже носили этот костюм — джинсы-и-футболка, — к прежнему оттенку усердного труда добавился еще один, регулярно возвращающийся в моду: оттенок юношеского беззакония. В 1960-х годах он стал одеждой «новых санкюлотов», устрашающим нарядом беспокойных городских масс. Как и его оригинал, комплект из двух предметов пришел надолго и породил большое разнообразие во всех социальных группах. Футболки и джинсы сохраняют свою подрывную силу, всепобеждающий авторитет, способность всегда выглядеть новыми — в первую очередь благодаря старой и всем знакомой форме, но также и потому, что они всегда намекают на мужскую наготу. Когда их надевает женщина, они все равно намекают на обнаженного, универсального человека, облаченного в нейтральную обнаженность, чтобы показать, что пол в данный момент не имеет значения.

Мы живем в яростные времена, и бурное течение жизни явно присутствует в наших представлениях о моде. Повседневная одежда в последнее время имеет тенденцию отодвигать на задний план образ просвещенного человека, основанный на предпосылке физической безопасности, в пользу образа, говорящего о готовности встретить физический вызов или опасность. Как уже отмечалось, опять стала популярна одежда, похожая на доспехи. К этой атмосфере, кажется, подходят и некоторые вариации защитной одежды, которую надевают даже в самых мирных обстоятельствах. Для части общества элегантные формальности неоклассического наряда, характеристики аккуратных пиджаков и гладких платьев в последнее время стали ассоциироваться с этикетом публичных выступлений — и, соответственно, с ограничениями, а это порождает ассоциации со скукой и безопасными правилами приличий. Когда-то поощряемое цивилизованное поведение взрослого человека стало рассматриваться с позиции подростка-бунтаря. С неоклассической одеждой по-прежнему были связаны просвещенные представления о равной, но отчетливо делящейся на мужскую и женскую сексуальной ответственности. В одежде для отдыха смысловые нюансы утрачены.

В общей социальной атмосфере, жестко «неформальной», общественная безопасность обычно означает отказ от традиционно безопасной одежды. Наряжаться — это гораздо более рискованно, чем одеваться незаметно; считается, что чересчур много внимания — гораздо хуже, чем слишком мало. Все сместилось: с точки зрения многих, элегантная одежда — это то, что носят на работу, а рабочая — то, что носят на отдыхе. Исключение составляют безумные кричащие одеяния, предполагающие опасность иного рода: эффект сногсшибательного наряда из серии «разить наповал». Однако существованию классической элегантной одежды лимитирующая риторика, похоже, не угрожает, — только некоторым изначальным значениям и некоторым более ранним вариантам использования. На автопортретах художников эпохи модерна живописец, например Матисс, изображал себя у мольберта в костюме и галстуке, чтобы показать, что художник — обычный человек, такой же, как все. В последнее время художники изображают себя в спортивных костюмах или в рабочей робе, чтобы показать, что художник, как все, работает играючи; или сообщить, что игра и есть его работа; или дать понять, что он просто вечное дитя.

Теперь, когда в одежде поощряется оттенок угрозы или ожидаемого физического риска, современная элегантность начала ассоциироваться с байкерскими куртками, штормовками, бушлатами, фуфайками, спецовками, баскетбольными трусами, матросскими брюками, рабочими комбинезонами и соответствующей обувью и головными уборами. Иными словами, элегантными считаются все формы мужской одежды, созданной для физического труда и защиты. Сегодня представители обоих полов носят ее для удовольствия. В наши дни в изготовлении такой одежды применяется тонкая шерсть приглушенных цветов, мягкая кожа отличной выделки, даже шелк, бархат и лен, наряду с разнообразными версиями прочной хлопчатобумажной ткани и синтетики. Современная эстетика с ее вниманием к покрою, цвету и комплексному украшению может придать вещи классическую красоту. При этом в ходу остается множество грубых и некрасивых вариантов той же вещи, и их, разумеется, многие носят именно в тех целях, ради которых они и были созданы.

Хотя прообразы таких вещей задумывались как защитная одежда, именно легкость, комфорт и свобода стали самыми ценными качествами спортивной и рабочей одежды, особенно для тех, чьей собственно рабочей одеждой является классический костюм. Эти виды одежды подчеркнуто считаются нерабочими — вопреки их изначальной цели. Представители среднего класса, мужчины и женщины, пока что не надевают их ни в офис, ни на свадьбу, ни в суд — туда, где превалируют взрослые версии элегантности и где женщины придерживаются собственных правил одежды. Даже подчеркивая неформальность момента, свободу и досуг, женское самовыражение, как всегда консервативное, иногда возвращается к древним способам демонстрации — блеску, обнажению, стягиванию, украшательству. Сегодня рядом с мужчиной в вельветовых штанах и кожаной куртке может оказаться женщина с глубоким декольте, украшенным блестками, и с пышной прической, а может — женщина в таких же штанах и такой же куртке. В зависимости от обстановки оба компаньона — тот, что в штанах, и тот, что с блестками, — могут, разумеется, быть и мужчинами.

Если мода будет идти своим обычным путем, то можно предсказать в очень отдаленном будущем подъем курток-бомберов и рабочих штанов до уровня общепризнанной официальной одежды для обоих полов, что будет означать появление нового стандартного взрослого костюма в практичном андрогинном стиле, незаметно эволюционировавшего из невинной одежды для малышей. Женщина во фраке и сейчас выглядит нетрадиционно и вызывающе неформально. Однако женщина в брюках и куртке на молнии уже выглядит просто элегантно, в лучших традициях классической модерности, если ее одежда подчиняется этим эстетическим правилам. Когда-нибудь, возможно, депутаты в парламенте будут выглядеть точно так же, как сейчас выглядят посетители музея, кафе или дискотеки, только одежда их будет тщательно отглаженной, неброской и в светлых тонах. Как и в случае с пиджачной парой, такой шаг все же не был бы инновацией формы, поскольку базовый дизайн этих рабочих курток и штанов, равно как и джинсов и футболок, существует уже более столетия.

Новым тут было бы другое: если бы оба пола носили их как формальную одежду в своей профессиональной жизни. Эти предметы одежды, разумеется, полностью мужские; если бы все мужчины и женщины носили их и в зале суда, и в зале заседаний совета директоров, и за круглым столом на конференции, это бы значило, что традиционные женственные эффекты можно задействовать только в минуты досуга. К тому же мужчины и женщины несомненно разделили бы поровну все варианты юбок, халатов, вуалей, спецовок, шаровар, косметики, блесток, плюмажей, высоких каблуков, высоких причесок, декольте и так далее, вольно заимствуя их из все более доступных стилей других культур и бесконечных исторических ресурсов. Можно вообразить, что на вечеринках такая пестрота выглядела бы так, как во времена Византийской империи или суда Ашшурбанипала, — с той разницей, что все официанты и официантки будут в современных костюмах-тройках.

Слева: Гельмут Ньютон. Костюм Yves Saint Laurent. Vogue. Сентябрь 1975

Справа: Лара Россиньоль. Костюм Rhonda Harness. Vogue. Ноябрь 1986. © The Helmut Newton Estate/Maconochie Photography.

Сексуальная амбивалентность и эротическая рискованность становятся господствующими темами модной фотографии в полное насилия время. Две женщины на зловещей ночной улице — две противоположные формы проявления сексуальности: одна из них обнажена, на ней шляпка и туфли на каблуках, вторая — в подчеркнуто строгом костюме, намекающем на скрытую под ним мужскую наготу. Пара выглядит гармонично, однако фотография ясно показывает, что костюм сексуальнее. У мужчины и женщины на второй фотографии отношения более двусмысленны: он обнажен и прильнул к ней, как дитя, она же оделась, чтобы доминировать и ускользать; или же он — Тарзан в джунглях, а она выглядит так, как будто ее вот-вот схватит и унесет превосходящая сила.

Но мода развивалась неспешно. Мы уже отмечали обычай носить джинсы и другие брюки массового производства с традиционными классическими пиджаками. Эта мода, которую завели в 1950-е годы студенты университетов Лиги плюща, была, по сути, возвращением к ранней схеме мужской одежды эпохи модерна, где в одном костюме использовалось несколько тканей и самая плебейская из них шла на брюки. «Спортивный пиджак» с неподходящими к нему традиционными слаксами можно считать более архаичным вариантом костюма. В эпоху модерна он казался консервативным мужчинам совершенно неформальным, в некоторых ситуациях вызывающе небрежным и категорически не похожим на «костюм», даже если его дизайн, покрой и посадка были идентичны костюмам из одной и той же ткани и если он не позволял и не предполагал особой физической легкости. Это, по существу, классический костюм, считающийся неформальным только благодаря условности — той, которая восходит к революционному началу костюмов. Еще один важный вариант костюма — блейзер с фланелевыми брюками, более формальный из-за своей изначальной ассоциации с высшим классом, морем и яхтами, и еще больше привязанный к неоклассической схеме.

Нынешний классический костюм, когда-то воспринимавшийся как неформальный пиджачный вариант с оттенком легкости и доступности, пришел на смену сюртуку — символу сковывающей правильности. Символом же легкости, расслабленности, которым некогда служила пиджачная пара, со временем стал пиджак со слаксами; и это неудивительно, если учитывать, что под гладкой поверхностью костюма из разных элементов всегда был скрыт подрывной подтекст. Разделить элементы костюма посредством джинсов или слаксов — оригинальный способ осовременить его. Посмотрим, как поведут себя дальше стандартные элегантные костюмы; возможно, в результате постоянного социального давления они постепенно выйдут из моды, и на смену им придут пиджаки и брюки из разных тканей — как очередной революционный скачок в прошлое.

Сексуальность

Ясно, что модернизация женской одежды означала копирование одежды мужской — тем или иным образом, прямо или косвенно. Однако справедливости ради следует отметить, что многие мужчины в последней трети XX столетия подхватили игру, прежде бывшую женской: они находили удовольствие в многообразии экспрессивных нарядов. В гардеробе мужчины новые, яркие варианты одежды для отдыха разительно контрастируют с элегантными деловыми костюмами и формальной одеждой спортивного стиля, например твидовыми пиджаками; классические рубашки лежат рядом со спортивными фуфайками, и все это предполагается носить в одной и той же городской среде. Мужчина расслабленно попивает вино и почитывает Троллопа на пятнадцатом этаже, над городской улицей, в теплой комнате с персидскими коврами, уставленной хрупким антиквариатом, — и при этом на нем костюм, идеально подходящий для того, чтобы носиться верхом по плато и арканить скот или же рубить дрова в северных лесах. Раньше только одежда женщин и детей содержала в себе такие визуальные эффекты.

Однако помимо подобных странностей, эта новая мужская свобода породила приятное разнообразие вариантов, сродни тому, которое наблюдалось в женской одежде в эпоху модерна, хотя несколько отличное и не столь широкое. Так или иначе, сумочки, ожерелья и серьги утратили свою табуированность для мужчин, равно как и все элементы мужской одежды давно перестали выглядеть на женщинах неподобающе; теперь это общепризнанные и допустимые вещи вне зависимости от того, носят их в практических целях или ради элегантности. И мужчины и женщины в наши дни играючи переодеваются в одежду противоположного пола, потому что впервые за много веков мужчины перенимают манеру одеваться у женщин, а не наоборот.

Следует отметить, что некоторые из вещей, которые сейчас перенимают мужчины, на самом деле были стандартными элементами мужского облика, просто они давным-давно вышли у мужчин из употребления и сделались исключительно женскими. Кошельки и серьги, длинные волосы и великолепные шарфы, затейливые шляпы и башмаки — обычай ношения всего этого мужчинами может благополучно вернуться, поскольку это очень старая и очень мощная западная мужская традиция. Однако кажется невероятным, чтобы обычные западные мужчины в ближайшем будущем переняли старинные женские штучки — пышные юбки, изобретательные вырезы для груди, спины и рук, чепцы и вуали. Мужчины заново научились у женщин быть изменчивыми и разнообразными, нарядными и яркими, заново открыли свои волосы; но самый древний женский символический материал до сих пор остается по большей части табуированным.

Переход женщин к мужской одежде, который в прошлом всегда бывал лишь частичным и всегда являлся частью женской эротической традиции, недавно полностью завершился, и общество его в полной мере переварило и усвоило. Брюки, элегантные костюмы, короткие волосы — все это теперь стало вполне женским, и женщины, которые их носят, больше не кажутся мужеподобными. К тому же женщинам больше не приходится имитировать мужчин, чтобы быть принятыми всерьез, потому что мужская одежда стала теперь и женской тоже. Следовательно, современная мужская одежда уже не содержит в себе уникального значения мужественности, даже когда ее носят мужчины, и они спокойно могут пробовать новые оттенки, ранее называвшиеся женственными. Очевидно, что во второй половине XX века женщины окончательно переняли мужскую схему одежды, приспособили ее для собственного удобства и вернули мужчинам, обогатив новыми возможностями.

Даже консервативные мужчины, которые не носят длинных волос или серег, все же надевают яркие рубашки, свитера, носки, шляпы и шарфы захватывающих форм и оттенков, какие раньше можно было увидеть только на женщинах. Множество модных и стильных мужских брюк, пиджаков и жилетов перестают зависеть от традиции и перерастают в экспрессивные гипертрофированные вариации вещей, предназначенных для женщин. Недавно была мода на брюки, которые сползают на бедра, открывая нижнее белье, — беспрецедентная аллюзия на женское декольте. Мужская уличная мода из многих источников наконец-то повлияла и на мужчин среднего класса, как прежде — на женщин. Похоже, общая идея фантазии и удовольствия вернулась в мужскую одежду благодаря женскому влиянию — точнее, благодаря признанию и осознанию той женской реальности, которая и обусловила это влияние.

Переменчивость дизайна поверхностей одежды, в течение двух столетий ассоциировавшаяся с женским платьем, больше не обязана выражать слабость и безрассудство наряду с привлекательностью, и мужчинам больше незачем ее опасаться. Возник новый интерес к ярким, кричащим — как до эпохи модерна — средствам выражения мужской силы; отчасти он вызван тем, что яркие тона, живые цвета волос, блеск и одежда в обтяжку стали атрибутами современных героев спорта и мира развлечений с их огромными гонорарами и всемирной славой. Образ мужской сексуальной силы в постмодерном мире свободен от жестких, застывших в XIX веке представлений о маскулинности, которые дискредитировали любую фантазию в одежде, объявляя ее женственной.

Сейчас, когда исконная свобода и выразительность мужских волос стала общепризнанной, волосы приобрели колоссальные экспрессивные возможности для мужчин — и женщины, естественно, тоже не собираются уступать обретенного в современную эпоху права всячески демонстрировать волосы. В истории одежды волосы всегда вызывали более сильные чувства, чем что бы то ни было другое, будучи одновременно и частью одежды, и частью тела, как сокровенной, так и в высшей степени заметной, стоит только снять головной убор. Очевидно, что визуальность волос может вызывать сильные чувства, доставлять и острую муку, и наслаждение как обладателям волос, так и наблюдателям, так что легко понять, почему в некоторых традициях от женщины так настойчиво требуется прятать волосы. Посредством волос можно выразить разнообразные бунтарские жесты: коротко остриженные волосы — или, наоборот, отказ их стричь — могут служить знаком агрессии или отречения. В обществе постоянно возникают новые идеи и правила, связанные с мужскими и женскими волосами, и визуальный эффект, создаваемый волосами, может опираться на непосредственные реакции. Мужской интерес к бородам, усам и бакенбардам вечен и неизменен, однако следует отметить, что если в XX веке женщины тщательно раскрашивают свои лица посредством макияжа, то мужчины так же усердно поддерживают искусственный косметический ритуал бритья. Тот и другой служат живописному идеалу полностью одетого тела как композиции, включающей в себя и лицо.

В нынешний период обмена ролями у женщин могут быть очень короткие волосы, а у мужчин — очень длинные, что не выглядит транссексуально, а лишь экстремально. Мужчины не только носят длинные волосы, но и используют декоративные заколки и резинки, которыми раньше пользовались только женщины. Примечательно, что мужчины все же не носят ленты для волос в духе «Алисы в Стране чудес», которые берут свое начало от чепцов и вуалей и пока что остаются отчетливо женственными; зато головные повязки сегодня — явный унисекс. И мужчины и женщины бреют головы, красят волосы в фиолетовый цвет, носят дреды; кто угодно, в андрогинно-детском стиле, может благополучно имитировать прическу фантастического существа из иных миров или надеть головной убор представителей других культур. В последнее время в фильмах — как примета сильных и положительных героев — часто встречается модное сочетание классического костюма с галстуком и «конского хвоста» или длинных кудряшек, какие раньше считались особенностью облика девушек. Даже среди этих новых мужских свобод и вольностей костюм чувствует себя прекрасно — возможно, потому что он тоже стал особенностью облика девушек.

Сила впечатления, производимого андрогинной внешностью, в последнее время ярко проявляется на примере популярных артистов. Кумиры публики визуально подтверждают ту древнюю идею, что сексуальное удовольствие становится богаче и полнее, если позволить обоим полам признать свои эротические сходства и не заставлять их строго придерживаться различий. К тому же мир наконец признал, что гомосексуальные мужчины и женщины так же разнообразны в своих личных стилях и модных пристрастиях, как и все прочие, и гетеросексуалы могут создавать новые модели из старых сигналов, некогда воспринимавшихся исключительно как гомосексуальные, — модели, которые сохраняют прежние ассоциации лишь сочувственно-иронически, как приучила нас современная мода.

Разоблачения

В наши дни много обсуждаются «разоблачающие» свойства моды. Люди чувствуют, что одежда выдает их секреты, и это чувство происходит из знания, что выбор между значимыми визуальными альтернативами в современной одежде не вполне контролируется сознанием. В современной Америке, где границы между социальными группами постоянно изменялись и в силу этого имели особенно большое значение, всегда остро ощущалась тревога по поводу того, что именно может поведать о человеке его одежда. Наша бесконечная и непреодолимая тяга улучшать себя, преодолевать неблагоприятные обстоятельства, что-то начинать впервые, а потом снова и снова менять привела к поиску правил, а заодно и к той разновидности американской моды, которая доводит образы до экстремальной похожести друг на друга, явно произрастающей из чистой тревоги. В обществе господствует твердая убежденность в том, что внешние знаки способны замаскировать неуверенность в себе; это своего рода испуганное отступление в первобытные условия, к племенному образу жизни.

Производство и маркетинг одежды явно играют на руку этому страху перед индивидуальным разоблачением. Одежда и аксессуары несут на себе характерные маркеры производителей и дизайнеров; люди до мельчайших деталей перенимают схемы модного платья, обозначающие сознательную приверженность конкретным вкусам или идеям. Им кажется, что таким образом можно избежать разоблачения своих личных секретов, особенно таких, как недостаток храбрости или эстетическая неуверенность. Никому не нравится выглядеть дураком, но особенно — выглядеть единственным дураком среди всех, идиотом, который живет в своем собственном мире и никак не ориентируется в ходе событий; при этом многие видят себя именно такими. Это чувство особенно сильнó у самых молодых, у тех, для кого в одежде самое главное — это выглядеть правильно, то есть «как все». В средней школе заметно отличаться от других своей личной фантазией и изобретательностью попросту социально опасно; поэтому толпы школьников и школьниц стремятся выглядеть совершенно одинаково — вплоть до заколок и пряжек на ремне, конкурируя разве что в крошечных остромодных деталях, которые добавляют ко всеобщей одинаковости индивидуальный шик — но и этот шик тоже должен быть «правильным».

Но даже когда школьные годы давным-давно позади, взрослые все еще боятся выглядеть по-дурацки. И тогда мода предлагает им одеваться в конкретном жанре, сделаться зримой частью всеми желаемого и хорошо известного безумия, членами общедоступного клана. Потребность быть принятым другими удовлетворяется с помощью безликих масок: если ты плотно приладишь любую из них к лицу, никто не разглядит сквозь нее твое истинное я. Ты словно бы надел униформу или завесил лицо вуалью; эта почетная мантия членов избранной тобой группы убережет тебя от насмешек.

Вообще говоря, «униформа», в современной риторике моды чаще всего яростно презираемая, — это именно то, что предпочитает носить большинство: одежда, в которой человек чувствует себя в безопасности благодаря сходству с ближним. Надев форму, ты можешь затем выбирать отдельные детали, которые позволят тебе ощутить свою уникальность и потешаться над членами других кланов, которые выглядят такими одинаковыми в своих клановых одеяниях. В течение последних двух столетий мужчины боялись выглядеть глупо гораздо больше, чем этого боялись женщины, поэтому одежда мужского клана несколько больше походит на униформу, чем одежда клана женского. Женщины завидуют именно этому — и именно над этим издеваются.

Одна из известных причин притягательности моды заключается в том, что она дарит возможность выглядеть как все, по образцу древнего клана, в то же время позволяя каждому выбирать свой клан. Мода зачаровывает, призывно манит ринуться очертя голову в мир своей фантазии, предлагает бесконечное количество вариантов и деталей при полной, но обескураживающей и обманчивой свободе выбора. С одной стороны, мода делает многих замечательно одинаковыми, с другой — позволяет каждому выглядеть восхитительно уникальным. Чувство вины и страха, порождаемое этим непростым сочетанием, никогда не иссякает; оно неизбежно.

Однако если вы находите и выбираете одежду, которая соответствует вашим самым потаенным мечтам, вы, конечно, выдаете себя. Даже если никто не будет смотреть на вас или интерпретировать увиденное, другим станет известно, какие цвета, формы и стили вы горячо предпочитаете, а каких всегда избегаете, варианты каких вещей всегда ищете. Иными словами, о вас станет известно все, что вы, возможно, хотели бы скрыть, все, из чего состоит, пусть даже вы этого не осознаёте, образ, которому вы бессознательно хотите соответствовать или который, по вашему мнению, вам присущ. Вы знаете, что всегда носите свитера с высоким воротом или никогда не надеваете ничего зеленого, или любите просторную, а может быть, напротив, обтягивающую одежду. Если кто-то спросит, почему вы одеваетесь именно так, то, скорее всего, у вас найдутся правдоподобно звучащие объяснения. Если вы — мужчина, который ненавидит галстуки или обожает их, или любит цветные рубашки и терпеть не может белые, или ни за что на свете не наденет шляпу, — вы наверняка сумеете придумать логичное обоснование любой из этих особенностей. Но мы знаем, что мода не основана на логике; желание рационализировать только показывает, что мы знаем, как иррационально выглядим.

Единообразие, услужливо сохраняемое современной модой, дает необходимый фон для вольной игры иррациональных проявлений желания и отвращения: на поверхность выходят неискоренимые бессознательные желания, глубоко упрятанные воспоминания, подлинный склад ума. Как уже отмечалось, разнообразие проявлений бессознательного обеспечивают сами формы, принимаемые одеждой, потому что они проистекают из глубоких фантазий, общих для всех в единой культуре. С новой свободой личного выбора, не ограниченной строгими социальными кодами, индивидуальная психика может иллюстрировать себя сколь угодно подробно, используя современный визуальный вокабуляр одежды, собиравшийся поколениями. Модный бизнес добавляет в эту смесь все новые и новые поверхности тканей, отчего темы меняются все быстрее: дизайнеры исходят из своих собственных неосознанных желаний и осознанных воспоминаний, рассчитывая на отклик как можно большего числа покупателей и на формирование новых рынков.

Рекламная фотография. Марлон Брандо в фильме «Трамвай „Желание“». 1951. Фото ullstein bild/ullstein bild via Getty Images

Мятежная мужская мода второй половины XX века началась с футболок и синих джинсов сельскохозяйственных рабочих; потом ее подхватили юные городские бунтари. Брандо явно демонстрирует, что футболка на нем — нижнее белье и что она так же сексуальна, как игра его мускулов.

Многие традиционные формы воротников и манжет, разновидности украшений на разных элементах одежды — погончики на плаще, сборки на полочках рубашки, цветок на лацкане, — просторная или облегающая одежда для разных частей тела, расположение швов, карманов, пряжек, молний, пуговиц, не говоря уж о цвете и его комбинациях, узорах и их сочетаниях, конкретных тканях для конкретных предметов одежды, орнаменте из абстрактных форм или изображений животных и растений — все это постепенно развивалось, формируя изменчивый, но все же довольно-таки последовательный образ современного швейного изделия с автономной историей. Это — основа современного платья, аккумулированный словарь современной швейной формы, полный множественных пересекающихся значений, которые мы все наследуем, несмотря на перемены в обществе и — даже — перемены в моде. Большинство модных тенденций просто слегка видоизменяют рецепт: делают вещи из непривычных тканей, опускают пуговицы ниже, зауживают бедра и наоборот, изымают предметы гардероба на время из оборота, но все это — из тех же ингредиентов, которые по-прежнему находят в нас живой отклик.

Со временем появлялись и новые элементы, большинство из которых создавали новый взгляд на старые условности, а не вытесняли их полностью. К примеру, колготки можно назвать более совершенным вариантом чулок с поясом, но они не заставили их исчезнуть, а лишь попросили подвинуться. Застежки-молнии, теоретически сугубо утилитарные, с самого своего появления в 1920-е годы стали использоваться в качестве украшения и намека, что сохраняет в них ощущение новизны и современности и обеспечивает долгую жизнь. Не многие вещи исчезают быстро; обычно на это уходит не менее полувека. Стили и их психологическая нагрузка имеют тенденцию задерживаться надолго, порождая комфорт и смутное удовлетворение, смешиваясь с новыми вещами, которые восхищают и обольщают. Самый свободный личный выбор из тысяч имеющихся вариантов способен, таким образом, выдать бессознательную привязанность к старинным семейным табу, к этническим или местным обычаям, к страстным увлечениям детства, а главное, к самым базовым сексуальным пристрастиям, даже когда поверхностный выбор следует за новыми модными трендами.

Однако важнее всего то, что это «предательство» и эти связи по большей части остаются незаметны! Они обусловлены внутренними движущими силами, они управляют вашим выбором, но случайный наблюдатель видит лишь общие характеристики той моды, которую вы для себя избрали, и судит о том, кем вы хотите быть, в широком смысле. Наблюдателю не понять, почему вас отвращает синий цвет, или почему вы любите вещи «в талию», или почему вы автоматически выбираете серебристые узоры, а не золотые и не разноцветные. Многие необычно выглядящие люди одеваются, очевидно, в соответствии со своими глубокими убеждениями, которых наблюдатель не разделяет. Люди в экстравагантной одежде явно не знают, как выглядят на самом деле, но довольны тем, как чувствуют себя и как, по собственному мнению, в ней выглядят. Эти люди, возможно, настоящие оригиналы, пусть даже их и не ценят по достоинству. Все знают, что у одежды есть свой язык, однако ее сообщения очень часто уходят впустую; зачастую это всего лишь бормотание себе под нос.

Тревоги

Притом что мода испытывает на себе разнонаправленные силы, ясно, что лучше всего одеты те, кто лучше всего знает себя. Это утверждение справедливо для любого жанра моды: шик или антишик, безопасный, идеологический, городской, провинциальный, странный, традиционный, местный, политический, «модный». Знание себя может быть сугубо телесным, когда человек прекрасно понимает, как он выглядит и ведет себя. Он отнюдь не лелеет набор фальшивых, заслоняющих истину, мифов о себе. Человек может плохо понимать себя в других вопросах, может быть чудаком или занудой, но, когда мужчина или женщина имеет верный внутренний взгляд на свой физический облик, на такого человека приятно смотреть — хотя бы благодаря тому, как он выбирает и носит одежду. Такие люди никогда не выглядят глупо, даже если фасон, которого они придерживаются, сам по себе достаточно дурацкий. В основе их уверенности лежит сексуальное самоосмысление, интуитивное понимание того, что помогает этому конкретному телу пребывать в движении и действии в социальном окружении, а что мешает. Человек должен знать, как его собственная одетая фигура ведет себя и выглядит на самом деле, а не тогда, когда он специально позирует перед зеркалом.

Если самопознание действительно происходит, то, как правило, бессознательно, а значит, вряд ли оно вообще является знанием, и эффекты знания о себе — лишь один из видов бессознательного откровения. Искать его сознательно означает посвящать время и усилия именно визуальному самопознанию, а не физическому или моральному совершенствованию. Это бесстрастное изучение себя во множестве зеркал, своего рода тайная тренировка, результат которой — новое знание о вашем физическом облике: то, как вы выглядите сзади и сбоку, сидя и на ходу, ваши обычные движения головой, жесты, мимика в процессе речи. Иными словами, самопознание требует глубокого интереса к собственной персоне, уже вышедшего из моды, особенно в пуританской Америке. Он ассоциируется скорее с дорогими французскими куртизанками или английскими денди эпохи Регентства, чьим единственным ресурсом было их явное физическое очарование, требовавшее постоянного «техобслуживания», поддерживаемого тщательнейшим самоизучением. Для спонтанности в этой программе места не было, так что опрометчивое выражение реальных чувств или обнаружение внутренних противоречий не входило в число желаемых последствий.

Современные американцы хотят выглядеть искренними и непосредственными, но в то же время не хотят выдавать себя, чтобы никто не посмеялся над их личными слабостями. Пристально смотреться в зеркало, чтобы действительно обрести понимание и, возможно, контроль над теми физическими свойствами, которые могут тебя выдать, — это отдает самовлюбленностью, худшей из слабостей. Гораздо безопаснее опираться на знаки и забыть о реальном внешнем виде; строить свою программу так, чтобы ты и твоя одежда были прочтены, но не разгаданы. Единственные современные горожане, которым позволено (и считается, что они будут) бесконечно и ежеминутно заботиться о своем внешнем виде, — это те, кто выступает со сцены, в том числе политики и ведущие новостей. Их преимущество в том, что они отсматривают мили и мили пленки с записями себя, поэтому могут настроить все физические параметры и выглядеть перед камерой одновременно непосредственно и безупречно.

Обычные же люди, похоже, изо всех сил стараются не видеть, как они выглядят на самом деле, заявляя, что не вынесут этого. Они восхваляют внешнюю красоту, но ругают себя за то, что мечтают о ней; хотят выглядеть великолепно, но избегают средств, позволяющих этого добиться; испытывают тягу к зеркалам, но вслух презирают их. Вместо этого они теряют вес и изнуряют себя тренировками в спортзале. То и другое, может быть, полезно для здоровья и намекает на высокие моральные ценности, не говоря уж об общественном одобрении. Но ни диеты, ни занятия фитнесом никоим образом не влияют на манеру двигаться, жесты, привычную походку, привычное выражение лица или способ носить одежду, то есть на реальную внешность. И те же люди часто выбирают одежду с известными четкими сигналами, которые препятствуют подробному визуальному анализу.

Тексты модной рекламы призваны развеять основополагающий страх перед бессознательным саморазоблачением. Рекламный текст льстит читателям, внушая, что каждый из них — подлинный аристократ с богатой внутренней жизнью, способный элегантно и с достоинством пережить «разоблачение одеждой»; с мощными инстинктами, управляемыми уверенностью в себе; человек, чьи прихоти по существу являют собой творческие прорывы; кому мода попросту служит. Расхваливаемые товары предлагаются как инструменты искусной самопрезентации по образцу изображенных в рекламе моделей. В обыденной жизни никого этим не одурачишь, и страх не дотянуть до рекламного уровня лишь усиливается; за манящими рекламными картинками маячит предположение, что идеальный потребитель моды обладает качествами, которые, как когда-то считалось, пристали художнику.

Художник же, согласно представлениям времен модерна и романтизма, бессознательно обнажает свою внутреннюю жизнь и в то же время сознательно использует свое мастерство и талант, чтобы посредством элементов художественной среды создать нечто внешнее по отношению к себе. Если произведение искусства достигает цели, то бессознательные внутренние склонности художника поддерживают и питают его талант, который он задействует сознательно. Результат его труда находит у зрителя двойной отклик: сознательное признание сознательного усилия и неосознанный отзвук тех струн души, которые художник бессознательно затронул в себе самом. Оригинальная работа художника не обязана нарушать условности своей эпохи; она всего лишь должна отражать гармонию между идеей, мастерством и чувствами художника — свидетельство того, что художник хорошо знает себя, что личная творческая история передана достоверно.

В идеале человек, удачно одетый в современную модную одежду любого стиля, тоже являет собой именно такой результат — гармоничное произведение искусства, собранное из неясных внутренних порывов и ясных внешних решений, связанных воедино узнаваемым способом. Как и во всех остальных видах искусства, чем талантливее человек, тем лучше будет результат; и в этом как раз заключается одна из проблем создания модного образа. Многие чувствуют себя не слишком талантливыми художниками перед лицом широкого спектра возможностей и метавозможностей, предлагаемых модой.

Нынешняя огромная свобода и разнообразие в том, что касается одежды, особенно женской, служат отражением социальных свобод последней четверти XX века, когда уместность наряда больше не диктуется социальным укладом. В 1930-е годы все люди еще знали, какие наряды и в каких случаях уместны или неуместны, и примерно представляли, какого рода вещи нужны им для нормальной повседневной жизни; личный вкус и самовыражение реализовывались в определенных, довольно комфортных границах. То же можно сказать и о моде. Люди с не слишком богатым воображением могли по крайней мере рассчитывать на то, что они одеты подобающим образом. Позже от идеи объективного стандарта отказались, за исключением консервативной деловой одежды; и это вызывает известное недовольство.

Во всех прочих аспектах современной жизни единственный стандарт выбора одежды — личный. Вы можете конкурировать — или не конкурировать — с выбором большинства в том или ином случае, в той или иной группе; можете пойти на торжественный вечерний прием в шелковом платье, а можете быть единственной, кто явится туда во фланелевых штанах и свитере или в черной коже со стальными заклепками; но в любом случае вас будут воспринимать как человека, сделавшего свой личный выбор, а не как человека, одетого «правильно» или «неправильно».

Мы существенно переосмыслили одежду, стали видеть в ней личную, а не социальную сферу, и отчасти это произошло из моды на протест против моды. Внешнее давление и требование общей похожести в наши дни воспринимается как посягательство на личную свободу. Отсюда уважительное отношение к любому личному выбору в тех общественных условиях, где прежде выбор был жестко ограничен. В ресторанах больше нет дресс-кода; на официальных мероприятиях, ранее требовавших костюма с галстуком, все больше участников, одетых неформально. Женщинам уже не обязательно идти в оперу в вечернем платье, а в церковь — в шляпе. Принятые ныне взгляды препятствуют идее гармоничной общественной картины, предполагая взамен, что каждый из нас должен создать уникальный удачный образ своей индивидуальности, не заботясь о том, что делают остальные.

Тем не менее схожесть продолжает быть отчаянно необходимой для нашего социального комфорта, особенно для поддержания равновесия во фрагментированном обществе. Когда мы собираемся в ресторан или в оперу, многоликий модный бизнес услужливо вываливает перед нами уйму разнообразных вариантов, и мы вынуждены сами прокладывать себе курс. Груз личной ответственности, таким образом, непомерно возрастает. Нам больше не предписаны конкретные способы соответствия ситуации — мы должны придумать собственную версию того, чтó эта ситуация требует от нас лично, версию, которую затем все могут увидеть и обсудить. По сути, мы вынуждены раскрывать себя, как это делает любой современный художник, который создает работы по велению сердца, а не по заказу короля, или церкви, или их эквивалентов.

Груз ответственности возрос, потому что мы по-прежнему не хотим выглядеть глупо. Мы знаем, что наш выбор — это история в картинках, личная иллюстрация глубинного смысла нашего отношения к миру, а это означает приверженность к той, а не иной группе. Выбранный нами вариант моды служит средой, условной формой, в которой отливаются наши мысли, но в то же время и ширмой — роль, которую раньше выполняло общественное мнение и которую, как принято считать, выполняет подлинная одежда кланов и племен. Следование конкретной моде, особенно — странной, само по себе может создать серьезную силу. Яркий пример тому — военная форма, которая прячет страх одного человека под маску всеобщей храбрости. Примером может служить и чернокожая городская молодежь, чья общая манера одеваться броско и вызывающе приносит ей успех и удовольствие в мире недовольных.

Разновидностей моды и фасонов так много, что нас выдает не только наш маленький выбор, но и выбор более общий, те широкие мазки, которыми мы описываем себя, намекая тем самым, намеренно или даже неосознанно, к каким частям общества мы хотели бы принадлежать. То, что мы выбираем, лишь подчеркивает то, что мы отвергаем, выводит на свет наши безнадежные желания, наш высокий или низкий уровень самопознания. Как всегда в искусстве, абсолютный контроль над всем процессом невозможен, да и не нужен, поскольку формы современной моды, как и современного искусства, специально предназначены для того, чтобы высвободить бессознательное.

Сильная реакция на такое состояние дел изначально сопровождает моду, служа ей постоянным противовесом. Возмущение тем, что моде не удалось породить мир, равенство, стабильность и красоту, что она визуально беспокоит, изумляет, шокирует, подхлестнуло развитие моды. Результатом стала повторяющаяся мода на антимоду, в самые активные свои периоды ускорявшая общий темп перемен. Политические волнения иногда бывали причиной антимодных движений — но не причиной конкретных формальных перемен, за которые эти движения ратовали. Такие формальные перемены, как всегда, диктуются изнутри самой моды и впоследствии оправдываются разумом или страстью, в зависимости от исторического момента. Антимода, выражавшая себя в одежде, часто была попросту следующей модой, появлявшейся чуточку быстрее, чем могла бы. В наше время разнообразия мод это всего-навсего еще одна из них. Женщины в неженственной одежде не выглядят политической оппозицией своим нарядным сестрам — они просто выглядят сторонницами иного модного стиля.

Антимодные тексты, проповеди, законы всегда имели чрезвычайно слабое воздействие на модные тенденции, хотя и преследовали моду на протяжении всей ее жизни. В основном мода провоцировала насмешки, однако изрядная часть гнева и порицания была вызвана ее непочтительностью. Воплощая сложное тайное желание, каждый новый фасон выглядит дерзко. Но чуткий к моде современный мир теперь быстро приспосабливается к дерзости, которая уже приобрела некоторую респектабельность. Мода, как всегда, подвергается насмешкам, но в последнее время ее гораздо реже высмеивают в печати, чем поколением раньше. Удовольствие, которое она приносит, стало считаться легитимным — наряду с сексуальным удовольствием и другими эмоциональными радостями. И, как в случае с сексом и многим другим, личные вопросы, которые она ставит, только увеличивают ее ценность.

Восприятие

Восприятие моды происходит двумя путями. Первый очевиден: это наши субъективные реакции на то, что делается здесь и сейчас, что пишут средства массовой информации, что мы носим и что носит наш ближний круг, как одеты люди на улице. Мы читаем эти знаки в их современном употреблении, опираемся на общий консенсус и реагируем как должно: это нравится, это не нравится, это выглядит провинциально, это выглядит этнически, мы это презираем, мы это обожаем, это выглядит ностальгически, это выглядит корпоративно, мы это отвергаем, мы этого хотим, мы это нарочно игнорируем. Мы говорим: я ни за что это не надену, жаль, что я не могу себе этого позволить, это будет на мне классно смотреться, это для меня невозможно, ему не стоило бы это надевать, она в этом потрясающе выглядит. При таком непосредственном восприятии моды мы рассматриваем только текущие значения, чтобы знать, как реагировать адекватно; и бывает, что для того чтобы прочесть эти знаки, приходится временно оставаться слепыми к форме.

Но на самом-то деле мы не слепы. Мы воспринимаем эту форму, и она воздействует на нас сама по себе, обращаясь непосредственно, напрямую, к нашим бессознательным воспоминаниям и фантазиям. Форма воздействует на нас так же, как цвета, которые притягивают нас или отталкивают, как формы искусства, каким бы ни был при этом стиль или предмет. Бывает так, что мода, как и искусство, оставляет нас равнодушными. Именно этим непосредственным обращением к бессознательному объясняется живучесть многих стилей и моделей современного платья. Кажется, что мода лишь манипулирует ими, но не уничтожает; меняет их значения и пути применения, но не угрожает всерьез их существованию. Однако эти возбуждающие поверхностные явления в моде, которым недостает постоянной убедительности, легко приходят и легко уходят, забываются и то и дело возвращаются на краткий срок: чокеры из черной ленты на шее или перчатки с крагами. В моде встречаются явления, которые могут глубоко отвращать, — и возвращаются они в моду именно с этой целью: например, одежда, нарочно порванная на лоскуты. Эти эффекты тоже исчезают и возрождаются.

Перемены в этом внутреннем мире коллективного чувства происходят медленно, и лишь медленные перемены возможны в глубинном восприятии визуальной формы одежды. Наши нынешние реакции все еще можно назвать принадлежащими к модерности: только гигантский культурный сдвиг мог бы привести к полному исчезновению брюк и курток, например, или шнурков и воротников рубашек; подобная перемена постигла когда-то камзолы и рейтузы. Столь же серьезная перемена, узаконившая наконец женские брюки, — еще одно обстоятельство модерности, которое не скоро сойдет на нет: слишком много потребовалось времени для того, чтобы оно реализовалось. Бессознательная фантазия должна постоянно смещаться, пока предложения, лежащие в основе моды, не перестанут затрагивать глубины коллективной души. Такие же глубинные сдвиги требуются, чтобы умозрительные образы нашли свой подлинный источник и попали в цель, как в случае с короткими юбками в XX веке. Тем временем малые изменения уже существующих форм — именно то, что привлекает наше внимание и пробуждает личную заинтересованность.

Я начала с утверждения, что всегда хотела рассматривать платье как искусство — а не как знак или как социальный обычай, связанный с другими социальными обычаями. Только глядя на историю одежды как на часть истории искусств — и как на искусство с собственной историей, — мы можем видеть одежду такой, какова она есть, и принимать в расчет все, что придает ей силу. Если мы хотим наблюдать жизнь формы, артикулирующей саму себя, то в контексте истории одежды особенно уместны традиции искусства безымянных мастеров — архитектура майя, византийские мозаики... С помощью одежды, как и с помощью произведений искусства, мы можем изучать генеалогию формы, узнавать, где и как она развивается из своих собственных ранних этапов или как и где сознательно копируется из ранних образцов применения. Таким образом можно выяснить, как феномены одежды совершают большую эмоциональную и эстетическую работу, выходящую за рамки непосредственных социополитических фактов.

Многие источники формального материала мы можем изучать исключительно по иллюстрациям — например, одежда пиратов, которая так часто цитируется в современной моде, не имеет никакой истинной и жизненной основы; ее можно увидеть только в живописи и в кинематографе. У одежды есть собственное формальное прошлое; но оно часто бывает украдено у иллюстрационного прошлого, формальные компоненты которого реорганизуются в постижимые образы. Только исследуя такие источники, мы можем оценить нынешнюю социальную значимость, им приписываемую, иногда произвольно, и прийти к убедительному пониманию той силы, которой обладает одежда.

Для одежды мода была и остается модернизирующим фактором, системой, позволившей одежде как форме генерировать собственные смыслы и ссылаться на саму себя, превращая платье в современное искусство. Исследуя динамичную современную форму западного платья, мы быстро замечаем, что она выражает соответствующие времени особенности сексуального. Она не просто определяет различия между мужским и женским одетым телом, но и описывает сексуальные отношения, изменяющиеся во времени. Социальное значение зависит от сексуального, потому что именно сексуальность придает форме ту силу, без которой вообще не будет социального значения.

Современный мужской костюм — один из выдающихся примеров того, как мода развивала форму. Для начала она взяла набор имеющихся стандартных немодных предметов одежды, четко указывавших на желаемые в данный момент виды маскулинности, и объединила их современным способом в хорошо интегрированную абстрактную визуальную схему. Эта формальная композиция имела в основе сексуальный заряд и обладала достаточной гибкостью для того, чтобы нести в себе меняющиеся социальные смыслы — казаться инклюзивной или эксклюзивной, снобистской или демократичной, душной или легкой, быть мрачной и скучной или блестящей и изящной, означать безжалостность и обман или искренность и честность, — но при этом следовать независимой и динамичной формальной траектории, которая еще не достигла конечной цели.

Подлинная перемена, которая проявляется в наши дни в сексуальной гибкости одежды, знаменует новый этап моды в целом, отражающий очередной прорыв в современном сознании. Существование медиа сделало всю эфемерную образность более ощутимой и реальной и гораздо и намного более значительной чем прежде: уже никто не считает, что визуальные формы искусства существуют в мире, отделенном от всей визуальной повседневности. Сегодня производство визуальной истины — большой бизнес, а не сфера приватных мук творчества и не область простого обмана. Следовательно, одежда, закрепившаяся в роли популярного коммерческого механизма, машины по созданию образов, ушла еще дальше от бессознательности традиционных обычаев и прочно утвердилась в осознанном движении самостоятельных (отделяемых) видений, где «традиционный обычай» — всего лишь один из аспектов этого потока.

Мода заявила права на свое место в новом меняющемся визуальном мире, где ни один взгляд ни на одно явление не признается единственно верным. В некотором смысле мода просто позволила себе откровение и показала, что она всегда была занята такой работой; из-за перемен в общественном сознании мода как феномен стала важнее и значительнее. Она больше никогда не остается без пристального внимания, ее больше не воспринимают как нечто поверхностное, несерьезное и потому несущественное. Теперь по этой самой причине ее, напротив, считают очень важной. Мода подтверждает глубочайшее значение всего внешнего. Для тех, чье умение смотреть и видеть ограниченно, это дополнительное бремя, и оно по-прежнему навлекает на моду неприятности, еще более подчеркивая ее значимость. Мы живем в мире видимых проекций, и все мы в нем — видимые проекции. Нравится вам это или нет, все мы как-то выглядим и все за это отвечаем.

Дэвид Парсонс из танцевальной компании «Parsons Dance Co.» в костюме Calvin Klein. Фотография Луи Гринфилда из приложения «Мужская мода» в Times. 28 марта 1993 © Lois Greenfield, 1993

Костюм в полете словно стремится навстречу неведомому будущему. Что только ни делали с оригинальным элегантным костюмом — он не только не сходит со сцены, но вновь и вновь подтверждает свою динамичность и неисчерпаемость своих возможностей.

Еще одна черта новой медийной жизни моды — широкое образование, которое каждый получает благодаря разнообразию и качеству одежды, распространившейся по всему миру. Можно видеть все, рассуждать обо всем, развивать в себе сложный и изысканный вкус в одежде, причем даже не прилагая особых усилий. У нас есть возможность уверенно судить о том, как одеты публичные персоны, чьи наряды мы можем рассматривать во всех подробностях; у нас есть возможность видеть, как одеваются в Брюсселе и Иерусалиме, в Лондоне и осажденном Сараеве, в Эль-Кувейте и в голодающем Сомали. Эти детали, обращаем мы на них внимание или нет, доступны нам прямо в собственных гостиных; никакая одежда больше не кажется чуждой, хоть и может казаться странной.

В нашем собственном мире уже признано, что сигналы, посылаемые модой, противоречивы; уже очевидно, что в них одновременно присутствуют бессознательные и сознательные факторы. В моде каждый обращается сам к себе, как поэт. Дизайнеры просто снабжают нас словарным запасом для таких обращений, а публика в ответ может воодушевиться, замереть в восхищении или вообще не заметить. Знаменитые кутюрье еще больше, чем раньше, походят на кино- и видеорежиссеров, а не на мастеров-одиночек, даже если они и есть мастера-одиночки. Одним тенденциям они следуют бессознательно, другие старательно развивают или, напротив, избегают их; они принимают проницательные решения на основе неосознанных импульсов. Они заимствуют друг у друга. Они совершают ошибки, которые им дорого обходятся. Желание быть узнаваемыми порой делает их работы чересчур вычурными, а это вызывает непредсказуемые реакции.

Но с тех самых пор как мода распалась на отдельные категории, высокая мода больше не устанавливает форму, по которой отливается вся остальная женская мода, так что мужчины снова задают тон, определяют диспозицию, в которой нет места диктату чьих бы то ни было прихотей. Большую часть одежды производят рядовые дизайнеры, используя широкий спектр фантазийных источников, удовлетворяющих множество рынков. Поэтому дизайнеры в целом больше не воспринимаются как тираны — скорее как компетентные практики, вдохновенные экспериментаторы, дерзкие авантюристы или сумасбродные азартные игроки. Все они нацелены на выгоду, которая в основном зависит от утвердившейся формы, но существенно возрастает лишь в том случае, если в этой форме возникают сюрпризы. Чем мощнее волна, которая нас несет, тем больше нам хочется верить, что мы свободны; но, как бы то ни было, мы всегда знаем, что мы в небезопасности.

Иллюстрации

Римский барельеф Алтаря мира, западная сторона. Рим. 13–9 годы до н. э. Фото DEA/G. Dagli Orti/DeAgostini/Getty images

Византийская мозаика. Императрица Феодора со свитой. Равенна. 500–526 годы н. э. Фото Prisma/UIG/Getty images

Хотя мужское и женское платье в реальности различалось, художники Античности и раннего Средневековья изображали мужчин и женщин одинаковых размера и форм, в схожей одежде. Все наряды приводились к стилистическому единообразию, сближая, а не разделяя оба пола.

Мария-Антуанетта и Людовик XVI. Французская модная картинка. Ок. 1778. Государственная библиотека Франции, Париж

Жак-Луи Давид. Портрет Лавуазье с супругой. 1788. Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Мужская мода сужается, женская расширяется. Фантазия и избыток становятся модными атрибутами женского платья только теперь, когда мужская элегантность требует все большей сдержанности. Королева покрыта украшениями, ее волосы и платье, как и одеяние жены ученого, всячески преувеличивают телесные габариты. Король сохранил расшитый жилет, но его костюм прост, парик мал, а ученый не по-светски облачен в черное — и оба демонстрируют хорошую форму ноги. И автор гравюры, и художник составляют композицию таким образом, чтобы на первый план вышла женская пышность, а мужчина скромно отступил на второй план.

Фредерик Базиль. Портрет Огюста Ренуара. Франция. 1867. Фото Imagno/Getty Images

Анри Фантен-Латур. Портрет Эдуарда Мане. Франция. 1867. APIC/Getty Images

Художники одеты в соответствии со своим творческим вкусом. Они рисовали друг друга в костюмах, непременно используя широчайшие экспрессивные возможности мужского кроя. Ренуар — в позе физического покоя и личной открытости. Этот неофициальный портрет в узких брюках, официальном воротнике и жестких ботинках позволяет выделить живое лицо и руки художника на фоне абстрактных немых форм одежды. Напротив, Фантен-Латур изобразил Мане отчужденным, защищенным одеждой, его тросточка превратилась в ограждающий барьер, весь костюм более энергичен, чем лицо. У обоих яркий синий галстук служит воображаемым маяком над тьмой черного и серого.

Клод Моне. Базиль и Камилла. Франция. 1865. Национальная галерея искусств, Вашингтон

Французская картина изображает даму крупной ручной птицей, которая величественно влачит по траве свое бледное оперение, не проявляя интереса к вопрошающему и рассуждающему мужчине. Свет падает на него, сельский костюм делает его владельцем парка, но только не этого экзотического и таинственного существа. На фото ниже американская пара, изображенная уже в стиле модерн: дама выставляет локоть, самонадеянно улыбаясь, и со шляпой обращается, словно кавалер. Одета она в феминизированный вариант мужского костюма с мужским галстуком. Мужчина отодвинут в тень, его белый костюм затмевается белизной женского наряда, и тем не менее он возвышается над своей дамой, его поза стабильна, рациональна, выражение лица задумчивое. Он — добытчик, ей — все веселье.

Джон Сингер Сарджент. Мистер и миссис Фелпс Стоукс. Америка. 1897. Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Хорст П. Хорст. Модная фотоиллюстрация. Платье Alix Grés. Vogue. 1938 © Condé Nast

Фотография передает классическую чистоту платья в театрализованной атмосфере, которая усиливает восприятие в первую очередь благодаря искусству дизайнера, изваявшего из цельного куска материи шедевр модерна. Совершенство наряда не нуждается ни в отделке, ни в жестком каркасе; красота создана исключительно посредством умелого обращения с тканью, и лишь движения тела внутри платья дают возможность постичь его композицию. Снимок отражает один из пиков современной женственной моды, когда язык строго мужского костюма с его простотой усердно и плодотворно переводится на чувственный язык женского платья.

Избранная библиография

Adams R. M. The Roman Stamp: Frame and Facade in Some Forms of Neoclassicism. Berkeley, Calif., 1974.

Ash J., Lee W., eds. Components of Dress: Design, Manufacturing and Image-Making in the Fashion Industry. London; New York, 1988.

Banta M. Imaging American Women: Idea and Ideals in Cultural History. New York, 1987.

Barbey d’Aurevilly J. Dandyism (1844) / Transl. by Douglas Ainslee. New York, 1988.

Barthes R. Le Système de la mode. Paris, 1967.

Beerbohm M. Dandies and Dandies (1896). In Works and More. London, 1930.

Bell Q. On Human Finery / Rev. ed. New York, 1976.

Brain R. The Decorated Body. New York, 1979.

Byrde P. The Male Image. London, 1979.

Carlyle Th. Sartor Resartus (1835). New York, 1887.

Carman W. Y. British Military Uniforms. New York, 1957.

Chaumette X. Le Costume tailleur: La culture vestimentaire en France au XIX et XX siècles. Paris, 1992.

Cunnington C. Willett. Handbook of English Costume in the Nineteenth Century. London, 1959.

Cunnington C. and Ph. The History of Underclothes. London, 1951.

Davenport M. The Book of Costume. 2 vols. New York, 1948.

Davis F. Fashion, Culture and Identity. Chicago, 1992.

Delbourg-Delphis M. Masculin singulier: Le dandysme et son histoire. Paris, 1985.

De Marly D. Fashion for Men, an Illustrated History. London, 1985.

De Marly D. The History of Haute Couture. London, 1980.

Dijkstra B. Idols of Perversity: Fantasies of Feminine Evil in Fin-de-Siècle Culture. New York, 1986.

Ebin V. The Body Decorated. London, 1979.

Epstein J., Straub K., eds. Body Guards: The Cultural Politics of Gender Ambiguity. New York; London, 1991.

Fairservis W. A. Costumes of the East. New York, 1971.

Flügel J. C. The Psychology of Clothes. London, 1930.

Focillon H. La Vie des formes. Paris, 1943.

Fry R. Vision and Design. London, 1924.

In Fashion: Dress in the Twentieth Century. New York, 1978.

Glynn P. Skin to Skin: Eroticism in Dress. London, 1982.

Hall-Duncan N. The History of Fashion Photography. New York, 1979.

Hiler H. From Nudity to Raiment. London, 1921.

Hollander A. Seeing Through Clothes. New York, 1978.

Honour H. Neo-classicism. London, 1968.

Kidwell C., Christman M. C. Suiting Everyone: The Democratization of Clothing in America. Washington, D. C., 1974.

Kubler G. The Shape of Time: Remarks on the History of Things. New Haven, Conn., 1962.

Kunzle D. Fashion and Fetishism. Lanham, Md., 1980.

Laqueur Th. Making Sex. Cambridge, Mass., 1990.

Laver J. Women’s Dress in the Jazz Age. London, 1964.

Laver J. Modesty in Dress. London, 1969.

Ley S. Fashion for Everyone: The Story of Ready-to-Wear, 1870–1970. New York, 1970.

Lipovetsky G. L’Empire de l’ éphémère: La mode et son destin dans les sociétés modernes. Paris, 1987.

Lynam R., ed. Paris Fashion: The Great Designers and Their Creations. London, 1972.

Martin P. European Military Uniforms: A Short History. London, 1963.

Martin R., Koda H. Jocks and Nerds: Men’s Style in the Twentieth Century. New York, 1989.

Milbank C. R. Couture: The Great Designers. New York, 1985.

Molloy J. T. Dress for Success. New York, 1975.

Molloy J. T. The Woman’s Dress for Success Book. New York, 1977.

Moore D. L. Fashion through Fashion Plates, 1771–1970. London, 1971.

Oakes A., Hill M. H. Rural Costume. London; New York, 1970.

Pellegrin N. Les Vêtements de la liberté. Paris, 1989.

Perrot Ph. Les Dessus et les dessous de la bourgeoisie. Paris, 1981.

Perrot Ph. Le Travail des apparences. Paris, 1984.

Pevsner N. An Outline of European Architecture / Rev. ed. London, 1975.

Polhemus T., Procter L. Fashion and Anti-fashion: An Anthropology of Clothing and Adornment. London, 1978.

Ribeiro A. Dress and Morality. New York, 1986.

Ribeiro A. Dress in Eighteenth-Century Europe, 1715–1789. New York, 1985.

Rosenblum R. Transformations in Late Eighteenth-Century Art. Princeton, N. J., 1967.

Rudofsky B. Are Clothes Modern? New York, 1947.

Rudofsky B. The Unfashionable Human Body. New York, 1978.

Schoeffler O. E., Gale W. Esquire’s Encyclopedia of 20th Century Men’s Fashions. New York, 1973.

Simmel G. Fashion // The International Quarterly. 1904. October. Vol. 10.

Snowden J. The Folk Dress of Europe. New York, 1979.

Squire G. Dress and Society, 1560 — 1970. New York, 1974.

Steele V. Fashion and Eroticism. New York, 1985.

Steele V., Kidwell C. Men and Women, Dressing the Part. Washington, D. C., 1989.

Walkley Ch. The Ghost in the Looking-Glass: The Victorian Seamstress. London, 1981.

Warner M. Joan of Arc. New York, 1981.

Wilson E. Adorned in Dreams: Fashion and Modernity. Berkeley, Calif., 1988.

Энн Холландер

Пол и костюм. Эволюция современной одежды

Дизайнер обложки С. Тихонов

Редактор А. Арустамова

Корректор С. Крючкова

Верстка Е. Сярая

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlo.magazine.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

facebook.com/nlobooks

vk.com/nlobooks

twitter.com/idnlo

Новое литературное обозрение

Content

Энн Холландер
Пол и костюм. Эволюция современной одежды

Введение

Пол и современные формы

Что такое мода

ГЛАВА 1 Работа моды

Мода, не-мода и анти-мода

Значения моды

Форма и сексуальность

Ранняя история моды

Позднейшие изменения

Женское изобретение

ГЛАВА 2 Происхождение костюма

Великое разделение

Разум и фантазия

Трезвенность и простота

Античная естественная нагота

Герои в шерсти

Неоклассическая эротика

Мужчины в готовом платье

Костюм раз и навсегда

ГЛАВА 3 Новые времена

Ворт и последствия

Женщины: реформа

Корсет

Женщины: модернизация

Современные трансформации

Недавние революции

ГЛАВА 4 Наши дни

Неформальность

Сексуальность

Разоблачения

Тревоги

Восприятие

Иллюстрации

Избранная библиография