Мария Архангельская

Медь в драгоценной шкатулке

Глава 1

Учитель сказал:

— О как велики были Шунь и Юй, владея Поднебесной, они не считали её своей.

Конфуций. Беседы и суждения

1.

Легки мои кони, цвет масти их сив…

И ровно ложатся все вожжи у грив,

И лошади мчатся, и хлещут бичи.

Учись, у мудрейших совета спросив!

Ши Цзин (II, I, 3)

Когда-то давным-давно в мире не было ничего — ни Земли, ни Неба, ни верха, ни низа, ни воды, ни тверди, один только первозданный хаос. Он простирался, сколько хватало глаз, огромный, неизмеримый, вмещающий в себе зачатки всех вещей, но не содержащий ни одной из них, округлый, как гигантское яйцо. Но однажды раздался страшный грохот, словно треснула гора — хуа-ла! — и хаос раскололся. Ну, всему бывает свой конец, и любому яйцу в конце концов приходит время разбиться, выпуская наружу птенца. Вот и яйцо-хаос разбилось на множество осколков, только вылупился из него не цыплёнок, а Первый человек. Оглянулся он по сторонам, и увидел, что взбаламученные осколки хаоса разделяются между собой: всё лёгкое, чистое и светлое поднимается вверх, а всё тяжёлое, грязное и тёмное опускается вниз. Так появились Небо и Земля, но ещё слишком неустойчивыми они были и могли слипнуться вновь. Тогда упёрся Первый человек ногами в Землю, а плечами в Небо, и так встал, не позволяя им соединиться. Каждый день Небо становилось выше на один жэн*, Земля толще на один жэн, а Первый человек подрастал на один жэн. Восемнадцать тысяч лет стоял этот огромный Атлант, удерживая Небо и Землю, не давая им вновь превратиться в хаос, а по истечении этого срока убедился, что стали они достаточно твёрдыми и прочными, и опасность миновала. Вздохнул тогда Первый человек — и умер. От облегчения, надо полагать. И вздох, вырвавшийся из его уст, стал ветром и облаками, голос — громом, левый глаз — солнцем, а правый глаз — луной, туловище — четырьмя сторонами света, руки и ноги знаменитыми горами, что выше всех прочих, кровь — реками, жилы — дорогами, плоть — почвой, волосы на голове — звёздами, волосы и кожа на теле — травами, цветами и деревьями, зубы и кости — блестящими металлами и крепкими камнями, сверкающими жемчугом и яшмой, и даже пот, выступивший на его теле, превратился в капельки дождя и росу. А потом богиня Нида заселила новорожденный мир зверями, птицами, рыбами и людьми, и он окончательно стал таким, каким мы знаем его сейчас. Правда, откуда взялась сама богиня со своими собратьями-богами, никак не объяснялось. Должно быть, сами собой завелись. Как плесень.

Таков был миф о сотворении этого мира в изложении принца Тайрена. Комментарий про плесень, понятно, принадлежал мне. Тайрен в ответ поперхнулся, после чего заметил, что я порой бываю слишком несдержанна на язык. С чем я с готовностью согласилась.

Наше путешествие продолжалось уже больше двух недель и проходило достаточно комфортно. В нашем распоряжении была просторная карета с мягкими подушками, а если надоедало трястись, всегда можно было проехаться верхом. Или пройтись пешком, благо наш поезд, куда кроме кареты входили несколько возков и отряд охраны, двигался чаще всего неторопливым шагом. На ночлег мы обычно останавливались на почтовых станциях или на куда более редких и многолюдных постоялых дворах. Станции мне нравились больше — они были чище, ухоженней, и в них не было толпы, которая гомонила за тонкой стенкой, мешая спать. Когда я спросила, почему так, оказалось, что пользоваться станциями простым путникам не разрешалось. Они предназначались для казённых надобностей, для государственных гонцов и правительственных чиновников, и чтобы воспользоваться их гостеприимством, нужно было иметь специальное разрешение. Но у принца-наследника с разрешением всё было в порядке, так что за всё время поездки случилось лишь несколько раз, когда мы ночевали не под крышей.

Так мы миновали заросшую очень красивым разноцветным осенним лесом горную гряду — невысокую по сравнению с той, что я уже видела, когда посольство везло меня в столицу полтора года назад. Неужели прошло уже столько времени? Иногда мне казалось, что это было очень давно, и я уже так привыкла к этому миру, словно жила тут всегда. А иногда мерещилось, что всё случилось вчера. Или даже не случилось, а просто я вижу очень яркий и красочный сон, но вот сейчас зазвонит будильник, я открою глаза, и Гришка бодрым голосом скажет, что если соня не встанет в ближайшие четверть часа, то опоздает на работу. Он всегда просыпался куда быстрее и раньше меня, и потому завтрак обычно тоже готовил он.

— Вот тебе кофе в постель, — говорил он, протягивая мне кружку. — А остальное ждёт на кухне.

Теперь завтрак нам готовила прислуга, а о кофе приходилось лишь мечтать. Впрочем, к этому напитку я дышала ровно, и отказ от него дался мне куда легче, чем отказ от нормального хлеба и картошки. Каковая, как выяснилась, считалась слишком грубой для утончённых аристократических желудков, и потому в пищу её употребляли только крестьяне да солдаты, и те норовили при первой же возможности перейти на рис или хотя бы просо, а картофель превратить в кормовую культуру для скота.

Что они понимают, эти местные.

Прошлое, моё происхождение не отпускало так просто, то и дело напоминая о себе не только разницей менталитетов, моими странными для слушателей рассуждениями и замечаниями, так удивлявшими и то раздражавшими, то веселившими Тайрена. В последние месяцы мне почему-то чаще стали сниться сны, в которых я видела себя на Земле, в моей обычной жизни. Как это водится у снов, они были путаными, мешавшими времена и места, людей и события, в них происходили странные вещи, но просыпалась я после них с острым чувством ностальгии по оставленной жизни. Иногда даже не сразу могла понять, где нахожусь, и почему надо мной не привычный побеленный потолок квартиры, а какие-то балки и занавески. Вот и в тот день, когда на горизонте показалась ещё одна горная цепь, мне приснился слегка фантасмагоричный сон, в котором я была у кого-то в гостях, и там присутствовал мой покойный дедушка, причём я отлично помнила, что он покойный, но совершенно как должное воспринимала то, что он сидит рядом со мной за столом. И то, что дом, в котором мы собрались, выглядит точной копией Хризантемового павильона, тоже не смущало меня ни в малейшей степени — я знала, мы находимся на Земле, и ждала, что вот сейчас застолье закончится, и мы с мамой пойдём к нам домой… Хотя в реальности не жила вместе с ней уже пару лет до того столкновения с грузовиком. И когда я проснулась, первой мыслью было — а вот привезти бы родителей в Таюнь, показать им моё нынешнее житьё, познакомить с Тайреном! Что они сказали бы, увидев, условия, в которых я теперь живу? Ой, нет, блин, о чём я думаю? Вот уж чего бы я точно не хотела, так это показывать моим близким гаремный гадюшник.

И почему-то именно в этот раз осознание непреодолимости границы между прошлым и настоящим заставило меня расчувствоваться буквально до слёз. Словно именно этот сон стал последней каплей, заставившей меня окончательно осознать и принять простой факт: всё, возврата не будет, этот мир навсегда. И я, уткнувшись в подушку-валик, запоздало, зато от души оплакала разлуку со всеми и всем, что знала и любила прежде.

— Что случилось? — вдруг шёпотом спросил Тайрен. Оказалось, что он не спал, хотя было ещё темно, или, может, проснулся от моих всхлипываний. Здесь, в пути, оковы этикета ослабли, и принц больше не считал нужным выгонять меня из постели среди ночи.

— Да так, — я хлюпнула носом. — Вспомнила.

— Что?

— Родителей, — честно призналась я. Благо здесь, с местным культом любви и почтения к старшим, это достойная причина для бурной истерики, не то что для тихого ночного плача. — Я с ними не виделась уже больше года. И, наверное, никогда больше не увижусь. А когда-нибудь… они умрут… а я этого даже не узнаю-у!

Слёзы хлынули пуще прежнего. Тайрен сочувственно вздохнул и прижал меня к себе, бормоча что-то успокоительное. Кажется, о том, что Небо милостиво, и что шанс есть всегда, и что он прикажет разослать по северным и западным пограничным заставам описание моих родных, чтобы, если они когда-нибудь пересекут границу империи, об этом сразу же доложили ему. В конце концов я успокоилась, но на этом дело не кончилось. Мои слёзы запустили в голове его высочества мыслительный процесс, приведший к неожиданным для меня выводам.

— Я свинья, — вдруг сказал он.

— Э? — я с проблеском любопытства подняла голову с его плеча. — И в чём это выражается?

— Я же совершенно не подумал. Тебе тоже надо почтить своих предков!

И пока я молчала, переваривая новый поворот, добавил:

— Как приедем, сразу же прикажу найти резчика по дереву, чтобы он изготовил поминальные таблички.

— М-м… — промычала я, лихорадочно соображая, как выкрутиться из неожиданного затруднения. Люди здесь помнили своих предков на много поколений назад — во всяком случае, люди благородные. Кое-кто утверждал, что может перечислить всех вплоть до Первого императора. И для каждого известного предка изготавливалась своя табличка. И вот как объяснить, что я знаю свою родословную не дальше бабушки с дедушкой? Ну, могу ещё прабабушку Веру назвать — она умерла, когда я была совсем маленькой, но в семье о ней рассказывали. А ведь я сама сочинила, что мой отец — учёный человек, не крестьянин какой-нибудь, а значит, должен знать, откуда есть пошёл наш род. Впрочем, не удивлюсь, если тут и крестьяне помнят своих пращуров в десятом колене.

— Что?

— Видишь ли… Я… Ну… А что делать, если человек не знает…

— Да, ты не знаешь, живы ли твои родные, я понял. Знаешь, если так получилось, что нет возможности перечислить всех, можно изготовить одну табличку на весь род. Духи будут знать, кому предназначены жертвы.

— Тогда так и сделаем, — с облегчением согласилась я. Обыкновение Тайрена додумывать за меня в очередной раз сыграло мне на руку. Помолчав, я с любопытством спросила: — А что, если человек вообще не знает своих предков? Ну, мало ли… Осиротел в раннем детстве, в чужих краях. Или и вовсе подкинули… Как ему тогда быть?

— Такое редко бывает. Но в крайнем случае, можно поставить пустую табличку. Духи поймут, если они всё-таки присматривают за своим потомком с Небес.

— А могут и не присматривать?

Если кто-то опозорил свой род, едва ли предки захотят знать такого потомка и его детей. Гнилую траву вырывают с корнем.

— А кто же тогда будет их кормить?

— Лучше голодать, чем брать у недостойного, — очень серьёзно сказал Тайрен.

У меня на языке крутился совет сперва поголодать как следует, а лишь потом делать выводы, но я его проглотила. В конце концов, явно не он до этого додумался. А у местных опыт голодовок поболе, чем у меня.

В день, когда мы подъехали к горам, выпал первый снег. Дыхание приближающейся зимы чувствовалось в воздухе тем дальше, чем севернее мы забирались. Я уже давно надевала верхний халат на вате и куталась в подбитый мехом плащ, удивляясь Тайрену, что обходился одним плащом, а он смеялся и говорил, что воина холод лишь бодрит. Поселения вокруг становились реже, расстояния между станциями больше, и порой случалось, что мы за целый день не видели ни одного человека и никакого признака жилья. Только вилась вперёд пробитая колея дороги, намекая, что люди ездят по ней всё же достаточно часто, чтобы она не зарастала. Иногда, в дождливую погоду, колея заполнялась грязью, но дождей для осени было на удивление мало, так что нам повезло ни разу не застрять. Первый снег пролежал всего пару часов и стаял, но я задумалась, что будет, если снегопад всё же укроет здешние дороги. Судя по тому, как удивлялся почтенный настоятель Чжа Жаосиланг, саней тут нет. Более южным землям они и не нужны, там снег не лежит. А севернее?

— Да не беспокойся, — отмахнулся Тайрен, когда я поделилась с ним своими соображениями. — К празднику Любования луной уже точно будем на месте.

— Я не беспокоюсь. Мне просто интересно. Как у вас люди передвигаются из одного места в другое, если вокруг снег? Неужели все по домам сидят?

— Сразу видно, что ты — дочь учёного, — рассмеялся он. — По большей части по домам, наверное. Или верхом. Когда приедем, спросишь, северяне должны знать.

Чтобы миновать горы, нам пришлось подниматься по довольно длинному серпантину, с которого открывался всё более потрясающий вид на оставленную нами равнину. Потом дорога наконец перевалила через хребет, и мы оказалась в высоко лежащей долине, похожей на огромную чашу, дно которой заросло травой, а бортиками служили горные вершины. Этакая степь в миниатюре. Я попыталась вспомнить, как будет «степь» на языке привезших меня в Таюнь кочевников, и не сумела — большая часть выученных за время пути слов уже испарилась из памяти, не найдя себе применения. «Чаша» оказалась обитаемой, на дне её лежал небольшой городок, и в этот раз мы остановились не на станции и не на постоялом дворе, а в доме градоначальника, вместе с чиновниками города выехавшего навстречу и подобострастно приветствовавшего принца задолго до городских ворот. Стоило нам ступить на землю перед воротами его дома, как вышедшие нас встречать домочадцы, повалились на колени и уткнулись лбами прямо в уличную пыль. После того, как Тайрен милостиво разрешил им встать, градоначальник, дородный человек с тонкой и длинной бородкой, при взгляде на которую на язык так и просилось определение «козлиная», сгибаясь в три погибели, выхватил из рукава метёлку и, пятясь, принялся разметать перед принцем дорожку через весь двор, одновременно старательно прикрывая свою работу широким рукавом.

— Что это он? — шепнула я невозмутимому Тайрену.

— Потом объясню, — так же шёпотом ответил он.

Но объяснила мне Усин, разумеется, сопровождавшая меня в этой поездке, когда мы с ней очутились на женской половине дома. Оказалось, что хозяин поступил по всем правилам старинного вежества. Именно так и надлежит встречать высокопоставленного гостя, выметая перед ним все соринки и собственной одеждой предохраняя от летящей пыли.

На женской половине меня встретила хозяйка, не менее дородная, чем её супруг, и две их дочери, совершенно мне не запомнившиеся. А также целый отряд служанок, видимо, все имевшиеся в наличии. Хозяйка кудахтала, рассыпаясь в комплиментах и уверениях, что они никогда не забудут оказанной им чести и сделают для меня всё, что в их силах. Остальные глазели на меня, ничуть не стесняясь своего любопытства, и я уже почти слышала, с каким возбуждением они будут обсуждать увиденное, едва покинув отведённую мне спальню. Так что посыльного с приглашением разделить ужин с его высочеством и хозяином дома я встретила с настоящим облегчением, игнорируя изумление хозяйки и шёпот остальных. Видимо, предполагалось, что я не должна покидать женскую половину до самого отъезда, но мне было наплевать.

По крайней мере мужчины не демонстрируют любопытство столь явно.

Оказалось, что обедать мы будем не втроём, а вчетвером — кроме Тайрена был приглашён ещё один гость, не то с целью похвастаться им принцу, не то с целью похвастаться принцем перед гостем. И, судя по всему, Тайрен был знакомством весьма доволен. Позже он мне подтвердил то, о чём я догадалась и сама: гость, господин Цзию, был учёным, чья слава покинула приграничье и распространилась по всей империи. А то, что он упорно оставался в своём захолустье, игнорируя все приглашения от высокопоставленных лиц, лишь прибавляло ему авторитета. Здесь очень ценили, по крайней мере, на словах, тишину и единение с природой, а потому любой, отправившийся по здешнему выражению, «к рекам и озёрам» тут же получал плюсик в карму и, при прочих равных, ставился выше своих собратьев по профессии или служению.

Как и в охотничьем домике, для меня поставили отдельный столик с ширмой, рядом со столиком принца. Несколько музыкантов с пипой, флейтой, барабаном, набором колокольчиков, висящих на раме, и ещё с каким-то музыкальным инструментом, похожим на скрипку, названия которого я не знала, не переставая, играли одну мелодию за другой. Хозяин явно постарался принять его высочество по высшему разряду, и когда Тайрен вежливо похвалил ансамблик, с забавной гордостью сообщил, что созвал музыкантов со всей округи — специально для этого вечера. После чего разговор естественным образом зашёл о музыке. Я старательно помалкивала, поглощая горчащий суп из оленины, но в какой-то момент всё-таки не удержалась. Это случилось, когда господин Цзию выразил сожаление о распространении среди молодёжи моды на варварскую музыку.

— Люди всё больше склоняются к дурному. Теперь они полюбили мелодии блуждающие и извращённые, испорченные и праздные! И эти распущенные напевы приводят к тому, что народ погрязает в разврате и смутах.

— И не говорите! — поддакнул градоначальник. — Разве в былые времена чернь посмела бы устраивать беспорядки, требуя ограничить цены на базаре! Да разве слыхано было, чтоб всякие мошенники лили фальшивые деньги!

— В древности мудрые цари, сочиняя музыку, опирались на природу человека, рассматривали соотношения мер и чисел, устанавливали то, что отвечало сути обрядов, и руководствовались действием пяти основных начал, — господин Цзию не дал сбить себя с возвышенного тона. — И так и помощью музыки поддерживалось обилие добродетелей. Все пять отношений образно выступали в музыке, потому и говорилось: в музыке просматриваются все глубины! Но когда в обществе смута, обряды и ритуалы заброшены, то и музыка непристойна. Исчезают самые основы правильного поведения, и потому благородный муж презирает подобную музыку.

— Простите, что вмешиваюсь, — подала голос я, — но можно спросить, что здесь всё-таки причина, а что следствие? Дурные нравы портят музыку, или наоборот?

Мужчины посмотрели на меня. Во взгляде учёного и чиновника читалось то же выражение, которое я в былые времена видела и у Тайрена — надо же, женщина заговорила! Ясно ведь, что если она тут и присутствует, то только для мебели. А вот сам Тайрен теперь, напротив, заулыбался и даже подмигнул мне.

— Одно связано с другим, госпожа, — степенно сказал Цзию после паузы, убедившись, видимо, что принц наглую наложницу осаживать не собирается. — Когда на человека воздействуют фальшивые звуки, на них отзываются мятежные чувства. А по мере того, как непокорность формируется, наступает разгул непристойной музыки. Когда же на человека воздействуют правильные звуки, на них откликается чувство послушания, а после того, как сформируется покорность, наступает подъём гармоничной музыки. Согласное пение находит отклик в сердцах, а искажённые напевы искривляют прямое. Законы всего сущего взаимодействуют друг с другом.

Я покивала с улыбкой. Ну да, ну да, музыка во всём виновата. А не подъём цен и не фальшивомонетчики. И уж тем более, конечно, не любимое правительство. Хотя… Если вспомнить, что не так уж и давно творилось в моём собственном мире, в моей собственной стране… «Сегодня он слушает джаз, а завтра Родину продаст» — не знаю, действительно ли бытовала такая присказка, или это чья-то ирония, но мысль отражает. Так далеко ли мы ушли от этого философа и ему подобных?

Между тем господин Цзию повернулся к принцу.

— Должно быть, госпожа утомлена после дальней дороги, — сказал он. — Почему бы вашему высочеству не отпустить её отдохнуть, пока мы продолжим нашу беседу?

— Ну зачем же? — в глазах Тайрена плясали маленькие чёртики. — Зачем же лишать госпожу удовольствия послушать столь учёного человека? Ей ведь наверняка любопытно. Соньши, ты, наверное, хочешь спросить у господина что-нибудь ещё?

— Разумеется. Вот, например: что вы имели в виду, когда сказали, что законы всего сущего взаимодействуют друг с другом? А до этого упоминали о взаимоотношениях мер и чисел? Какую роль во всём этом играет музыка?

Учёный муж вздохнул. Не то поражаясь моему невежеству, не то огорчаясь, что придётся тратить время на объяснение женщине. Или и то, и другое разом.

— Вам, должно быть, известно, госпожа, что вся музыка основывается на гамме из пяти тонов и двенадцатиступенном хроматическом ряде?

Я кивнула. Конечно, наставница Тэн заставила меня выучить все тона, когда пыталась привить мне искусство игры на пипе.

— Гамма состоит из тонов гун, шан, цзюэ, чжи и юй. Ряд — из ин, хуан, да, тай, цзя, гу, чжун, жуй, линь, и, нань и у.

Совершенно верно. Нота «гун» символизирует правителя, нота «шан» — чиновников, нота «цзюэ» — народ, нота «чжи» — дела государства, нота «юй» — внешний мир. Если тон «гун» расстроен, то звуки беспорядочны, а, значит, правитель высокомерен. Если расстроен тон «шан», то звуки грубы, а чиновники испорчены. Если расстроен тон «цзюэ», то звуки тревожны, а народ недоволен. Если расстроен тон «чжи», то звуки печальны, и, значит, народ изнурён трудами. Если тон «юй» расстроен, то звуки отрывисты, а богатства государства оскудели.

Я снова кивнула, уже менее уверенно. Что символизирует каждая нота, я тоже знала, но мне никогда не приходило в голову переводить их символику в практическую плоскость.

— Музыкальный же строй и календарь отражают то, чем Небо связывает пять первоэлементов и восемь направлений, и как оно даёт полную зрелость всему сущему, — кажется, господин Цзию окончательно настроился на длительную лекцию, и его голос зазвучал значительно и размеренно. — Там, где гнездится северо-западный ветер, в чьей власти жизнь и смерть, находится созвездие «Стена», что управляет началом рождения жизненных сил и направляет их к востоку. Далее находятся созвездие «Дом», управляющее начальной силой Света. Дальше к востоку идёт созвездие «Кровля». Слово «кровля» звучит так же как слово «падение», что говорит о том, что там сила Света падает. Созвездие связано с месяцами выпадения инея и начала зимы, а среди музыкальных тонов хроматического ряда соответствует тону «ин». «Ин» — это то же что и «сдерживать», а это означает, что животворная сила Света в это время скрывается внизу и сдерживается. Далее идёт северный ветер, и там сила Тьмы превосходит силу Света. Далее к востоку находится созвездие «Пустота». Сила Света зимой прячется в пустоте, но со дня зимнего солнцестояния сила Тьмы начинает опускаться и скрываться, а сила Света — подниматься и расправляться. Далее находится созвездие «Ждущая дева», там силы Света и Тьмы ещё не отделились друг от друга, ожидая момента, потому и «ждущая». Она связана с месяцами Малые снега и Большие снега, а среди музыкальных тонов соответствует тону «хуан». «Хуан» произносится так же, как и другой «хуан» — «нести ношу», а это значит, что сила Света там, внизу, занята взращиванием великого множества сущностей…

Я молчала, впечатлённая логикой, а господин Цзию продолжал сыпать названиями созвездий, ветров и месяцев, каким-то непостижимым образом увязывая их с музыкальными тонами и круговоротом сил Света и Тьмы в природе. Тайрен поглядывал то на него, то на меня, поскучневший градоначальник неторопливо, но методично опустошал стоящие перед ним блюда.

— …А числовые выражения тонов — девять на девять равно восемьдесят один и соответствует тону гун. Если от этого числа отнять одну треть, будет пятьдесят четыре, и это число соответствует тону чжи. Если к трём третям числа пятьдесят четыре прибавить одну треть его, получим семьдесят два, и это соответствует тону шан. Если от трёх третей числа семьдесят два отнять одну треть, получим сорок восемь, и это соответствует тону юй. Если к числу сорок восемь прибавить одну треть его, получим шестьдесят четыре, что соответствует тону цзюэ.

Господин Цзию прервался на мгновение, сделав глоток вина. Опасаясь, что он сейчас начнёт разводить нумерологию и по всем двенадцати хроматическим тонам, я поспешила вклиниться:

— Благодарю вас за рассказ, почтеннейший господин. Это было очень познавательно!

И поклонилась, сложив руки так же, как при земном поклоне.

— Я думал, ты начнёшь с ним спорить, — сказал Тайрен, когда мы шли к отведённым для нас комнатам. — Ты ведь любишь спорить.

Как можно спорить с откровенным бредом? — могла бы спросить я, но вместо этого сказала:

— Спор имеет смысл, когда тебя слышат или хотя бы слушают. А господин Цзию, такое у меня сложилось впечатление, выражал себя, как тетерев на току. Едва ли бы он воспринял то, что я могла бы ему сказать.

— Эк ты непочтительно, — хмыкнул Тайрен. — Но в чём-то ты права. За иными учёными мужами такое водится.

*Жэн — около 3 м.

Глава 2

Что сыщешь ты там, у чжуннаньских высот?

Там слива с катальпою горной вдвоём.

Муж доблести прибыл на этот хребет,

Он в шубе из лис, под узорным плащом,

И лик, точно киноварь, ал у него!

Его мы своим государем зовём.

Ши Цзин (I, XI, 5)

Как и обещал Тайрен, в приграничную крепость, предназначенную ему для пребывания, мы прибыли к празднику Любования Луной. Правда, успели совсем впритык, за два дня, потратив на дорогу около двух местных месяцев. После того, как мы покинули тот городок, крепость Анта оказалась первым населённым пунктом по другую сторону гор, который мы вообще увидели. Даже почтовые станции стали редкостью, и потому последние две ночи пришлось ночевать в шатрах. К счастью, погода после выпавшего и стаявшего снега потеплела, и потому ночевки под меховыми одеялами рядом с жаровней вышли достаточно комфортными. Даже пошедшие наконец дожди не помешали нашему путешествию — дорогу просто не успело развезти настолько, чтобы кареты и повозки начали в ней застревать, как мы уже и приехали.

Дальше Анты не было ничего, только пограничные заставы. А потом начиналась степь, южнее переходящая в пустыню. Вотчина кочевников, иногда дружественных, но чаще вовсе даже наоборот.

Но пока мы ещё находились в лесостепной полосе — ровные пространства и холмы, покрытые густой, хотя и пожухлой травой, перемежались рощами. Несколько раз мы видели огромные овечьи отары, однажды, проезжая по берегу озера, увидели пасущихся на другой стороне лошадей, а также чей-то шатёр, но ни одного человека я так и не разглядела. По словам Тайрена, неплохо знавшего географию родной страны, многие жители здесь по происхождению были степняками, но уже давно приняли подданство Северной империи. Кое-кто их них поселился в крепостях, подобных Анте, и вёл вполне оседлый образ жизни, но многие продолжали жить скотоводством, перегоняя стада и сами кочуя с пастбища на пастбище, как и их варварские предки. Говорили даже, что они не слишком озабочены ненарушением государственных границ и вполне могут пересечь их, не соблюдая принятых формальностей, вроде обязательных пропускных бирок, докладов и досмотров, но начальники застав и крепостей, как правило, закрывают на это глаза. Но это всё на уровне слухов, официальных докладов такого рода из приграничья в столицу уже давно не поступало. Раньше случалось, вот только жалобщики надолго в этих местах не задерживались. Кто сам просил о переводе, а кто просто помирал от болезней и несчастных случаев.

— Когда-нибудь я и тут наведу порядок, — мечтательно сказал Тайрен. — Ведь они наверняка не только за травой и водой кочуют. Перетряхнуть бы их мешки, наверняка найдётся немало интересного!

Я промолчала, хотя меня так и тянуло иронично пожелать ему удачи.

Сама крепость вполне отвечала канонам средневекового замка — главное укрепление на скалистом холме и обнесённое стеной поселение под ним. Только облик укрепления вовсе не напоминал классические европейские крепости. Если впечатляющие, расширяющиеся книзу стены с зубцами и башнями вокруг всего посёлка ещё можно было представить где-нибудь на холмах Франции или Англии, то при виде комплекса из нескольких пузатых зданий над ними, внешне похожих на стены арены или амфитеатра, я испытала немалое удивление. Я-то ожидала узреть что-то вроде японских замков, фото которых в окружении цветущей сакуры так любят помещать на календари — словно несколько лёгких белоснежных домиков, составленных друг на друга, так что из-под верхнего этажа торчат края черепичного ската нижнего. Но здесь предпочитали строиться проще. Одно или несколько сообщающихся круглых или квадратных в плане строений с внутренним двором, так, чтобы внешняя стена здания служила заодно и внешней стеной укрепления, с одним входом и либо полным отсутствием внешних окон, либо с небольшими окошками на уровне второго-третьего этажа. Однако внутри, как я убедилась, было достаточно комфортно и просторно.

Командующий гарнизоном Анты явно был не слишком рад высокому гостю, хотя все необходимые церемонии соблюл (ну а посмел бы он не…) На этот раз я не стала сразу же мешать мужским беседам, а отправилась приводить себя в порядок и отдыхать после дороги. Так что как следует рассмотрела я господина командующего Хо Бая во время пресловутого праздника Любования Луной, который мы провели на одной из террас, опоясывающих центральный двор крепости.

Впрочем, внешне этот человек оказался на удивление невзрачен, что называется — глянуть не на что. Этому же способствовала его манера поведения: в присутствии принца, равно как и в моём присутствии, он неизменно и старательно притворялся шлангом, явно предпочитая как можно меньше открывать рот и вообще производить какие-либо телодвижения. Его жена запоминалась куда больше. Госпожа Мий Нуо была довольно красива, приветлива и очень хорошо воспитана. Рядом с ней как-то забывалось, что мы находимся в медвежьем углу, где всех развлечений и событий — разве что ярмарка пару раз в год да военные учения, проводимые её мужем. Она вполне могла бы быть хозяйкой какого-нибудь столичного салона. Если в этом мире есть салоны. Меня так и подмывало спросить, какие превратности судьбы закинули сюда эту даму, явно выросшую в очень хорошем доме, но я так и не решилась.

Порой учтивость возводит между людьми куда более неприступные стены, чем грубость и неприязнь.

В этот раз с собственно любованием оказалось всё в порядке — небо было чистым, и луна висела над крышами во всей красе, действительно очень большая и яркая. Мы ели собственноручно испечённые госпожой Мий лунные пряники, показавшиеся мне даже более вкусными, чем те, что готовились на императорской кухне («Вы меня перехваливаете», — вежливо улыбнулась хозяйка, когда я поделилась этим соображением), мужчины играли в шашки, а мы с госпожой Мий — в облегчённый вариант одной из местных угадаек. Нужно было опознать по одной строчке стихи из самого знаменитого сборника, но, поскольку я ещё не успела выучить наизусть их все, мне милостиво разрешили подглядывать в хозяйский экземпляр.

В конце концов хозяева ушли спать, пожелав нам приятных снов, и мы с Тайреном остались полуночничать вдвоём — не считая парочки слуг, разумеется. Но те неподвижно стояли в тени, довольно далеко от нас, и я почти о них забыла.

— Всё-таки мир вокруг нас поразительно красив, — Тайрен, выигравший свою партию в шашки, пребывал в лирическом настроении.

— Угу.

— Что-то увидела?

— А? — я опустила глаза. — Нет, ваше высочество. Я пытаюсь разглядеть пресловутого лунного зайца. Но у меня не получается.

В детстве я была уверена, что вижу на луне чьё-то лицо. Но повзрослев, я стала видеть на лунном диске только бессистемные пятна.

— Я тоже его никогда не мог рассмотреть, — признался Тайрен. И указал на стоящее передо мной блюдо с мясными шариками. — Ты ешь. Змеиное мясо полезно для женского здоровья.

— Правда?

— Да, я справлялся у врачей, что может помочь тебе зачать.

Опять он за своё. Я подавила вздох и послушно отправила в рот шарик из змеятины. На вкус она напоминала курицу.

— Чем думаете заняться завтра, ваше высочество?

— Думаю осмотреть окрестности. А ты? Уже достаточно отдохнула от дороги, чтобы составить мне компанию?

— С удовольствием, — улыбнулась я.

Осматривать окрестности мы отправились верхом. Неторопливо съехали по небольшому серпантину от ворот крепости и шагом миновали узенькие улочки, довольно оживлённые, хотя не сказать чтобы запруженные. На нас оглядывались. Приставленный к нам слуга показывал местные достопримечательности — вон за тем углом рынок, тут постоялый двор, а вот тут чайная, вон на этой улице лавки, хотя столичной госпоже они едва ли будут интересны… А вот эта обширная утоптанная площадка сразу за южными воротами, нет, это не плац, хотя может и так использоваться, но, вообще-то, здесь проходит ярмарка, на которую съезжается вся округа, а если повезёт, то и варвары из-за границы империи жалуют.

А за северной стеной города я увидела первое в этом мире кладбище. Первое, которое я увидела, разумеется, а не первое вообще. И, конечно же, любопытство заставило меня подъехать поближе, благо принц не возражал, спешиться и пройти за символическую каменную оградку высотой по колено. Я ожидала увидеть холмики, столбики, плиты, может быть, статуи или склепы… Что ж, холмики тут действительно были, но куда выше, чем я привыкла видеть на земных кладбищах. Скорее это были миниатюрные курганчики, в боку каждого из которых была сделана подковообразная выемка, и порой не одна. Иногда она была вымощена каменными плитками, но обычно внутри просто была утоптанная земля. В любом случае у дальней стены выемки стояло что-то вроде каменного алтаря. Кое-где вместо насыпных холмиков использовались естественные неровности. Иногда стенку над алтарём покрывали разноцветные изразцы, но чаще всего она укреплялась простыми булыжниками.

— Кто-то недавно справлял поминальный обряд, — Тайрен кивнул на один из алтарей, перед которым (а не на нём) стояла большая бронзовая чаша на трёх ножках. Подойдя поближе, я увидела в чаше пепел.

— Едва ли местный, — добавил принц. — Местные бы принесли еду и вино. А этот просто сжёг деньги.

— Деньги?

— Да, чтобы на том свете покойный ни в чём не знал нужды.

Я невольно усмехнулась. Потусторонний мир местные представляли практически полным аналогом земного. Там был свой Небесный император, живший в своём дворце за небесной оградой у Полярной звезды, и небесная иерархия божеств и духов выстраивалась вокруг него, как приближённые вокруг земного императора. Лучшие из людей тоже могли попасть в небесный дворец, и праведная жизнь заменяла им отборочный экзамен, что земные чиновники держали на хорошую должность. Те же, кто с заданием не справлялись, отправлялись в места поплоше — главным образом во владения Царицы-Матери, как в далёкую провинцию, с детально расписанной географией, несколькими городами, целой когортой демонов — поддержателей порядка, и своим чиновничьим аппаратом. Там был даже свой апелляционный суд, в который могли принести жалобу души неправедно казнённых! Интересно, какие приговоры он выносит, и как они претворяются в жизнь?

Да что там загробный мир, если даже расшалившуюся в этом мире нечисть можно было призвать к порядку жалобой духу-покровителю местности, точно так же, как унимали хулиганов-людей жалобами волостному или уездному начальству. Только, в отличие от людских дел, где пожаловаться мог каждый лично свободный, жалобу на нечеловеческую сущность должен был принести кто-то, пользующийся авторитетом не только в этом, но и в ином мире: святой отшельник, особо добродетельный священник или, на худой конец, деревенский колдун.

— Ну, что, поехали дальше? — спросил Тайрен.

Я кивнула, и мы вместе пошли обратно, к ждущим нас лошадям. По пути миновали небольшой храмик, стоявший в тени раскидистого дерева — такой маленький и скромный, что я заметила его только теперь. Черепичная крыша заметно просела, стены покрывали пятна, краска на двери облупилась. Мне почему-то стало грустно, как бывает грустно, когда видишь человека нелёгкой судьбы и понимаешь, что ничем не можешь ему помочь.

Лошади дружелюбно зафыркали при нашем приближении, немногочисленные сопровождающие ждали поодаль. Копыта стучали по земле — в последние утра случались заморозки, и почва была твёрдой, а трава на рассвете серебрилась инеем. Впрочем, сейчас он уже стаял, и холодный воздух, ворошивший гривы и норовивший во время скачки сорвать с головы капюшон, лишь прибавлял бодрости. Неровная местность то вздыбливалась горками, то расстилалась широкими лощинами, казалось, предназначенными для того, чтобы пустить по ним лошадей галопом. И мы с Тайреном не стали противиться приглашению.

— А ну, догоняй! — крикнул принц, давая шенкелей своему коню.

Я невольно рассмеялась и толкнула свою кобылу пятками. Стало легко и весело, конская спина двигалась подо мной, и я на миг воспаряла с каждым лошадиным прыжком, чтобы потом упруго оттолкнуться от земли, чувствуя её всем телом, словно скакала сама. Солнце то выглядывало, то пряталось за серые облака, море травы колыхалось вокруг, и не было ему конца и края. Слуги отстали, и мы остались одни под этим сине-серым небом, наедине с травой, холмами и степным ветром.

— А теперь вы догоняйте, ваше высочество! — как ни странно, мне удалось вырваться вперёд. Может, Тайрен сам придержал коня, а может, дело в том, что я была всё-таки легче, но теперь я первый раз в жизни залихватски гнала галопом, ничуть не смущаясь ни недостатком умения, ни возможными сюрпризами от лошади, ни тем, каково будет падать на эту твёрдую землю… Страха не осталось и в помине. Впереди не было никого, и позади довольно далеко — никого… хотя нет, топот копыт всё приближался и приближался, Тайрен поравнялся со мной, сверкнув широкой белозубой улыбкой, и вот мы уже мчимся бок о бок.

Пройдёт много лет, но это воспоминание навсегда останется со мной — скачка, ветер, море травы, скользящие по ней тени облаков, и счастье, что летело тогда рядом с нами, как птица…

— А эти шкурки прислал тот торговец, что держит лавку на углу Кузнечной улицы, — Усин споро разложила передо мной меха. — Велел передать… как же там… он понимает, что его ничтожные дары лишь оскорбят взор госпожи, и уповает только на её милость и снисходительность. Это все подношения, которые он в силах сделать, чтобы выразить своё почтение.

— Если дары лишь оскорбят, зачем же их подносить? — фыркнула я. — Хотя вот этот лисий хвост неплох, как думаешь?

— Если обшить им парадное платье старшей сестры, будет очень красиво…

Я погладила рыжую шерсть. Сама шкурка была и вправду так себе, но вот хвост…

Это был уже не первый раз, когда я чувствовала себя Очень Важной Персоной. Что ни говори, а цельный принц для здешнего захолустья, где Небо высоко, а император далеко, был царь и бог и воинский начальник, и угодить ему было жизненно важным для всех окрестных чиновников. Все начальники застав, соседних крепостей и селений уже перебывали у нас, невзирая на трудности путешествия начавшейся зимой. Но не только чиновники искали его милости. Едва ли б его высочество снизошёл до того, чтобы заметить какого-нибудь местного торговца или ремесленника, разве что приобрёл бы по случаю какую-нибудь безделушку, но к нему явно относились, как смертные относятся к могущественному духу или божеству — заметит или не заметит, а подношение лучше сделать, так, на всякий случай. Но, помимо прямых подношений, испокон веков был ещё один способ воздействовать на сильного мира сего — угодить его женщине.

А поскольку его женщиной была я, то и лезли горожане из кожи вон. Деньги у меня были, ведь жалованье мне никто не отменял, и среди моего багажа находился целый сундучок с монетами. Но так уж получалось, что я могла бы жить тут припеваючи, не тратя ни одного ли, самой мелкой здешней монетки — на одни лишь подарки.

— Посыльный из лавки ещё здесь?

— Нет, старшая сестра, он ушёл сразу.

— Тогда пошли кого-нибудь в эту лавку передать — вот эту… и вот эту я беру в дар, а за остальное плачу… ну, сколько там полагается.

— Деньги в руках посыльного — что баран в пасти тигра, — недовольно пробормотала Усин.

— М? — я отвлеклась от поглаживания небольшой серой шкурки — наверное, беличьей. — Думаешь, мне самой лучше съездить?

— Нет-нет… Я не это имела в виду.

— Тогда пусть кто-нибудь сходит, — я покосилась на заклеенное бумагой окно. Если отодвинуть створку, всё равно не увидишь ничего, кроме круглого двора за балконом, но даже в нём чувствуется сильный ветер. Если ещё и снег пойдёт, то мы получим первую в этом году настоящую метель. Вылезать в такую погоду не хотелось. Хорошо, что стены крепости успешно держали тепло, и для обогрева комнаты хватало одной жаровни.

— А ещё я слышала новость, — если торговцы регулярно присылали мне свои товары, то Усин исправно служила поставщицей новостей и сплетен, — на празднование дня рождения его величества в Анту приедет вождь племени чжаэнов! И останется до зимнего солнцестояния.

— А чжаэны — это…

— Одно из степных племён, что признали власть Сына Неба! Хоть, говорят, и не по доброй воле, — в голосе Усин послышалось даже что-то вроде осуждения. — Рассказывают, что раньше они кочевали южнее и западнее, но потом их начали теснить кубры, и они прибегли к нашей защите. На эту зиму они устроили стойбище сразу за заставой Цилиб.

— Что ж, они поступили вполне разумно.

— А госпожа Мий говорит, что приобщаться к цивилизации нужно не из страха, а ради того, чтобы стать лучше. Но этих варваров пока не напугаешь как следует…

Я невольно усмехнулась. Но вообще-то гость — это хорошо. Теперь я в полной мере смогла оценить рассуждения Александра Сергеевича о провинциальной скуке и о том, как радует хозяев возможность отвлечься на свежего человека. «Кто долго жил в глуши печальной, друзья, тот, верно, знает сам…» Жаль, что нельзя прочесть «Графа Нулина» Тайрену, он любит стихи и оценил бы. Я помнила поэму почти наизусть, но увы — языковой барьер делал возможным только прозаический пересказ.

Каждый из нас боролся со скукой по-своему. Тайрен разъезжал по окрестностям, устраивал ответные визиты, приводя в трепет местное начальство на много лаев вокруг, я же в основном коротала время за привезёнными с собой книгами. Нужно же навёрстывать недостаток образования. Тайрен, когда оставался в крепости, нередко составлял мне компанию, и мы по уже сложившейся доброй традиции читали вдвоём, попутно обсуждая прочитанное. Теперь объектом совместного изучения стали исторические хроники и объёмный, в несколько томов, исторический труд, систематизировавший всё известное об истории обеих империй, Северной и Южной, каковыми, по убеждению их жителей, цивилизованный мир и исчерпывался.

А вот романов тут не было. Художественная литература была представлена лишь короткими жанрами — новеллами, стихотворениями, небольшими, на несколько сценок, пьесами. Даже поэмы оказались на удивление невелики.

В местной же истории для меня в глобальном смысле не оказалось никаких неожиданностей. Не прошло ещё и пяти веков с тех пор, как на месте нынешних империй расстилалось лоскутное одеяло из множества царств и княжеств. Хотя считалось, что когда-то, на заре времён, они всё же были единой империей, основанной тем самым Первым императором, что слетел на землю на драконе и улетел на Небеса на нём же. И якобы его империя тогда простиралась вообще на все обитаемые земли. Первого императора сменили ещё три, каждый из которых правил какое-то неимоверное количество времени, исчислявшееся тысячелетиями, потом съёжившееся государство перешло в руки древних мудрых царей, бывших уже несомненными людьми, но, поскольку, как это водится, со временем всё мельчает и портится, мудрость правителей в конце концов иссякла и страна развалилась на части. Части эти торговали и воевали между собой, заключали союзы и альянсы, дробились и сливались, пока в конце концов несколько самых сильных не поглотили почти всех, кто был слабее — и немедленно передрались друг с другом. Воспоминания о якобы имевшей место быть древней империи не давало правителям покоя, и в конце концов сильнейший сумел сожрать всех остальных, если не возродив легенду, то создав некое её подобие. В знак этого он, не довольствуясь царским титулом, впервые за писаную, а не легендарную историю, возложил на себя титул императора. Да не простого, а Великого.

Разумеется, добровольно ему никто не сдавался. Разумеется, свою империю он строил огнём и мечом, а потом ещё и давил то и дело вспыхивающее сопротивление. Разумеется, он стал тираном, перед которым трепетали и которого ненавидели — чтобы отыграться на его наследнике. Не прошло и пары лет после смерти великого завоевателя, как созданная им империя заполыхала со всех восьми концов.

Чему, впрочем, изрядно способствовало то, что на сыне гения, как это чаще всего бывает, природа отдохнула. Если папаша в своей жестокости был хотя бы последователен, то его наследник считал своё величие чем-то само собой разумеющимся и действовал по принципу — кто мне последнее слово скажет, тот и прав. Последнее слово неизменно оставалось за евнухами из его свиты, похоже, искренне полагавшими — пусть хоть потоп… даже не после нас, а завтра, лишь бы хапнуть побольше сегодня. И расправиться с теми, кто недоволен таким положением вещей.

Так удивительно ли, что восстали даже те, кто был лоялен отцу молодого правителя?

— А ведь вся империя, приподнявшись на цыпочки, ждала, каким он будет правителем, — заметил Тайрен, когда мы закончили главу о коротком и бесславном правлении второго императора. — Умирающий от голода рад и картофельным очисткам, стенания народа — всегда помощь правителю. Облегчи бремя народа и прослывёшь человеколюбивым. Если бы он исправил ошибки своего отца, облегчил подати и наказания, выпустил заключённых из тюрем, позволил вернуться изгнанникам, то все бы сплотились вокруг него, даже будь он самым заурядным человеком. Но он всё только усугубил. Что ж удивляться, что расцвела смута?

— А знаете, ваше высочество, я не думаю, что у него были шансы уцелеть, даже если бы он делал всё так, как вы говорите, — возразила я.

— Почему же?

— Слишком многие ненавидели его, как продолжение его отца. Тем более что отца уважали исключительно за силу, и в послаблениях увидели бы только признак слабости. В этом недостаток империй, собранных силой оружия, особенно в краткое время — слишком много обиженных, которые терпят лишь из страха, а стоит им набраться смелости, как они немедленно восстают. Слишком многие мечтали вернуть старые добрые времена, когда каждый князь был сам себе хозяин. Сын не успел набрать того авторитета, что был у его отца, так что даже если бы простые люди были б удовлетворены его правлением, знать бы не смирилась, а верность господам увлекла бы и простолюдинов.

— Но ведь потом империя всё равно образовалась, и даже не одна, — возразил Тайрен.

— После долгой войны, ваше высочество, я правильно понимаю?

— Ну да.

— Так что удивляться? Люди просто устали. Они попробовали вернуть себе былую свободу, это вылилось в череду новых жертв. Самых беспокойных повыбили, а остальные уже были согласны на что угодно, лишь бы кровопролитие прекратилось. В то время как сразу после смерти Великого императора все воспрянули духом и решили — ещё немного, ещё один рывок, и всё станет как раньше. И качества нового императора уже особой роли не играли. Хотя, конечно, это не отменяет того факта, что парень совершил все ошибки, какие только мог совершить.

— Эк ты его непочтительно — «парень»… — усмехнулся Тайрен. — Это твой отец говорил? О недостатках империй и прочем?

— Мой отец и его друзья… А вам о том, что стенания народа — помощь правителю, говорили ваши наставники?

— Угу. А что?

— Ничего. Просто я подумала… Есть ли у нас собственные мысли?

— Собственные?

— Ну да. Не то, что мы услышали от других людей, пусть даже самых мудрых, а то, до чего додумались сами?

— Ну и вопросики у тебя… Уж не хочешь ли ты сравняться с мудрецами?

— Я не дерзну, конечно, но всё-таки повторять сказанное другими может даже птица попугай. А мне хочется думать, что я малость поумнее.

Тайрен задумчиво потёр подбородок.

— Всё же я, наверное, никогда не пойму ход твоих мыслей, — признался он. — Жаль, что я не могу поговорить с твоим отцом. Он, наверное, удивительный человек.

Папа был бы польщён, не без иронии подумала я.

Следующие главы «Исторических анналов» повествовали о том, как сокрушившие Великую империю победители сцепились между собой. В процессе смуты выделилось два вождя, не желавших уступать один другому, и бывшая империя оказалась поделена на два лагеря. Силы были равны, и в конце концов — дурной пример заразителен — императорами объявили себя оба: один на севере, другой на юге.

Биографии каждого из них было посвящено по целому разделу. Меня позабавили старательно и очень серьёзно изложенные знаки и знамения, предрекавшие каждому из них величие. Так я узнала, например, что предок Тайрена был рождён от дракона, которого его мать увидела во сне — то есть утверждение о драконьей крови правителей следовало понимать буквально. Дотошно перечислялось количество и положение родинок на его теле — оказывается, каждая из них отражала свойства характера либо судьбы. Ну и всё прочее, включая пресловутые пятицветные облака, что обожали кружить над основателем дома Луй.

Основателю дома Ши, правившего на юге, драконов в родители не досталось, и знамения у него были поплоше — во всяком случае, если верить составителю «Анналов». Тем не менее волей Неба вышний мандат на правление был вручён и ему. И вот теперь обе империи алчно поглядывали друг на друга, ненавидя и порицая тиранию Великого императора на словах, и страстно мечтая повторить его достижения и подмять соседа — на деле.

Глава 3

А каково же потомство твоё?

Милость небес навсегда над тобой,

Тысячи лет да живи, государь,

Ты, одарённый великой судьбой!

Как одарён ты судьбой навсегда?

Ты удостоен преславной жены,

Ты удостоен преславной жены —

Внуков отцами да будут сыны!

Ши Цзин (III, II, 3)

Вождь Даваа Рэнгэн Суа-Адор приехал, как и обещал, точно утром девятого числа месяца Больших снегов, в день рождения императора. С ним, как и положено, заявилась свита, состоящая из двух-трёх ближних людей, целого отряда воинов, а также любимой жены и трёх её служанок. Именно с женой, носившей длинное имя Иоюнгэрэл, я познакомилась раньше, чем со всеми остальными чжаэнами, вместе с госпожой Мий встретив её на женской половине. Общение затруднялось тем, что госпожа Иоюнгэрэл не знала ни слова на языке империй, а мы, соответственно, не говорили на её языке. Я, правда, попыталась вспомнить те слова, что выучила за месяц, который провела в обществе степных послов на пути в Таюнь, но за прошедшие полтора года они практически выветрились из памяти. И я даже не знала, на этом ли языке говорят наши гости, или на каком-то другом. Я напряжённо вслушивалась, когда госпожа общалась со своими служанками или пыталась что-то объяснить нам, но они все тараторили так быстро, что если в их речи и мелькало что-то знакомое, я этого не улавливала.

Впрочем, множество косичек, в которые женщины чжаэнов заплетали свои смоляные волосы, наводили на мысль, что они всё же вполне могут принадлежать если не к тому племени, с которым я была уже знакома, то к родственному. Так же как и две соединявшиеся косы у мужчин. У служанок косички свободно рассыпались по плечам и спине, госпожа поднимала их вверх, скрепляя вышитой бисером повязкой. Причёску госпожи Мий со шпильками и заколками и куда более скромную мою они рассматривали с нескрываемым любопытством.

Я с некоторым даже страхом думала о том, как нам придётся общаться буквально на пальцах, но госпожа Мий, наверное, нашла бы общий язык и с инопланетным разумом. Сперва она попотчевала гостью чаем со сладостями, которые та, не смущаясь, уплетала за обе щеки, потом жестами и улыбками дала понять, что восхищается тонкостью бисерной вышивке на повязке госпожи Иоюнгэрэл, потом достала свои вышивки шёлком… Высокая гостья щёлкнула пальцами, служанки притащили её ларец с нитками, иголками и булавками, и вот уже дамы вовсю принялись обмениваться опытом, с лёгкостью преодолевая языковой барьер. Мне оставалось только сидеть рядом, кивать на редкие обращения, жевать сладкие пирожки или дремать. Что было кстати, потому что меня весь день одолевала сонливость. Должно быть, виной была погода — если предыдущие несколько дней сияло солнце, то сегодня небо обложили низкие тучи, и уже пару раз шёл снег.

Я даже вздремнула перед ужином, и это помогло мне не уснуть на пиру, куда мы, дамы, были приглашены, пусть и сидели, как это водится, за отдельным столом. Вождь, к которому обращались «господин Рэнгэн», язык империй всё же знал, хоть и говорил с грубоватым акцентом. Говорил, кстати, довольно громко, заливисто хохотал и вообще вёл себя заметно раскованней, чем все остальные, но совсем уж правил приличия всё же не нарушал. С Тайреном они вполне мило общались, вовсю травили охотничьи байки, пили за здоровье друг друга, и кончилось всё тем, что что Рэнгэн пригласил принца отпраздновать зимнее солнцестояние у него в стойбище. Коммендант Хо проблеял было что-то про трудности и опасности зимней дороги, и что его высочеству невместно подвергать себя тяготам пути, но Тайрен лишь отмахнулся, а вождь и вовсе расхохотался, словно хорошей шутке. В общем, ясно было, что принц поедет.

Увидев же меня, Рэнгэн сперва уставился в упор, даже несколько смутив — хоть я уже успела привыкнуть к постоянным разглядываниям, но всё же так меня обычно взглядом не сверлили — после чего в полный голос вопросил:

— И где же высокий принц добыл такое чудо?

— Да твои же послы привезли, — невозмутимо ответил Тайрен.

О как. Мои брови невольно подпрыгнули. Вождь тоже выглядел озадаченным:

— Я такую точно не посылал. Я б запомнил.

— Соньши спасли, когда проезжали через пустыню. Она убежала от разбойников и потерялась в песках. И, пользуясь случаем, — Тайрен поднял руки и сложил ладони перед грудью, но не как в молитве, а наложив одну на другую — традиционный здешний жест почтения и благодарности, — хочу поблагодарить тебя, вождь, за спасение жизни моей любимой наложницы и за дар, который твои послы преподнесли моей матушке-императрице, а она — мне.

— А-а, да, вспомнил, — закивал чжаэн. — Они рассказали. Но я не думал, что она такая… такая…

Он прищёлкнул пальцами, не находя слов. Хотелось, конечно, думать, что слов восхищения.

— Так значит, тогда это было посольство чжаэнов, ваше высочество? — спросила я, когда пир закончился, мы вернулись в отведённые Тайрену комнаты, Усин помогла мне раздеться, и мы остались одни. Хотелось добавить «что ж ты раньше не сказал?», но я сдержалась.

— Оно самое, — кивнул Тайрен. — Надо будет подобрать Рэнгэну хороший подарок от меня лично. Одного «спасибо» тут явно не достаточно. Жаль, что я не подумал об этом раньше. Я получил тебя от матушки и как-то привык думать, что это её дар.

Я поджала губы. Но что толку протестовать, ведь как бы мне ни претили рассуждения обо мне как о вещи, они соответствовали действительности: императрица меня действительно подарила. И любая другая на моём месте не нашла бы в этом абсолютно ничего унизительного. Но всё же я не удержалась, чтобы не заметить:

— Надеюсь, ваше высочество, что вы хорошо отдарили её величество за меня.

— Какие счёты между родной кровью? — рассмеялся Тайрен, не то не заметив яда в моём голосе, не то не обратив внимания. — Тем более что я сам выпросил.

— И много вам пришлось просить?

— Да не так уж. Хотя, конечно, сначала матушка весьма удивилась.

Ну, ещё бы, ведь он в разговорах с ней называл меня уродиной, причём неоднократно. И вдруг — такой поворот, который и меня саму до сих пор удивлял. Но потом, видимо, её величество решила, что чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не дебоширило.

— А ведь уже целый год прошёл, — задумчиво добавил Тайрен. — Иногда мне кажется, что ты была со мной всегда. И как я без тебя обходился? А ведь не знаю, когда бы я наконец решил забрать тебя в Восточный дворец, не появись у меня конкурент.

— Э?

— Какой-то гвардеец.

— Аль Широнг? — изумилась я. Вот уж не думала, что принц про него знает — и тем более сочтёт конкурентом. Хотя произнесено это было с улыбкой, так что, вероятно, сказано в шутку.

— Да, наверное. Пришёл я в тот день к матушке, рассказывали мы друг другу какие-то пустяки, ну она в числе прочего и упомянула, что один из гвардейцев просил отдать служанку Тальо ему в наложницы. Она, правда, не согласилась, не собиралась расставаться с тобой так быстро… Но тогда я и понял, что тянуть дальше нечего. Матушка ведь в любой момент могла передумать.

Я молчала, впечатлённая. А я-то тогда ещё думала, как бы потактичнее отказать Широнгу, если он сделает предложение. А меня, оказывается, никто и спрашивать не собирался.

— Ты слишком хороша для какого-нибудь гвардейца или чиновника, — закончил Тайрен свою мысль. И подкрепил её крепким поцелуем.

Оказалось, что по заснеженной степи вполне можно передвигаться в повозке — не так и много снега в ней выпало, куда меньше, чем я представляла, когда ехала в эти края осенью. Было морозно, но сухой воздух помогал переносить холод, так что в меховой одежде, подаренной мне госпожой Иоюнгэрэл, и в таки связанных для себя варежках мне было достаточно комфортно. Вообще-то сначала я предполагала, что проделаю весь путь верхом — от крепости до стойбища было лишь чуть больше дня пути, как оказалось. Но от степных лошадей почему-то нестерпимо разило потом, я морщила нос и, в конце концов, не выдержав, забралась в повозку к жене вождя. Которая, разумеется, ездила верхом куда лучше меня, но положение обязывало.

А пограничную заставу мы попросту объехали, так как Тайрен не был уверен, что его выпустят из страны, пусть даже недалеко и ненадолго. Вождь Рэнгэн, услышав это, изрядно развеселился, но без колебаний согласился показать обходную дорогу. Похоже, что слухи о контрабанде подтверждались, чем Тайрен, вопреки собственным намерениям о наведении тут порядка, и пользовался.

В конце концов, порядок вовсе не обязательно наводить прямо сейчас, верно?

Принц и вождь вообще пребывали в полном восторге друг от друга. Симпатия возникла ещё на пиру, а на следующий день они устроили на плацу рядом с крепостными воротами состязания в стрельбе из лука с седла. Мы, дамы, болели за своих мужчин со стены, и свежий воздух помог разогнать сонное марево, которое и не подумало уйти из моей головы на следующий день, несмотря на расчистившееся небо. Тайрен состязание проиграл, но победа не далась Рэнгэну легко, и после окончания они посматривали друг на друга с уважением. Разумеется, принц потребовал, чтобы ему дали возможность взять реванш, и вождь охотно пообещал устроить ещё одно состязание в стойбище. Кроме того, они договорились о совместной охоте.

Стойбище оказалось велико — я-то представляла себе почему-то десяток-другой юрт, но холмики войлочных домов простирались практически насколько хватало глаз. Внутри они оказались просторнее, чем выглядели снаружи, и в них, помимо ковров и подушек, оказалось на удивление много мебели: комодики, сундуки, столики и даже табуретки и стульчики. Нам с Тайреном предоставили для сиденья подушки, хотя я предпочла бы стул. Но решила пока подождать с просьбами, не мешая хозяевам проявлять гостеприимство, угощать нас уже знакомыми мне блюдами и поить напитком, который Рэнгэн назвал чаем, хотя это было что-то молочное, да ещё к тому же солёное. Кроме того, нас познакомили с остальными его жёнами, числом четыре штуки. Хотя встречать нас сбежалась целая толпа, но жёны чинно сидели внутри мужниного шатра в компании какой-то женщины, сперва показавшейся мне старухой. Но разглядев её поближе, я поняла, что не так уж она и стара — лицо было почти без морщин, но тонкие татуировки на лбу и щеках мешали разглядеть черты, а волосы были наполовину седыми. Вместо бисерной повязки на ней была мужская шапка, а в свешивающиеся из-под неё косички были вплетены бусины и какие-то косточки. Шаманка — предположила я и оказалась права. Вождь представил её как Мудрую Цаганцэл.

Я разглядывала обстановку, ковры и занавеси, разгораживающие юрту на несколько отсеков — мы сидели в главном, рядом с очагом, находившимся точно в центре. Мужчины снова завели беседу, женщины поначалу в ней участия не принимали, пока не принесли тот самый «чай». Когда Тайрен взял чашу, Мудрая Цаганцэл выговорила на языке империй, медленно, но правильно:

— Полного счастья вашему высочеству!

Я вскинула на неё глаза, задавшись вопросом, знает ли она язык, или просто выучила стандартное женское выражение почтительности, чтобы сделать гостю приятное. Долго мучиться любопытством мне не пришлось — шаманка одной фразой не ограничилась. Говорила она по-прежнему медленно, иногда чуть запинаясь, словно не сразу вспоминая слова, но ни разу не ошиблась. Ни вождь, ни, глядя на него, Тайрен не пытались её поторопить, всегда дожидаясь, пока она закончит свою мысль.

В какой-то момент она обратилась и ко мне:

— Говорят, тебя подобрали в пустыне? А в какой день это было?

— Точно не знаю, но в где-то в начале лета, — ответила я, в очередной раз подивившись, как быстро разносятся вести в этом лишённом привычных мне средств коммуникаций мире.

— А не одиннадцатого ли дня месяца Малого изобилия того года был зелёный закат? — задумчиво произнесла Цаганцэл, обращаясь к вождю.

— Одиннадцатого и двенадцатого, — кивнул Рэнгэн. — Мы как раз стояли у Белого источника.

Цаганцэл тоже кивнула и наклонилась к принцу.

— Береги её, — она ткнула пальцем в меня. — Таких, как она, Небо посылает раз в столетие, не чаще.

— Я знаю, — серьёзно сказал Тайрен.

Поближе с Мудрой Цаганцэл мне довелось познакомиться уже на следующий день. С утра мы с Тайреном решили немного прокатиться вокруг стойбища, подышать свежим воздухом. Что было весьма кстати — дым от очагов в юртах оказался весьма вонюч. Лошади, на которых мы выехали, тоже пованивали потом, но когда их было всего две, выдержать это оказалось можно. После того как мы сделали парочку кругов и остановились у отведённой для нас юрты, я лихо спрыгнула на землю и… Я, собственно, даже не поняла сначала, что произошло. Просто в глазах потемнело, а открыла я их уже внутри шатра, на груде подушек. Рядом сидела Мудрая и, совсем как дворцовые лекари, считала мне пульс.

— Что случилось? — я попыталась приподняться. В глазах снова потемнело, но быстро прояснилось.

— Обморок, милая, — флегматично ответила шаманка. — Ты лежи, не вскакивай.

— Обморок? — я поморгала. Никогда в жизни я не падала в обморок. Да ещё на ровном месте, безо всякой видимой причины. Как чувствительная барышня девятнадцатого века, но барышни хотя бы затягивались в корсеты и теряли сознание от недостатка кислорода. А со мной что творится?

— Ничего страшного, — успокоила меня Цаганцэл, когда я произнесла вопрос вслух. — У тебя очищения когда в последний раз были?

— Очищения?

— Крови.

— А! — сообразила я. — Да где-то через неделю после приезда в Анту. Два месяца назад.

А новые, если посчитать, должны быть… должны быть… Да вот как раз сейчас и должны быть.

Ой, мама.

Должно быть, я побелела, потому что шаманка, больше ничего не говоря, вскочила, отошла и тут же вернулась с кружкой какой-то жидкости.

— Вот, выпей.

Я глотнула, не чувствуя вкуса. Сердце потихоньку успокаивалось, и выступивший пот высыхал под одеждой. Так, тихо, спокойно, вдох-выдох. Это должно было случиться рано или поздно. Странно, что я уже давно не родила, но не всё коту масленица. Тайрен будет в восторге, безусловно. Ну, хоть кто-то же должен быть в восторге.

— Успокоилась? — спросила Цаганцэл, и я кивнула. Потом сообразила, что так и держу кружку в левой руке, прижимая правую к животу, и залпом допила. Оказалось, что это простая вода.

— Ты не бойся, милая, — успокаивающе сказала Мудрая, безошибочно угадав причину моего состояния. — Все рожают, и ты родишь. Видела, сколько людей в мире? — она повела рукой в сторону входа. — Все этим путём пришли, другого нет.

И в самом деле, подумала я. Почему я решила, что у меня непременно будут какие-то сложности? На одну женщину, умершую родами, приходится десяток, а то и больше, благополучно родивших. Почему бы мне не оказаться в их числе? И вообще, до этого ещё девять месяцев. Ну и смысл себя накручивать уже сейчас?

Тайрен уже всё знал — видимо, Мудрая Цаганцэл поделилась с ним, пока я валялась без сознания. Стоило мне выйти из шатра, как меня подхватили, закружили и буквально подкинули в воздух.

— Я же знал, что так будет! — восторженно повторял Тайрен. — Я же знал! Ты родишь мне десяток сыновей!

И одного-то многовато, кисло подумала я. Хотя, может, это будет девочка. И так, пожалуй, было бы лучше всего. Как ни мало я знала об истории Востока, но обыкновение тех же турецких султанов на всякий случай избавляться от всех своих братьев было у всех на слуху. Здесь, возможно, нравы несколько помягче, но и в тех же хрониках, что я прилежно изучала с помощью Тайрена, было полно историй братской вражды за трон разной степени трагичности. Да что далеко ходить, если сам Тайрен однажды упомянул в разговоре о братьях своего отца, а когда я удивилась и спросила, куда они делись, так ничего и не ответил. И не хотелось бы мне, чтоб его собственные дети однажды принялись, как здесь говорили, «варить бобы на стеблях бобов», то есть враждовать с родной кровью, деля трон, и мой ребёнок оказался в это втянут. Если же родится девочка… Господи, сделай так, чтобы это была девочка!

— Что с тобой? — Тайрен наконец заметил, что я как-то не разделяю его радости. — Плохо себя чувствуешь?

— Нет, — я бледно улыбнулась. — Просто голова закружилась.

— А, — он тут же поставил меня на землю. — Иди отдохни. И, знаешь что… Не обижайся, но на охоту ты с нами не поедешь.

Я кивнула. Не больно-то и хотелось, особенно теперь. А хотелось сесть где-нибудь и от души себя пожалеть. Может быть, даже немного поплакать.

Глава 4

Всюду циновки — бамбук и камыш,

В спальне покой и глубокая тишь.

Встанешь поутру от сна тишины,

Скажешь: «Раскройте мне вещие сны!

Те ль это сны, что нам счастье сулят?

Снились мне серый и чёрный медведь,

Змей мне во сне доводилось узреть».

Главный гадатель ответствует так:

«Серый и черный приснился медведь —

То сыновей предвещающий знак;

Если же змей доводилось узреть —

То дочерей предвещающий знак!»

Ши Цзин (II, IV, 5)

— Зелёные закаты, — сказала Мудрая Цаганцэл, — бывают раз в столетие или два.

Она подкинула хворосту в очаг. Тот выбросил в воздух сноп искр. Интересно, это в честь нас запаслись, или в здешней лесостепи им действительно хватает дерева на отопление?

— Однажды закат наливается багровым и зелёным, как молодая трава, цветом. Старики говорили — это раскрывается само Небо. И тогда с запада приходит необычный человек.

За пологом юрты завывал ветер. К вечеру пошёл снежок, после наступления темноты перешедший в самую настоящую метель. Когда я попыталась выглянуть за полог, то едва разглядела соседнюю юрту. Ночевать я, видимо, останусь в гостях у шаманки, но меня это не огорчило — всё равно мужчины сейчас пьют в главном шатре, а находиться среди не знающих языка женщин мне было тоскливо. Я не госпожа Мий, чтобы мериться с ними рукоделием.

Снаружи взвыло как-то особенно яростно, войлочные стены задрожали, и я невольно поёжилась, поправляя меховую накидку. Самое время сидеть у огня, пить чего-нибудь горячее и слушать страшные сказки. Или не страшные.

— И что в нём необычного? — спросила я, чтобы не молчать.

Мудрая остро глянула на меня и усмехнулась.

— Что необычного… Он вершит великие дела. Само Небо посылает его к нам на спасение или погибель. Две империи стоят, потому что пришедший из зелёного заката военачальник не дал Северу поглотить Юг. Люди плавают через Южное и Восточное моря на острова, потому что пришедший из зелёного заката корабел построил первый корабль. Император Гай-ди был разбит и погиб у Небесных гор, потому что против него выступил пришедший из зелёного заката колдун.

Она помолчала.

— К нам тоже однажды пришёл такой человек, — с ноткой гордости произнесла она. — Великий шаман и целитель, он спас наш народ от страшной болезни, что гуляла тогда по степи. Меня учила его внучка. Жаль, что его род оказался недолговечен, но мы каждую луну приносим жертвы ему и его родным.

Она встала, отошла стоящему на столике ларцу и вынула из него какой-то предмет. Вернулась к очагу и тщательно развернула предохраняющую его ткань.

— Вот что мне осталось в наследство от моей наставницы. А она получила эту книгу от своего деда, Нэйкэла-целителя. Здесь записаны все его рецепты и заклинания, но после смерти Мудрой Хоргонзул никто не может прочесть эти письмена.

Я молча смотрела на лежащий передо мной том из пожелтевшей бумаги в тёмном потёртом переплёте. Я могла прочесть эти письмена. «Учебник частной патологии и терапии внутренних болезней. Том второй» было вытеснено выцветшей золотой кириллицей на обложке. С «ятем», «ерами» и «и» с точкой. Протянув руку, я молча открыла верхнюю крышку переплёта. «Для студентов и врачей» гласила надпись мелкими буквами на титульном листе под заглавием, а ниже уточнялось, что это уже десятое издание. Год издания был 1916-й, издательство — «Практическая медицина», адрес — Петроград, Сампсоньевский переулок, 61. Автор — некий Адольф Штрюмпель, переводчик — доктор Серебренников.

Я поняла, что ладони у меня вспотели, и подавила желание вытереть их об одежду. Сердце глухо бухало в груди, отдаваясь в ушах.

— Расскажите мне о нём, — попросила я. — О Нэйкэле-целителе.

Увы, рассказать Мудрая могла немного. Вернее, как раз много, его жизнь хранилась в памяти племени чуть ли не по дням, но перипетии шаманского пути моего соотечественника меня не слишком интересовали. А о его происхождении Цаганцэл знала лишь то, что он рассказывал о себе сам. И говорил он примерно то же, что и я — мол, из далёкой западной земли, где чудес столько, что плюнуть некуда, превратностями судьбы заброшенный на восток. А кому ж прийти из страны чудес, как не великому шаману.

Единственное, что меня заинтересовало, так это то, что Нэйкэл-целитель отправил своего подросшего сына путешествовать из степи по более цивилизованным землям — учиться и набираться ума-разума. Что характерно — на восток, а не на запад. В частности, собирать сведения о зелёных закатах и необыкновенных людях.

— Но никого больше Хортун не встретил, — поведала мне Цаганцэл, — лишь слышал рассказы стариков.

Я покивала. Глупо было думать, что попаданцы вроде меня ходят тут табунами. То, что я наткнулась на следы хотя бы одного — уже большая удача. И всё же, видимо, разочарование отразилось на моём лице.

— Тебя ждёт непростая судьба, — сообщила внимательно наблюдавшая за мной Мудрая. — И ты должна будешь сделать то, что за тебя никто не сделает.

— Да уж конечно, — усмехнулась я. Великий колдун и столь же великий шаман, великий генерал, великий корабел — и я. Ничем не примечательная секретарша. На Жанну д’Арк не тяну, на прогрессора — тоже. Разве что всё-таки научу местных вязать варежки. Странная логика у этих перемещений.

А, впрочем, кто сказал, что в них есть вообще какая-то логика? Кто решил, что попаданцы творят исключительно великие дела? Те, кому повезло обладать подходящими знаниями, пробивным характером и оказаться в нужное время в нужном месте, те прославились. А сколько их было на самом деле, сколько из них просто сгинули или прожили ничем не примечательную жизнь, не оставив следа в памяти народной — бог весть.

— Если хочешь, это можно проверить. Устроим Большое гадание, и тогда ты сама увидишь, что тебя ждёт.

— Что за Большое гадание? — невольно заинтересовалась я. Однажды я уже гадала — в прошлом году на праздник Звёзд. М-да, забавно, но нагаданное тогда сбылось в точности.

— На зимнее новолуние, как раз сегодняшняя ночь подходит. Так что, согласна?

— А что для этого надо сделать?

— Принести жертву духам, прочесть заговор — и спать. Всё, что тебе нужно, ты увидишь во сне.

В качестве жертвы, как оказалось, можно было использовать рисовое вино, несколько кувшинов которого Тайрен в числе прочего привёз в качестве подарка вождю, его жёнам, ну и шаманке один достался. Вино — и ещё прядь моих волос. Мы обошли очаг под заунывную песню Мудрой, четыре раза преклоняя колени и выплёскивая понемногу в огонь из чашки — с востока, с юга, с запада и с севера. Потом Цаганцэл разделила отрезанную у меня прядку на две, одна тоже отправилась в огонь, а вторая была обмотана вокруг извлечённой из очага обгорелой палочки.

— Повторяй за мной, — велела шаманка, вручив палочку мне, и я послушно повторила заговор на языке чжаэнов, прозвучавший для меня как бессмысленный набор звуков.

— Вот и всё. Положи палочку с волосами под подушку, и ночью увидишь сон. Он сбудется.

Местность была совершенно пустынной — ни деревца, ни кустика, ни даже какой-нибудь завалящей травинки. Одни камни и песок. Хотя парочка кружащих в вышине птиц немного оживляла пейзаж, давая понять, что где-то в этих скалах жизнь всё-таки есть. Велик был соблазн объявить их грифами, но на самом деле я не знала, что это за птицы. Просто чёрные бесшумные силуэты в уже начавших желтеть небесах.

Я вздохнула и упрямо принялась карабкаться вверх по склону. Висящий на боку меч изрядно мешал, стукаясь о колено и бедро и тычась рукоятью в камни на склоне. Некое подобие крутой тропинки извивалось передо мной, несколько облегчая подъём, но я всё равно уже устала. Тяжёлые доспехи давили на плечи, шлем сползал вперёд и тоже немилосердно давил. Сколько там весит обыкновенная кольчуга? Гриша называл точные цифры, и даже однажды дал мне возможность примерить броню. Но тогда я лишь постояла, походила несколько минут туда-сюда и сразу же сняла. А вы попробуйте в полном броневом облачении подняться на гору! Меня заливал пот, мучила одышка, однако остановиться и снять тяжёлый чешуйчатый доспех с фигурными наплечниками и наручами, или хотя бы избавиться от давящего шлема мне и в голову не приходило. И я продолжала пыхтеть, раздражённо отпихивая и придерживая длинные ножны.

Наконец тропинка вывела меня на довольно большую площадку среди скал. Я остановилась, переводя дух и оглядываясь. С одной стороны поднимались несколько обветренных столбов, из тех, что, кажутся составленными из множества разнокалиберных камней и выглядят так, словно вот-вот рухнут, хотя могут стоять тысячелетиями. С другой простиралась относительно невысокая каменная стенка, лишь чуть выше меня, отливавшая сизым. Какой-то странный запах витал в воздухе, не сказать, чтобы неприятный, но необычный. Словно бы от какого-то животного, хотя ничего живого в поле зрения по-прежнему видно не было. Однако что-то живое рядом всё же было. Мёртвую тишину этого места вдруг нарушил слабый писк.

Я ещё раз огляделась и прислушалась. Пищали совсем рядом, и существо, издававшее эти звуки, определённо было небольшим. Возможно, детёнышем. Любопытство подтолкнуло меня, и я двинулась вдоль выгнутой скальной стенки, отыскивая её окончание. Кажется, пищали с той стороны. Солнце скрывалось где-то за горными вершинами, площадка оказалась в тени, хотя вечер был очень ранним, пока ещё даже не сумерки. Я присмотрелась к синеватому камню слева, с удивительно гладкой поверхностью, словно бы покрытой повторяющимся узором. Присмотрелась — и вздрогнула. То, что я приняла за камень, при внимательном осмотре оказалось чешуёй. На площадке вытянулась, загораживая по меньшей мере её половину, гигантская змея!

Вернее, дракон, поняла я, скользнув взглядом дальше. Вон кривая лапа, удивительно небольшая для таких габаритов, когти впились в камень, а вон и голова, в точности повторяющая головы местных геральдических драконов. Рожки и выступы, подобные воротнику, круглые глаза, усы… Что дракон мёртв, у меня не возникло никаких сомнений. Я обошла голову, в приоткрытой пасти которой могла бы поместиться целиком. Мутные, выпученные как у сушёной рыбы глаза глядели в никуда. Отсюда был виден гребень, отливающий красным. Что его убило?

Писк повторился, и я вспомнила, зачем шла. С другой стороны от драконьей туши находилось углубление, тщательно выстланное песком и мелкими камушками. И на дне её копошилось что-то живое. Я подошла поближе. Клубок извивающихся тел издалека можно было бы принять за змеек, но я уже знала, куда смотреть, и видела и слишком большие для змей головы, и такие же кривые лапки, и красные, едва наметившиеся гребешки. Драконята! Четыре или, может, пять. Эх вы, малыши, пропадёте же без родительской заботы. Вы хоть не слепые? Вроде нет, вон глазки блестят…

За спиной что-то бесшумно шевельнулось, и я вздрогнула, скорее почувствовав движение, чем услышав. Позади меня на камне сидела большая птица. Теперь никакого сомнения, что это именно гриф, не осталось — тёмное оперение, прикрытая лишь пушком голова на выгнутой шее… Должно быть, опустился сверху, пока я таращилась на дракончиков. Я вскинула голову. Их стало больше, теперь уже не два, а четыре тёмных силуэта выписывали надо мной плавные круги. Между тем тот гриф, что уже приземлился, явно присматривался к потенциальной добыче. Огромный мёртвый дракон его не интересовал, должно быть, его чешуя была слишком крепка для птичьего клюва. Падальщик явно примеривался к попискивающим малышам. Повернул голову, глянув на них сперва одним, потом другим глазом, присел, приподнимая крылья…

— Кыш! — я махнула рукой и топнула. Нельзя сказать, чтобы меня совсем проигнорировали, но и особого интереса я не вызвала. Гриф лишь чуть дёрнул крыльями, посмотрев в мою сторону, после чего всё-таки снялся с места и перепрыгнул поближе к запищавшим громче дракончикам.

— Кыш, кому сказано! — я двинулась на него, топая сапогами и поднимая облачка пыли. Теперь гриф отлетел на несколько шагов, но бросать обед явно не торопился. А тем временем из-за камней появлялись новые любители дармовой еды. Несколько рыжевато-серых зверей, похожих на карликовых волков, неспешной трусцой вышли на край площадки и остановились, принюхиваясь. Шакалы? Надо же, а эта пустынная местность, оказывается, кишит живностью. Видимо, запах для них оказался достаточно привлекательным, так как звери, разделяясь на две группы, с двух сторон целенаправленно двинулись к малышам.

Я запустила в них подхваченным под ногами камнем. Ближайшие два шакала отскочили и оскалились. А из-за камней тем временем выходило пополнение. Да их тут не менее двух десятков! Подкрепление подошло и к грифу: ещё две бесшумные тени спланировали с неба, один уселся прямо на гребень драконьей туши. Я отчаянно оглянулась, выискивая хоть что-нибудь, что могло бы послужить оружием. Не голыми же руками их всех отгонять! Была бы здесь хотя бы палка… Тьфу, идиотка! А меч на что?

Тот самый меч, что мешал мне всю дорогу, теперь мог здорово пригодиться. Я вытащила его из ножен. Конечно, я не умела с ним обращаться, но длинная рукоять оказалась на удивление ухватистой. Шакалы зарычали откровеннее, показывая готовность драться, когда я угрожающе замахнулась. Они явно оценили, кто их первый враг, и теперь двинулись на меня. И отпрянули, когда я резко взмахнула клинком. Он был острым — я лишь едва задела первого, самого борзого, и тот с визгом отскочил, заливая песок красным.

— Вот вам, — прошептала я. Ответом мне было разноголосое рычание. Меня боялись, но и уходить не собирались. Тот гриф, что оседлал дракона, переступил с лапы на лапу, беспокойно шевельнув крыльями. И я увидела, что шакалами дело не ограничивается. Теперь на площадку выходили их куда более рослые родственники. И волки решили поживиться драконятиной? Я оглянулась, отступив поближе к притихшим дракончикам, и увидела, что оказалась в кольце. Теперь, даже вздумай я бросить малышей на произвол судьбы, меня бы уже не выпустили, я осознала это столь же ясно, как наличие земли под ногами и неба над головой. Загрызут. Сначала меня, потом дракончиков.

Что ж, мы ещё посмотрим, кто кого! Их много, но доспех даже их зубы не прокусят, а у меня есть свой зуб, пусть всего один, зато стоит всех их клыков. Я поправила снова сползший на нос шлем, в один миг превратившийся из обузы в защиту, и поудобнее перехватила рукоять меча.

— Она что — совсем глупа? — возмутился Тайрен, не отрываясь от письма, которое гонец только сегодня доставил из столицы.

— Кто? — уточнила я.

— Мекси-Цу. Представляешь, она собралась меня навестить! Делать ей больше нечего — тащиться в такую даль по только-только установившимся дорогам!

— Должно быть, она по вас соскучилась, — предположила я.

— Наверняка ей просто велела матушка-государыня, — буркнул Тайрен. — Она бы сама примчалась, да не может, вот и послала невестку. Матушка всё никак не может поверить, что я уже вырос и могу прожить без её пригляда и наставлений.

Я вздохнула. Нельзя сказать, чтобы грядущий визит жены принца привёл меня в восторг. Но справедливость всё же требовала заступиться за её высочество.

— Ваше высочество… Ну почему вы думаете, что она сама не хочет с вами встретиться? То, что старшая сестра Мекси-Цу не показывает чувств, ещё не значит, что она их не испытывает.

Тайрен поджал губы и бросил письмо на столик.

— Сказать тебе честно, Соньши? Мне наплевать, что она испытывает и испытывает ли вообще что-нибудь.

— Ваше высочество… — укоризненно протянула я.

— Что?

— Она же ваша жена.

— И что? Я женился по матушкиному выбору, и я честно исполняю все обязанности мужа. Любить её я не обязан.

— Но в обязанности мужа входить уважать жену и хорошо к ней относиться, я права, ваше высочество?

— Ну… да.

— Тогда бы почему бы вам не встретить её ласково? Её высочество будет счастлива, а вам это не составит большого труда. Сколько она намеревается тут пробыть?

— Не знаю, не написала.

— В любом случае, рано или поздно она уедет обратно. И если за это время ей достанется хотя бы десятая честь того внимания и доброты, что ваше высочество уделяет мне, я уверена, её высочество будет полностью удовлетворена, так же как и ваша матушка-императрица.

— Тебя ли я слышу? — Тайрен пристально посмотрел на меня. — Не ты ли говорила, что не хочешь ни с кем меня делить?

— Мои желания и нежелания — это одно, а благополучие вашего высочество — совсем другое. Я обязана заботиться, насколько это в моих силах, и о вашей репутации, и о мире и порядке в вашем доме. И, в конце концов, старшая сестра была ко мне добра.

Хотя правильнее было бы сказать, что она не была ко мне зла, но спасибо и на этом. А мне её визит, надеюсь, даст возможность уделить больше времени самой себе. Нет, Тайрен не докучал мне так, как раньше. После того, как госпожа Мий, Мудрая Цаганцэл и врач Анты в один голос подтвердили, что излишний пыл может повредить ребёнку, принц ударился в воздержание. Он вообще очень трепетно относился ко мне и к своему будущему потомку, мои соотечественницы и современницы обзавидовались бы. Но за это приходилось платить тем, что днём он не отпускал меня от себя ни на минуту. Я могла отдохнуть от его общества, только если он куда-нибудь уезжал из крепости, или во время регулярных врачебных осмотров, или если я сама отпрашивалась посидеть и пообщаться с той же госпожой Мий о нашем, о женском, наедине. Во всех же остальных случаях он либо таскал меня с собой, либо, если мне хотелось пройтись, к примеру, по лавкам, меня сопровождал.

Вскоре после памятного гадания, вылившегося в удивительно реалистичный сон, в котором я с мечом в руках защищала маленьких драконят, мы с Тайреном уехали из стойбища чжаэнов, сопровождаемые добрыми пожеланиями принцу и его «Натьял-дарум» (надо же, кто-то из тогдашних обозников запомнил моё имя!) И это был последний раз, когда я ехала верхом. Отныне — только носилки, и ни разу за всю зиму я не покинула пределов города. Впрочем, особой охоты ездить куда-нибудь у меня и не было — в скором времени я познала все прелести токсикоза. Самое обидное, что из всех запахов на свете мой организм в качестве непереносимого для себя выбрал древесный дым. А учитывая, что обогрев в этом мире был только огнём, и каменный уголь в этих краях хоть и был известен, но оказался редкостью, намучилась я изрядно. Пришлось переехать в самые дальние от хозяйственного двора комнаты и отказаться от жаровен. Хорошо, что здесь была хотя бы известна отопительная система, правда, всё тем же дымом, но когда он шёл по трубам под полом, то не особо меня беспокоил. Зато я смогла точно указать место, где труба прохудилась, и незначительное количество дыма вырывалось наружу через щели. То есть это для нормальных людей незначительное, а я в той комнате, пока всё не починили, находиться не могла.

Потом мне вдруг захотелось солёной рыбы — именно рыбы, не огурцов, не сыра, не чипсов. Да так захотелось, что даже во сне сниться начала. Но никакой рыбы в крепости не нашлось. Солёного мяса — сколько угодно, но никаких подходящих для рыбной ловли водоёмов поблизости не было, соответственно, рыбу не запасали, а специально покупать и везти откуда-то издалека никому и в голову не пришло. Однако в том, чтобы быть беременной от принца, есть свои преимущества. Стоило мне пожаловаться, как Тайрен тут же вскинулся: «Что ж ты сразу не сказала?! Подожди недельку, я всё улажу!» И уладил — не прошла ещё обещанная неделька, как я однажды уловила разлившийся в воздухе дивный рыбный аромат. Оказалось, что это в ворота крепости въехала телега, под завязку гружёная солёным деликатесом. Мне даже не хватило терпения дождаться, пока угощение разгрузят, мне развязали один из мешков прямо на телеге, и Тайрен с умилённой улыбкой наблюдал, как я, ободрав чешую, с урчанием, как кошка, впиваюсь зубами в коричневый бочок.

К счастью, в последнее время приступы тошноты пошли на убыль. А стремительное потепление давало надежду на то, что и «отопительный сезон» скоро подойдёт к концу, и огонь будут зажигать только для хозяйственных нужд.

— Скоро День поминовения усопших, — со вздохом сказала как-то госпожа Мий, когда мы коротали время в наших женских посиделках — она за вышиванием, я — за чашкой чая с изюмом и имбирными шариками с корицей. — Боюсь, у храма предков опять потечёт крыша. Почтенный Ман собирал деньги на починку, но народ у нас небогатый… Там ведь не только черепицу перестилать, там и стропила бы поменять надо.

— Это тот храм, что на кладбище? — уточнила я.

— Он самый.

— А почему ваш муж не даст денег? — перед глазами встал тот маленький грустный храмик, что я видела почти сразу после приезда.

— О, — усмехнулась госпожа Мий. — Не подумайте, что я жалуюсь, но и мы не можем это себе позволить. Черепица подорожала, а мастера хотят за свою работу всё больше, и их можно понять, им тоже надо жить. Теперь, когда настоящие деньги не отличишь от поддельных, даже цзинь ячменя стоит десяток цань! Что уж говорить о рисе… Жалование же моему мужу не повышали с тех пор, как он был сюда назначен. Только на плату работникам потребуется не менее таэля, а черепица, а древесина?

— Сколько на плату?! — изумилась я.

— Ну, всё же дорожает, — развела руками госпожа Мий.

Я замотала головой, не находят слов, чтобы объяснить, чем на деле вызвано моё изумление. Да Тайрен мне щедрым жестом просто на булавки дарит в тысячу раз больше! Да я в здешних лавках оставила… Кстати, а сколько я в них оставила? До сих пор я как-то не занималась подсчётами, предоставив рассчитываться Усин и взятому с собой Тайреном казначею. Денег хватало с избытком, так что я просто тыкала пальцем, не торгуясь — это и это заверните, пожалуйста. Счёт пришлите в крепость, вам заплатят.

М-да, не только аристократия, я и сама страшно далека от народа. Снова вспомнилась та девушка, которая согласилась донести на Кольхог и Ла Ю за пару серебрушек. Что ж, теперь я точно знала, что на полученные от меня деньги она сможет починить пару крыш. Хотя столица всегда дороже провинции…

— А что, если ремонт оплачу я?

— Вы? — удивилась госпожа Мий. — Зачем вам это, госпожа Соньши?

— Ну, горожане сделали мне столько подарков после моего приезда. Должна же я их чем-то отблагодарить?

Моя собеседница на мгновение задумалась и кивнула:

— Да, это можно устроить. Я поговорю с мужем.

Легко быть благотворителем, когда тебе это ничего не стоит. Все организационные вопросы решали другие, а я просто дала деньги. Вернее, приказала выдать сколько попросили, проигнорировав недовольное ворчание Усин. Она к моим деньгам относилась ревностнее меня самой, я же была уверена, что этой потери и не замечу.

В общем, жизнь в крепости оказалась, как и предсказывал Гюэ Кей, скучной, но спокойной. И, пожалуй, я бы действительно предпочла её дворцу, где жизнь порой не менее скучна, а по событиям, её разнообразившим, вроде гаремных интриг, я отнюдь не тосковала.

Но сам дворец отнюдь не собирался о нас забывать.

Принцесса приехала за пару недель до праздника и уехала через несколько дней после него. Тайрен внял моим увещеваниям и встретил её ласково. Мои надежды на то, что старшая супруга займёт его на какое-то время, тоже сбылись, правда, взамен мне пришлось самой каждодневно видеться с Мекси-Цу. Поскольку сообщение со столицей было хоть и редким, но регулярным, сюрпризом моё состояние для неё не стало, и, что бы она там ни чувствовала на самом деле, на словах её высочество выразила радость и советовала мне беречь себя. Я, разумеется, в ответ подобающим образом благодарила за внимание и заботу.

День поминовения усопших, как и положено по здешним обычаям, прошёл весело. Конечно, всё было не так роскошно, как во дворце, и всё же люди использовали любую возможность, чтобы разнообразить давно приевшееся однообразное течение жизни. Не помешал ни холодный порывистый ветер, ни поливший в середине дня дождь. Снова приехали гости из стойбища чжаэнов, и Мекси-Цу, глядя как Тайрен весело обнимается с вождём Рэнгэном, слегка поджала губы, а потом тихонько спросила, пристойно ли августейшему наследнику престола ставить себя на одну доску с варваром. Супруг по своему обыкновению лишь отмахнулся, взглядом призвав меня в свидетели, что ему приходится терпеть от жены. Я постаралась сделать физиономию кирпичом. Как по мне, звания мученика он не заслуживал.

На кладбище вместе с горожанами мы не ходили — ни у кого из нас не было там могил, нуждавшихся в уходе, зато Тайрена позвали оказать честь и посадить рядом с городом иву, считавшуюся одним из символов весны и к тому же оберегом от злых сил. Меня с собой не взяли — я опять с утра чувствовала сонливость, и мне великодушно позволили спать, сколько захочется. И всё же одно дело нужно было сделать обязательно, иначе меня бы не поняли — принести жертвы духам моих предков.

Тайрен выполнил своё обещание, и одна из комнат крепости была отведена под поминальный храмик семьи Лезарефиса. Только таким образом местными иероглифами удалось передать фамилию «Лазаревская». Тайрен, помнится, когда удосужился поинтересоваться, так как же меня всё-таки зовут на самом деле, долго удивлялся и спрашивал, у всех ли моих соотечественников такие длинные фамилии. Я ответила, что фамилии бывают разные. Резчик по дереву, которому заказали поминальную табличку, должно быть тоже удивлялся, потому что подобранные нами иероглифы складывались в совершенно бессмысленную фразу «приказать атаковать не тем строем» или «повести в атаку строй не на то», но его мнения никто не спрашивал.

Ох уж эти иероглифы, которые помимо звуков обязательно несут в себе какой-то смысл. Если бы я была точно знала значение своей фамилии, можно было бы просто передать его местными словами — так жители империи и поступали с варварскими именами, которые тоже были значимыми. Но я, увы, никогда не интересовалась фамильной этимологией. Скорее всего, она происходила от имени Лазарь, но значения этого имени я тоже не знала. Пришлось подбирать по звучанию.

Комнатка была маленькой и тёмной, но тёплой и чистой. На небольшом алтаре стояла одинокая табличка и несколько свечей. Я зажгла их, пока Усин расставляла на столике приношения: рис, фрукты, сушёное мясо, вино, благовония. Отдельной стопкой лежали сделанные из бумаги подарки: копии всяческих предметов, включая монеты, которые могли понадобиться покойным в загробном мире. После того, как Усин помогла мне разжечь жаровню — для неё специально был приготовлен каменный уголь, чтобы мне не пришлось выскакивать из комнаты, прервав обряд — я попросила девушку уйти. Почему-то мне было неловко в её присутствии, быть может, потому, что я толком не верила в загробную жизнь, и меня не оставляло ощущение, что я участвую в каком-то странном, чтоб не сказать дурацком представлении. И всё же, оставшись одна, я, сама не зная зачем, проделала всё, что положено: зажгла благовония, пробормотала слова молитвы, когда-то выученной под руководством наставника Фона, отбила положенное количество поклонов и возлила вино. Последними отправились в огонь ритуальные деньги и прочие подарки: бумажная одежда, повозка с конём, что-то из мебели, музыкальные инструменты — как же без музыки… Иные были так искусно вырезаны и раскрашены, что жалко было сжигать.

— Его высочество очень заботлив, — сказала Усин, когда я вышла из храма. — Старшей сестре есть куда прийти со своими печалями и заботами.

— А ты сама? У твоих предков есть поминальный храм?

— Что старшая сестра говорит, моей семье храм иметь не по чину! Но мой отец ежедневно возжигает благовонные палочки на нашем домашнем алтаре. Недостойная дочь в каждое полнолуние обращается с молитвой к предкам и приносит подарок.

Я кивнула. Видимо, сказывалась атмосфера праздника, и Усин потянуло на возвышенный слог. Мне вдруг подумалось, что хотя запах от горящих ароматических палочек куда более тяжёл, чем от древесных углей, но против него мой организм почему-то совершенно не возражает. А казалось бы.

— Старшая сестра пойдёт во двор? — тем временем спросила Усин. — Там сейчас началось перетягивание каната между нашими и варварами.

— Пойдём, — кивнула я. Хотя меня опять тянуло в сон, но не лишать же подругу такого редкого для здешних мест развлечения.

Вскоре после праздника её высочество укатила обратно в столицу, и жизнь вошла в привычную колею. Мекси-Цу отнюдь не рвалась уезжать, она просила Тайрена позволить ей остаться и даже поплакала немножко, но супруг остался непреклонен. Он не собирается позволять жене терпеть лишения из-за его вины, объяснял он, и кто-то должен служить матушке-императрице, пока он здесь и сам не в состоянии этого сделать. Едва ли эти аргументы обманули принцессу, но возразить против них она не смогла. Проводив её, я вздохнула с некоторым облегчением. Кажется, я начала понимать Тайрена. Есть такие люди, само присутствие которых ощущается как дискомфорт, даже если они абсолютно ничего плохого не делают. Возможно, дело было в том, что я чувствовала себя слегка виноватой перед Мекси-Цу: ведь я, что ни говори, пользовалась благосклонностью её мужа, которая по праву должна была принадлежать ей, и даже его первенца должна была родить я, а не она. Хоть и не было в этом никакой моей вины, а всё же…

А спустя ещё почти три здешних месяца из столицы прискакал спешный гонец. Оказалось, что её высочество отбыла от нас, будучи в тягости, что и обнаружилось после её возвращения во дворец. Император на радостях простил непутёвого отпрыска и дал ему разрешение вернуться домой.

Глава 5

Южные горы возвысились в той стороне,

Лис только бродит за самкой один в вышине.

В княжество Лу вся дорога проходит ровна.

Циская наша княжна в дом проедет по ней,

Наша княжна в дом супруга уж едет по ней —

Вам для чего неустанно грустить в тишине?

Ши Цзин (I, VIII, 6)

— Ты точно хорошо себя чувствуешь? — в который раз спросил Тайрен.

— Ваше высочество, — улыбнулась я, — беременность — это не болезнь. Со мной всё в порядке.

Я и в самом деле чувствовала себя неплохо. Тошнота после еды прошла, как не бывала, наступившая летняя жара делала ненужным обогрев жаровнями в шатре, так что я могла нанюхаться дыма лишь от кухонного костра, но от него просто надо было держаться подальше. Приступы сонливости тоже прошли, так что единственное, от чего я чувствовала дискомфорт, была постоянная тряска в карете. Да ещё тяжесть в животе, но поскольку ходила я мало, то переносилось это относительно легко. Живот уже вырос настолько, что выделялся даже под здешними, довольно свободными одеяниями, но госпожа Мий со служанками на совершенно добровольных началах перешили мне всё нижнее бельё, так что проблем с одеждой у меня не было. К счастью, духоты удавалось избегать — я держала занавески кареты откинутыми, пользуясь тем, что мы были не в городе, и в округе не было моралистов, способных мне запретить.

А если бы и нашлись, то я послала бы их лесом. Я беременна и должна думать о своём здоровье и здоровье будущего ребёнка, между прочим, внука императора по прямой линии. Вот вам!

Хотя мужчин, от нескромных взглядов которых порядочная женщина должна прятаться, вокруг хватало. Наша охрана пополнилась отрядом, прибывшим из столицы под предводительством старого знакомого Гюэ Кея. Похоже, он выехал сразу за гонцом и гнал как мог, потому что явился в Анту всего через неделю после прибытия послания, когда мы уже закончили приготовления и собирались в путь. Я представляла себе, как матерились стражники, узнав, что у них не будет даже пары дней на отдых, но их мнением господа, как всегда, не интересовались. Впрочем, и этого могло не быть, Кей признался, что рассчитывал встретить нас уже в дороге.

Встреча друзей вышла радостной, даже ко мне офицер Гюэ заметно помягчел, видимо, будущий ребёнок примирил его с моим существованием. Ведь я, что ни говори, готовилась выполнить основное женское предназначение. А Тайрен со смешком признался мне, что друг однажды спросил его с детской непосредственностью: а не боится ли принц меня разлюбить? Ведь тому же императору, как оказалось, не принято было видеть забеременевшую от него наложницу до самых её родов, чтобы её подурневшая внешность не отбила у него охоты впредь иметь с ней дело.

— Что бы они все понимали! — сказал Тайрен. — Ты стала ещё красивее, чем была.

Я едва не поперхнулась, вспомнив, как его высочество охарактеризовал меня, увидев в первый раз. Но напоминать ему об этом сочла неразумным. Тем более что я и правда выглядела неплохо. Ничего не отекало, никаких пятен на лице не выступало, а таких пышных волос у меня отродясь не было. И такой бархатистой кожи.

Если бы ещё зуб не выкрошился… Нет, пока он не болел, но ведь мог начать в любой момент.

Отёки тоже ещё вполне могли появиться — жара уже угрожающе нависала над империей, и хотя пока была терпимой, но пить хотелось всё больше и чаще. На юг мы из-за моего состояния ехали медленнее, чем на север, чаще делали остановки, так что в Таюнь, по моим подсчётам, должны были прибыть дай бог к середине лета. То есть в самый-самый разгар.

Однако пока крыша кареты или шатра, сквознячок из окон и веер меня вполне спасали. Так мы перевалили через первую горную цепь, на этот раз задержавшись в гостеприимном городке на три дня, и двинулись дальше. На ночь здесь к нашим услугам, как и прежде, были почтовые станции, а в полдень мы всегда останавливались на дневку. Вот и теперь Тайрен сам помог мне вылезти из кареты и отвёл в тень от деревьев, пока прислуга суетилась, расставляя шатёр и готовя обед.

Как же хорошо всё-таки сидеть в сторонке, пока остальные работают, и ничего не делать! А то как вспомню путешествие в Светлый дворец с императрицей…

Пока я лениво размышляла о своей лени, сидя на заботливо принесённой мне подушке, Тайрен обошёл поляну, на которой расположился наш обоз, перебросился парой слов с Кеем, и вернулся ко мне.

— Скоро сделают чай, — сказал он. — А пока хочешь водички из ручья?

— Здесь есть ручей?

— Ага, вон там.

— Давайте, ваше высочество, — мелькнули мысли о холере, дизентерии и прочих радостях, могущих проистекать от сырой воды, но я их прогнала. В конце концов, пила же я на родине воду из родников и колодцев, и ничего. И из ручьёв пила, хотя и редко.

— Держи, — Тайрен протянул мне металлическую флягу. Вода в ней отдавала металлом, но я всё равно сделала большой глоток.

— Спасибо. Интересно, откуда этот ручей течёт?

Мы остановились в рощице между холмов, выглядевших довольно сухими и голыми. Должно быть, потому тут и выросли деревья, подумалось мне, что вода близко.

— Не знаю. Но едва ли исток далеко. Ручей совсем маленький.

— Ваше высочество, а давайте его поищем! — загорелась я. Оставаться на месте мне уже наскучило, хотелось размять ноги.

— А ты не устала?

— Я устала сидеть.

— Ну, ладно, — Тайрен легко поднялся и протянул мне руку. — Но если устанешь, то сразу скажи.

— А мы тихонечко…

Ручеёк бежал в небольшой ложбинке, поросшей травой и кустами, так что пробираться через них иногда было непросто. Тайрен шёл первым, находя дорогу и иногда помогая мне в трудных местах. Лагерь скоро скрылся из глаз, людские голоса стихли, и могло показаться, что мы в роще совсем одни. Только иногда шелестел ветерок в листве, да щебетали птицы. Птицы всегда что-нибудь щебечут, кроме разве что зимы.

Принц оказался прав, долго искать исток не пришлось. Земля пошла вверх, и мы вышли к началу склона очередного холма. Родник был чуть повыше, чтобы подобраться к нему, пришлось вскарабкаться по нескольким камням. Вода сочилась из-под одного из этих камней, наполняя небольшой бочажок с песчаным дном, переливалась через край и бежала вниз по склону. Я присела на камень, окунула руки в очень холодную воду. Зачерпнула горсть и отпила. Странно, но в детстве вода из родников казалась мне куда вкуснее, чем сейчас. Впрочем, в детстве и сосульки казались вкусными.

— Благодать…

— Ну, что, пойдём обратно? — Тайрен одним глотком допил содержимое своей фляги и наполнил её ещё раз из родника.

— Давайте, ваше высочество, — я оперлась о его руку, и он осторожно свёл меня вниз. — Как тихо… В такие минуты кажется, что в мире больше никого нет.

— Угу. Вот только если мы не вернёмся в ближайшее время, нас хватятся, и мы обнаружим, что мир состоит из полусотни солдат и одного очень сердитого офицера.

— Кажется, офицер Гюэ относится к вашей жизни ответственнее, чем вы сами, ваше высочество, — не удержалась я от маленькой подколки.

— Иногда он похож на старую нянюшку, — доверительно сообщил принц.

— Однако он составлял вам компанию во время ваших тайных прогулок по городу.

— Кому, как не другу детства, это делать?

— И правда.

— А ещё одна моя знакомая тоже любила прогуляться по городу в одиночку…

— Неправда, ваше высочество, в одиночку я гуляла всего один раз и не успела узнать, люблю я это делать, или нет.

— Так значит, я помешал тебе распробовать? — притворно нахмурился Тайрен.

— Ну, ваше высочество взамен подарили мне кое-что более ценное…

— Вот и получается, что мы нашли друг друга. Хотя бы ради этого стоило однажды удрать из дворца. Тебе нравятся эти пионы?

— А это пионы? — я тронула яркий, но небольшой цветок на кусте.

— Да, только дикие. Эх ты, дама, а цветов и трав не знаешь.

— Там, откуда я родом, дикие пионы не растут.

— А что растёт? Хризантемы? Розы? Слива?

— Всё есть, но только садовые. Если вам интересны дикие цветы, то я бы показала вам ромашку, но она здесь не растёт. Во всяком случае, я до сих пор не видела. Она немного похожа на хризантему — желтая серёдка и белые лепестки, как солнышко с лучами.

А что она символизирует? — с интересом спросил Тайрен, обрывая несколько веток с куста пиона.

— Эм… — ну да, мне следовало бы помнить, что здесь куда ни плюнь, попадёшь в символ. — Здоровье и жизненную силу. Потому что растёт везде в любых условиях. Ну и в медицине её постоянно используют, а ещё для гаданий. Это мне? Спасибо, ваше высочество.

— Можно сделать венок, — Тайрен приложил веточку к моим волосам. — Или просто воткнуть, как заколку. Тебе идёт.

А всё же, что ни говори, приятно чувствовать любовь и заботу. Да, порой я уставала от Тайрена, но всё же благодарность, а может и чувство более тёплое, всё сильнее привязывало меня к этому юноше, который, прочем, порой вёл себя как совсем взрослый мужчина. А иногда — как мальчишка. И можно позволить и себе побыть беззаботной девочкой, которую опекают и балуют, и так романтично целуют под цветущим рододендроном…

Но поцелуй внезапно прервался, и Тайрен резко отодвинулся от меня, оглядываясь по сторонам.

— Что? — непонимающе спросила я. Принц не ответил, только медленно развернулся ко мне спиной, встав так, что я оказалась между ним и стволом. Я тоже огляделась и прислушалась, но вокруг было тихо. Тайрен тем временем поднял меч и потянул клинок из ножен. Ну да, он таскал с собой меч, по странному здешнему обыкновению штатских людей не вешая его на пояс, а держа в руках. Я до сих пор думала, что он несёт его, как носят трость — ну, принято у благородных людей таскать с собой оружие…

Что-то тихо, едва уловимо свистнуло, Тайрен резко взмахнул рукой с мечом, перед его лицом блеснула сталь — и я вытаращилась на тонкую и длинную чёрную палочку, что кувырнулась в воздухе и упала к моим ногам. У палочки был острый металлический наконечник и довольно длинное оперение. Ещё свист, мелькание меча в воздухе, казалось бы, беспорядочное, и на землю упали ещё три стрелы. Мама-мамочка, он их действительно отбил!

Отбил. Стрелы в воздухе. Мечом.

Тайрен застыл с выставленным вперёд оружием, напряжённый как струна. Я по-прежнему никого не видела из-за его спины. Свистнула какая-то птица, и я вдруг осознала, что в роще стало действительно тише, большая часть щебета умолкла. Секунды бежали одна за другой, потом справа колыхнулись кусты, и принц резко развернулся туда едва ли не раньше, чем ветки пришли в движение… А потом тишина разбилась топотом копыт, звоном тревожных голосов, и из глубины рощи вылетел конный отряд. И первым во весь опор скакал Гюэ Кей.

— Тайрен! Вы в порядке?!

Кусты замерли, мелькнувшие среди зелени чёрные фигуры исчезли так стремительно и бесшумно, что я даже усомнилась, действительно ли я их видела, или это воображение разыгралось. Кей осадил коня перед Тайреном и соскочил на землю раньше, чем конь остановился. Остальные всадники рассредоточивались вокруг, окружая нас ощетинившимся металлом кольцом. Фыркали и топали кони, звенела сбруя, от тишины не осталось и следа.

— Да, в порядке, — Тайрен опустил меч и вложил его в ножны. Ещё несколько солдат покинули сёдла и встали рядом с нами с оружием наизготовку. Кей опустил голову, поддел носком сапога одну из стрел и выругался. Я не все слова поняла, но контекст и интонации сомнений не оставляли.

— Всё! — категорично сказал он. — Больше никаких прогулок вдвоём! Только по дороге, только с охраной!

Тайрен поморщился, но кивнул.

— Возвращаемся, — добавил его друг. — Вы и вы — осмотрите всё вокруг! Жаль, что у нас маловато людей, чтобы прочесать всю местность. Как только доберёмся до заставы, потребую дополнительную охрану.

— Кому-то очень не хочется, чтобы я доехал до Таюня, — задумчиво проговорил Тайрен и посмотрел на меня. — Как ты?

— Нормально… — выговорила я, продолжала смотреть на него распахнутыми глазами, с восторгом школьницы, чей парень вдруг оказался олимпийским чемпионом. Нет, я читала во всяких там фэнтезийных боевиках об отбитых и пойманных в полёте стрелах, но всегда считала это художественным преувеличением. Хотя Гришин учитель боя на мечах утверждал, что может такое сделать, и Гриша подтверждал, что сам это однажды видел. Но одно дело — когда ты специально готовишься, видишь лучника и можешь уловить момент, а совсем другое — когда стреляют из засады и можно лишь гадать, откуда стрела прилетит.

— Что?..

— Ты их отбил. Прямо в полёте!

— А, ну да, — Тайрен приосанился, это выглядело бы забавно, когда б я только что своими глазами не видела, на что он способен. — Думаю, в этом мои учителя были бы мной довольны.

Я снова посмотрела на валяющиеся на траве чёрные стрелы — и тут меня накрыло осознанием. Тайрен отбивал эти стрелы. Отбивал, потому что они летели прямо в него. Опоздай он на долю секунды, промахнись хоть на миллиметр, и эти стрелы бы в него воткнулись. Он был бы мёртв, и я вместе с ним — зачем щадить свидетеля?

Мы разминулись со смертью буквально на волосок.

— Что такое? — Тайрен с тревогой дёрнулся ко мне. — Ребёнок?..

— Ничего, — я выдавила бледное подобие улыбки и привалилась к стволу, опасаясь, что ноги не удержат. — Всё в порядке. Просто он толкается.

Ребёнок действительно бултыхался в моём животе так, словно ему передался охвативший меня ужас, и теперь он стремился вырваться и убежать от него подальше. Что ж, не зря говорят, что дети чувствую происходящее с их матерями.

— А, сразу видно, что твой, — с непонятным мне намёком высказался Кей, и Тайрен поморщился. — Давайте возвращаться.

— Как ты узнал, что с нами что-то случилось? — спросил Тайрен, осторожно беря меня под локоть.

— Да, один из моих, засранец… — послышалось, или Кей действительно скрипнул зубами? — И как я его проворонил? Отошёл в сторону, я думал — отлить хочет, дай, думаю, что ли составлю ему компанию… Подошёл сзади, а он знак кому-то в лесу подаёт! Позвал я ребят, повязали его, но того, кому он махал, упустили. И я понял, что надо вас искать, а то поздно будет. Хорошо, что вы вдоль ручья шли, никуда не сворачивая, а то ведь мы могли бы и не успеть.

— Один из твоих, значит? — с нехорошим любопытством переспросил Тайрен, и у меня от его тона побежали мурашки по коже.

— Да. Прости.

— Ты тут ни при чём. Дрянные люди всегда находятся. Надеюсь, довезём его живым.

— Приложу все усилия, — кивнул Кей.

— И надо будет заняться его родичами. Готов поспорить, я знаю, кто стоит за всем этим.

Хочешь добыть доказательства? Едва ли это удастся. Исполнителей нанимают через посредников.

— А вдруг? В любом случае, это измена, — сказал принц, и офицер согласно кивнул.

Схваченного солдата я так и не увидела — меня сразу же усадили в карету, запретив даже высовываться, а связанного солдата везли где-то сзади, среди нашего разросшегося за счёт подарков багажа. Кей выполнил своё обещание, и на первой же внутренней заставе, что были на границах всех округов, наш отряд пополнился десятка на два человек. А потом ещё на полсотни из ближайшего гарнизона. Двигаться мы стали быстрее, и хотя по-прежнему останавливались на дневки, но теперь меня сразу же провожали в шатёр, вокруг которого сплошным забором становилась стража. Стражу выставляли и у наших комнат на почтовых станциях, а когда однажды пришлось остановиться на постоялом дворе, оттуда бесцеремонно выгнали всех прочих постояльцев. Я морщилась, но молчала — жизнь дороже, тем более что речь шла не только о моей жизни. Как бы я ни отнеслась к своей беременности поначалу, здоровые инстинкты брали своё, и при мысли, что с ребёнком может что-то случиться, я обливалась холодным потом.

А через некоторое время наш поезд встретил гонца из столицы, выехавшего нам навстречу с плохими вестями. Известие о покушении на принца было послано вперёд, вместе с покушавшимся, и когда оно достигло ушей принцессы Мекси-Цу, её высочество была очень взволнована. Беременность и так давалась ей тяжело, а теперь она и вовсе слегла из-за переживаний, как ни уговаривали её врачи и служанки поберечь себя. И той же ночью у неё открылось кровотечение, которое, несмотря на все усилия, не удалось остановить. Женщину спасли, а вот ребёнок…

— Воля Неба, — сказал мне помрачневший Тайрен, выслушав известие. — Если оно хочет, чтобы у меня было дитя только от тебя, кто я такой, чтобы ему противиться?

Вернуться в Таюнь мы успели до Трёх дней большой жары, праздника, памятного мне по истории с цитрой. Неужели прошёл уже целый год? Мекси-Цу до нашего приезда так и не покинула постели, и у меня шевельнулась противная мыслишка, что её высочество набивается на жалость. Уж за прошедший со времени выкидыша месяц можно было и оправиться. Впрочем, эту мысль я тут же отогнала, устыдившись. В конце концов, я не специалист, чтобы судить, а сам факт выкидыша от волнения не свидетельствует о крепком здоровье. Стыд усилился, когда я наконец удостоилась приглашения во внутренние покои принцессы, дабы выразить подобающие сочувствие и почтение. Вид у Мекси-Цу был какой угодно, но не здоровый.

Меня она, впрочем, приняла приветливо и выразила удовлетворение, что со мной и моим ребёнком всё в порядке. И я иррационально почувствовала себя виноватой ещё больше, как бывает, когда другого постигает несчастье, которое могло бы случиться и с тобой, да вот не случилось.

Зато в моём положении произошли перемены, которые я могла бы без труда предугадать, когда б дала себе труд об этом задуматься. Мало того, что я не вернулась в Хризантемовый павильон, а вместо этого мне приготовили покои в Восточном дворце — подозреваю, что раньше в них жила недоброй памяти Кольхог. Мало того, что в услужении у меня, кроме Усин, теперь были ещё три комнатных девушки и два евнуха. Я обнаружила, что заняла главенствующее положение в гареме наследного принца, став преемницей Кольхог не только по месту проживания, но и по положению. Не хватало только титула наложницы-подруги — впрочем, и он был лишь вопросом времени, Тайрен твёрдо пообещал дать его мне сразу после родов. Остальные наложницы встретили меня поклонами и исполненными почтения приветствиями, поначалу удивив и изрядно смутив меня. Что мне кланяется прислуга, я уже привыкла, но чтоб какие ни есть, а всё-таки подруги… Впрочем, непреодолимого барьера, как я было испугалась, между нами не возникло, та же Кадж, стоило мне заговорить с ней, легко вернулась к привычному тону. Мы болтали, обсуждая скудные новости гарема и моё путешествие, мои достижения в чтении и письме, наши обновки и прочие дамские темы. И всё же даже возобновление прежней близости не отменяло почтительного поклона, которым Кадж, как и остальные, отныне всегда приветствовала меня, блюдя субординацию.

А через несколько дней я даже удостоилась визита своей царственной свекрови. К счастью, он был совсем кратким, императрица Эльм с благосклонной, хотя и несколько холодноватой улыбкой справилась о моём здоровье, наказала беречь себя, вручила через слуг несколько штук разноцветного шёлка, коробочку с благовониями и пару нефритовых браслетов, после чего, к моему облегчению, удалилась. И хотя я не испытывала перед Небесной Владычицей, как её здесь именовали среди прочих титулов, того благоговения, что прочие жители этого мира, но всё равно вдруг обнаружила, что в её присутствии у меня потеют ладони и немеет язык.

Тайрен, надо отдать ему должное, довольно много времени проводил с болеющей женой, но я отнюдь не чувствовала себя заброшенной. Напротив, общества, как по мне, могло бы быть и поменьше. Прислуга не оставляла меня ни на минуту, если только я сама не выгоняла её специальным приказом, а стоило мне выйти из покоев, как ко мне тут же присоединялся кто-нибудь из наложниц. Не то они таким образом надеялись заслужить моё благоволение и что-нибудь за это получить, не то действительно считали себя обязанными всюду меня сопровождать, но на любой прогулке теперь за мной тянулся хвостик из двух-трёх наложниц, державшего надо мной зонтик евнуха и парочки служанок. И вот как тут получить удовольствие от процесса гуляния?

Служанки же, как оказалось, были нужны не только чтобы убираться, одевать и выполнять поручения. В любой момент они были готовы буквально поддержать меня под локоток. Стоило мне попытаться встать или, наоборот, сесть, не говоря уже о том, чтобы влезть куда-нибудь хотя бы на пару ступенек, как одна из них тут же оказывалась рядом, пытаясь схватить меня под руку. Я видела, конечно, как дамы точно так же поддерживали её величество, но она, в конце концов, женщина немолодая. То, что и мне придётся испытать на себе подобную заботу, оказалось для меня сюрпризом. Сперва я пыталась их гонять, но потом как-то привыкла.

А ведь раз они мои слуги, мне надлежит как-то их воспитывать, подумалось мне однажды. Во всяком случае, каждый раз, когда служанки совершали какой-нибудь проступок, их хозяйки тут же каялись, что плохо их воспитали. Однако пока с воспитанием моих комнатных девушек неплохо справлялась Усин. Именно она раздавала им указания, указывала на промахи и вообще верховодила, и все новенькие признали её главенство, так же как мы с Усин когда-то признавали главенство Чжу. Интересно, как там теперь она и Мон? Надо будет как-нибудь попросить Усин их навестить и узнать их новости, сама-то я этого сделать не могу. И подарок им какой-нибудь надо будет послать, нехорошо забывать старых друзей…

Но не одна Усин приобрела новые обязанности. Логично, что грядущее повышение ранга накладывало на меня и новые обязательства. И однажды меня посетили сразу две дамы из администрации Восточного дворца. Разумеется, Внутренний дворец не мог прожить без собственного административного аппарата и прочих служб, чью верхушку составляли как евнухи, так и дамы, уступавшие в ранге наложницам, но власти имевшие куда как больше. Был свой аппарат и в резиденции наследника престола, возглавляла его лично её высочество Мекси-Цу, но я, как единственная наложница-подруга, должна была в будущем стать её помощником, а в случае необходимости — и заместителем. Об этом мне поведали госпожа ведающая женской половиной и госпожа ведающая правилами, сидя по обе стороны от меня за столиком, как положено гостям, и попивая предложенный им чай.

— Вам предстоит помогать её высочеству соблюдать в надлежащем порядке исполняемые на женской половине ритуалы, — сообщила госпожа ведающая правилами. — Служить образцом вашим младшим сёстрам и наставлять их в добродетелях.

— Разумеется, вы приступите, когда оправитесь от родов, — подхватила её товарка. — Мы с удовольствием окажем вам всю необходимую помощь.

Интересно, в каких добродетелях наставляла своих сестёр Кольхог, ядовито подумала я. Но вслух сказала:

— Я всегда буду помнить вашу доброту. А могу я спросить у вас кое-что другое? Это связано с моим ребёнком.

— О, разумеется, госпожа Соньши, всё, что в наших силах! — живо воскликнула госпожа ведающая женской половиной, с любопытством блеснув глазами. И я решилась задать давно занимавший меня вопрос:

— Скажите, должна ли я буду отдать ребёнка кормилице?

— Госпожа боится, что ей не хватит молока?

— Нет, просто… Существуют разные обычаи… На западе кое-где принято, что благородная дама сама своих детей не кормит, а сразу отдаёт кормилице.

— Как бесчисленны заблуждения варваров! — всплеснула руками ведающая. — Не беспокойтесь, госпожа Соньши, у нас никто не отбирает детей у матери. Вы сами будете кормить и растить своё дитя.

— Конечно, если у женщины слабое здоровье или мало молока, то приходится прибегать к услугам кормилиц, — согласилась с ней вторая. — Но я уверена, что у госпожи таких проблем не будет.

Тем лучше, подумала я, сдержав вздох облегчения. Не придётся воевать за право не отдавать свою кровиночку в чужие руки.

Ещё спустя месяц Мекси-Цу всё-таки встала, и Тайрен, можно сказать, вернулся ко мне. До родов оставалось уже совсем чуть-чуть, и я старалась давить в себе то и дело охватывавшие меня страхи. А если что-то пойдёт не так? А если ребёнок лежит неправильно, не отделится плацента, пуповина обернётся вокруг шейки или случится ещё какой-нибудь ужас, что всплывали в моей памяти, когда я вспоминала, что мне известно о процессе появления детей на свет? Сумеют ли здешние эскулапы с этим справиться? Я старалась гнать эти мысли, понимая, что не нужно изводить себя из-за того, чего я всё равно не в силах предотвратить, но они упорно возвращались.

— Скоро у нас будут гости, — сообщил мне как-то Тайрен.

— Правда? А кто, ваше высочество?

— Да наши старые знакомые — вождь Рэнгэн со своими людьми. Он написал, что решил сделать ответный визит. Вероятно, перезимует в Таюне.

— Мило с его стороны, — улыбнулась я.

— Между прочим, с ним и Мудрая приедет. Хочет взглянуть на нашего первенца.

Мудрая Цаганцэл? Я даже не ожидала, что так обрадуюсь. С ней мне было на удивление комфортно, не то что с большинством окружающих меня тут женщин. Она не заискивала и не задирала нос, не давала тонко понять, что я варварка и неуч, будучи варваркой ещё в большей степени, чем я, и ей ничего не было от меня нужно. И к тому же у неё всегда можно будет спросить совета по женским вопросам.

— Я с удовольствием увижусь с ней снова, — совершенно искренне сказала я.

— Они приедут где-нибудь к началу месяца холодных рос. Ты уже, наверное, родишь к тому времени.

Роды случились точно в рассчитанный срок. В начале осени я, к разочарованию Тайрена и к своей тайной радости, благополучно родила девочку.

Глава 6

Коль сыновья народятся, то спать

Пусть их с почетом кладут на кровать,

Каждого в пышный оденут наряд,

Яшмовый жезл как игрушку дарят.

Громок их плач… Заблестит наконец

Их наколенников яркий багрец —

Примут уделы и царский дворец!

Если ж тебе народят дочерей,

Спать на земле уложи их скорей,

Пусть их в пелёнки закутает мать,

В руки им даст черепицу играть!

Зла и добра им вершить не дано,

Пищу варить им да квасить вино,

Мать и отца не заставить страдать.

Ши Цзин (II, IV, 5)

Я стояла рядом с колыбелькой, с непреходящими нежностью и удивлением разглядывая крохотное существо, что мирно посапывало сейчас на белоснежных простынках с вышитыми на них тигриными мордочками — оберегами от сглаза. Как будто бы не этот ангелочек сегодня устроил бессонную ночь мне и своим нянькам. Я так и не поняла, в чём была причина ночного концерта: может, животик болел? Няньки хором уверяли меня, что для маленького ребёнка плакать по ночам — вполне нормально, но сами волновались не меньше моего. Не то переживали за маленькую принцессу, не то за моё настроение и расположение к ним.

Впрочем, до принцессы малышка ещё не доросла — так звались только дочери и сёстры императора, а внучка носила странный для моего слуха титул «областная госпожа». Госпожа, кстати, так официально и оставалась безымянной. Имя ей должен был выбрать глава семьи, то есть лично его величество, а он что-то не торопился. Шёл уже второй здешний месяц, а император всё раздумывал и ждал, когда гадатели укажут благоприятный день для именования своей единственной пока внучки. Меня уверили, что это тоже нормально, между рождением и наречением имени может пройти и несколько месяцев. Сама же я звала её местным словом Ксиши — Радость. И потому, что она действительно была моей маленькой радостью, и потому что похоже на «Ксюшу». А что, Ксения — хорошее имя.

Тайрен к именованию дочери никакого интереса не проявил.

Девочка шевельнулась, приоткрыв глазки — пока ещё бессмысленные, несфокусированные. Звякнули привязанные к ножкам бубенчики, всё от того же сглаза и прочих злых сил. Я наклонилась ниже и легонько дотронулась до тёплой щёчки. Она такая маленькая! И всё у неё как настоящее — и реснички, и пальчики, и ноготки на пальчиках… Тьфу ты, что я несу — конечно, у неё всё настоящее! И я всё никак не могла перестать этому удивляться. Неужели вот это крошечное существо совсем недавно было частью моего тела? Неужели оно вышло из меня? Я создала её, пусть не руками, не разумом, но самой своей плотью и кровью. И вот она лежит в колыбели передо мной, совсем отдельный маленький человечек. Однако, сознавая разумом отдельность дочки, я всё никак не могла его прочувствовать. Когда она плакала сегодня ночью, я постоянно ловила себя на недоумении: почему я не понимаю, отчего? Если ей больно или неприятно, разве у меня не должно болеть вместе с ней?

— Кто это тут у нас такой маленький? — подчиняясь инстинктивной потребности всех матерей, заворковала я. — Кто это у нас такой хорошенький? А чьи у нас глазки? Папины. А чей у нас носик? Папин. А чей у нас ротик? Тоже папин!

Конечно, насчёт ротика и носика это я загнула — невозможно у такого маленького ребёнка с уверенностью сказать, на кого похожи его черты. Но вот глазками она совершенно точно пошла в отца — передо мной лежала маленькая азиаточка. И хорошо, не придётся всю жизнь выслушивать шипение насчёт «круглых» глаз.

— Опять сюсюкаешь?

Я выпрямилась, подавив раздражённый вздох — в комнату вошёл Тайрен. Его отношение к дочери было для меня источником постоянных огорчений. Кажется, он настолько уверился, что нашим первенцем непременно будет сын, что девочку просто отказывался принимать. Вплоть до того, что как-то назвал её «твоя дочь». Пришлось напомнить, что и ему она вообще-то тоже не чужая. Порой мне казалось, что он просто ревнует меня, когда высказывает недовольство тем, что я слишком много времени провожу с ребёнком. Мы даже ссорились из-за этого. Я напоминала, как он обвинял меня в отсутствии сердца из-за того, что я отношусь без энтузиазма к идее продолжения рода. А вот теперь, когда ребёнок родился, кто из нас ведёт себя как бессердечный? «Так девочка же!» — отмахивался он, а я агрессивно спрашивала, не считает ли он, будто девочки меньше нуждаются в родительской любви и заботе, чем мальчики. «Соньши! — Тайрен закатывал глаза к потолку. — О ней есть кому позаботиться! Ты ведёшь себя так, словно во дворце не осталось ни одной служанки».

Словно уловив моё состояние, Ксиши тихонько хныкнула, и Тайрен сразу же поморщился.

— Опять будет реветь? — спросил он.

— Думается мне, что ваше высочество, когда только родились, ревели ничуть не меньше, — я взяла девочку на руки.

— Я ревел даже больше, — Тайрен неожиданно улыбнулся. — Говорят, я был непочтителен ещё в материнской утробе.

— Это как? — я вскинула глаза в лёгком обалдении.

— Толкался сильно.

Я только и смогла, что покачать головой, не находя слов. Вспомнилась замечание Кея: «А, сразу видно, что твой ребёнок…» Нет, конечно, у местных всегда были довольно странные представления об окружающем мире. Но обвинить в непочтительности нерождённого ещё младенца, это… это сильно.

— О, — пока я укачивала малышку, Тайрен оглядел комнату и остановил взгляд на книгах на столе. — Решила изучить правила поведения?

— Ну… да, — раз уж вместе с повышением ранга мне вменилось в обязанность наблюдать за поведением своих товарок по гарему, надо же знать, что это за добродетели, в которых я должна их наставлять. Так что я проштудировала пресловутое «Поведение женщин» госпожи Пэн, и ещё принесённую мне вместе с ней из библиотеки «Книгу о женской почтительности» госпожи Вейс, а теперь готовилась приступить к сборнику биографий знаменитых женщин, которых местные моралисты сочли достойными подражания. Уже успела заглянуть в первую главу, и поняла, что основная заслуга прославляемой там дамы состояла в том, что она, будучи любимой наложницей императора, отказалась сесть с ним в одни носилки, дабы не отвлекать его от размышлений о государственных делах. Надо же, какая жертва!

В первых же двух книгах всё, в общем-то, было вполне ожидаемо. Послушание, послушание и ещё раз послушание. Уступчивость и скромность. Почтение к мужу, а пуще того, почтение к свёкру и свекрови, даже больше, чем к собственным родителям. И если невестка будет достаточно скромна и послушна, если изо всех сил будет стараться угодить, то родители мужа, даже если изначально настроены к ней негативно, обязательно её полюбят. А если не любят, значит, недостаточно стараешься. Как будто нелюбовь свекрови имеет какое-то отношение к стараниям невестки.

Как хорошо, что я живу отдельно от свекрови, и мне нет нужды часто с ней видеться. Её величество лишь дважды навещала внучку и даже дала мне пару советов, как с ней обращаться. Я выслушала их со всем рекомендованным почтением и пообещала исполнить в точности, тем более что советы и правда были толковыми. Этим всё и исчерпалось.

Ещё в книгах рекомендовалось дружить со всеми прочими домочадцами, а особенно — с братьями и сёстрами мужа, ибо они оказывают на мужа существенное влияние, а разлад в доме неизбежно негативно скажется и на жене. В принципе не могу не признать, что рациональное зерно в этом было — если уж нет возможности отделиться, а это здесь, насколько я поняла, не принято, и приходиться существовать с роднёй мужа под одной крышей, тогда худой мир лучше доброй ссоры. Но вот от чего у меня точно сводило скулы, так это от рассуждений, что женщина не должна интересоваться ничем за пределами дома. А также о том, что нельзя позволять себе никаких вольностей за порогом спальни, даже в собственном доме, даже с мужем. Не дай бог поцеловать его или там руки коснуться. Почему-то все составители правил поведения пребывали в святой уверенности, что попытка дать себе хоть какую-то вольность неизбежно приведёт к полной распущенности. Или ты втискиваешь себя в колодки, или ты вор и разбойник, третьего не дано.

— Похвально, — с ироничной серьёзностью тем временем кивнул Тайрен. — Лучше поздно, чем никогда.

— Теперь я смогу стать образцом хороших манер и тем заслужить любовь вашего высочества, — в тон ему отозвалась я. Ксиши затихла, и я бережно положила её обратно в колыбельку. Девочка причмокнула и помахала ручками в воздухе.

— Мою любовь ты заслужила уже давно и отнюдь не этим, — рассмеялся его высочество и, пренебрегая всеми правилами приличия, притянул меня к себе. Я зашипела сквозь зубы:

— Ой… Ваше высочество…

— Что?

— Грудь… Не прижимайте меня так, пожалуйста.

Приближалось время очередного кормления, и грудь, полная молока, стала очень чувствительной. Я с усмешкой вспоминала, как на последних месяцах беременности мечтала о том, что вот рожу и снова могу лежать на животе. И никто не предупредил меня, что лежать на животе можно будет разве что в позе сфинкса.

Тайрен поморщился, но всё-таки отодвинулся.

— Я тебя совсем не вижу, — сказал он. — Мекси-Цу в последнее время общается со мной чаще, чем ты.

— Ваше высочество…

— Ты можешь оторваться от неё хотя бы ненадолго? Есть кое-что, что я хотел бы с тобой обсудить.

— Через час я буду к услугам вашего высочества, — уверила я.

— Через час придёт Кей, — недовольно сказал он. — А, впрочем, ладно. Обсудим вместе.

Значит, не личное, решила я, проводив Тайрена и собирая в стопку ворох нравоучительной литературы, присланной мне из дворцовой библиотеки. Помимо трактатов и сборника биографий тут были и тексты религиозного содержания, и описания женских обрядов — последнее было совсем не лишним. Но больше всего меня потрясли «Таблицы достоинств и прегрешений» некоего анонимного автора, похоже, монаха или священника. Это действительно был сборник таблиц, в которых обстоятельно обозначалось, сколько именно очков на будущем загробном суде ты потеряешь или приобретёшь при совершении какого-нибудь греха либо подвига. Все таблицы я читать не стала, ограничившись пока только разделом взаимоотношений мужчин и женщин, а остальное лишь пролистала на скорую руку. Вообще я заметила, что мои новые соотечественники питают прямо-таки страсть к классификации. Их рисом не корми, дай всё разложить по полочкам, в том числе и материи, казалось бы, совершенно для этого непредназначенные.

Самым тяжким преступлением, как и ожидалось, оказалось изнасилование — оно могло поспорить только с убийствами, продажей свободных людей в рабство без суда и непочтительностью к родителям. Однако дальше оказывалось, что этот грех подразделяется на множество градаций, в зависимости от обстоятельств и личности потерпевшей. Самым тяжким видом было насилие над девственницей или вдовой, сразу же отнимавшее целую тысячу очков, а уж если насилию подвергалась монахиня, то тут даже точной цифры не было — просто капец для тебя на том свете, и всё. А вот изнасилование замужней женщины сразу снижало вину вдвое. И ещё меньше был грех, если насилию подверглась не ровня, а служанка, тут уже и девственницы со вдовами оценивались в пятьсот очков. И совсем жалкие пятьдесят очков получал, точнее, терял совершивший насилие над проституткой, каковая имела право отказать в случае наличия у неё постоянного любовника или покровителя.

Смягчающим обстоятельством считался непреодолимый порыв страсти — если ты насилуешь женщину не для того, чтобы унизить и продемонстрировать превосходство, а по страстной к ней любви, то даже монахиня уже обретала конкретную цифру: всю ту же тысячу. Исключение, как ни странно, составляли проститутки — страсть к ним, наоборот, усугубляла вину с пятидесяти очков до ста. Ещё больше смягчала вину «предопределённость», то есть ситуация, когда соитие было результатом деяний мужчины и женщины в прошлых жизнях. Определённая логика в этом присутствовала: если твой поступок — карма, то ты как бы не очень и виноват. Но по каким, интересно мне знать, критериям, можно определить, что результат твоего личного порыва, а что — кармическое? Ведь, по идее, «Таблицы» составлены для практического применения, то есть для того, чтобы каждый человек мог вычислить, насколько он нагрешил, и сколько добрых дел нужно совершить, чтобы это поправить.

Сурово — от пятидесяти до двухсот очков — оценивалась похвальба своими сексуальными подвигами, как реальными, так и вымышленными. Очень сурово — от трёхсот до шестисот очков — клевета на добродетельных женщин, сладострастные мечты о монахинях и вдовах, аборты, втягивание других лиц в забавы с проститутками и азартные игры, а так же предпочтение какой-то одной жены или наложницы всем остальным (привет, Тайрен, ты, оказывается, грешник). На двести очков тянула неспособность устроить браки своих служанок. Ну и дальше по мелочи — например, распевание непристойный песенок или просмотр фривольных пьес оценивалось по одному очку за каждую. Так же как и просмотр повторяющихся похотливых снов, правда, не уточнялось, за каждый сон вычитается очко, или за все вкупе.

Ещё меня впечатлило, что клевета на женщин считалась даже большим грехом, чем клевета на богов. Я даже обратилась к наставнику Фону для разъяснения. Оказалось, причиной было то, что боги могут за себя постоять, а женщины нет. Что ж, логично.

общем, оказывается, плюсик или минусик в карму — изобретение отнюдь не компьютерного века.

…А темой, которую так жаждал обсудить Тайрен, оказалось повышение цен, и что с этим можно сделать. Вот что значит создать себе репутацию учёной женщины — кажется, принц теперь считал меня экспертом во всех областях, и никакие ссылки на своё невежество уже не спасали.

— А ты подумай. Ведь наверняка и у вас в стране когда-то происходило что-то подобное.

— Ну… — вынуждена была признать я. — Да, происходило, и совсем недавно.

— И как с этим боролись?

— Дали ценам возможность расти, покуда вырастут, в течение примерно десяти лет. А потом уменьшили сразу все в тысячу раз. Но и заработки, соответственно, тоже.

Мужчины переглянулись.

— Десять лет, — с усмешкой сказал Кей. — У нас цены растут постоянно. Во всяком случае, при твоём деде, Тайрен, росли точно. Как раз тогда было вторжение степняков, страна была разорена, и чтобы их сдержать, приходилось снабжать огромную армию. Тогда за рис платили золотом!

— То есть сейчас положение стало лучше? — уточнила я.

— Да, когда варваров выгнали и заброшенные земли снова начали обрабатывать, цены упали. Но теперь они снова растут.

— Ну, собственно, цены всегда растут, — философски заметила я. — Свойство у них такое. То уменьшение, о котором я говорила, вовсе не остановило удешевление денег, просто оно стало помедленнее. Хотя там и другие факторы работали, главным образом то, что жизнь стала получше, и товаров появилось в избытке.

— Но всё равно это мысль, — задумчиво сказал Тайрен. — Можно будет попробовать поступить так же. А то мои отец и дед чего только не делали, чтобы пополнить казну. Вплоть до того, что давали ранги торговцам, если те брали на себя снабжение приграничных гарнизонов зерном. Теперь отец придумал снять шкуру с драгоценного белого оленя, что содержался в зверинце, разрезать на куски и продавать всем вельможам по куску за пять тысяч таэлей. Дары императору можно подносить только на куске этой шкуры, так что имеющие право бывать на аудиенциях перепродают их и друг другу.

— Но ведь шкура рано или поздно закончится, — заметила я.

— Вот то-то и оно…

Мы помолчали.

— Может быть, к тому времени, когда ты станешь императором, цены у нас тоже станут расти медленнее, — сказал Кей.

— Ты в это веришь?

Гюэ Кей покачал головой.

— Я мало понимаю в этих денежных делах, — сказал он. — Я офицер, а не чиновник и тем более не торговец. У нас в Цзяране среди простых людей деньги не в ходу — подати платят зерном, шестью и мясом, а также прочим, что могут добыть. И живут при этом получше, чем многие из равнинных крестьян. Я вот думаю — а может, в этом всё и дело? Может, эти куски металла вообще лучше бы отменить?

— А как же рынки? — спросила я.

— А что — рынки?

— Как ваши простолюдины покупают и продают?

— Опять ты про торговлю…

— Моё мнение на этот счёт вы знаете, — я пожала плечами. — В любом случае, рано или поздно возникает необходимость приобрести то, что не можешь добыть сам. Можно, конечно, выменивать, но ведь деньгами пользоваться куда удобнее!

— Неудобство можно и потерпеть.

— Если вы выбираетесь на рынок раз в год и покупаете одну-две вещи, то да, а вот в государственных масштабах уже возникнут проблемы. Начиная от трудностей транспортировки товаров для обмена, и кончая тем, что у вас может не оказаться нужного другой стороне, и вы просто не столкуетесь.

— Ну, можно сделать обменной единицей зерно, — заметил Тайрен. — Собственно, у нас и подати им с крестьян собирают, и чиновникам жалование частично в зерне выплачивают. Зерно и шёлк — вполне себе альтернатива деньгам.

— А что делать в неурожайный год, когда зерна не хватает — вообще все торговые операции прекращать? Ваше высочество, я не настолько учёна, чтобы много говорить об этом, но не потому же наши предки придумали деньги, что им заняться было нечем. Во всех странах рано или поздно возникают денежные системы. И как бы люди ни клеймили их, называя злом, жить без них они так и не научились, и, думаю, никогда не научатся. Разве что на островах Бессмертных. Я уж не говорю о том, что отменяя деньги, придётся также отменить и золото с серебром. Ну и медь с бронзой заодно.

— Ну да, — после краткого размышления кивнул Тайрен. — Они всегда будут ценными, а везти серебряный слиток куда удобнее, чем воз с рисом. Тут ты права.

— Золото можно и оставить, — неожиданно усмехнулся Кей. — Из него денег так и так не делают.

— У вас тут нет золотых денег? — удивилась я.

— А у вас есть?

Я кивнула и спросила:

— А как же те тысячи золотых таэлей, которые ваше высочество мне дарили?

— Золотой таэль — это условность, — объяснил Тайрен. — Просто в них удобно считать большие суммы, те же подати. Но если бы такую монету и отчеканили, в обычной жизни от неё не было бы особого проку, слишком большая стоимость, немногие смогли б её использовать.

— Я-асно, — протянула я. — Значит, если бы я захотела получить эту тысячу таэлей одновременно, мне бы выдали груду бронзовых и серебряных монет?

— Или золотыми слитками по весу.

Вскоре после этого разговор увял. А потом Кей засобирался — оказалось, Тайрен назначил его командовать почётным эскортом, встречать уже почти приехавших чжаэнов.

— Как раз встречу их у Львиной рощи и завтра будем в Таюне.

— А почему роща Львиная? — заинтересовалась я.

— Там стоит стела, украшенная львом в честь одной из наших побед, — объяснил Кей. — Кстати, Тайрен, ты когда отправлял вождю Рэнгэну приглашение, кого гонцом посылал?

— Я не отправлял ему приглашения. Он сами решил приехать.

— Да? — удивился Кей. — А в том письме, что ты мне показывал, что-то такое было, что я решил — ты им написал.

— Да нет, просто, когда мы были у них в гостях, я сказал, что буду рад видеть их в Восточном дворце. Вот они и воспользовались случаем.

Кей нахмурился, но кивнул. А мне почему-то вспомнилось, как я расспрашивала Тайрена о его знакомстве с Кеем — ведь ясно, что очень близки, больше никто не называет наследного принца на «ты» и по имени. Оказалось, что они знали друг друга почти сколько себя помнили. Кея четырёхлетним прислал ко двору его отец, Гюэ Чжиан, князь Цзярана, официально — на воспитание, а негласно — в качестве заложника. А ведь я встречала эту фамилию, когда вместе с Тайреном изучала хроники. Первый князь Гюэ был из тех, кто возвысился после падения Великой империи, сумев поймать волну. И заслужил моё искреннее уважение тем, что, в отличие от остальных, выскочивших тогда из грязи в князи, или, как тут говорили, поднявшихся из мрачной долины прямо к синим облакам, не стал спешно изыскивать себе благородных предков. А прямо заявил: ну да, я крестьянин. Был крестьянином. Зато теперь у меня под рукой пятьдесят тысяч копий и контроль над стратегическими крепостями и перевалами. Ну и что вы со мной будете делать?

И пока остальные чесали в затылках, решая, что делать с наглым выскочкой, Луй Шан, основатель нынешней династии императоров, предок Тайрена, взял и послал самозваному князю в жёны одну из своих дочерей, хотя и не от главной жены — в обмен на признание вассалитета. С тех пор горное княжество Цзяран стало щитом империи от воинственных западных горцев, а также частично — от южного соседа, который уже и сам был бы не прочь получить такого вассала, но нужно было суетиться раньше.

И всё же Цзяран был хоть и вассальным, но отдельным княжеством, и потому заложники из него стали если не обычной практикой, то и не чем-то, из ряда вон выходящим.

Прошу прощения у вашего высочества, — в дверях, отрывая меня от воспоминаний, возникла одна из приставленных к малышке нянек. — Госпожа Соньши, маленькая госпожа снова плачет и никак не успокаивается.

— Уже иду! — я вскочила. — Прошу прощения, ваше высочество!

Ну, что ты хочешь, мать… — услышала я за спиной философское замечание Кея.

Глава 7

Взгляну ли на солнце, взгляну ли на месяц,

Все думы мои лишь о нём, лишь о нём!..

Но в путь он собрался, я знаю, далёкий.

Когда же он снова вернётся в свой дом?

Ши Цзин (I, III, 8)

— А, правда, что эти дикари ходят в звериных шкурах?

— Неправда, — сказала я. — Они носят платья или халаты, хоть и отделанные мехом. Ни одной звериной шкуры я не видела. Да вы и сами сможете посмотреть, если Мудрая Цагацэл всё-таки придёт.

— Надеюсь, почтение к её высочеству всё же возобладает, и она соизволит явиться, — поджала губы Кадж.

— Я уверена, что если Мудрая задерживается, то на это есть причина. Она не из тех женщин, что заставляет ждать понапрасну, — уверенно сказала я.

Наложницы согласно закивали, словно я была высшим авторитетом. Гости из степи жили в Таюне уже несколько дней, и принцесса Мекси-Цу, не то желая угодить мужу, не то из любопытства, захотела познакомиться с ними поближе — с теми из них, кого можно было принять на женской половине, конечно же. Супруга вождя Рэнгэна уже побывала в Восточном дворце, и сегодня мы ждали Мудрую. А она отчего-то всё не шла. Когда все сроки приличия вышли, её высочество велела отправить евнуха узнать, что случилось, и в ожидании известий мы всем кагалом сидели в приёмной, развлекая себя болтовнёй. Только её высочество скрылась в своих покоях, велев известить, как только что-нибудь станет известно.

— А она только целительница или шаманка? — несколько опасливо уточнила Нуичжи.

— Шаманка.

— А… Старшая сестра Соньши видела… как она взывает к духам?

В памяти немедленно всплыло Большое гадание и удивительно яркий сон, приснившийся мне в ту ночь. Странно, обычно детали снов, даже ярких, очень быстро забываются, и сны превращаются в набор картинок. Но этот сон я помнила во всех подробностях.

— Нет, — твёрдо сказала я. — Ничего такого я не видела. Полагаю, её обряды требуют секретности, их не будут проводить просто так.

Наложницы снова закивали. И в это время в двери проскользнула одна из служанок её высочества:

— Докладываю госпоже, — с поклоном сообщила она от двери. — Квартал Небесной чистоты оцеплен солдатами. Говорят, что у кого-то из торговцев, везущих товары на рынок, обнаружили среди поклажи несколько мечей и арбалетов. Теперь выясняют, кому был предназначен этот груз, и пока не выяснят, никто из квартала не войдёт и не выйдет.

А этот груз незаконен? — уточнила я. В квартале Небесной Чистоты у Врат Великого Храма находилась одна из гостиниц, специально предназначавшихся для послов. И хотя на этот раз вождь чжаэнов прибыл частным порядком, поселиться в другом месте ему было бы неуместно.

— Только армия и гвардия его величества, городские гарнизоны и дружины вельмож вправе иметь свои арсеналы, — объяснила Кадж. — Конечно, бывают ещё всякие охранники и телохранители, но у них оружия немного, и чтобы его носить, нужно разрешение. За хранение больше чем двух арбалетов или мечей или полного доспеха полагается ссылка. А уж если целый склад оружия…

— Понятно, — пробормотала я. — Доложите её высочеству. Полагаю, сегодня визит не состоится, и мы можем быть свободны.

Моё предположение полностью оправдалось. Спустя пять минут из покоев принцессы нам передали, что её высочество более нас не задерживает. Длинной вереницей — впереди я с неизменным евнухом с зонтиком и моей прислугой, рядом Кадж на правах ближайшей подруги, затем остальные наложницы со служанками — мы двинулись через сад к Хризантемовому павильону. Собственно, я могла бы просто уйти к себе, но мне не хотелось. Тайрен куда-то ушёл с самого утра, не сказав, когда вернётся, вполне возможно, как раз к чжаэнам. Читать или упражняться в каллиграфии желания не было, вязание застопорилось — я попыталась связать шаль, но сделала ошибку, и часть узора пришлось распустить. А больше никаких занятий я бы найти и не смогла. Так что я отправилась вместе со всеми через красно-жёлто-зелёный парк. В осенние месяцы становилась очевидней его продуманность — деревья и кустарники были рассажены так, чтобы цвета плавно и живописно переходили один в другой, иногда взрываясь контрастными пятнами. И цвели почти на всех клумбах цветы, которым обиталище наложниц было обязано своим названием. Я сорвала лиловато-розовый цветок и рассеянно крутила его в пальцах. Скоро пора будет идти кормить Ксишеньку, но когда я уходила, она опять сладко спала. Так сладко, что захотелось прилечь рядом с ней и тоже уснуть, хотя как раз в эту ночь она вела себя прилично, и я вполне выспалась.

— А всё-таки жаль, что шаманка не пришла, — сказала Кадж. — Я никогда не видела варваров.

— Думаю, её высочество пригласит её ещё раз.

— Тоже верно. Выпьешь со мной чаю, сестра Соньши?

— С удовольствием.

Мы расположились на веранде над цветником и некоторое время болтали о погоде и цветах, — Кадж увлекалась их выращиванием и пыталась придумать новый порядок рассадки на клумбах, — о вновь вошедшем в моду стихотворном жанре «цы», что подражал народным песням и допускал вольности, непозволительные «дворцовому стилю», об «Историях о прославленных женщинах», которые я всё пыталась домучить, но большинство рассказов там оказались однообразными и довольно скучными.

— Возьми у меня «Жизнеописание императрицы Од», — посоветовала Кадж. — Может, она и не столь добродетельна, как эти дамы, зато это была действительно великая женщина. Думаю, тебе не будет скучно.

Час или даже больше пролетел незаметно, пока появившаяся в груди тяжесть не напомнила мне о дочке. Удивляясь, что няньки всё ещё не прислали никого с напоминанием, я поднялась и начала прощаться с Кадж, но она попросилась сходить со мной: ей стало интересно взглянуть на моё вязание. Так мы вдвоём, не считая слуг, пересекли павильон, дошли до двери, распахнули створки — и наткнулись на троих незнакомых евнухов, с решительным видом преградивших нам дорогу.

— Что такое? — удивилась я.

— Вам запрещено выходить, — с каменным лицом объявил один из них.

— Почему?

— Как вы смеете? — возмутилась Кадж. — Вы хоть знаете, кто перед вами?

— Всем наложницам запрещено покидать Хризантемовый павильон. Приказ императора.

И пока мы таращились на него, пытаясь осмыслить услышанное, евнухи захлопнули двери перед нашими носами. Мы с Кадж посмотрели друг на друга. А слуги смотрели на нас.

— Эй! — Кадж застучала кулаком по закрытым створкам. — Откройте! Я требую! Доложите её высочеству!..

— Оставь, — сказала я.

— Но как же…

Я развернулась и быстро пошла обратно — к веранде, где был другой выход. Мимо наложниц, привлечённых криком Кадж, мимо побросавших дела служанок. Как раз, чтобы увидеть, как новые евнухи закрывают и эти двери.

— Постойте! — я бросилась вперёд и успела вклиниться между створок. — Мне нужно в Восточный дворец.

— Всем наложницам запрещено покидать павильон, — отрезал евнух.

— Но мне нужно кормить дочь! Мою и его высочества. Я не могу оставить её голодной!

— Приказ его величества.

— Слушайте, вы! Младенец не может голодать долго. Если по вашей вине с внучкой императора что-то случится, отвечать будете вы. Как вы думаете, что его величество с вами сделает?

— Не беспокойтесь, это не ваша забота, — процедил евнух и безо всякого почтения втолкнул меня внутрь. Двери снова захлопнулись.

— Старшая сестра, — прошептала Усин, — что происходит?

— Госпожа Соньши, что же теперь будет? — не менее испуганно подхватил приставленный ко мне евнух. Я оглянулась и увидела, что не только Кадж, но и все остальные наложницы сгрудились за моей спиной.

— Что случилось? — спросила Ла Ю.

— Не знаю, — напряжённо ответила я.

— Но как же…

— Как они смеют…

— А где его высочество…

— Тихо! — я лишь слегка повысила голос, но поднявшийся галдёж тут же смолк. — Я ничего не могу вам сказать. Я знаю ровно столько же, сколько и вы.

— Что же нам делать? — спросил кто-то. И я, стоя под их взглядами, ощутила себя очень неуютно. Все смотрели на меня как на спасительницу и руководительницу, которая сейчас возьмёт ситуацию в свои руки и всё разрулит. И, если учесть, что я выше их всех по рангу, именно это мне и надлежит сделать.

— Что ж, раз мы не можем выходить, полагаю, нам нужно чем-нибудь заняться, — стараясь говорить ровно, произнесла я. — Кадж, принеси «Жизнеописание императрицы Од». Пусть кто-нибудь почитает нам вслух. А ситуация со временем прояснится.

Передо мной расступились, пропуская, и тут же двинулись следом. Оказавшись в нашей «гостиной», я опустилась на одно из сидений, и все последовали моему примеру. В павильоне стало очень тихо, голос чтицы подрагивал, иногда она сбивалась, но никто её не перебивал и не поправлял. Сидя в промокающем от молока на груди платье, я чувствовала, как сгустившееся напряжение давит на плечи. Все поглядывали на меня, и я казалась себе почти атлантом, несущей колонной, единственной, кто поддерживает хрупкий свод показного спокойствия, не давая всем свалиться… куда? В истерику? В панику? Но необходимость держать лицо была мне самой едва ли не нужнее, чем им. Она единственная удерживала меня от того, чтобы не вскочить, не заметаться, не начать ломиться в запертые двери, требуя, чтобы меня отвели к Ксиши. Которая сейчас наверно плачет, которой без мамы плохо и голодно…

К счастью, спустя какое-то время дочку мне всё-таки принесли, и у меня чуть в глазах не потемнело от облегчения. Принесла испуганная нянька в сопровождении одного из этих каменномордых евнухов, который всё то время, что я кормила дочь в своей старой комнате, простоял за дверью. Ксиши действительно очень громко и настойчиво выражала своё возмущение из-за затянувшейся паузы между кормлениями, но затихла, стоило дать ей грудь, и принялась энергично сосать. Я попыталась расспросить няньку, но та тоже ничего не знала. Их просто заперли с ребёнком, как и нас.

И это означало, что дело не в наложницах. Похоже, что под арестом весь Восточный дворец. Видимо, Тайрен попал в крупные неприятности. Неужели… неужели он действительно был у чжаэнов и что-то натворил, когда к ним пришли с обыском? Или… это гунь Вэнь, пытающийся запихнуть на трон своего сына, всё-таки добился своего, и император решил отстранить наследника?

Когда Ксишинька наелась, её снова забрали и унесли. Я смерила евнуха волчьим взглядом, но не драться же с ним было, слишком очевидно неравенство сил. И я заставила себя разжать руки и приказным тоном потребовала, чтобы за ребёнком хорошо присматривали. Нянька поклонилась и заверила, что сделает всё возможное, евнух так ничего и не сказал.

До вечера ситуация так и не прояснилась, но хотя бы обед и ужин нам доставили без задержек, и малышку тоже приносили вовремя. Что-то стало известно только на следующий день. Новости сообщила всё та же нянька, ей удалось тихонько пошептаться сквозь бумажную дверь с одной из комнатных девушек её высочества. В покоях принцессы знали больше. Сбылись мои худшие опасения — Тайрен тоже находился под домашним арестом и под следствием. Дело действительно было связано с тем самым пресловутым незаконным оружием, которое, как оказалось, везли его гостям чжаэнам.

Когда я объявила эту новость остальным, все ахнули. Нуиджи расплакалась, но тихо, надо отдать ей должное.

— Что же с нами будет? — испуганно спросила Ла Ю.

— Полагаю, это зависит от того, чем кончится дело. Помолимся о том, чтобы его высочеству удалось оправдаться. Кадж…

Кадж встала со своего места, подошла и опустилась рядом со мной.

— Чем это обвинение в конечном счёте может грозить принцу? — тихо спросила я.

— Я… Я не знаток законов…

— Я понимаю. Но ты всё же знаешь больше меня, а больше тут спросить не у кого.

— Думаю, это зависит от того, сколько было оружия и с какими целями его везли, — Кадж вздохнула. — Раз дошло до ареста, едва ли там была пара мечей. И… его высочество всё же единственный сын… Думаю, император будет к нему милостив.

— Предположим, что нет. Что ожидает нас?

— Зависит от приговора. Если опала и ссылка, то нас, скорее всего, отправят в какой-нибудь из императорских дворцов за пределами столицы. Потом мы сможем вернуться. Если будет признана измена, и его высочество будет лишён титула, то монастырь — как если бы мы стали вдовами.

— Или Скрытый двор? — напрямик спросила я.

— Нет, — Кадж вздрогнула. — Это если смертный приговор. Но тогда должен быть заговор против его величества… Не мог же его высочество…

— Его высочество-то не мог, — задумчиво проговорила я. А вот как далеко способны зайти его враги, учитывая, что на его жизнь уже однажды покушались…

— На нас смотрят, — тихо сказала Кадж.

— Да, — я поднялась. — Сестра Ю, будь добра — сыграй нам что-нибудь.

Этот день всё так же прошёл в томительном ожидании. А на следующее утро меня вдруг вызвали на допрос.

Два евнуха отвели меня недалеко, в Восточный дворец, прямо в кабинет его высочества, в котором мы столько раз читали книги и спорили о политике, торговле и прочих важных и увлекательных вещах. Там меня встретили трое чиновников-мужчин, я ещё не бралась определить, какого ранга, но, должно быть, достаточно высокопоставленных, чтобы вести следствие по делу, в котором обвиняемым проходит наследник престола. Один из них сидел за письменным столом Тайрена, двое по бокам, и меня внезапно покоробило, насколько по-хозяйски они расположились в кабинете, им не принадлежащем. И где же теперь сам Тайрен? В других комнатах? Или его уже нет в Восточном дворце, вдруг он уже в камере, благо и ходить далеко не надо, ведь темница есть тут же, в Боковом дворце?

Вид у государственных мужей был солидный и даже грозный, но со мной они говорили достаточно мягко. Сперва меня уверили, что ни в чём не подозревают и хотят задать мне только несколько вопросов. От меня требуется лишь честно ответить на все, и я никак не пострадаю.

— Итак, вы, госпожа Соньши, сопровождали его высочество в крепость Анта?

— Да, — кивнула я.

— И были при его высочестве неотлучно?

— Несколько раз его высочество уезжал из крепости без меня.

— Куда же?

— По окрестным крепостям, городкам, заставам… Боюсь, я не смогу перечислить.

— Надолго?

— Ну… От одного дня до недели.

— Скажите, вы видели рядом с ним кого-нибудь из чжаэнов?

— Конечно, они приезжали к нам в крепость на праздник дня рождения его величества.

— Вы общались с кем-нибудь из них?

— С Мудрой Цаганцэл, это их шаманка. И немножко с женой их вождя, я забыла, как её зовут.

— А скажите, его высочество покидал пределы империи, выезжая к ним в гости?

Вопрос застал меня врасплох. Если бы меня просто спросили, был ли Тайрен в гостях у племени, я бы спокойно ответила «да». Но сейчас следователи напомнили подзабытый мной факт, что мы вообще-то пересекали государственную границу, не озаботившись разрешением. И если я подтвержу… Подставлять Тайрена ещё больше мне не хотелось. Вредить себе — тоже. Сказать «нет»? Но ведь чжаэны видели меня в своём стойбище, и их наверняка тоже допрашивали…

— Я не знаю, где проходит граница империи, — после колебания сказала я. В конце концов, я глупая женщина, мне можно.

— Но вы были в их стойбище?

— Да, — сдалась я.

— Вместе с его высочеством?

— Да.

— По пути туда вы миновали пограничную заставу?

— Нет.

Допрашивающие покивали. Мне задавали и другие вопросы, в том числе — не знаю ли я, о чём его высочество беседовал с вождём племени и его приближёнными, но тут я могла с чистой совесть поклясться, что мужских разговоров не слушала. Это приняли как должное, во всяком случае, переспрашивать не стали.

— На этом всё, госпожа Соньши, — подытожил тот, что сидел за столом. — Вас проводят обратно.

Когда я вернулась в павильон, оказалось, что через некоторое время после моего ухода на допрос увели и Усин. Я заволновалась было, но с ней всё оказалось в порядке, она вернулась примерно через полчаса после меня. Из её рассказа я узнала, что вопросы ей задавали примерно те же, что и мне. И, разумеется, она точно так же подтвердила, что в стойбище чжаэнов мы бывали.

— Я сказала что-то не то? — спросила она, увидев выражение моего лица.

Всё то, — вздохнула я. — Это же не секрет. Какие уж тут секреты.

Ещё пару дней ничего не менялось, нам оставалось лишь всё так же ждать. А потом в Хризантемовый павильон явился евнух с императорским указом. Который полагалось выслушивать на коленях.

— Наследный принц Луй Тайрен непочтителен и недобродетелен. Он самонадеянно и разнузданно пренебрег законами государства и преступил через благосклонность Сына Неба. А потому будет выслан из Восточного дворца и из столицы и отправлен в ссылку для размышления над своими ошибками в западный округ Сачжэну, в крепость Тамчи, кою ему запрещается покидать до специального распоряжения его величества. Его супруга, её высочество Ни Мекси-Цу будет проживать во дворце Благополучия императора рядом со столицей до возвращения супруга. Остальные наложницы будут отправлены во дворец Вечной жизни в провинции Иль. Быть по сему!

Я облегчённо выдохнула, вместе со всеми кланяясь земным поклоном. Всего лишь ссылка, но не лишение титула и тем более не казнь! И мы отправляемся не в монастырь, а в один из императорских дворцов, где едва ли будет житься много хуже, чем здесь. К тому же это не навсегда, Тайрен может вернуться, и мы следом за ним. И только когда евнух с сопровождающими уже ушёл, меня пронзил новый страх: а Ксиши? Будет ли мне позволено взять дочь с собой, или императорскую внучку оставят в столице?

Впрочем, Кадж меня успокоила:

— Таких маленьких детей не отрывают от матери. Тем более — девочку. Будь это сын, император может и оставил бы его при себе, но девочки в делах наследования ничего не решают.

Она оглянулась по сторонам и понизила голос до почти неразборчивого шёпота:

— Между нами, сестра Соньши, но его высочеству очень повезло, что у него только дочь. Если бы родился мальчик, его величество мог бы объявить наследником его.

Я согласно кивнула.

С этого дня наш арест кончился, и мы снова могли выходить в сад. На сборы нам дали неделю, и по всему Восточном дворцу суетились слуги, укладывая вещи перед дорогой. Тайрена я так и не увидела — его отправили рано утром, как я узнала, напросившись на аудиенцию к её высочеству. Выставили из дворца почти без сборов и дали попрощаться только с женой. Мекси-Цу выглядела усталой и нездоровой, но приняла меня сразу же.

— Он велел передать тебе, младшая сестра, — сказала она: — «Дождёмся, пока пропоёт петух и наступит рассвет. Я люблю тебя и буду ждать счастливого мига, даже если пройдёт тысяча лет».

Я, разумеется, поблагодарила, невольно подумав — а что бы я чувствовала, если б мой муж попросил меня передать слова любви другой?

Тем же вечером я вышла прогуляться, отделавшись наконец от неотвязной прислуги, которая сейчас была занята сборами под руководством Усин. Бредя по сумеречному парку, где дежурные евнухи уже зажигали фонарики, я гадала, доведётся ли мне вернуться в Восточный дворец ещё раз. Быть может, гнев императора, как и в прошлый раз, остынет через полгода и всё потечёт по-прежнему. А может быть, Тайрену придётся вернуться из ссылки прямо на трон. Если только «доброжелатели», устроившие ему сперва покушение, а потом опалу, снова не возьмутся за своё и не преуспеют. Я зябко передёрнула плечами и постаралась отогнать мрачные мысли. Что ж, если я всё ещё буду Тайрену нужна, и если он, как и собирался, сделает меня Благородной супругой, то в моём распоряжении будет аж целый дворец Небесного Спокойствия. А если за это время он меня забудет, то здравствуй, дворик Процветания. Или же титул наложницы-подруги — четвёртый ранг, как-никак — при восшествии принца на трон автоматически даёт повышение до императорской супруги? Ну хотя бы до низшего — третьего — ранга? Надо бы уточнить.

В любом случае, нынешний император в обозримом будущем помирать явно не собирается, так что едва ли стоит загадывать так далеко.

Впереди показалась небольшая процессия — несколько евнухов шли ровным строем попарно; руки сложены, глаза опущены, ну, прямо монахи направляются на молитву. Сходство усиливалось тёмными одеяниями. Я машинально сделала шаг в сторону, следуя обычному правилу своей родины: кто в меньшинстве, тот и уступает. Но здесь порядки были другие, и шеренга евнухов сама сдвинулась к обочине дорожки, оперативно перестраиваясь по одному. Проходя мимо, я скользнула взглядом по схожим лицам, и тут одно из них показалось знакомым:

— Э… Мий…

— Имя ничтожного Шэн Мий, к вашим услугам, — поклонился занимающийся правильностью.

— А, да, простите.

— Ничего страшного. Я рад, что вы меня помните.

— Мы можем поговорить?

Следователь оглянулся на своих товарищей, и те понятливо двинулись дальше. Спустя минуту мы остались вдвоём.

— О чём хочет спросить госпожа Соньши?

— Дело его высочества. Вы знаете хоть какие-нибудь подробности? Нам почти ничего не сообщили.

Шэн Мий вздохнул.

— В любом случае, оно уже кончилось. Но если вам интересно… Вы ведь знаете этих чжаэнов? Вы сопровождали его высочество в поездке, когда они свели знакомство.

— Да, знаю.

— Со стороны его высочества было очень неосторожно приглашать их в столицу, учитывая обстоятельства знакомства. Варвары не отличаются сдержанностью и молчаливостью. Не могу сказать, чем руководствовался наследник, отправляя им приглашение, тут вам может быть известно больше, чем мне.

— Он не отправлял им приглашения.

— Вот как? — евнух остро взглянул на меня. — Вы уверены?

— Да. Его высочество сам говорил, что пригласил их устно… даже не пригласил, а так, сказал, что хорошо было бы увидеться ещё раз.

— А сами они утверждали, что получили письмо. Что ж, сеть была сплетена искусно и крепко.

Я облизнула губы. А ведь Кей тоже говорил что-то подобное! Нам бы тогда насторожиться…

— Вы тоже думаете, что его высочество подставили? — в лоб спросила я.

— Того оружия, что везли в квартал Небесной чистоты, было слишком мало для мятежа, но достаточно, чтобы вызвать подозрения. Принц-наследник порой бывал легкомыслен, но он знает законы. К сожалению, нельзя сказать того же о варварах. Они радостно подтвердили, что все эти мечи и арбалеты предназначались им в подарок. И, кажется, так и не поняли, что сказали.

— Так что же, когда Тай… его высочество заявил, что не имеет к этому отношения, ему не поверили?

— Совершенно верно. Его величество… к счастью, он всё же привязан к единственному сыну, и тот пока ещё не низложен. Нам же, его слугам, остаётся только ждать и молиться.

Я кивнула.

— А что с чжаэнами?

— Они уже уехали. Все, кроме их шаманки, арестованной за колдовство.

— Мудрая Цаганцэл арестована?! — я остановилась. До этого мы медленно шли по дорожке, куда глаза глядят. — А разве колдовство запрещено?

— Запрещено зловредное колдовство. Но её величество объявила, что дело ещё не завершено и нужно проверить, не пал ли наследник жертвой варварского морока. Говорят, вождь чжаэнов отбыл в гневе, но поделать ничего не мог.

Я выдохнула. Императрицу можно было понять и, действуй она другими методами, я первая бы приветствовала её попытки оправдать сына. Но вот это наплевательство на жизнь и благополучие всех вокруг, кроме тех, кто попадает под определение своих…

— А что говорит его величество?

— Его величество вчера отбыл на церемонию принесения жертвы духу озера Девяти драконов. Вернётся не раньше, чем через неделю. Так что ответа придётся ждать всем: и её величеству, и её высочеству.

— А её высочество что?

— Вы не знаете? Принцесса подала прошение о том, чтобы ей было позволено последовать за супругом.

Я снова остановилась. Захотелось хлопнуть себя по лбу и вопросить: а что, так можно было? Избавиться от изрядно тяготившего меня постоянного присутствия толпы других наложниц, которые ещё неизвестно, как себя поведут, когда его высочества больше не будет рядом. И скучать я стану разве что по Кадж. Общество Тайрена порой тоже бывало утомительно, но всё же оно несравненно лучше этих, прямо скажем, ограниченных девиц. Это не говоря уж о том, что я чувствовала себя со всех сторон ему обязанной. Останется только её высочество, но тут уж ничего не поделаешь. Вот ведь, теперь я отчасти понимала отношение к ней Тайрена. Мекси-Цу не сделала мне совершенно ничего плохого, но находиться рядом с ней было некомфортно, как бывает некомфортно присутствие дальнего малознакомого родственника — вроде не чужие друг другу, нельзя просто встать и уйти, а о чём говорить, совершенно непонятно.

— Господин Шэн, я могу подать такое же прошение?

— Для меня слишком большая честь, чтобы вы называли меня господином, — улыбнулся евнух. — Что до прошения — к этому нет ни одного препятствия. Хотя решать всё равно будет его величество.

— Конечно. Только я… э… Я понятия не имею, как пишутся такие прошения, — призналась я. — Боюсь написать что-нибудь не то. Брат Шэн, вы мне не поможете?

— Госпожа Соньши, вы ведь всегда можете обратиться к занимающимся документами Восточного дворца. Это их обязанность — вести всю вашу корреспонденцию.

— О… Да, правда, об этом я не подумала. Благодарю за совет, брат Шэн, я обязательно им воспользуюсь.

— Раз был быть вам полезным, госпожа Соньши, — поклонился евнух и уже совсем собрался уходить, но я окликнула его:

— Вы не знаете, а что с друзьями его высочества? С Гюэ Кеем, например?

— Он понижен в должности и переведён в другое подразделение, но остался в гвардии, насколько мне известно. Чжуэ Лоуна не было в столице, он никак не пострадал. Но едва ли он сюда вернётся в ближайшее время. Остальные же… Кто как. Кто-то выслан, кого-то не тронули благодаря заступничеству их семей.

— Спасибо, — кивнула я. — Вы меня успокоили.

— Не за что, госпожа Соньши. Берегите себя.

Почти весь следующий день я под диктовку одной из чиновниц Восточного дворца старательно составляла прошение на имя его величества Луй Иочжуна. Чтобы подать его, можно было бы послать кого-то из служанок, но я пошла сама — что греха таить, мне было интересно выйти наконец за пределы Восточного дворца и попасть во дворец Великого Превосходства, который я до сих пор видела лишь снаружи. Податель дел в боковой комнатке взял моё прошение и пообещал приобщить к другим, скапливающимся в ожидании возвращения его величества документам.

А на обратной дороге, стоило мне миновать ворота Восточного дворца, как меня остановили. Два рослых евнуха преградили мне дорогу, и тут же ещё двое зашли сзади.

— Что случилось? — в первый момент я не почувствовала тревоги.

— Луй Соньши, — сурово ответил один из них, — по приказу её величества императрицы Эльм вы арестованы. Следуйте за нами.

Позади тихонько ахнула сопровождавшая меня Усин.

Глава 8

Ты принял легко, государь, клевету,

Как будто заздравную чашу вина;

Меня не любя, на досуге, увы,

Не стал проверять ты, была ли вина.

Срубая, дай дереву крепкий упор,

Вдоль жил направляй, если колешь, топор —

Преступных оставил по воле ходить,

Лишь я без вины осужден на позор.

Ши Цзин (II, V, 3)

Камера, как я заметила ещё в прошлый свой визит в тюрьму, была чистой и довольно светлой, но этим её достоинства исчерпывались. Вот уж не думала, придя сюда на допрос служанки Ла Ю, что и сама однажды окажусь здешней постоялицей. На каменном полу не было даже соломы, стены — голый камень с одной стороны и толстая деревянная решётка с другой. В результате камера просматривалась насквозь, и для время от времени проходивших по коридору дозором тюремщиков я была как на ладони. К счастью, до такого садизма, чтобы заставлять заключённых спать на полу, местная мысль не дошла, и в углу камеры стояло что-то вроде деревянного топчана. С матрасом, одеялом и даже подушкой-валиком. Ещё был столик, на котором красовался довольно большой кувшин с водой. Хотя бы жаждой я не мучилась, а вот острый голод с приближением времени обычного завтрака напоминал о себе всё сильнее. Я сглотнула слюну, вздохнула, и тут же пожалела — грудь колыхнулась, и по ней прошла очередная огненная волна. Говорят, не доеная больше дня корова может взбеситься от боли. И как я её понимаю! Не прошло ещё и суток, а я уже чувствую себя такой коровой, потому что в тюрьму ребёнка мне никто не приносил. Не помогали ни просьбы, ни мольбы хотя бы сказать, как там моя девочка и что с ней. Если дежурный тюремщик и снисходил до ответа, от лишь равнодушно говорил, что ничего не знает, и не его это дело.

Ужин мне вчера принесли. Молодой евнух с наглой физиономией вместо того, чтобы войти в камеру и поставить поднос на столик, грохнул его на пол по ту сторону решётки:

— Еда!

Я поднялась с топчана и подошла к перегороженному проёму. На подносе стояли две плошки: в одной был рис, в другой два хлебца. Промежутки между образующими решётку столбиками были достаточно большими, чтобы пронести плошку между ними, но когда я присела и протянула руку за первой, евнух носком башмака сбил рис с подноса у меня из-под пальцев.

— Смотри-ка, ты его рассыпала, — издевательски произнёс он. — Ай-ай-ай.

Я медленно выпрямилась. Евнух усмехался мне в лицо.

— Чего ты хочешь?

— В гареме свои правила, госпожа, а у нас тут свои. Хочешь, я расскажу тебе о них? Мы люди бедные, нам не дарят шелков и драгоценной яшмы… Зато у нас есть еда, а у тебя нет. Одна лепёшка — таэль. Чашка риса — таэль. Хочешь булочку или пирожок? Плати по таэлю.

— У меня нет денег.

— Неужели? У любимой наложницы его высочества и нет денег? Тогда, может, отдашь серьгу или браслет? Как раз хватит на оставшееся.

— Убирайся, навозный жук, — процедила я, отворачиваясь. Почему-то стандартное оскорбление для евнухов его взбесило.

— Ах ты, мерзавка! — судя по звону, вторая плошка разделила судьбу первой. — Ты ещё не поняла, где находишься?! Милость его высочества тебя не спасёт, его здесь нет и не будет! Закрой рот, ведьма, если не хочешь, чтобы тебе вырвали язык, никакие твои уловки тебе не помогут!

Не отвечая, я вернулась на топчан. Я понятия не имела, могу ли я ещё распоряжаться своими деньгами, и если да, то как это сделать. Послать записку? Попросить кого-нибудь принести? Просто дать слово? Спросить можно было только у этого подлеца, но на него и смотреть-то не хотелось.

Ночь прошла скверно. Скопившееся молоко было даже некуда сцедить, грудь тянуло, казалось, что под кожей находятся раскалённые камни, при каждом движении дёргавшие болью. Неподвижность, впрочем, тоже не спасала, мне так и не удалось найти удобную позу для сна, так что я лишь иногда задрёмывала и быстро просыпалась. И вот теперь я сидела, голодная и несчастная, глядя на светлеющее окно и гадая, сколько времени я тут проведу, что от меня нужно императрице, и не стоило ли поступиться гордостью и отдать вымогателю хотя бы серьгу.

На второй из вопросов, впрочем, я получила ответ в то же утро. Когда рассвело окончательно, издалека донёсся какой-то шум, а потом пара тюремщиков, только что не пятясь, подвели к моей камере несколько женщин в шелках и драгоценностях. И в одной из них я со все возрастающим удивлением узнала её величество. Её сопровождали неизменная Юнэ Манэй и две служанки: Чжу и какая-то незнакомая.

— Приветствую ваше величество, — я, стараясь не морщиться, встала на колени и поклонилась, следуя этикету. Один из тюремщиков отпер дверь, и процессия вошла в мою камеру. Я попыталась поймать взгляд Чжу, однако она смотрела куда угодно, только не на меня. В руках у второй девушки был короб, и служанки, повинуясь кивку императрицы, открыли его и принялись расставлять на столике блюда и чашки. Нос защекотали аппетитные запахи.

Ты, наверное, голодна? — императрица ласково улыбнулась. — Я принесла тебе вкусной еды.

— Я безмерно признательна вашему величеству… — растерянно проговорила я. Её величество ещё раз улыбнулась.

— Оставьте нас, — чуть повернув голову, велела она. Служанки вышли, тюремщики тоже исчезли с глаз. Только одна барышня Юнэ осталась стоять как статуя, видимо, её приказ не касался. Императрица присела на топчан и жестом пригласила меня сесть рядом.

— Кушай, — видя, что я медлю, сказала она. — А мы пока побеседуем.

Я несмело взялась за палочки.

— Ваше величество, могу я спросить… что с моей дочерью?

— Не беспокойся, дорогая, о ней хорошо заботятся. Она с няньками уже доставлена во дворец Полночь, ей нашли хорошую кормилицу. Когда его величество вернётся во дворец, он выберет малышке имя.

Я отправила в рот кусочек рыбы в маринаде, чувствуя одновременно облегчение и напряжение. Ксиши ничего не грозит, слава богу, император намерен признать внучку, и императрица не против, несмотря на то, что бросила меня в темницу. Но раз кормилица, раз дворец Полночь… значит, быстро я отсюда не выйду. Либо меня выкинут из дворца без дочери. И с каких это пор я стала для императрицы дорогой?

— Скажи, Соньши, ты ведь любишь моего сына?

На этот вопрос был возможен только один ответ:

— Да, ваше величество.

— И ты предана ему?

— Да, ваше величество.

— Я тебя понимаю. И ни в чём не виню. Каждая девушка мечтает попасть в гарем если не к моему мужу, то к моему сыну. И прибегнуть для этого к привороту, творить колдовские обряды — не самый худший грех, какому доводилось совершаться в дворцовых стенах.

— Но я не…

— Тс-с-с! Я же сказала, что ни в чём тебя не виню. Однако ты должна понимать, что перешла границы. Всего лишь привораживать его высочество, не причиняя ему вреда — это одно. За такое ты могла бы отправиться в монастырь, замаливать грехи. Но привезти степную шаманку и с её помощью затуманить разум наследника, чтобы он ради этих варваров-степняков забыл свой долг перед отцом и государством — это совершенно другое.

Действительно вкусная рыба встала поперёк горла. Я медленно положила палочки.

— Конечно, сперва ты не предполагала такого. Что эта Цаганцэл тебе пообещала? Вечную любовь Тайрена и покорность всем твоим прихотям? Впрочем, это уже не важно, потому что за помощь колдуньи приходится платить. Ты и заплатила. И теперь оказалась здесь. Скоро мой брат, ван Лэй, как правительствующий начальник, допросит тебя совместно с помощником судебного министра. Хорошенько подумай, что ты должна им сказать. Обещаю — чистосердечное признание без запирательств подарит тебе белую смерть.

— Какую?

— Яд, — коротко объяснила его величество. — Поверь мне, многие, казнимые за злоумышление на члена императорской семьи, о нём мечтают. Так что всем будет лучше, если ты подпишешь признание сегодня же.

— И смертный приговор себе заодно.

— Ты всё равно умрёшь, так или иначе, — императрица поднялась. — Ты же любишь моего сына и знаешь долг женщины перед своим господином? Блюсти его интересы, поддерживать его в любой беде, не щадя себя. Вот и следуй своему долгу. Тайрен нуждается в этой жертве.

И она в сопровождении своей дамы величественно выплыла из камеры, которую немедленно запер объявившийся из ниоткуда тюремщик. А я осталась смотреть им вслед. Страх и злость боролись в моей душе, и я не знала, чего в этот момент во мне больше.

— Так значит, признаваться добровольно ты не хочешь? — задумчиво произнёс ван Лэй.

Допрашивал меня именно он. Второй дядька, как его там по должности, всё больше молчал, иногда поддакивая. Сначала эта парочка явилась ко мне в камеру, принесла тушь и бумагу, заговорила ласково и предложила написать всё как на духу. Когда же я отказалась, допрос переместился в другое помещение. Без окон, с какими-то приспособлениями вдоль стен, похожими на гимнастические снаряды, и с инструментами на стенах. Для полноты антуража не хватало только жаровни с раскаляющимися в ней щипцами. Без труда догадавшись о назначении всего этого инвентаря, я быстро отвернулась, и ван Лэй, заметив мой страх, елейным тоном предложил, напротив, рассмотреть получше.

— Здесь есть «лотосово чучело» и «дождевой плащ», и ещё два десятка видов пыток. Хочешь испробовать на себе все?

Я молчала. Хотелось разрыдаться прямо здесь и по-детски взмолиться: «Дяденьки, не трогайте!» Я понятия не имела, что такое это самое «чучело» и «плащ», но сильно сомневалась в своей способности выдержать хотя бы банальное избиение. В последний раз меня били в школьные годы чудесные, когда я однажды на задворках столкнулась со стайкой малолетних хулиганов. Но и тогда я отделалась парой пинков кроссовкой в бедро, после чего меня отпустили восвояси.

Видимо, вану надоело моё молчание, и он кивнул. Два дюжих евнуха, сопровождавших допросчиков, схватили меня за обе руки и прижали спиной к квадратному столбу с такой силой, что его грани впились в заведённые назад плечи. А третий ударил по лицу. Ой, мама… Вот теперь я поняла, что значит — зазвенело в ушах.

— Ну так что, ведьма? Будешь признаваться? Если надо, тебя станут допрашивать день и ночь, пока ты не скажешь всё, что нужно! Будь другом сама себе — признайся, смягчи свою участь.

Ноги противно дрожали, и я чувствовала, как пот струйками течёт по телу. Мелькнула шальная мысль — а что, если и в самом деле признаться? Мне так и так, похоже, конец, нужные им показания из меня выдавят рано или поздно, так хоть избавить себя от лишней боли…

Вот только Ксишенька… Что будет с ней? Если её мать будет объявлена ведьмой, если будет казнена как государственная изменница… И моя доченька окажется полностью на милости императрицы. Мало ли что эта стерва наговорила — признает император, не признает, малышке придётся жить с клеймом дочери преступницы. И долго ли она так проживёт? Не вздумают ли её отправить на Скрытый двор или куда-нибудь в приют, в дальний дворец, или просто бросят без помощи, если ребёнок заболеет — девчонка, не велика потеря. В желание Тайрена, даже если он действительно будет оправдан, позаботиться о дочери я не верила. И я продолжала молчать, хотя слёзы уже текли из глаз непрерывным потоком. Мысль о дочери придала мне мужества, которого, если бы речь шла обо мне одной, могло бы и не хватить.

— Боюсь, ведьма слишком упряма, — покачал головой спутник Лэя.

— Что ж, — согласился тот, — пусть не винит нас — она сама заставляет нас принять меры, чтобы обнажить ей лёгкие и кишки. Приступайте. Нам нужно закончить в ближайшие день-два.

— И куда же это вы так торопитесь, любезный господин Эльм?

Внушительный бас, раздавшийся совсем рядом, заставил вздрогнуть всех. Ни ван со своими людьми, увлёкшиеся допросом, ни я, трясущаяся перед ними, не заметили, как в допросную вошли ещё двое.

— Господин Руэ, — ван Лэй визитёрам явно не обрадовался. — Не ожидал вас здесь увидеть.

— Не сомневаюсь, — кивнул осанистый широкоплечий мужчина с седеющей бородой, довольно густой для местного. — Что это у нас здесь? Какого признания вы хотите добиться от госпожи… Луй Соньши, так?

— Эта женщина — ведьма, — сухо сообщил ван Лэй. — Я, как глава Правительствующего надзора, совместно с господином Куном провожу дознание по делу её зловредного колдовства. Ни вас, ни Цензората это не касается.

— Что значит — не касается? — возразил спутник господина Руэ. — Разве при дознании не должен присутствовать кто-то из моих подчинённых, а также представитель приказа Великой Справедливости?

— Трое ответственных назначаются лишь во время рассмотрения особо сложных и важных дел. Нет нужды привлекать кого-то за пределами Судебного министерства к пустяковому расследованию.

— Это расследование касается наследника престола. Оно кажется вам пустяковым, господин Эльм?

— Я действую по распоряжению её величества, повелительницы Внутреннего дворца. Преступления наложниц Цензората и Приказа Великой Справедливости не касаются.

— В таком случае, почему этим делом не занимаются дворцовый исправник с ведающими правильностью и дамы из отдела соблюдения правил? — парировал господин Руэ. — Судебного министерства дела Внутреннего дворца не касаются равным образом.

— Его величество не издавал указа о назначении Трёх ответственных!

— Именно это меня и удивляет, — кивнул бородач. — Вы ведёте следствие по делу, способному пролить свет на прегрешения принца-наследника, а его величество почему-то об этом не знает. К счастью, всё поправимо, гонец уже выехал. А до тех пор, пока не поступит высочайшее распоряжение, я, как Великий защитник, и господин Ма, как Великий державный наблюдатель, выражаем решительный протест против вашего самоуправства.

Кажется, ван скрипнул зубами. Не могу сказать точно, в ушах стоял такой грохот от судорожно колотящегося сердца, что я и голоса-то различала с некоторым трудом.

— Я доложу императрице, — сказал Лэй. Это прозвучало как «я всё скажу маме!»

— Мы можем сделать это вместе, — с готовностью согласился Руэ. — Прямо сейчас.

Кажется, возражения у вана кончились, его помощник и вовсе прикусил язык, подавленный огневым превосходством противника. Евнухи выпустили меня, и я не сползла по столбу на пол только потому, что вцепилась в деревянный брус обеими руками. У меня даже хватило сил дойти своими ногами до камеры, когда все государственные мужи вышли из допросной и меня отконвоировали обратно. И только там, отдышавшись и поверив наконец, что опасность хотя бы временно миновала, я сообразила, кто этот человек, что, как в голливудском фильме, в самый последний момент пришёл ко мне на помощь.

Господин Руэ. Руэ Чжиорг, Великий защитник, один из Трёх верховников — ближайших советников императора. Он же — гун Вэнь, муж императорской сестры, по словам Тайрена, видящий пятицветные облака, что по легендам отмечают местонахождения императора, настоящего или будущего, над своим сыном, Руэ Шином. Наиболее вероятный источник всех неприятностей наследного принца — и, как следствие, моих собственных.

Поистине — неисповедимы пути Господни. Императрица желает доказать, что её сын находился под властью зловредного колдовства — и следовательно, не мог отвечать за свои действия, а потому невиновен. Гуну Вэню же нужно, чтобы Тайрен оставался виновным — а значит, он будет меня защищать. И я, готовая пожертвовать ради Тайрена многим, но не своей жизнью и не благополучием дочери, теперь могла только молиться, чтобы у него всё получилось.

Глава 9

Счастлив наш государь, прекрасен он,

Достоинством высоким одарён.

Ведя как подобает свой народ,

От неба принял множество щедрот,

И волей неба верно он храним,

И милость неба непрерывно с ним.

Ши Цзин (III, II, 5)

Ещё несколько дней меня не тревожили, должно быть, ждали возвращения императора. Евнух-вымогатель больше не появлялся, кормили меня в срок и вкусно, хотя и без изысков. На мои вопросы, что будет дальше, только пожимали плечами, но обращались без грубости. Грудь больше не болела, а болеть она перестала в тот самый день, я даже не заметила, когда. Эх, что бы ни случилось, не кормить мне больше малышку…

А потом в мою камеру пришли конвоиры и отвели во дворец Великого Превосходства. И когда евнух, стоявший перед входом в зал, пропел: «Прибыла наложница его высочества наследного принца Луй Соньши!», я поняла, что мне оказана великая честь — его величество решил допросить меня лично.

Внутри были знакомые всё лица. И господин Руэ, гун Вэнь, и тот самый господин Ма, с которым гун приходил в допросную, и её величество. Вот её братца не было, что обнадёживало, но вместо него обнаружился ещё какой-то тип, и я вспомнила слова Руэ Чжиорга о Трёх ответственных. Видимо, это и был представитель приказа Великой Справедливости. Все они сидели на подушках за небольшими столиками, выстроившимися в два ряда в середине зала, так что сидящие за ними оказались напротив друг друга — императрица и гун Вэнь, господин Ма и тот второй. Проходя между ними, я с невольным любопытством кинула быстрый взгляд по сторонам. В общем, всё примерно то же самое, что и во дворце Полдень: ширмы и лёгкие прозрачные занавеси между колоннами, высокие подсвечники, курильницы и свисающие с потолка фонарики. Между тем прямо передо мной оказалось небольшое возвышение перпендикулярно столикам, на котором стояли ещё один столик и низкий широкий диванчик. Я опустилась на колени на выложенный в каменном полу цветок и поклонилась до земли сидящему на диванчике высокому старику со змеящимся по халату синим драконом:

— Приветствую ваше величество.

— Встань, Луй Соньши, — голос у императора был… ну, обыкновенный голос немолодого человека. — Сейчас я задам тебе несколько вопросов. Ты должна говорить правду, ничего не утаивая. Ты понимаешь это?

— Да, ваше величество, я понимаю.

— Императрица обвиняет тебя в колдовстве. В том, что ты затуманила разум наследного принца с помощью обрядов, которые творила совместно со степной шаманкой. Это правда?

— Нет, ваше величество.

— Ты обвиняешь императрицу во лжи?

— Ни в коем случае, ваше величество. Вероятно, её величество ввели в заблуждение.

Её величество поджала губы, но промолчала.

— И кто же её ввел? — поинтересовался император.

— Я не знаю. Её величество не сказала мне, от кого она услышала эту клевету.

— Её обличили слуги Восточного дворца, — императрица повернулась к супругу. — А так же сама шаманка показала на неё во время допроса.

— Что скажешь? — спросил у меня император.

— Слуги Восточного дворца уже однажды пытались меня оклеветать, наточив струны, которыми поранилась одна из моих сестёр, и обвинив в этом меня. Тогда расследование доказало мою невиновность. Что до шаманки… Осмелюсь спросить, её допрашивали под пыткой?

Его величество посмотрел на гуна Вэня, и тот кивнул.

— Под пыткой любой человек способен оговорить себя или кого-то другого, — я постаралась говорить спокойно, хотя горло сжалось. — Мудрая Цаганцэл всего лишь хотела прекратить мучения, которых уже не могла стерпеть.

— Ваше величество, — императрица всё так же смотрела только на императора. — Есть ещё один свидетель, чьи показания заслуживают полного доверия. Соблаговолите допросить её.

— Что ж, пусть зовут, — согласился тот.

Новым свидетелем оказалась… её высочество Мекси-Цу. М-да, не ожидала. Хотя, возможно, и следовало бы. А принцесса тем временем опустилась на колени рядом со мной и в свою очередь дважды поклонилась:

— Приветствую, ваше величество. Приветствую, ваше величество, — второй поклон предназначался императрице. Эх, а я-то свекрови поклониться не сообразила.

— Что ж, Мекси-Цу, — мягко сказал император, — расскажи, что тебе известно.

— Это было за два дня до ареста его высочества принца Тайрена, — Мекси-Цу плавно выпрямилась, как и я, не вставая с колен. — Когда стемнело, ко мне пришёл один из евнухов, присматривавших за садом, и сказал, что в его укромном уголке одна из наложниц делает что-то странное. Я решила взглянуть своими глазами. Евнух проводил меня до нужного места. Это было на берегу дальнего пруда. Спрятавшись за кустами, мы видели, как наложница Соньши танцует и поёт заклинания. Потом она подняла какой-то предмет и воскликнула: «О, сила духов, явите своё могущество! Да вопьётся игла в сердце принца! Как эта нить пришивает рукав к одежде, так пусть его воля всегда будет скована с моей!» Она воткнула в предмет иглу с нитью и бросила её в пруд. Наутро я приказала обыскать это место, и слуги нашли там зарытый труп собаки с вырванным сердцем. Я рассказала об этом его высочеству, но принц Тайрен сказал, что я клевещу на Соньши, и приказал мне молчать. Мне показалось, что он был не в себе. Я несколько дней думала и колебалась, не решаясь нарушить волю моего супруга. Но в конце концов всё же рассказала обо всём её величеству.

Ах ты дрянь, подумала я. А я-то ещё уговаривала Тайрена быть с тобой поласковей!

— Ну, — император посмотрел на меня, — это правда?

— Нет, ваше величество.

— С чего бы принцессе Мекси-Цу клеветать на тебя?

— Я могу лишь предполагать, ваше величество. Ревность. Его высочество всегда предпочитал меня, и я родила ему ребёнка, а ребёнок её высочества не выжил. Я глубоко сочувствую её высочеству, это горе способно затмить рассудок любой женщины.

Мекси-Цу кинула на меня неласковый взгляд, но промолчала. А вот императрица молчать не стала:

— С чего бы это моему сыну предпочитать тебя жене, если ты не одурманила его колдовством?

— А разве когда меня не было, было иначе? Разве тогда он не предпочитал Инь Кольхог?

— Кольхог была красавицей, в отличие от тебя. Но ты отвратила его от всех! Хотя, когда он увидел тебя в первые, то счёл уродливой.

— Ваше величество, я уверена, что это не первый случай, когда женщину любят не за красоту.

— А что у тебя есть? — презрительно спросила императрица. — Таланты? Добрый нрав?

Да уж добрее, чем у тебя, подумала я, а вслух сказала:

— За что меня полюбил его высочество, может сказать только его высочество. Но если бы всех некрасивых обвиняли в колдовстве и казнили, род человеческий уже бы вымер.

— Твоя наглость ни с чем не сравнится. Твоё преступление доказано, а ты ещё смеешь его отрицать?

— Да чем доказано-то? — не выдержала я. — Это всё — голые слова! Как зовут того евнуха? Пусть он придёт сюда и повторит всё сказанное перед лицом его величества! Её высочество не разглядела в темноте, что это был за предмет, но разглядела, что я воткнула именно иголку с ниткой? Может, и цвет нитки назовёт? Какой породы была та собака? Откуда вообще в Восточной дворце взялась собака? Кто её выкапывал, что это были за слуги, и куда они дели собачий труп потом?

Я замолчала, переводя дыхание.

— Ваше величество, мы ещё должны это выслушивать? — императрица снова посмотрела на августейшего супруга. — По-моему, всё кристально ясно.

— Подожди, — император сделал отстраняющий жест. — Мекси-Цу, тебе есть что ещё добавить?

— Нет, ваше величество, я рассказала всё, что знала.

— Тогда ты можешь идти. А что до тебя… Так ты утверждаешь, что все вокруг тебя ненавидят и на тебя клевещут?

— Если тебе плюют в спину, значит, ты впереди, — вспомнила я местную поговорку. — Но верно и обратное, ваше величество. Тем, кто впереди, всегда плюют в спину.

Его величество пожевал губами.

— Мне доносили, что слухи про тебя ходят давно, — сказал он. — Твоё возвышение действительно заставляет задуматься.

— Но почему же тогда свидетельства появились только сейчас, ваше величество? Восточный дворец не настолько уж и велик. Если бы в его парке регулярно закапывали собак, верно бы кто-нибудь да заметил.

— Это, как её, Мудрая, на допросе показала, что давала тебе уроки колдовства. Готов поверить, что до встречи с ней ты действительно не колдовала.

— Это не так, ваше величество. Мудрая Цаганцэл дала мне лишь амулет на здоровье ребёнка. После моего возвращения в Восточный дворец заклинатели из Высшей службы врачевания проверили его и не нашли ничего предосудительного.

— Ты просто проявила осторожность, — надменно бросила императрица. — Но когда у тебя родилась девочка, а не мальчик, тебе срочно понадобилось привязать моего сына покрепче, чтобы он не бросил тебя от разочарования. Вот ты и призвала своих колдунов, чтобы научили, как.

— Его высочество действительно был разочарован, но считал, что следующим будет сын, и был готов ждать, ваше величество. И я не могла бы призвать колдунов одна, нужен был бы хотя бы ещё один человек, который отвёз бы им письмо. Разве кто-нибудь в этом признался?

— Тебе не нужны были письма. Ведьмы могут выходить из тела и так переноситься хоть на край света.

— Если так, ваше величество, то зачем мне было бы призывать помощников сюда? Я могла бы выйти из тела и научиться на расстоянии.

— Ну, может, и не звала, — неохотно уступила её величество. — Приехали сами. Эти варвары коварны, только и ждут, как бы навредить, даже если притворяются готовыми склониться перед нашей мощью.

— Тогда при чём здесь я?

— При том, что без тебя они не смогли бы заморочить моему сыну голову! Он не зря родился в счастливый день, ему нельзя было повредить простыми заклинаниями. Морок навёл кто-то, кому Тайрен доверял, кто мог похитить его волосы или предметы одежды!

— Что ж, признаю, ваше величество, что о колдовстве вам известно больше, чем мне.

Гун Вэнь, не скрываясь, ухмыльнулся. Он, как и его коллеги, или кто они там были, слушали нас молча, но очень внимательно.

Твои отговорки тебе не помогут, — процедила императрица.

— Но зачем мне заставлять его высочество помогать злокозненным варварам? Любовь ко мне его высочества вспыхнула без их участия, а вся эта история повредила ему, а значит и мне.

— Затем, что именно они поднесли тебя нам в дар, не так ли? — торжествующе провозгласила императрица. — Признаю свою вину, мне нужно было самой тебя проверить ещё тогда. Может статься, ты вообще не человек, а создание степных шаманов или призванный ими демон, посланный на погибель нашей империи. Об этом уже давно говорили. Небо смотрит из глаз народа! От людей ничего не скроешь.

— Но меня уже проверяли, — возразила я. — И нашли, что я — обычный человек.

— И кто же?

— Почтенный настоятель Чжа Жаосиланг.

Судя по наступившему молчанию, это имя произвело впечатление.

— Это… когда Тайрен приглашал его в Украшенный Цветами Светлый дворец два года назад? — припомнил его величество, до того с интересом прислушивавшийся к нашей перепалке. — Если принц призвал его для проверки, то он несколько разумней, чем я думал.

— Тогда степные шаманы подчинили наложницу наследника, когда они жили на границе, — предположила императрица.

— Ваше величество, — сказала я, — осмелюсь спросить: так я ведьма или жертва колдовства?

Император хмыкнул, и его супруга раздражённо покосилась на него. Впрочем, на её губах тут же расцвела улыбка.

— Ваше величество, — елейным тоном произнесла она, — я рада, что это разбирательство так вас веселит. Но я не могу унять тревогу при мысли, какая опасность пробралась во Внутренний дворец, какой вред уже нанесла… и как близко подобралась даже к вашему величеству!

— Ценю тревогу хозяйки Внутреннего дворца, — о, а император тоже умеет язвить. — Но, думаю, мы тут уже достаточно препирались, пора заканчивать. Что мои советники думают по поводу всего услышанного?

Гун Вэнь привстал за своим столиком и поклонился.

— Моё мнение, ваше величество — эта девушка невиновна. Моё почтение к её величеству императрице Эльм неизменно, но здесь прозвучала правильная мысль — потеря ребёнка способна затмить женский разум. Боюсь, её величеству просто трудно поверить в то, что её сын оказался способен на подобное… легкомыслие, хочу верить, что это было именно оно. Но, чтобы отпали все сомнения, пусть заклинатели проверят Луй Соньши ещё раз. И не только заклинатели из Высшей службы врачевания, но и, надёжности ради, из приказа Великого постоянства или Отдела поклонения горним силам. Тогда мы точно исключим возможность ошибки и недобросовестности, каковую могут проявить придворные заклинатели в надежде выслужиться.

— Если бы мы не доверяли придворным заклинателям, мы бы просто не стали держать их при себе, — заметил император. — Великий державный наблюдатель Ма, что думаете вы?

— Я полностью согласен с Великим защитником, ваше величество.

— Распорядитель Рао?

— Учитывая опасность, которую может принести колдовство, я считаю, что лучше перебдеть, — поклонился человек, сидевший напротив державного наблюдателя. — В связи с этим предложение освидетельствовать эту женщину у заклинателей кажется мне вполне разумным. Дождаться их вердикта и тогда вынести окончательный приговор.

— Что ж, выведите наложницу Луй Соньши в соседние покои. Возможно, она подумает и сможет сказать нам что-нибудь ещё. А мы пока сделаем перерыв.

Я кинула последний взгляд на мрачную императрицу и поклонилась, испытывая осторожный оптимизм. Кажется, для меня всё складывалось не так уж и плохо. Хотя и непонятно, каких именно высказываний от меня ждут после размышлений.

Соседние покои мало чем отличались от комнаты, в которой шло разбирательство. Разве что не было столиков, стоящих перед возвышением. Никакого сиденья мне не предложили, и пришлось снова сесть на полу на пятки, игнорируя ноющее ощущение в ногах. Была бы я здесь одна, я бы сейчас металась от стены к стене, пытаясь движением заглушить выворачивающее душу волнение. Но один взгляд на стоящих над душой евнухов с каменными лицами заставлял меня смирно сидеть на месте. Если я попытаюсь встать, как бы не усадили силой. Так что вместо ходьбы я нервно ломала пальцы, считая едва ползущие минуты, в которые решалась моя судьба.

Когда открылась дверь, я вздрогнула, и сердце совершило кульбит. Но вошедший евнух не торопился объявлять, что император снова призывает меня к себе. Вместо этого он подошёл ко мне вплотную и улыбнулся мне сверху вниз:

— Как вы себя чувствуете, наложница Соньши?

— Благодарю вас, отлично, — как можно более бодро отозвалась я.

— Должно быть, вы гадаете, что имел в виду его величество, когда дал вам время на размышление?

— Да, — честно сказала я.

— Всё очень просто. Полагаю, вы всё сейчас поймёте, я буду с вами предельно откровенен. Его величество склонен согласиться с вашими доводами и доводами ваших защитников. Но вы должны понять, что императрица есть императрица. Её слова не могут быть отвергнуты просто так. Какие толки пойдут во дворце и в народе, если кто-то, арестованный по её приказу за преступление, будет отпущен безо всякого наказания? Разве можно допустить, чтобы слуги и чернь говорили, что её величество занимается самоуправством и обвинила кого-то бездоказательно?

— Все люди могут ошибаться.

— Но не все при этом так благословлены Небом, чтобы быть столь приближенными к его Сыну. Неправота её величества бросит тень на всю императорскую семью. Неужели ссылки принца-наследника не довольно для того, чтобы чернь распускала языки, а среди придворных росли сомнения и непорядки?

— И что же делать?

— Долг любого подданного — всеми силами служить престолу, в том числе и взяв на себя вину, если потребуется. Но его величество милостив. Он готов помиловать вас, если у этой вины есть смягчающие обстоятельства. Шаманка Цаганцэл призналась в преступлении, её участь, считайте, уже решена. Ей не будет хуже, если вы скажете, что были околдованы ею. Да, вы пытались приворожить его высочество, но не по своей воле. Подробности, я полагаю, вы сможете припомнить и сами.

— А если я откажусь?

Тогда император с болью в сердце будет вынужден поступить так, как диктует благо государства, зависящее и от репутации августейшей семьи, — евнух сделал паузу. — К слову, его высочеству ваше молчание не поможет.

— Почему?

— Потому что так желает его величество, — отрезал евнух. — Если хотите, подумайте ещё немного, стоит ли тонуть вам обеим, или же вы предпочтёте путь к спасению. Но недолго. Вам всё ясно?

— Да уж куда яснее, — угрюмо отозвалась я. Бедная Цаганцэл! Признание — царица доказательств, и пусть всем ясно, что обвинение выеденного яйца не стоит, щадить её никто не собирается. Потому что лень возиться, или потому, что император желает помочь супруге, черти б её драли, сохранить лицо. Что ж, я действительно хуже уже не сделаю. Жизнь, как ни крути, у меня одна. И у меня дочь, о которой надо позаботиться…

— Ну, как, вы готовы? — спросил евнух, и я кивнула.

В комнате заседаний были все те же — кроме её величества. Вот и хорошо, видеть её совсем не хотелось.

— Наложница Луй Соньши желает сделать признание! — объявил евнух, когда я на всякий случай поклонилась императору ещё раз. Все выжидающе уставились на меня, я выпрямилась, не вставая с колен, сделала глубокий вдох и сцепила руки:

— Я…

Тишина стала оглушительной — во всяком случае, мне она давила на уши. Я чувствовала их взгляды, чувствовала их ожидание. И поняла, что просто стою, раскрыв рот. В голове было пусто, мысли никак не желали выстраиваться в осмысленные фразы, которые можно было бы выразить словами. Я не представляла, как это можно сделать. Как наступить на голову другому человеку, чтобы выбраться самой? Как — взять и оклеветать невиновного? Как — обвинить женщину, принимавшую меня в своём доме, дававшую мне советы, молившую своих духов о моём благополучном разрешении? Вот так просто открыть рот — и произнести?

Пауза затягивалась. Я ещё раз обвела затравленным взглядом лица императора и его вельмож, и села на пятки, опустив глаза.

— Мне нечего сказать.

Я не отрывала взгляда от своих сцепленных рук, так что не знаю, как они отреагировали. Ещё одна небольшая пауза, и император приказал меня увести.

Интерлюдия 1

— Ваше величество, — поклонился Кан Гуанли, — уже поздно. Вам нужно отдохнуть.

— Да, — император Иочжун отложил кисть и с кряхтением потянулся. Старость не радость… Нет, стариком он себя не чувствовал, и всё же суставы всё чаще напоминали о себе. Эх, вскочить бы сейчас на коня да промчаться по окрестностям столицы, как когда-то. Когда небо было выше, солнце ярче, а императрица, ещё вчера просто сестра молодого, но многобещающего чиновника — совсем юной, но уже сногсшибательно красивой девушкой, глядевшей на своего августейшего супруга влюблёнными глазами. Только что завоёванная власть кружила голову, вся империя простиралась у ног, и казалось, ещё немного, ещё чуть-чуть — и будет налажена в ней идеальная жизнь, как при древних мудрых царях.

И где теперь та бесшабашная юность, та глупая, но такая прекрасная самоуверенность? Он и его соратники — все они были преисполнены радужных надежд. Потом эти надежды потускнели, поистрепались и сгинули вместе с большей частью соратников. Кто-то ушёл в отставку, кто-то погиб, кого-то пришлось сослать, а то и казнить. А императрица из обожающей его красавицы превратилась в сварливую грымзу, которую и видеть лишний раз не хочется. Впрочем, даже неприязнь к ней вылиняла до привычно подавляемого раздражения. Всё мельчает со временем, даже чувства. А ведь когда-то он ненавидел её почти так же страстно, как до того любил. Лишь боязнь потерять лицо удержала его от того, чтобы лишить её титула и сослать куда-нибудь подальше, а то и вовсе казнить.

Теперь между ними установилось что-то вроде напряжённого равновесия. Её величество больше не пыталась лезть в его дела, а он больше никак не вмешивался в её. Порядок во Внутреннем дворце она поддерживала образцовый, и не осталось в нём больше ни одной женщины, ради которой стоило бы начинать конфликт. Единственное, о чём он по-настоящему жалел, так это о том, что полностью оставил старшей жене заботы об их сыне. Всё было не до того, государственные дела поглощали всё время, а дети и должны жить в гареме со своими матерями до достижения определённого срока. Ему постоянно казалось, что этот срок ещё не наступил. А когда он спохватился, было поздно. Трясущаяся над единственным ребёнком Ильмин изрядно разбаловала мальчишку. В какой-то степени, конечно, её можно понять…

Впрочем, Иочжун признавал, что в Тайреновом характере нужно винить не только мать. Иногда ему становилось почти страшно от того, насколько сын походил на него самого в молодости. Та же самоуверенность, тот же избыток сил, та же святая убеждённость, что нужно совсем немного, всего-то несколько реформ, чтобы наступили всеобщее счастье и благоденствие. Император искренне пытался предостеречь строптивое чадо, избавить от повторения своих ошибок, вбить в его упрямую голову, что самовольство, увлечение новшествами и пренебрежение правилами и добродетелями ни к чему хорошему не приведёт. Без толку. Видно, так уж устроен человек, что мудрость к нему приходит только с годами и совершёнными ошибками.

Если бы древо императорского рода было по-прежнему крепким, если бы выпускало ветки и выращивало листья, беспокоиться было бы не о чем. Из многих вариантов всегда можно выбрать один подходящий. Но в том-то и дело, что выбора Небеса ему не оставили. А ведь у его деда было четырнадцать сыновей! У отца — уже только пятеро. Неужели драконья кровь оскудевает, неужели Небо отнимает свой мандат у рода Луй, неужели и правда его грехи переполнили чашу? Ведь Тайрен и вовсе бездетен…

Хотя нет, уже не бездетен. Один ребёнок у него всё-таки есть. Бесполезная девчонка, но это внушает надежду. Будем молить Небо, чтобы и Мекси-Цу скоро порадовала. Поживут в горной крепости на покое, возможности бузить у наследника будет куда меньше, вторая беременность должна пройти удачней. А если Тайрен будет вести себя хорошо, то и кого-нибудь из наложниц можно будет к нему отправить. Кажется, кто-то подавал прошение о том, чтобы позволить разделить его изгнание…

Да не кто-то, а та самая Соньши.

Воспоминание об этой странной наложнице заставило императора нахмуриться. Ведь он искренне был готов оказать ей милость! Его милостей добивались, за них сражались и интриговали. Но никогда ещё не случалось так, чтобы милость швыряли ему в лицо.

— Ваше величество, — заботливый, как нянька при младенце, Кан Гуанли снова поклонился. — Желаете пройти в сразу в опочивальню? Или прикажете приготовить омовение в купальне?

— Не так уж сейчас и поздно, — император тряхнул головой, принимая неожиданное решение. — Вот что, раз с бумагами на сегодня всё, я желаю посетить темницу Бокового дворца. Посмотрим, как там поживает Луй Соньши.

Луй Соньши сидела на топчане, подтянув колени к груди и обхватив их руками. В полумраке темницы одетая в светлое платье девушка походила на неподвижного призрака. Непривычно светлые волосы сливались со стеной, черты бледного лица выглядели чуждыми, хотя и не сказать, чтобы неприятными, если к ним присмотреться. Когда Тайрен приблизил чужестранку, Иочжун не удивился — молодёжь падка на экзотику. Но то, что она продержалась рядом с его легкомысленным сыном целых два года, и впрямь наводило на размышления. Может, действительно приворожила? Он мог бы и поверить, но когда узнал, что на этом настаивает императрица, скептицизма поприбавилось. Прав Руэ Чжиорг, Ильмин просто пытается оправдать своё чадо всеми возможными способами. И всё-таки любопытство оставалось.

Было тихо — император отослал сопровождающих, так что девушка поняла, что на неё кто-то смотрит, далеко не сразу. Вот она подняла голову, и Иочжуна вдруг посетила мысль, что неправы все те художники и литераторы, что изображают отчаяние как громкие рыдания, раздирание одежд и вырывание волос. Отчаяние — это вот такая маленькая скорчившаяся фигурка в углу. Между тем наложница не двигалась, и Иочжун даже подумал, что она не узнаёт, кто перед ней. То ли слишком темно, то ли тронулась рассудком. Но потом она всё же встала с топчана, опустилась на колени и поклонилась, как положено:

— Приветствую ваше величество.

— В деле моего сына нет доказательств ни твоей вины, ни твоей невиновности. Ты могла бы выступить в свою защиту, но ты сама не захотела воспользоваться предоставленной возможностью. Понимаешь, что это значит?

— Да, ваше величество, — она опустила глаза, действительно огромные на этом бледном лице. — Я понимаю.

Её привычка говорить о себе не в третьем лице резала слух, но сейчас это было не важно. Император подождал ещё, но девушка больше ничего и не добавила.

— Зато я не понимаю, — сказал Иочжун. — Не понимаю, почему ты предпочла смерть жизни. Ты ещё молода. На тебе нет никакого долга, требовавшего отказа от всего. Так почему ты захотела умереть? Неужели тебе не страшно?

— Мне страшно. Мне так страшно, ваше величество, что я не рыдаю от страха, кажется, только потому, что уже выплакала всё, что можно. Но эта женщина… Цаганцэл…

— Она так дорога тебе?

— Нет… Не в этом дело. Мы с ней — товарищи по несчастью, мы обе пострадали из-за одного и того же дела, и обе — несправедливо. Так как же я могу её предать?!

Глава 10

Лещ устал — покраснели уж перья хвоста.

Царский дом нас, как зной, истомил неспроста.

Но хотя он томит нас как будто огнём,

Слишком близок к огню наш родительский дом.

Ши Цзин (I, I, 10)

— Указ его величества! Император расследовал дело о колдовстве, направленном на наследного принца Тайрена, и не нашёл никаких убедительных доказательств участия в нём наложницы Луй Соньши. Поэтому наложница четвёртого ранга Луй Соньши освобождается из-под стражи и должна вернуться в Восточный дворец, чтобы по окончании сборов отбыть во дворец Вечной жизни. На сборы ей даётся два дня. Быть по сему!

Я не столько опустилась на колени, сколько сползла по стене, к которой прислонялась, будучи не уверенной, что ноги меня удержат. Император всё-таки меня помиловал! Всю эту ночь я металась между отчаянием и надеждой, вспыхнувшей было при появлении его величества. Но его слова о том, что я не воспользовалась средством к спасению и последующий молчаливый уход почти погасили эту надежду, и она продолжала судорожно вспыхивать только потому, что разум отказывался верить в скорую смерть. Может, здравый смысл всё-таки восторжествует? Но чем ближе было утро, тем слабее были вспышки, и тем страшнее мне становилось. Как тут казнят колдунов? Насколько медленно и изощрённо? Я успела уже триста раз проклясть своё дурацкое благородство, и к концу ночи была готова звать тюремщиков и умолять их передать его величеству, что я готова признать что угодно, лишь бы мне подарили даже не помилование, а быструю смерть. Можно ту самую белую, от яда, которую мне сулила императрица. Остановило меня только осознание, что поезд уже ушёл, да, возможно, какие-то остатки гордости.

И вот теперь я знаю, что буду жить. Правду говорят, что когда приговорённого внезапно милуют, он не испытывает радости, по крайней мере, в первый момент. Лишь растерянность, почти пустоту. Я уже совсем попрощалась с этой жизнью, уже почти перешла туда, во всяком случае, мысленно. И как теперь после этого возвращаться обратно?

Евнух, зачитавший указ, ушёл, вместо него вошли двое других. Они без лишних церемоний, но и без грубости подняли меня с пола, и я на подгибающихся ногах пошла за ними. Из темницы, из Бокового дворца, через огромный и пустой двор Дарования Победы к воротам Восточного дворца. Я чувствовала себя пьяной или одурманенной и думала, что упаду, просто свалюсь на пол, едва только достигну своих покоев. Вот прямо сразу же, как только переступлю порог. И упала бы — если б не выскочившие на треск распечатываемых от наклеенных крест-накрест бумажных лент дверей Усин и прочая прислуга. При виде меня лицо Усин озарилось такой радостью, словно помиловали её, а не меня:

— Старшая сестра!!!

Она кинулась мне на шею. Пока я растерянно обнимала её, слегка ошалев от столь бурного проявления чувств, остальные только что не плясали вокруг нас с воплями: «Госпожа Соньши, госпожа Соньши! Вы вернулись!» И их восторг потихоньку пробил ту скорлупу отрешённости от всего сущего, в которую я оказалась заключена после этой ночи. Секунда, другая — и я смогла улыбнуться, чувствуя себя… растроганной. Да, именно так называется это чувство, я словно заново узнавала все человеческие эмоции. Их радость тронула меня до слёз. Вот уж не думала, что за меня так переживали. Ладно Усин, но остальные…

— Ох, госпожа Соньши! Мы уже и не чаяли!

— Все уже уехали, одни только мы остались в пустом дворце!

— Ну вот, пережили бедствие, ждём счастливого будущего!

— Госпожа, должно быть, устала? Госпожа голодна? Быть может, приготовить омовение?

Голода я пока не чувствовала, а вот мысль помыться оказалась заманчивой. Восточный дворец и правда был тих, комнаты опустели, но в купальне всё было по-прежнему. Служанки щебетали без умолку, помогая мне сперва раздеться, а потом одеться, рассказывали об отъезде остальных наложниц и принцессы, которая отбыла только сегодня утром, буквально перед самым моим приходом. Правда, будучи запертыми в моих покоях, многого девушки не видели, но сквозь здешние стены слышно всё было прекрасно, и одна из моих служанок даже сумела пошептаться с евнухом, сопровождавшим принцессу. Оказывается, Мекси-Цу таки позволили воссоединиться с супругом.

Я поморщилась при упоминании её высочества. Быть может, оно и к лучшему, что меня отправили к остальным наложницам, а не к Тайрену. Не знаю, как бы я теперь смогла жить в одном доме с этой женщиной и оказывать ей подобающие знаки почтения. Что на неё нашло? Неужели она действительно всё это время мучилась ревностью и воспользовалась случаем свести со мной счёты? А почему бы и нет, собственно, в тихом омуте черти водятся. Или она, как положено почтительной невестке, просто подчинилась воле свекрови?

Нет, не хочу о ней думать. Уехала, и слава богу.

После ванны наконец проснулся голод. Поедая вкуснейший черепаховый суп, я спросила о самом главном:

— А что с Ксиши?

Усин переглянулась с подававшим мне на стол евнухом:

— Её забрали во дворец Полночь. Приказ императрицы Эльм…

— Это я знаю. Но вы слышали что-нибудь о ней с тех пор?

— Нет, — Усин виновато качнула головой. — К нам оттуда никто не приходил. Ни одна из нянь…

— А чего им приходить-то? — добавил евнух. — Им-то повезло — остались при маленькой госпоже. А мы? Если бы госпожу Соньши не помиловали…

— Брат Цу!

— Что, сестра Усин? Кто захочет иметь дело с оказавшимися на дне потока?

Я опустила ложку, осознав, наконец, причину их радости. Ну конечно, что стало бы с прислугой казнённой наложницы? В лучшем случае — Боковой дворец. А ведь я, сидя в тюрьме, ни на секунду не задумалась, что будет с людьми, которые мне служат. Слишком была занята мыслями о себе, несчастной. Ну и кто я после этого? Свинья, и больше никто.

— Ничего, братец Цу, — я заставила себя улыбнуться, — всё обошлось. Но я хочу навестить дочь.

Надо будет сделать им всем по подарку. Благо как раз приближается очередное Любование луной, а с ним и выплата жалованья за осень. Правда, я к тому времени уже уеду из дворца… Ну ничего, возьму денег с собой. Стребую наконец с приказа Великих припасов, ведающего казной, Тайреновы денежные подарки, пусть и в серебряных монетах. Да и положенного наложнице четвёртого ранга жалования меня вроде бы никто не лишал.

— А теперь пойдём, Усин. Посмотрим, как там наша Ксиши.

Из Восточного дворца меня выпустили без проблем. Но на пороге дворца Полночь путь мне преградила незнакомая женщина, судя по синему халату, дама, а не прислуга. И не одна, а в компании евнухов, молчаливой, но неприступной стеной выстроившихся за ней, перегораживая вход.

— Я хочу увидеть дочь.

— Вам нет нужды тревожиться. Об областной госпоже хорошо заботятся.

— Я хочу в этом убедиться.

— Вам лучше вернуться в Восточный дворец и заняться сборами, — высокомерно глядя на меня, процедила эта нахалка. — Его величество и так оказал вам милость, дав такую возможность, а не отправив в ссылку тотчас же. У областной госпожи вам делать нечего.

— Но я её мать!

— Её величество императрица — мать всем обитателям Внутреннего дворца. К которым вы больше не принадлежите. Областная госпожа находится на попечении императрицы Эльм — не на вашем.

— Ну, хорошо же, — я отвернулась и вместе с едва поспевавшей за мной Усин стремительно зашагала через Императорский сад в сторону дворца Великого превосходства, чувствуя безрассудную злость. Вероятно, это было бы злоупотреблением императорской милостью, но я действительно была готова ввалиться к императору и расшибить лоб в поклонах, взывая к его великодушию и жалуясь на самоуправство его жены — что это приказ императрицы, сомневаться не приходилось. Однако императора я не увидела. Когда я смело подошла к стоящим у дверей августейшей резиденции стражам и евнухам и заявила, что наложница Луй Соньши просит аудиенции у его величества, один из неприметных евнухов шмыгнул внутрь. Чтобы привести пожилого, величественно выглядящего коллегу в пышном одеянии и с чем-то вроде бунчука в руках.

— Его величество отдыхает, — сообщил тот, с интересом глядя на меня. — Что за дело у наложницы Соньши?

Я несколько сумбурно объяснила ситуацию. Евнух нахмурился, поигрывая бунчуком, потом кивнул сам себе.

— Не думаю, что мы будем тревожить его величество по этому делу, — сказал он. — Возможно, я смогу вам помочь.

— Вы очень добры, господин…

— Кан Гуанли. Не благодарите раньше времени.

Интересно, почему император удалился на отдых уже с утра, подумала я, пока мы совершали тот же путь в обратном направлении. Набирается сил перед обедом?

Помощь Кана Гуанли оказалась весьма эффективной. Наглую девицу, снова выскочившую на порог, он раскатал своим авторитетом в два счёта. Стоило той пискнуть что-то про приказ её величества, как евнух в два раза надменнее, чем она, сообщил, что желает сам проведать маленькую областную госпожу. Уж не хотят ли обитатели дворца Полночь преградить путь ему?

— Но она…

— А она меня сопровождает, — и господин Кан, больше не добавив ни слова, пошёл прямо на девицу. Ту перекосило, но она поспешно посторонилась, и остальные стражи тоже раздались в стороны. Я торопливо пристроилась позади Кана Гуанли, как судно за ледоколом.

Ксишинька лежала в колыбельке, той самой, или точной копии той самой, что стояла в Восточном дворце. Даже игрушки над ней висели точно такие же. Девочка спала, как ангелочек, и я замерла перед колыбелькой, умилённо любуясь дочкой и не решаясь потревожить её сон. Но она открыла глазки сама.

— Ксиши! — тихонько позвала я. — Ксишенька!

Она посмотрела на меня — и широко заулыбалась беззубым ротиком. Даже рассмеялась. Узнала! Она меня узнала! Игнорируя столпившихся вокруг женщин, следивших за мной так напряжённо, словно я была голодным гуем — мертвецом, ожившим от того, что ему не приносили посмертных жертв — я вынула девочку из колыбельки.

— А-а, — сказала она. — Бу-у-у!

И сунула пальчик в рот. Я повернулась к нянькам:

— Как она себя чувствует? Как ела? Хорошо спала?

Меня хором уверили, что спала и ела маленькая госпожа отлично и чувствует себя замечательно. Я покачала Ксиши на руках, вызвав новую счастливую улыбку. От неё пахло молоком, увы, уже не моим, уютом и чем-то настолько родным, что слёзы на глаза наворачивались. Неужели я должна её оставить? На сколько? На месяц? На год? Или даже ещё больше? Неужели моя девочка будет расти без меня, и когда я её увижу в следующий раз, это будет уже повзрослевший незнакомый ребёнок, который и не узнает меня при встрече? Будь проклята императрица с её неумными интригами, ведь если бы не она, мне бы позволили взять дочь с собой!

— Кхм, — сказал за моей спиной господин Кан. — Госпожа Соньши, думаю, нам пора.

— Да, — пробормотала я. — Ещё минуточку.

На самом деле минуточек прошло гораздо больше, я всё никак не находила в себе силы оторваться от ребёнка. Но я и сама понимала, что ничто не может длиться вечно. В конце концов я поцеловала Ксиши в последний раз и осторожно уложила обратно в колыбельку.

— Кто её кормилица? — я повернулась к женщинам. — Я хочу её видеть.

Одна из них присела. Я критически оглядела её, сожалея, что нельзя потребовать справку о здоровье. Это была статная по местным меркам — всего на полголовы ниже меня — женщина, хотя я бы, пожалуй, назвала её девушкой. Не то, чтобы совсем юной, но едва ли ей есть двадцать пять. Глаза блестят, волосы густые, впрочем, они тут у всех густые, кожа гладкая, и заморышем она не выглядит. Грудь… ну, опять-таки, здешние женщины, за редким исключением, не могли похвастаться выдающимися формами.

— Как тебя зовут?

— Би Цзун, госпожа.

— У тебя молока хватает?

— Да, госпожа.

— Тогда корми мою крошку как следует. Поверь, я в долгу не останусь. И все вы, — я оглядела тихо стоящий вокруг курятник, — приглядывайте за маленькой госпожой как должно. Я буду узнавать, как идут дела, и моя награда будет щедрой. Но нерадения прощать не стану.

Они заприседали, нестройным хором уверяя меня, что сделают всё возможное. Вот, кажется, я и освоила манеру говорить, как настоящая госпожа.

— Я перед вами в неоплатном долгу, господин Кан, — сказала я евнуху, когда мы вышли из дворца Полночь. — Примите мою глубочайшую благодарность. Я никогда не сумею с вами расплатиться.

И я тоже присела.

— Прошу вас, госпожа Соньши, не надо церемоний. Это всё пустяки, — Кан Гуанли наклонился ко мне и понизил голос. — Его величество был восхищён вашим великодушием и самоотверженностью. Немногие из мужчин смогли бы вас в этом превзойти.

— Правда? Его величество слишком добр ко мне.

Слова господина Кана получили неожиданное подтверждение, когда я вернулась в Восточный дворец. Не прошло и получаса, когда ко мне явился посланец из дворца Великого Превосходства. В принесённой им шкатулке лежали шпилька для волос и пара пряжек на одежду, все вырезанные из молочно-белого камня.

— Наложнице Луй Соньши с добрыми пожеланиями хорошей дороги от его величества.

— О, — я подражая Мекси-Цу, у меня на глазах принимавшей подарки от свёкра и свекрови, низко присела, сложив руки как для земного поклона. — Ничтожная недостойна этого дара, но не вольна от него отказаться. Я никогда не забуду доброту его величества.

— Это же белый нефрит, — благоговейно прошептала Усин, заглянув в шкатулку, когда евнух вышел.

Лично мне было всё равно, какой это нефрит — хоть серо-буро-малиновый в крапинку. Но подтверждение благосклонности ко мне императора заронило во мне искорку надежды.

— Подождите пока упаковывать мои драгоценности, — сказала я, вручая шкатулку Усин. — И вообще, туалетный столик пока не трогайте.

И всю оставшуюся часть дня, пока моя прислуга была занята сборами, я корпела над прошением разрешить мне взять Ксиши с собой, отвлекаясь, только если у слуг возникали какие-то вопросы. Больше не было рядом помощника, способного мне подсказать, но своё предыдущее прошение я помнила наизусть, и новое построила по образцу старого. Кисточка скользила по тонкой дорогой бумаге, выводя иероглиф за иероглифом — здесь её держали не тремя пальцами, как я привыкла, а вертикально всеми пятью, так что мизинец оказывался ближе всего к ворсу. Когда-то это доставляло мне дополнительные неудобства при письме, потом я привыкла.

Наконец прошение было составлено, переписано набело, и я приказала евнуху Цу отнести его в императорскую канцелярию. Честно говоря, я не особо верила, что оно возымеет какое-то действие. Но я не могла не сделать вообще ничего. Нужно было хотя бы попытаться.

Закончив с этим делом, я открыла свою шкатулку с украшениями. Собственно, это была даже не шкатулка, а целое мини-бюро, с раскрывающимися вертикально дверцами и многочисленными полочками и ящичками за ними. Некоторое время я задумчиво рылась в них, выбирая что подешевле. Мне не было жалко дорогих вещей, но слугам ничего слишком ценного лучше не иметь — во избежание зависти и вообще. Отобрав несколько безделушек, я подозвала Усин.

— У нас ещё остался неиспользованный шёлк?

— Да, старшая сестра.

— Выбери две штуки — не первоклассного, но хорошего, если есть из чего выбирать — и отошли вместе с этими парами серёг во дворец Полдень для Луй Чжу и Луй Мон.

— Я всё сделаю.

— Хорошо. Потом возьмёте вот эту коробку с благовониями и вот эти браслеты и отнесёте кормилице Би Цзун. А няням отнесите…

Тут меня прервали. Дверь без предупреждения распахнулась, и в комнату ввалились несколько евнухов.

— Ищите хорошенько! — напутствовал остальных один, видимо, самый главный. Я не сразу, но узнала в нём Луй Дуара — младшего управителя дворца Полдень. — Они должны быть где-то здесь.

— Как вы смеете! — крикнула Усин, в то время как евнухи действительно принялись за обыск, суя нос в каждую щель и бесцеремонно вороша уже уложенные вещи.

— Помолчи, наглая девчонка, — процедил Луй Дуар, вдруг показавшийся мне похожим на императрицу так, словно был её родным братом. Правду говорят, что слуги перенимают у хозяев всё, что можно.

— Могу я узнать, что вы ищете? — холодно спросила я. Мне он до ответа всё-таки снизошёл:

— У вас тут должны быть украшения из белого нефрита.

— Это подарок его величества, — снова вылезла Усин. — Вы не можете его отнять!

— Наложница не имеет права на белый нефрит. Вы не должны были его брать!

— Вы…

— Тише, — остановила я девушку, коснувшись рукой шкатулки с императорским подарком. — То, что вы ищете, здесь. Надеюсь, что забрав их, вы уйдёте.

Луй Дуар решительно подошёл ко мне, почти выхватил коробочку у меня из-под пальцев и открыл. Кивнул себе, убеждаясь, что вот оно, искомое, и больше не говоря ни слова, сделал знак своим подчинённым.

— Как они посмели!.. — дрожащим голосом проговорила Усин после того, как незваные гости скрылись за дверью.

— Наверняка это приказ императрицы.

— Она не имела права! Это подарок его величества, что же, теперь и он ей не указ?! Старшей сестре обязательно надо подать жалобу!

— Делать мне больше нечего.

— Но это же оскорбление! Если старшая сестра не хочет, я сама всё расскажу…

— Оставь, Усин, — устало попросила я. Мне больше не хотелось никаких скандалов и разборок, и о потере я не горевала, хотя, конечно, осадочек остался. Да пропади они пропадом, все эти ревнивицы и интриганки вкупе с интриганами, вместе со своей грызнёй и мелочным сведением счетов. Когда б не Ксиши, я была бы рада-радёшенька, что наконец-то уезжаю отсюда.

Но, как учит народная мудрость, не говори «гоп», не перепрыгнув, а желающий рассмешить богов может всего лишь рассказать им о своих планах. На следующий день, когда всё уже было готово к отъезду, меня посетил господин Кан Гуанли. На этот раз евнух со свитой зашёл в Восточный дворец чинно, со всем достоинством, подобающим посланцу императора.

— Наложница Луй Соньши, прими указ! — торжественно провозгласил он. Делать нечего, я опустилась на колени, сложив руки перед собой, а за мной на коленях же выстроились мои слуги. Господин Кан развернул шёлковый свиток.

— Император, удовлетворённый достоинствами и добродетелями наложницы четвёртого ранга Луй Соньши, — хорошо поставленным голосом, растягивая слова, провозгласил он, — перед лицом Неба принял решение ввести её в свой гарем и одарить званием супруги третьего ранга, о чём и заявляет во всеуслышание. Звездочёты Террасы ведающих небом и гадатели Приказа Великого постоянства определят счастливый день для бракосочетания. Да будет так!

Он замолчал, выжидающе глядя на мои выпученные глаза и отвисшую челюсть. Я молчала, лишь в голове тяжко ворочались смутные мысли, что надо как-то реагировать, но я не могла сообразить, как именно. Наконец одна из них всё-таки оформилась, и я всё так же молча поклонилась, коснувшись лбом пола. Выдавить из себя что-то осмысленное было выше моих сил.

Ваше величество, ну разве так можно?! Вы же меня в гроб вгоните безо всякого палача!

Лишь позже я узнала о причине такого неожиданного и скоропалительного решения. Оказалось, что Усин всё же выполнила своё намерение, сбегала во дворец Великого превосходства и наябедничала всё тому же господину Кану. Тот доложил куда следует, и император явился к супруге с вопросом, какого хрена. Императрица в ответ ядовито напомнила, что носить белый нефрит дозволяется исключительно членам императорской семьи, и не ниже супруги, а кому-то другому подобная привилегия даруется лишь за особые заслуги. Каковых за мной не наблюдается, ведь я даже сына родить не смогла… «Ах вот как! — рявкнуло его раздосадованное величество. — В таком случае, я на ней женюсь!»

Глава 11

Утки, я слышу, кричат на реке предо мной,

Селезень с уткой слетелись на остров речной…

Тихая, скромная, милая девушка ты,

Будешь супругу ты доброй, согласной женой.

Ши Цзин (I, I, 1)

В день свадьбы пошёл первый в этом году снег. Он был мокрым и почти сразу же таял, но всё равно было красиво — крупные белые хлопья падали часто, походя на занавес, отрезавший Восточный дворец от всего мира. Дворец, в который я больше не вернусь, потому что даже если Тайрен и будет прощён и возвращён из ссылки в столицу, с сегодняшнего дня я больше не его наложница. Я — одна из супруг его отца. И даже если его величество умрёт на следующий день после свадьбы, его наследник всё равно уже потерян для меня, а я для него. Пусть даже дочь спасёт меня от монастыря, в который отправляются бездетные императорские вдовы, жён и наложниц отца сыновья не наследуют.

Приготовления начались ближе к вечеру. Поскольку я не старшая жена, объяснили мне, то свадебный обряд пройдёт по упрощённому ритуалу. Не будет ни торжественного пира, на котором, впрочем, молодые всё равно не присутствуют, ни встречи женихом невесты, ни зачитывания указа о совершении брака. Меня просто проводят в спальню его величества, и всё. Войди я в императорский гарем простой наложницей, и вовсе обошлись бы без всего этого, но я перепрыгнула через ступеньку, и потому будет мне и ритуальное красное платье, и красная же вуаль, которую мой новонаречённый супруг поднимет в спальне, довершая обряд бракосочетания. Перед, собственно, тем, что этот брак скрепит.

Сказать, что я этого не хотела, значило ничего не сказать, но моего мнения никто не спрашивал. Сперва я ещё надеялась на то, что свадьба не состоится. Мои слуги, аккуратно доносившие до меня все новости, сообщали, что сановники один за другим высказывались против императорской затеи. Все они, включая приснопамятного гуна Вэня, почтительно напоминали его величеству, что отнимать чужих жён и наложниц у их законных обладателей всё-таки нехорошо. Конечно, его величество сам себе закон и над своим сыном властен не только как государь, но и как отец. Нет предписания, запрещающего взять сноху себе (вот обратное — есть), и случалось, этим пользовались. И всё-таки общественное мнение подобного шага не одобряло. Император должен являть собой образец высокой добродетели, не это ли он сам твердил Тайрену? Какого порядка ждать от подданных, если Сын Неба подаёт им такой пример?

Однако Иочжун закусил удила. То ли ему так хотелось утереть нос стерве-супруге, то ли он не находил в себе сил взять сгоряча брошенные слова обратно, но все увещевания остались пустым сотрясением воздуха. Последняя надежда оставалась на звездочётов и гадателей. Если бы мой гороскоп оказался несовместим с гороскопом его величества, или гадания оказались бы неблагоприятны, всё отменилось бы само собой. Но Небеса, видимо, пребывали в хорошем настроении, или, наоборот, в плохом, так что ни звёзды, ни панцири черепах со стеблями тысячелистника, что использовались для гадания, ничего скверного в будущем браке не выявили.

Оставалось только смириться и попробовать поискать хорошее в плохом. По крайней мере, теперь мне не нужно разлучаться с дочерью. За те недели, что шли приготовления к свадьбе, у императора наконец дошли руки дать внучке имя. Моя маленькая Ксиши перестала быть Ксиши, отныне её следовало звать Лиутар — Дар Небес.

— Госпожа, пора, — позвала меня одна из служанок, присланных из Внутреннего дворца в помощь моим, как будто четверых было недостаточно для того, чтобы одеть одну женщину.

Готовиться ко встрече с императором надо было тщательно. Принять ванну с ароматической водой. Умаститься благовониями — теперь я благоухала как две цветочных клумбы. Одеться. Рубашка, штанишки, нижняя блуза… Потом нижнее платье, свободное, с широкими рукавами, лиловато-розового цвета. Потом верхнее — тот самый сарафан без плечиков, что туго шнуруется на спине. И поверх всего этого на меня опустили, предварительно расправив над моей головой, красное свадебное платье из плотной тяжёлой ткани, расшитой золотыми нитями. Служанки молча и сосредоточенно укладывали складки и завязывали на мне пояс. Мерцали в свете ламп и свечей золотые бабочки на красном подоле — символы супружеского счастья. И плыли по тщательно расправленным рукавам по две уточки-мандаринки — символ супружеской верности.

Потом пришёл черед косметики. Пудра, румяна, помада, краска для век, ресниц и бровей… Меня усадили за столик перед зеркалом и принялись старательно корректировать мою внешность в соответствии со здешними идеалами красоты. Лицо под слоем пудры стало белым, как у призрака, и совершенно безликим. Пламенел тщательно нарисованный крошечный ротик, пятна от румян даже не пытались притвориться естественными. Господи, неужели все жёны и наложницы являются к императору в таком виде? Как он их тогда вообще различает?

— Госпожа, взгляните.

Я медленно повернула голову, боясь лишний раз шевельнуть хоть одним мускулом на лице, чтобы слой краски не треснул и не посыпался. В большом ларце, что поднесла мне одна из служанок, находился парик на деревянной болванке. Чёрный, и для здешних довольно простой — волосы были скручены в подобие раковины-конуса, их удерживали лишь парочка шпилек и гребень с навершием в виде нескольких длинных и тонких лапок, обнимающих причёску со всех сторон. И когда парик, убрав мои волосы под сетку, водрузили мне на голову, я лишилась последних признаков индивидуальности.

Впрочем, долго любоваться собой в новом образе мне не пришлось. Лапки на гребне имели, как оказалось, самое утилитарное предназначение. Именно к ним прикрепили длинную и плотную красную вуаль. Кое-что сквозь неё было видно, но со стороны, что подтвердило зеркало, я окончательно стала похожа на свёрток красной материи.

Приготовления были закончены. Я осторожно поднялась, чувствуя себя подарком в праздничной упаковке. В довершение всего на ногах у меня были туфли с такими длинными, загнутыми вверх и вдобавок плоскими носами, что я в первый момент, глянув на них, вообще не поняла, что это такое. В такой обуви только и можно, что пройти несколько шагов до паланкина, а потом добрести до кровати. Стоило мне сделать шаг, как все служанки, и мои, и присланные, попадали на колени и отвесили мне земной поклон. Императорская супруга третьего ранга, мать его…

Я кинула последний взгляд в зеркало, смутно виднеющееся сквозь красную ткань. Сжала руки, радуясь, что широченные рукава хорошо прячут их предательскую дрожь. Отражение в зеркале было величественно и безлико. Император, его величество Луй Иочжун… Он не показался мне злобным или жестоким, хотя, конечно, равнодушие к человеческим судьбам поражало. Но это далеко не только его грех, собственно, это и не грех даже, а просто особенность здешнего высшего класса. Возможно, ко мне он будет ласков. Возможно, он будет щедр… Только ведь… Он же старик! Сколько ему лет — пятьдесят, шестьдесят? А выглядит на все семьдесят. С этой своей полуседой головой и такой же бородкой, и хотя на лице, если приглядеться, не так уж и много морщин, всё равно оно выглядит старым. И пальцы у него узловатые.

И при этом он — повелитель жизни и смерти всех, кто живёт во дворце и вообще в этой стране.

Ё-моё, когда-то, рассматривая в Третьяковке картину «Неравный брак» и краем уха слушая экскурсовода, как же я радовалась, что уж мне-то не придётся пережить ничего подобного! Прости господи, в своём мире простого парня на себе женить не смогла, а тут первые лица государства — первее некуда! — только что в очередь не выстраиваются. И за что мне всё это?

Евнухи с поклоном распахнули передо мной двери покоев. Свадебный паланкин ждал снаружи. Всё время боясь запнуться о подол в этих неуклюжих туфлях, я медленно подошла к раскрытой дверце паланкина, одной рукой подобрала юбку, а другой оперлась на предупредительно протянутую руку Усин. Забралась внутрь, осторожно развернулась и села на мягкое сиденье. Решётчатые дверцы захлопнулись, ячейки между планками были достаточно крупными, но их закрывали красные занавески, и я окончательно перестала видеть хоть что-нибудь из творящегося снаружи. Потом стоящий на земле паланкин дрогнул и поднялся вверх. И, чуть покачиваясь в такт шагам носильщиков, двинулся в путь из Восточного дворца ко дворцу Великого превосходства.

Ехать на руках у носильщиков оказалось удобнее, чем в карете — они шагали в ногу, и трясло куда меньше, чем в лишённых рессор здешних экипажах. Хотя во дворце и дорожки куда ровнее разбитых немощёных дорог империи. Какую часть пути мы уже проделали, оставалось только гадать, но дорога до свадебных покоев неумолимо сокращалась. Теперь уже не только руки дрожали и потели, но и во рту у меня пересохло, а внутри, где-то под ложечкой, туго скрутилась невидимая пружина. Я даже совсем не чувствовала холода, хотя погода и после прекращения снегопада отнюдь не баловала теплом. Когда меня впервые позвали к Тайрену, меня и вполовину так не трясло.

Потом паланкин остановился и опустился на землю. Дверцы распахнулись, на этот раз руку протянул евнух. Я оперлась на неё, выбралась наружу, и меня тут же окружили какие-то дамы. Если я и видела их когда-то, то сейчас, сквозь густую вуаль, да в таком состоянии, точно не смогла бы узнать. Теперь нужно было подняться по бесконечным ступеням на окружающую дворец Великого превосходства террасу и войти в двери, но не центральные, а сбоку. Внутри всё было красным-красно. Красные занавески, красный ковёр, покрытая красным кровать под красным пологом. На неё-то меня и усадили, после чего я ненадолго осталась одна. Никто не произнёс ни слова, и хорошо: если бы пришлось отвечать, голос мог бы меня подвести. Я опять благовоспитанно сложила руки на коленях и выпрямила спину, словно проглотив кол. А потом послышались шаги, и в комнату вошёл его величество в сопровождении господина Кана, держащего в руках поднос. Я сглотнула, а император уверенно пересёк помещение и сел на кровать рядом со мной. Перина под покрывалом ощутимо прогнулась под его весом. Повернувшись ко мне, Иочжун взялся за край фаты и одним движением откинул её мне на спину. Потом снял с поклоном поданного подноса чашу, сделал из неё глоток и протянул мне, не выпуская из рук. Я послушно отпила — это было настоящее красное виноградное вино. Император поставил чашу на поднос евнуха, тот попятился, выпрямился и вышел, оставляя нас наедине. Я взглянула в лицо новоявленного супруга и быстро опустила глаза.

— Ну-ну, — голос императора прозвучал чуть насмешливо, но мягко. — Не надо глядеть на меня так затравленно. Боишься?

— Да, ваше величество, — не стала отрицать я. Голос действительно прозвучал хрипло, и я прочистила горло.

— А не надо. Я тебя не съем.

Я выдавила улыбку и всё-таки посмотрела на него ещё раз. Император глядел на меня с такой же мягкой улыбкой, и мне невольно подумалось, что у него большой опыт общения с перепуганными девчонками, раздавленными оказанной им высочайшей честью.

— Ты хорошеешь, когда улыбаешься.

— Спасибо, ваше величество, — и как разглядел-то сквозь маску из пудры?

— Ты ведь не девица. Ты уже мать, и пару лет провела в гареме моего сына. А здесь, под этим, — он похлопал ладонью по вышитому на халате дракону, — точно такой же мужчина.

Ага, только тот другой мужчина был по меньшей мере вдвое моложе. Но сказать это вслух, разумеется, было немыслимо.

— С… его высочеством было как-то проще, — пробормотала я.

— Проще?

— Не было всей этой… торжественности, — я повела рукой в воздухе. — Я просто приходила к нему — и всё.

— Эта торжественность только на первый раз. А потом, коль скоро ты супруга — я буду посещать тебя, и всё, — император немного подумал и уточнил: — Иногда.

Дай бог, чтобы это случалось пореже.

Я никогда не забуду милости вашего величества.

— Тогда улыбнись.

Я послушно улыбнулась. И правда, что это я, словно не на свадьбе, а на похоронах.

— Хорошо. Я всё гадал, что мой сын нашёл в тебе. Должно быть, ты хорошо служила ему.

— Я старалась, ваше величество.

— Развлекала его рассказами о дальних странах? Я слышал, ты проехала через многие земли.

— Да, и это тоже, ваше величество. Его высочество с большим интересом расспрашивал меня о моей родине.

— Молодёжь любопытна… Кстати, как-то я зашёл к вам, и ты как раз рассказывала ему что-то смешное. Что-то про сводню.

— Это сказка о мудрой жене зодчего, — после короткого замешательства, которое понадобилось мне, чтобы вспомнить, о чём идёт речь, объяснила я. — Сводня там есть, но у неё далеко не главная роль.

— Тогда, может, расскажешь и мне? Я тоже не прочь повеселиться.

— Как пожелаете, ваше величество, — я глубоко вздохнула. — Когда-то давным-давно жил один зодчий, и строил он такие странные здания, что никто не хотел доверять ему постройку не то, что своего дома, а хотя бы сарая. И была у него жена, не только красавица, но и умница. И придумала эта умница, что если на родине никто не хочет иметь дела с её мужем, то ему надо попытать счастья в далёких краях. Ведь всем известно, что там всё не как у людей, так что хоть кому-нибудь странный дом да понравится…

— Приветствую её величество императрицу. Желаю её величеству процветания и благоденствия.

Признаться, я изрядно нервничала перед этой встречей. Императрица не может быть довольна новым браком своего супруга, который, очевидно, является для неё унижением. А в её возможностях испортить мне жизнь я не сомневалась. Но представление её величеству новой супруги было так же неизбежно, как и первая брачная ночь. Которая прошла… ну, скажем так, лучше, чем я боялась. Это нередко случается, что в нашем воображении всё выглядит куда страшнее, чем оказывается на самом деле. Император сделал верный ход, заставив меня рассказать забавную историю — к её концу я расслабилась и осмелела, а совместный смех всегда сближает. И удивить его величество мне тоже удалось — правда, не высокоумными рассуждениями, как Тайрена, а простой просьбой:

— Ваше величество…

— Да?

— Можно мне смыть всю эту пудру?

— Ты хочешь смыть пудру? Большинство моих наложниц скорее умрёт, чем выйдет ко мне без пудры и краски на лице.

— Она мне мешает, — призналась я. Я и в своём-то мире не была любительницей косметики, обходясь необходимым минимумом. А здесь я её просто побаивалась.

— Что ж, смывай, если хочешь.

В общем, брак состоялся и не вызвал у меня отвращения, что уже было хорошо. Моя новая личная жизнь… ну, её можно было охарактеризовать поговоркой: «старый конь борозды не портит, но и глубоко не вспашет». Его величество был ещё вполне крепок телом, хотя до пыла и энергии его сына ему было, конечно, далеко. Оно и к лучшему, если подумать.

Осталась последняя часть ритуала — поклониться императрице Эльм, и я наконец смогу отправиться в своё новое жилище. Как супруге мне полагался целый отдельный дом.

Её величество довольно долго продержала меня перед дверями, подтверждая мои опасения. Кажется, это была та самая комната, в которой я когда-то была представлена императрице в числе привезённых чжаэнами девушек. Когда же мне, наконец, позволили войти, я увидела на возвышении не только её величество, но и всех трёх старших жён, и ещё целую толпу народа вдоль стен. Императрица Эльм собрала их, чтобы меня смутить, или я льщу себе, и они пришли сами — из любопытства?

— Довольно, — сказала её величество, выдержав паузу, в течение которой я оставалась на коленях, уткнувшись лбом в пол.

— Благодарю вас, ваше величество, — я выпрямилась.

— Ты не первый день живёшь во дворце, и, уверена, уже знаешь правила и этикет. От супруги императора требуется безупречное поведение и мудрость, и хотя бы их ты должна проявить, раз уж не можешь похвастаться красотой и талантами, но хочешь сохранить привилегию находиться подле его величества. Сын Неба осчастливил тебя своим вниманием, так будь его достойна. И тогда, возможно, ты действительно сможешь стать одной из нас.

— Я приложу все силы, ваше величество.

Императрица помолчала. Краем уха я улавливала шёпотки выстроившихся по обе стороны от меня женщин.

— Твои предки благородных кровей? — вдруг спросила её величество.

— Нет, ваше величество, они простолюдины.

— Поистине, низкое происхождение не спрячешь. Но наглость и самодовольство оставь за порогом Восточного дворца. Хотя его величество и дал тебе титул своей супруги, это ещё ничего не значит. Ты должна чтить старших сестёр и повиноваться им. Соблюдай все правила дворца, иначе в два счёта окажешься там, где тебе и место.

— Благодарю за наставление, ваше величество, — спокойно, спокойно, если обойдётся только руганью, я ещё дёшево отделаюсь.

— Одной благодарности тут мало. Покажи всё своё усердие. Пока это всё. Можешь идти.

— Благодарю, ваше величество, — я опять коснулась лбом сложенных на полу ладоней и с облегчением поднялась.

У дворца Полдень меня ждали носилки — на этот раз не закрытые, просто кресло на шестах, над которым был укреплён большой зонт. Привыкай передвигаться таким образом, супруга. Рядом стояли носильщики и евнух рангом повыше.

— Следуйте за мной, — не то пригласил, не то приказал он, когда я села в кресло, и носильщики взялись за шесты.

Путешествие оказалось не таким уж долгим. Мы миновали сад Безмятежности, обогнули дворец Изначальной Чистоты, место проживания Добродетельной супруги, и двинулись между длинных стен, с рядом одинаковых ворот с той и другой стороны. У третьих справа евнух остановился.

— Император приказал выделить вам дворец Лотоса, госпожа супруга. Добро пожаловать в ваше новое жилище.

Я вылезла из носилок и вошла в ворота, с любопытством оглядываясь. Насчёт дворца — это, конечно, было преувеличение. Одноэтажный дом стандартной, насколько я могла судить, планировки. Четырёхугольный двор, он же садик. Главное здание, чуть повыше прочих, правда, не напротив ворот, как обычно, а слева, зато в полном соответствии со здешними правилами стоит на северной стороне, а входная дверь на южной. Как и во всех дворцах и домах Дворцового города. Ещё два помещения прямо и направо, эти чуть пониже: службы и комнаты для слуг. Черепичные крыши, обязательная веранда. Во дворике одно большое дерево и ещё несколько маленьких в кадках, пара клумб, в центре — крошечный прудик и не менее обязательная, чем веранда, причудливой формы скала. Всё выглядит ухоженным, хотя дворец Лотоса должен был какое-то время пустовать, коль скоро его отдали мне. Разве что клумбы заросли травой. Я медленно двинулась по мощёной дорожке, которая шла через центр садика, огибала прудик и скалу и приводила к ступенькам веранды.

Внутри стоял дым коромыслом. Мои слуги разбирали и раскладывали вещи, стремительно превращая новый дом в полноценное жилище.

— Вешай сюда! — командовала Усин евнуху Цу, тащившему целую охапку ткани — видимо, обязательных занавесей. — О, старшая сестра! Тут из Службы внутренних покоев прислали новые вещи, посмотришь их?

— Угу, — кивнула я, чувствуя, что я здесь лишняя. С таким руководством все отлично справятся и без меня.

— Мы уже приготовили спальню. Взгляни, всё ли хорошо?

Суета продолжалась целый день. Помимо забот с расставлением шкафчиков, ваз и прочих безделушек, курильниц, ширм и канделябров, развешиванием и раскладыванием ковров, занавесей и пологов, в мой новый дом случилось паломничество из различных гаремных служб с целью решения хозяйственных вопросов. Приходили из Службы одеяний с образцами тканей и вопросами о пожеланиях — к счастью, мои мерки уже были сняты, когда мне шили свадебное платье, хоть на это тратить время не пришлось. Но гардероб всё равно нужно было обновить, прежние лёгкие шелка остались в прошлом, теперь мне надлежало носить тяжёлую тафту, парчу и атлас. Приходили из Службы кормления договариваться о предпочтениях, ритуальных ограничениях и о том, буду ли я держать своего повара, или мне нужно присылать блюда с общей кухни. С поваром я пообещала разобраться позже, так как понятия не имела пока, хочу ли завести его или её, или нет. Приходили из садового отдела Службы внутренних покоев по поводу благоустройства садика, и из отдела освещения — по поводу свеч и угля для жаровен. Приходили из счётного отдела Работной службы — составить опись всех принадлежавших мне вещей, включая драгоценности, переехавшие со мной из Восточного дворца. Наконец уже под самый вечер представитель всё той же Работной службы привёл ко мне двух девушек в платьях служанок и одного молоденького евнуха.

— Теперь вам надлежит расширить штат, госпожа Соньши, — со всем почтением сказать он, но прозвучало это всё равно как «приговор окончательный, обжалованию не подлежит». — Взгляните на этих слуг, подходят ли они вам?

— Как же это можно определить на взгляд? — улыбнулась я. — Пусть они покажут себя, и если не подойдут, вы их замените.

— Вы слышали? — старший повернулся к моей новой прислуге. — Старайтесь как следует!

Девушки присели, евнух поклонился. Я ещё раз оглядели склонённые головы и как можно приветливее спросила:

— Как вас зовут?

Они назвались один за другим, одновременно ещё раз кланяясь.

— Хорошо. Уверена, что вы сможете справляться со своими обязанностями, и мне не придётся пожалеть. В остальном же, — я оглянулась на Усин, и та немедленно подошла, — слушайтесь старшую сестру Усин. Сейчас она покажет и расскажет вам, как и что, и устроит вас по комнатам.

— Слушаюсь, — Усин тоже присела и повернулась к новеньким: — Идите за мной.

Её голосок прозвучал властно и уверенно. Усин явно нравилась роль главы над всей прислугой, над которой больше нет никого, кроме довольно аморфной госпожи. Хоть кто-то радуется новому положению… И, надо отдать ей должное, она отлично справлялась. Дом на глазах преобразился, из пустого, темноватого и сначала показавшегося мне давящим здания превратившись в довольно уютное жилище. И именно Усин напомнила мне, что надо бы для довершения новоселья самой исполнить ритуал и возлить масло и вино в чаши Восьми Бессмертных. Потом это можно препоручить слугам, но первый раз — хозяйский.

— Как ты думаешь, нужно ли нам заводить своего повара? — спросила я, исполнив всё, что от меня требовалось.

— Конечно, — уверенно ответила Усин. — Так будет гораздо лучше.

— Тогда, может, поговоришь с Работной службой?

— Да, старшая сестра, я всё улажу.

Глава 12

Согласно стучит по деревьям топор,

И птичий исполнен согласия хор.

Вся стая, из темной долины взлетев,

Расселась в вершинах высоких дерев.

Звучат голосистые песни средь гор —

Подруга с подругой ведёт разговор.

Смотри: если птица подругу зовёт.

Подруга с подругой ведёт разговор,

То как человеку друзей не искать,

Не к другу ль его устремляется взор?

И светлые духи, услышав о сём,

Даруют согласье, и сгинет раздор.

Ши Цзин (II, I, 5)

Осень давно уже закончилась, и зима шла своим чередом. Ночью температура опускалась явно ниже нуля, и по утрам я неоднократно видела иней и ледок на лужах, остававшихся от парочки мокрых снегопадов и одного сильного ливня. Был отпразднован день рождения императора, приближался День зимнего солнцестояния с его большим жертвоприношением Небу и ещё одним однообразным пиром. Когда-то я отстаивала праздники на ногах, теперь скромно сидела в задних рядах, едва ли заметная среди других супруг в своём парике — мне прислали ещё парочку, так что теперь на парад я могла щегольнуть сложной причёской из срезанных с кого-то волос. Служанки хором уверяли, что так гораздо лучше, я не спорила.

Этой ночью как раз был заморозок, и смёрзшийся песок дорожки хрустел под толстыми подошвами обшитых мехом туфель. Я старалась не носить обуви на весьма распространённой здесь платформе, делавших и без того немаленькую меня ещё выше, но погода диктовала свои условия. Можно было, конечно, просто взять носилки, но ездить на живых людях я невзлюбила, предпочитая, как и прежде, ходить по дворцу пешком.

Сад Безмятежности встретил меня голыми ветками деревьев и кустов, лишь иногда перемежающихся зелёными пятнами столь любимых в империи кипарисов, которых сажали отнюдь не только на кладбищах. Не менее любимые, но лишившиеся одеяний плакучие ивы полоскали длинные гибкие ветви в ведущих к пруду протоках. Я перешла через мостик, намереваясь свернуть на аллею к дворцам старших супруг, когда моё внимание привлёк дымок, поднимавшийся над крышей одного из павильонов. Любопытство заставило меня повернуть в ту сторону, потащив за собой свою свиту. Двери были раскрыты, и я увидела внутри коленопреклонённую женщину в роскошном платье. Перед ней был алтарь с двумя свечами, а сама она бросала что-то в горящую рядом с ним жаровню. Подойдя поближе, я увидела, что это — листы бумаги, которые ей подаёт ещё одна женщина в синем форменном платье дворцовой дамы.

Дама повернула ко мне голову, что-то сказала, и женщина в роскошном платье с её помощью поднялась и обернулась. Уходить стало поздно, тем более что я её узнала.

— Госпожа Благородная супруга, — поклонилась я.

— К чему церемонии между нами, младшая сестра? — Благородная супруга Тань Мэйли шагнула к самому порогу. — Ты пришла принести жертвы духам?

— Э… Нет. Простите, я не хотела вам помешать.

— Ты мне не помешала, я уже заканчивала. Ты в первый раз в саду Безмятежности, Соньши?

— Вообще-то нет. Но я не знала… что тут устроена… — как же это назвать? Храм, молельня?

— Иногда его величество оказывает милость и велит установить таблички умершим в садовых павильонах, чтобы их могли навестить все желающие. Такую честь он оказал и моей дочери.

— О… Мне очень жаль.

— Ничего. Это было больше двадцати лет назад. Уверена, на Небесах она счастлива.

Мы помолчали.

— Старшая сестра, — осмелев, сказала я, пытаясь сгладить неловкость, — я не знала, что здесь, но не позволите ли вы мне тоже принести небольшую жертву?

— Конечно, — она посторонилась. — Это можно всем.

Я решительно поднялась по ступенькам и прошла внутрь. После свежего воздуха резко пахнуло благовониями. У меня не было с собой ничего, что положено приносить мёртвым: ни ритуальной еды, ни курительных палочек, ни стеблей тростника, ни бумажных денег, которые до моего прихода жгла Благородная супруга. Но её дама молча протянула мне пачку листов, и я, опустившись на колени и, как положено, поклонившись поминальной табличке, бросила несколько штук в жаровню. «Скромная и послушная дочь принцесса Луй Кио» было написано на дощечке из чёрного дерева.

Ритуал был выполнен. Опершись на предупредительно протянутую руку Усин, я поднялась, но задержалась. На алтаре стояли две таблички, и любопытство заставило меня прочесть надпись и на второй тоже. Иероглифы сложились во фразу «Достойная и добродетельная Драгоценная супруга Чжа Ян».

— Драгоценная супруга?

— Этот титул с тех пор свободен, — Тань Мэйли проследила за моим взглядом. — Ты не знала о ней, младшая сестра?

— Нет.

— Конечно, ведь это было давно.

Мы бок о бок вышли из павильона. Моя свита ждала меня на дорожке, а свита Благородной супруги, как оказалась, стояла за ближайшим поворотом, скрытая молодыми кипарисами, потому я её сразу и не заметила.

— У тебя есть какое-то дело, сестра Соньши? — спросила Благородная супруга.

— Нет, старшая сестра. Я ходила во дворец Полночь навестить мою дочь… — я на мгновение запнулась. — А после этого решила прогуляться.

Увы, но Лиутар мне после обретения нового дома не вернули, как я втайне надеялась. Моим свиданиям с ней больше не препятствовали, но только ими мне и приходилось довольствоваться.

— Тогда, быть может, зайдёшь ко мне? Не скрою, я хочу воспользоваться случаем и узнать тебя поближе.

— Старшая сестра окажет мне честь.

— Тогда прошу, — Благородная супруга улыбнулась и сделала приглашающий жест в сторону аллеи.

Мы медленно пошли по дорожке. Обе свиты двинулись за нами бок о бок, держась на расстоянии нескольких шагов. Я искоса поглядывала на свою спутницу — она была ниже меня больше чем на полголовы, хотя для местных женщин достаточно высока. Так что пышный узел её волос с гребнем и многочисленными пряжками оказался как раз на уровне моих глаз.

— Старшая сестра Мэйли, можно спросить? Что случилось с Драгоценной супругой?

— О, это давняя и печальная история. Если хочешь, я её тебе расскажу, когда мы придём.

— Жду с нетерпением, — уверила я.

За время пути она успела задать мне несколько дежурных вопросов, я в меру честно ответила. Наконец впереди показались довольно массивные ворота дворца Небесного Спокойствия, резиденции Благородной супруги. Он был в два этажа — выше моего жилища, но ниже дворца Полдень. Слуги раскрыли перед нами двери, мы сняли плащи, и их тотчас же унесли. Супруга Тань велела подать нам чаю.

— Ты хотела знать о Чжа Ян, сестра Соньши? — сказала она, когда мы сели за столик друг напротив друга. — Изволь. Когда-то давно, когда его величество только взошёл на трон своего отца, он возвёл в императорское достоинство дочь рода Эльм. Я вошла во дворец вскоре после неё и сразу же была удостоена титула Благородной супруги в знак признания заслуг моего рода. Одна за другой были выбраны также Добродетельная и Талантливая супруги, но его величество не видел никого, кроме её величества. В положенный срок императрица Эльм понесла и родила принца Тайрена. Но роды прошли тяжело, и придворные лекари предписали для неё покой по меньшей мере на полгода.

Благородная супруга сделала глоток из чашки. Я молча ждала продолжения.

— Тогда император вспомнил и о нас. Через год я родила мою Кио… и через три потеряла, но речь не о том. Когда вышел срок, предписанный лекарями, их величества снова начали посещать покои друг друга, но и других своих наложниц император тоже отныне не забывал. Её величество гневалась, между ними начались ссоры. Одна из полюбившихся императору наложниц даже была изгнана из гарема, он был недоволен, но стерпел. Императрица — хозяйка Внутреннего дворца, а ту наложницу… как же её звали… поймали на чём-то неподобающем. А потом… Потом появилась Чжа Ян.

Я кивнула, уже догадываясь, к чему идёт дело.

— Её прислала ко двору одна из южных провинций. Она замечательно пела, его величество полюбил её слушать. Потом она понесла, и ей даровали звание супруги. Но Чжа Ян так и не выносила ребёнка. С тех пор больше никто не рожал от его величества детей, я оказалась последней. Мы думали, что император остынет к ней, как рано или поздно остывал ко всем, кому оказывал милость. Но его любовь к сестре Чжа после этого только увеличилась. Он даровал ей звание Драгоценной супруги, и на пирах она сидела от него по левую, почётную руку, на одном уровне с императрицей. Император всё же надеялся, что она родит ему сына…

— Но она умерла?

— Да. Была отравлена.

— Кем?

— Императрицей Эльм.

Хорошо, что я успела проглотить чай, подумала я, иначе могла бы и подавиться. Ничего себе порядочки.

— А… Это точно была она?

— Её величество не скрывала своей вины, наоборот, прямо заявила, что покарала ту, что покусилась на благосклонность императора, украв его внимание.

Ничего себе, снова подумала я. Нет, я, конечно, уже знала, что императрица Эльм не самая умная женщина, но такого всё же не ожидала.

— Его величество был в ярости и на полгода запер императрицу во дворце Полдень, пока она не покаялась, — продолжила супруга Тань. — Он целых двенадцать дней не снимал траурного платья по Драгоценной супруге Чжа, и теперь её табличка стоит также в Императорском святилище предков рядом с табличкой его матери, супруги Гу. С тех пор этот титул не даровали никому. Первая Талантливая супруга умерла от выкидыша через пять лет после смерти Чжа Ян, и этот титул перешёл к Лэ Дин. Восемь лет назад во время мора умерла Добродетельная супруга Кун, и её титул теперь носит Чжиу Лихэ. Но Драгоценной супруги у нас нет.

— А как же забота о здоровье императора? — помолчав, спросила я. — Разве её величество не должна была подумать об этом?

— Увы, когда говорят чувства, разум молчит. Но с тех пор императрица Эльм ни разу ни в чём не нарушала своего долга.

— Так значит, вы — старожил дворца?

— Да, я здесь уже больше двадцати лет. Так что если у младшей сестры возникнут какие-нибудь сложности, ты всегда можешь обратиться ко мне.

— Я никогда не забуду вашей доброты, — уверила я.

Интересно, что из этой встречи вынесла Благородная супруга, думала я, возвращаясь к себе. Она почти ни о чём не расспрашивала меня, лишь рассказала давнюю историю. Быть может, это было своего рода предостережение? Или… ну, в конце концов, не так уж мало можно узнать о человеке по его реакции на что-нибудь шокирующее. Если Тань Мэйли наблюдательна и разбирается в предмете, ей может оказаться вполне достаточно увиденного и услышанного, чтобы составить суждение обо мне.

И, воля ваша, неладное что-то с этими постоянными выкидышами в гареме.

А в послеобеденное время меня вдруг посетил его величество. Посланец с известием прибежал заранее, слуги засуетились, быстро наводя и без того идеальный на мой взгляд порядок. Император же с порога заявил, что пришёл ненадолго.

— Я тут у тебя спрячусь на часик, — заговорщицким тоном сказал он. — Во дворце секретари и советники, всем надо что-то решить перед тем, как я завтра уеду на охоту на три дня. А по саду гуляют, кажется, все наложницы и половина супруг в надежде встретиться со мной перед тем же самым.

— Ваше величество уезжает на охоту?

— Скоро Большое жертвоприношение Небу, для него нужен охотничий трофей. Пока ещё я в силах добыть его сам, — император вдруг сладко зевнул.

— Должно быть, ваше величество сильно утомились.

— Мне не спится по ночам в последнее время. Зато почему-то одолевает сонливость перед закатом.

— Ну, тогда… почему бы вашему величеству не поспать, когда хочется?

— Хм. А ты думаешь, дела сами себя сделают?

— Ваше величество, есть ли среди этих дел такое, которое, положа руку на сердце, нельзя было бы отложить на пару-тройку дней?

— Ну-у… Каждое по отдельности, в общем-то пустяковое… Но они накапливаются.

— Они всё равно накопятся за время охоты. Днём больше, днём меньше… Отдохните как следует, ваше величество, не думая ни о чём другом. Забудьте о секретарях и советниках, наложницах и супругах. Всего один раз!

— Тут, у тебя?

— У меня, или в любом другом месте, которое покажется вам подходящим. Где вас точно не потревожат.

Его величество подумал ещё немного, но, видимо, моё предложение оказалось соблазнительным, так как он жестом подозвал застывшего у порога комнаты евнуха:

— Передай всем, что я остаюсь у супруги Соньши. Пусть меня не ждут.

Евнух молча поклонился и вышел. Я с помощью Усин помогла его величеству разоблачиться, и он занял мою кровать. Я ещё немного посидела на краю ложа, куда он пригласил меня похлопыванием ладони, перебрасываясь с ним какими-то фразами, а когда он задремал, тихонько вышла. Закрыла дверь и велела слугам вести себя тихо, хотя они и так все ходили на цыпочках и если и заговаривали, то исключительно шёпотом.

Проснулся его величество уже после заката. Я как раз занималась вязанием, зато Усин караулила у двери, как кошка перед мышиной норой, и действительно ухитрилась услышать пробуждение нашего августейшего гостя даже раньше, чем тот подал голос. Я, если честно, не видела особого смысла в этом карауле — выйдет сам или позовёт, не маленький, но Усин лишь сделала большие глаза, и больше я о том не заикалась. Когда она распахнула дверь и отступила в сторону, усиленно мне мигая, я быстро отложила недовязанный носок и вошла в спальню:

— Как ваше величество почивали?

— Неплохо, совсем неплохо, — император с улыбкой потянулся и приподнялся, и Усин тут же подбежала с его халатом. — Только голова тяжеловата, но ничего. И ещё я голоден.

— Если ваше величество окажет мне честь и примет скромное угощение от вашей покорной служанки… Правда, моя повариха далеко не столь хороша, как повара во дворце Великого превосходства, и, боюсь, её стряпня лишь оскорбит ваш вкус.

Самоуничижение и ещё раз самоуничижение — основа здешней вежливости. Император лишь спокойно кивнул, принимая его как должное:

— Ничего, опробую стряпню твоей поварихи. Если бы она была плоха, её бы во дворце не было. Что у императрицы не отнимешь — слуг она держит в строгости.

Поел и он правда с аппетитом, а мы с Усин сидели рядом — Усин подливала фруктового компота и вина, я просто смотрела, как его величество ест, и кивала служанке у дверей, когда было нужно внести новое блюдо и убрать опустевшую посуду.

— У тебя тут уютно, — заметил его величество, переходя к десерту — абрикосовому желе и ягодам в карамели. — Только пустовато.

— Здесь есть всё необходимое и кое-что для красоты, а всё остальное — уже излишество, ваше величество, без которого можно и обойтись. Я восхищаюсь вкусом её величества и старших жён, но не надеюсь с ними сравняться.

— Тебе хорошо живётся?

— О да, ваше величество, — я не врала, мне и правда жилось неплохо, только несколько одиноко. С другими жёнами, а тем более наложницами я почти не общалась, а из служанок подруг не получалось. Даже Усин как-то отдалялась, всё больше и больше обращаясь ко мне как к госпоже. Да я и сама не раз ловила себя на том, что чаще приказываю ей, чем прошу или предлагаю.

— Вот если бы только…

— Да?

— Если бы я могла забрать сюда Лиутар…

— А зачем это тебе? Во дворце Полночь она под присмотром, никаких тебе бессонных ночей. Кормить её ты всё равно не сможешь, ведь так? Пусть там и остаётся, а видеться с ней можешь когда угодно.

Вот тебе и «мы не варвары, детей не отнимаем», подавив вздох, подумала я. Мужчина… Мужчина, который даже собственного сына толком не растил, если верить императрице. Вот и растолкуй ему очевидные и элементарные для женщины вещи.

— Те украшения из белого нефрита, что я тебе подарил — ты надевала их с тех пор? — сменил тему император.

— Нет, ваше величество.

— Почему?

— Я подумала, что императрице, наверно, будет неприятно их видеть.

— Что за глупости? Они твои, теперь ты можешь носить их с полным правом. Надень что-нибудь на День Зимнего солнцестояния.

— Как скажете, ваше величество.

Его величество отложил палочки и от души потянулся. Похоже, и правда пребывает в хорошем настроении, отметила я.

— Так говоришь — забыть обо всём на один вечер? — и он подмигнул.

В общем, остаток вечера мне пришлось его развлекать. Сперва он немного порасспрашивал меня о других землях. Эти рассказы мне уже были привычны и отработаны на Тайрене, но я сразу почувствовала разницу. Когда я, упомянув о каком-то обычае, попыталась объяснить, откуда он взялся, император сразу же прервал меня взмахом руки: «Что женщина в этом понимает…» Да, с Тайреном всё было не так. Потом Иочжун возжелал поиграть в какую-нибудь настольную игру, я объяснила свою полную неспособность к этому делу, но он всё равно взялся учить меня игре, представлявшую собой нечто среднее между домино и картами — игралась она костяшками, но разделёнными на масти, причём костяшек было больше сотни. У меня такого набора не водилось, и по приказу императора его нам принесли. Это было довольно весело, хотя я иногда тупила, не замечая потенциально выигрышных комбинаций. Тем не менее его величеству явно нравилось, и я заподозрила, что он сам — не очень хороший игрок, вот и пользуется случаем поблистать на моём фоне. Что ж, я была не против, чем бы дитя не тешилось… лишь бы никого не вешало, м-да. Вечер пролетел довольно быстро, и на ночь император тоже остался у меня.

— Не торопись питать большие надежды, — дружеским тоном предупредил он меня наутро, видимо, сообразив, что оказал мне куда больше милостей, чем собирался. — Едва ли я в скором времени посещу тебя снова.

— Как скажете, ваше величество, — поклонилась я.

Глава 13

Светло-светло-белый жеребёнок,

Ешь бобы, не уходи далече;

Привяжу тебя, тебя стреножу,

Чтобы вечно длился этот вечер!

Значит, тот, о ком здесь речь веду я,

Гость прекрасный, — он доволен встречей.

Ши Цзин (II, IV, 2)

— Супруга Соньши, — сказала императрица Эльм.

— Да, ваше величество, — я присела. В преддверии праздника весь гарем собрался на приём к императрице в её дворце. Её величество восседала на троне, а мы стояли перед ней согласно рангам, и она обращалась к некоторым то с любезностями, то с замечаниями. Наконец дошла очередь и до меня.

— Скажи, ты посылала подарки моим комнатным девушкам?

— Да, ваше величество, ещё до того, как вошла в гарем его величества…

— Вот как? — императрица приподняла брови. — И как ты это объяснишь?

Я моргнула. А это надо объяснять? С добрым утром, ваше величество, вспомнили, с тех пор уж больше месяца прошло. Точнее, двух местных.

— Когда-то Луй Чжу и Луй Мон были моими подругами, — сказала я, и за моей спиной прокатилась волна шёпота, да и старшие супруги переглянулись. — Я думала, что покидаю дворец, и решила послать им прощальные подарки.

— Воистину, из вороньего гнезда не достанешь куриного яйца, — покачала головой императрица. — Ты не только не стыдишься того, откуда пришла, но ещё и бравируешь этим. Я могла бы стерпеть, когда бы ты позорила только себя, но ты позоришь и его величество, не ценя той милости, которую он тебе оказал. И запомни раз и навсегда — мои слуги это мои слуги. Только я могу наказывать и одарять их, и никто не должен лезть между слугой и его господином. Ты поняла меня?

— Да, ваше величество. Этого больше не повторится.

— И это всё? Воспитанные люди в таких случаях просят назначить наказание.

— Прошу ваше величество назначить наказание, — послушно повторила я. Её величество побарабанила пальцами по подлокотнику:

— Я могла бы заподозрить тебя в попытке подкупа. Но… учитывая твоё происхождение и связанное с этим невежество в вопросах этикета… я готова поверить, что ты действительно не имела дурных намерений и действовала лишь по недомыслию. Поэтому наказание будет мягким. Принесите сборник правил и постановлений.

Сборник, разумеется, тотчас же принесли. Это был кирпич в твёрдом переплёте, едва ли не в ладонь толщиной.

— Перепиши эту книгу целиком — тебе это будет полезно. Заодно и поупражняешься в каллиграфии. Срок — неделя.

Неделя? Такой талмуд — и переписать всего лишь за неделю?! Я открыла рот… и закрыла.

— Слушаюсь, ваше величество.

Сборник, как оказалось, содержал правила отнюдь не только для дам — это было действительно исчерпывающее наставление по придворному этикету. В том, что касается поведения обитательниц императорского гарема, ничего особо нового я для себя не нашла, что бы там ни говорила императрица Эльм. И, хоть убейте меня, сколько я ни листала желтоватые страницы, но запрета делать подарки чужим слугам так и не обнаружила.

Тем не менее приказ императрицы есть приказ императрицы, и надо сказать, отравить мне праздник ей удалось. Я засела за переписывание уже на следующий день, сразу после возвращения с Большого жертвоприношения, действительно впечатляющей церемонии, которая проводилась за городом, на алтаре, слегка напоминающем ацтекскую пирамиду, только круглую. Все мои мысли во время неё, однако ж, были заняты только предстоящим испытанием. И ко времени вечернего праздничного пира рука у меня уже изрядно устала.

Талмуд был нескончаемым, из-за него я с извинениями отвергла приглашение Благородной супруги, которой вздумалось устроить поэтический вечер, не пошла и на танцевальное представление, которое давали наложницы для императора и его супруг. Как я слышала, для многих из них, особенно для новеньких, это представление было чуть ли не единственным шансом обратить на себя внимание его величества, так что к нему тщательно готовились и за ведущие роли только что не дрались. Мне было любопытно, и я собиралась пойти, но теперь предпочла остаться у себя и корпеть над рукописью. Прошло уже четыре дня, а переписана была едва ли половина. Похоже, придётся занять этим и в ночное время. И, чувствую, рука у меня к концу просто отвалится.

При этом никакой тренировки в каллиграфии и ознакомления с этикетом у меня не получалось. Я уже давно плюнула на красоту выписываемых знаков, и, не вникая в смысл, просто выводила иероглиф за иероглифом, лишь бы побыстрее.

— Старшая сестра Соньши, — на следующий день с поклоном сказал вошедший во время моего завтрака евнух Цу.

— Да? Что у тебя?

— Я слышал, что во время представления его величество спрашивал о старшей сестре. Её величество ответила, что не удивлена таким пренебрежением со стороны сестры Соньши. Говорят, лицо его величества помрачнело, но больше он ничего не спросил.

Ну да, как же императрице да не сказать обо мне гадость. Я поморщилась.

— Что ж, будем уповать на милость Неба.

Цу молча поклонился.

Небо и правда было ко мне милостиво. Никаких санкций не последовало, зато император явился ко мне самолично.

— Ты словно бы и не рада меня видеть, — сказал он после моих приветствий. Искушение ответить «так и есть» было велико, но я не посмела.

— Я очень рада видеть ваше величество, но я боюсь, что её величество разгневается, если я не успею выполнить её задание в срок. Я разрываюсь между стремлением угодить её величеству и вам.

— Ах да, я слышал, что она унизила тебя перед всеми. Должно быть, тебе тяжело.

— Что вы, ваше величество, её величество всего лишь указала мне на недопустимость моего поведения. Она — хозяйка Внутреннего дворца, ей надлежит следить за порядком ради спокойствия вашего величества.

Его величество хмыкнул, внимательно глядя на меня.

— Ладно. Но если она перегнёт палку — смело жалуйся мне.

— Ваше величество слишком добры к недостойной служанке, — да щас, буду я тебя впутывать в бабские разборки. Чует моё сердце, что сделаю только хуже.

— Это и есть твой урок? — Иочжун наклонился над исписанным мной листом. — О, а вот тут ошибка.

— Где, ваше величество?

— Здесь должен быть не иероглиф «закат», а иероглиф «сесть». Они похожи по написанию.

— О… Благодарю, ваше величество, — я закусила губу. Это что же, целый лист переписывать? Да пошло оно всё… Я решительно взяла кисть и просто зачернила неправильный иероглиф и в промежутке рядом кое-как вывела правильный — худоватый, кривоватый, но вроде верный. Его величество хихикнул.

— Да, это далеко от искусства придворных писцов, — сказал он.

— Я — всего лишь невежественная женщина, ваше величество. У меня нет талантов.

— А это что?

— Что?..

— Это медь?

— А, это… Да, ваше величество, — я посмотрела на кольцо. Подарок Тайрена… Особенный подарок, а потому особенно дорогой. Чем дальше, тем больше я скучала по моему беспокойному принцу. Странно, Григорий, моя земная любовь, уже практически выветрился из памяти, хотя, казалось, люблю-не могу. А вот Тайрен, чью любовь я, как думала, только принимала, как-то незаметно поселился в сердце и уме, и мысли о нём присутствовали фоном почти постоянно. Хотя что он думает о моём нынешнем положении, я боялась даже вообразить.

— Это память о моём доме, — зачем-то соврала я, не дожидаясь вопроса, почему я, императорская супруга, ношу дешёвку. — Единственная вещь оттуда, которую мне удалось сохранить.

— Ах вот как… Тоскуешь о доме, должно быть?

— Да, ваше величество, но я привыкла.

Император ушёл примерно через местный час, и мне всё время приходилось напоминать себе, что не стоит столь откровенно посматривать на размеченную часовыми делениями ароматическую свечку. Но хоть рука немного отдохнула.

Рукопись я сдала в срок, хотя это стоило мне пары бессонных ночей и судороги в руке. Зима катилась своим чередом, а его величество, вопреки своим ранее сказанным словам, пришёл ко мне снова. И снова. И снова. Порой мне казалось, что он чего-то ждёт от меня, иногда он спрашивал, нет ли у меня каких-нибудь просьб или пожеланий, но я неизменно бодро отвечала, что у меня есть всё и даже больше, чем я мечтала, включая милость его величества. Зато другие обитательницы гарема, ранее едва меня замечавшие, теперь стали приветливо здороваться при встречах на прогулке, заговаривать, звать меня в гости — и уступать дорогу. Я, уже наученная горьким опытом, старалась не обольщаться чужим дружелюбием. Бок о бок с почтением наверняка живёт зависть, думала я, и оказалась права.

В тот раз госпоже Талантливой супруге Лэ Дин удалось зазвать меня к себе за пару дней до празднования Нового года. Утром всем двором было совершено большое молебствие у Лучезарной гробницы, где покоились основатель династии Луй и несколько его потомков, сочтённые достойными этой высочайшей чести. Жирный дым из печи для сжигания жертв вознёсся к небу, после чего двор разошёлся улаживать свои дела перед чем-то вроде новогодних каникул, в течение которых не полагалось решать никаких государственных вопросов, кроме уж самых форс-мажорных. Дамы же в гареме были вольны распоряжаться собой по своему усмотрению. Завтра императрица соберёт всех у себя, потом будет Новый год и пир, но пока обитательницам гарема можно было развлечься в менее официальной обстановке.

Мне, если честно, было не до развлечений. Моя маленькая Лиутар вдруг начала кашлять, и я постоянно волновалась, не разовьётся ли кашель во что-то большее. Она ведь такая крошечная и хрупкая, а про детскую смертность в Средневековье я наслышана достаточно. Так-то ребёнок выглядел бодрым и довольным. Она уже научилась переворачиваться, и сегодня ухитрилась скатиться со столика, на котором её пеленали, на пол. Хотя высотой столик был сантиметров двадцать от силы, ахов и охов было, словно она свалилась с обрыва. Мне даже пришлось успокаивать женщин вокруг, напоминая, что чересчур эмоциональная реакция может напугать маленькую госпожу. Этот довод действовал безотказно. Вернувшись с молебна, я, как всегда, немного погуляла с ней на руках по саду, чтобы малышка подышала свежим воздухом, но вернулась раньше обычного из-за этого кашля.

И всё же я решила принять приглашение госпожи Талантливой супруги, надеясь немного отвлечься.

Сначала всё было довольно мило. Собрались несколько дам, пили чай или вино, болтали о том о сём. Разумеется, разговор зашёл о его величестве. Разговор о нём всегда заходил, рано или поздно.

— Вы видели эту новенькую на представлении? — спросила одна из дам. — Кажется, она действительно талантлива. Думаю, его величеству она понравилась.

— Ростом высоковата, — возразили ей. — Его величеству нравятся девушки нежные и хрупкие. Такие, как сестра Эхуан.

Эхуан польщённо, но в то же время с осознанием своего превосходства, улыбнулась. Это была действительно миниатюрная и хрупкая девушка, которой ещё не исполнилось и двадцати. Титул супруги Эхуан получила за несколько месяцев за меня и, как меня уже просветили, практически официально считалась фавориткой. Это было неудивительно, из всех присутствующих она, пожалуй, действительно была самой хорошенькой в своём очень идущем ей, расшитом пионами платье, и самой юной. Все закивали, и так бы этот эпизод и прошёл незамеченным, вот только Талантливая супруга вдруг возьми да и скажи:

— Ну, я бы не стала говорить столь категорично. Вкусы его величества меняются. Сестра Соньши в последнее время пользуется не меньшей милостью, а ведь она ещё выше.

Все посмотрели на меня.

— Госпожа Талантливая супруга преувеличивает, — сказала я.

— В самом деле, — улыбнулась Эхуан. — Сколько раз император посетил сестру Соньши?

— Я не считала.

— О? А где же знаки его благосклонности?

— Прости?

— Сестра скромно одевается и почти не носит украшений. Это отражает вкус сестры, или просто ей не присылают ничего из Службы внутренних покоев, и его величество не делает ей подарков?

— Из Службы внутренних покоев мне прислали всё необходимое, — сухо сказала я. — Что до подарков, то тут я с сестрой Эхуан состязаться не возьмусь.

— И правда, трудно определить, что драгоценней, — кивнула Талантливая супруга. — Всё золото, которым его величество осыпал сестру Эхуан, или заколка из белого нефрита, которая была на сестре Соньши в День зимнего солнцестояния.

Нарочно она это, что ли? — невольно подумала я, видя, как кривятся губки Эхуан. Взгляд, которым фаворитка одарила старшую жену, был неласков, впрочем, на меня она посмотрела не добрее.

— Надо же, а я и не заметила эту заколку… — она сделала глоток и постучала по краю чайной чашечки пальчиком с подкрашенным ноготком. — Как-то непривычно видеть нефрит на варварке из диких степей… Ох, прости. Мы тут прямы и искренни друг с другом, и говорим, что думаем. Возможно, тебе непривычна такая прямота.

— Ничего страшного, — я тоже сделала глоток из чарки, наполненной сливовым вином, невольно скопировав её жест. — Признаться, после выговора от её величества я начала опасаться за свои манеры, но теперь вижу, что мне не нужно прилагать много усилий.

— Сестра Соньши вошла во дворец не вчера, — примирительно сказала сидевшая рядом со мной женщина средних лет, чьего имени я до сих пор не запомнила. — Всех, кто переступает его порог, как следует обучают.

— Кстати, о дворце, — остановить Эхуан оказалось не так-то просто. — Я слышала, что прежде сестра служила с метёлкой и совком принцу-наследнику его величества.

— Это так, — кивнула я.

— Какая удивительная судьба! Никому из нас не удавалось биться в весенних битвах больше чем с одним противником. Быть может, сестра Соньши поделится с нами впечатлениями?

— Что ж, сестра, вообрази, что сперва ты жила на горах Белых облаков, а потом перешла на Небесные горы. Тогда ты поймёшь разницу.

— А подробности? Расскажи нам подробности! Видишь ли, едва ли мне когда-нибудь представиться случай расспросить тех, кто живёт под зелёным парусом. Из всех дам во Внутреннем дворце только ты обладаешь подобным опытом.

Я хмыкнула и постаралась улыбнуться позагадочней. Признаться, ей удалось меня разозлить. Зелёный парус, вот как?

— Однажды мне уже задавали вопросы, похожие на твои, сестра Эхуан. Была среди наложниц его высочества некая Инь Кольхог, она тоже была весьма любопытна до игр в тучку и дождик. Возможно, сестра Эхуан могла бы перенять её опыт, если бы… — я сделала паузу.

— Если бы?

— Если бы однажды её не изгнали с позором. Увы, но правила дворца не одобряют красных фонарей и зелёного вина. Интерес к таким вещам до добра не доводит.

Занятно, что сами по себе красные фонари здесь никак не ассоциируются с публичными домами, цвет борделей зелёный, а красные фонари вешают на каждом доме, и тем более на любом публичном заведении, приманивая счастье. Но в сочетании с вином они почему-то стали обозначением дебоша, разврата и вообще всяческих безобразий. И именно с зелёным вином, хотя я никогда не видела вина зелёного цвета, за исключением каких-нибудь ликёров, которые здесь не в ходу. Впрочем, у моих предков-славян «зелено вино» тоже было устойчивым выражением.

— Дамы, мы все собрались здесь для радости, чтобы хорошо проводить старый год, — Лэ Дин наконец вспомнила, что в обязанности хозяйки входит не только провоцировать гостей, но и избегать неловких ситуаций. — Время уже позднее, нам пора расходиться. Предлагаю выпить напоследок за всё хорошее, что у нас в этом году было, и за всё хорошее, что у нас ещё будет.

Все выпили. Но когда я по примеру всех остальных поднялась из-за стола, Талантливая супруга вдруг сказала:

— Сестра Соньши, можно тебя попросить задержаться немного? У меня есть кое-что, что я хотела бы тебе показать и услышать твоё мнение.

— Как скажете, госпожа.

Мы немного подождали, пока все остальные выйдут, и она жестом пригласила меня в соседнюю комнату.

— Что вы хотели мне показать? — спросила я, опускаясь на предложенную подушку.

— Ты, должно быть, уже догадалась, что это был лишь предлог. Я хотела переговорить с тобой наедине. Ты удивилась, почему я так себя веду, почти стравливая тебя с Эхуан?

— Да, — не стала лукавить я.

— К сожалению, это в любом случае было неизбежно. Рано или поздно Эхуан всё равно бы поняла, что у неё появилась соперница. Я лишь вскрыла этот нарыв, пока он не загноился. Увы, благосклонность его величества означает не только великую удачу и счастье для нас, но и зависть и ненависть со стороны других, менее удачливых.

— Я это знаю, госпожа, поверьте.

— Хорошо. Я просто предупреждаю тебя по-дружески.

— Я благодарна.

— Сёстры должны поддерживать друг друга, не правда ли? И если… когда-нибудь тебе понадобится прояснить свой статус в свете отношений с его величеством, я готова выслушать всё соображения, которыми ты захочешь поделиться.

Я пристально посмотрела на неё, но Лэ Дин лишь улыбалась, как загадочный сфинкс. Нет, каждое из слов в её фразе было понятно, но все вместе они во что-то осмысленное упорно не складывались.

— Простите, я не поняла, — честно сказала я.

— Ну, — её улыбка пропала, — как угодно.

Похоже, я сейчас ухитрилась отказаться от предложения, которого даже не сумела понять. Ну и чёрт с ней, в самом деле. Я не обязана разгадывать чужие ребусы, и если ей что-то от меня надо, пусть сама ищет способ донести.

А по дороге ко дворцу Лотоса меня ждал сюрприз. Выбежавшая навстречу ещё в саду Безмятежности служанка с квадратными глазами сообщила, что ко мне пожаловал его величество и, не найдя меня, выразил желание меня дождаться. Разумеется, прислуга кинулась меня искать. Мы вместе поспешили к моему дому. Его величество сидел в центральной комнате на хозяйском месте перед столиком, за которым я обычно ела, и что-то читал.

— А вот и ты, — приветствовал он меня, когда я, как полагается, поклонилась и выразила счастье его видеть. — Подойди-ка. Взгляни — это ты писала?

Я взяла протянутый лист. Это было моё прошение о разделении заключения с наследным принцем.

— Да, ваше величество.

— Так ты хотела последовать за ним?

— Конечно, ваше величество, для того и написала.

— Для чего тебе это?

Да, подумала я, любят мужчины ставить нашу сестру в тупик. Самое сложное — объяснять очевидные вещи.

— Ваше величество, пусть я и не была женой его высочества, но разве не долг любой женщины — следовать за своим господином? И поддерживать его в час испытаний?

— В час испытаний, значит, — с непонятно интонацией повторил император. — Думаешь, его ссылка для него — испытание?

— Если б это не было так, разве ссылка была бы наказанием?

Он хмыкнул.

— Мой беспутный сын ещё дёшево отделался, — Иочжун взял у меня прошение и бросил на столик. — Раньше он бездельничал в столице, теперь бездельничает на границе. Ничего не поменялось.

— Но именно безделье и угнетало его больше всего, — я облизнула губы и, решившись, опустилась перед своим венценосным супругом на колени. — Ваше величество, я не верю, что его высочество принц Тайрен совершил это преступление. Прошу вас, явите милость!

— Хочешь вернуть его в столицу?

— Если на то будет ваша воля, пусть остаётся в провинции. Но дайте ему какое-нибудь дело! Его высочество…

— Какое дело? Какое ещё дело?! — император вдруг повысил голос — похоже, я задела его за живое. — Этому бездельнику и вертопраху? Видит Небо — я пытался предостеречь и направить его, но все мои усилия уходили, как вода в песок! У него нет ни капли почтительности. Он ничему не желает учиться! Какое дело я, по-твоему, могу ему доверить?

— Но ведь… когда-нибудь, ваше величество… если только вы…

— Если я что?

— Если вы не назовёте иного наследника… Простите, мне не по чину говорить такое…

— Когда-нибудь он станет императором, ты это хотела сказать? — Иочужн помрачнел и вздохнул. — Гун Вэнь хочет, чтобы я низложил Тайрена и объявил наследником его сына. Я думал об этом… Его мальчик почтителен и неглуп. Но всё же… Не драконья кровь. Если бы у меня был другой сын, ах, если бы у меня был другой сын! Но его нет.

— Ваше величество, могу я говорить откровенно?

— Ну?

— Его высочество Тайрен совсем не так плох, как вы о нём думаете. Он очень переживает от того, что не может заслужить ваше расположение. Да, он совершал ошибки, но это — от избытка сил, которым он не находил применения. Прошу вас, ваше величество, дайте ему шанс. Шанс доказать, что он действительно достоин быть вашим наследником!

Император чуть наклонил голову на бок и пристально посмотрел на меня.

— Ты его любишь? — вдруг спросил он. — Только отвечай честно.

Я несколько смешалась. Казалось бы, чего проще — ответить «нет», но что-то мне мешало.

— Я ему благодарна, — сказала я наконец. — Он заметил меня, когда я ещё была комнатной девушкой, оказал мне честь и поднял на такую высоту, о которой я и мечтать не смела. Он всегда был добр ко мне. И даже за то, что ныне я имею счастье пользоваться благосклонностью вашего величества я, в конечном счёте, должна благодарить его. Я чувствую себя ему обязанной.

— Благодарность — хорошее чувство, — кивнул император, наклонился ко мне и понизил голос. — Но ты должна осознать — прошлое в прошлом. Ныне твой долг — быть рядом со мной и любить и почитать меня. В сердце и в голове моей женщины не должно быть никого, кроме меня. Ты это понимаешь?

— Да, ваше величество, я понимаю.

— Хорошо, если так, ради твоего же блага. А сейчас поднимись.

Я поднялась, придержав подол, и он тоже встал.

— Наверно, тебе тоже надо дать какое-нибудь дело, — задумчиво сказал его величество. — Пожалуй, ты можешь подежурить в моих покоях. Это несложно, будешь выполнять какие-нибудь поручения и помогать мне, когда понадобится.

— Это честь для меня, ваше величество, — я присела. Вот, кажется, и кончается моя беззаботная жизнь.

— Я пришлю за тобой, — император шагнул к двери, но на пороге обернулся. — Кстати, ты знаешь, что когда Тайрен уже подъезжал к Тамчи, кто-то подсыпал в ясли его коня белого дурмана?

— Нет, ваше величество. Что это такое?

— Если лошадь его съест, то её нрав становится буйным, и она может понести от любого пустяка. На тамошних горных дорогах это — верная смерть.

Я замерла, чувствуя, как холодеет под ложечкой.

— К счастью, приставленные к нему люди были внимательны. До крепости принц добрался благополучно. Вот пусть и остаётся там под присмотром. Целее будет.

И его величество вышел, пройдя между склонившимися служанками, что распахнули ему двери.

Глава 14

Сердце моё — ведь не камень, что к почве приник,

Сердце моё ведь не скатишь, как камень с холма!

Сердце моё — не вплетённый в циновку тростник,

Сердце моё не свернуть, как циновки в домах!

Вид величав мой, поступки разумны всегда —

В чём упрекнуть меня можно? Не знаю сама.

Ши Цзин (I, III, 1)

Новый год был отпразднован с размахом. Были и пир, и фейерверки, и множество подарков, которыми обитатели дворца обменивались друг с другом. В этот раз уже никто не смог бы сказать, что его величество меня обделил: несколько вёдер (то есть, конечно, мер) жемчуга, великолепная парча, несколько видов косметики, включая дорогущую сурьму, которую я тут же задвинула в дальний шкафчик. И традиционный красный кошелёк с золотым слитком. Подарки от императрицы были куда скромнее, и в их числе — ещё один парик. Почему-то мне показалось, что этот презент был намёком на что-то, но в любом случае он мне не понравился: он зрительно расширял мои и без того довольно пухлые щёки, делая лицо круглым, чтоб не сказать грушевидным. Конечно, на утренней аудиенции я вежливо поблагодарила её величество за все дары, но пользоваться ими не собиралась.

И на что мне столько жемчуга? Ладно, часть его пошла на подарки, которые я делала своим «сёстрам» по гарему, ещё часть я раздарила слугам. Ну, ещё украшений можно будет новых назаказывать. А остальное, чувствую, так и ляжет мёртвым грузом.

На третий день император собственноручно провёл три борозды на ритуальном поле, где выращивали зерно, которое потом приносили предкам императорского рода. Остальное поле допахивали придворные в порядке старшинства и положения. Наверное, потом придётся перепахивать — Новый год был ранним, по моим подсчётам ещё не кончился январь, так что хотя здесь не средняя полоса России, но для пахоты и сева явно было рановато. Но ритуал есть ритуал. Потом его величество лично разбил тяжёлым посохом глиняного быка, осколки которого быстро разобрали всё те же придворные. Правда, не все: некоторые были разосланы по личному императорскому распоряжению тем, кто не имел возможности подобрать кусочек глины лично. Среди них были и обитательницы Внутреннего дворца, что только наблюдают за действом со стороны, и я неожиданно попала в их число. Осколок полагалось хранить до будущего Нового года, он должен приманить удачу и защитить от бед.

Хотя, может, мне стоит начать привыкать к таким неожиданностям? После новогоднего пира император посетил собрание своих супруг и наложниц, послушал игру Благородной и Талантливой супруг, усадил рядом с собой Эхуан, с ней же и удалился. Зато в ночь после ритуалов вспашки и разбивания быка, и в следующие несколько ночей настал мой черёд, причём он не явился ко мне, а позвал меня в свои покои. Фонтан, бивший в соседней с императорской спальней комнате, меня впечатлил. Равно как и золотое дерево в приёмной.

— Понравился праздник? — с улыбкой спросил меня его величество.

— Да, государь. Все праздники при дворе очень красивы.

— Звучит так, словно ты просто стараешься быть вежливой. Ну-ка, какой из праздников тебе понравился больше всего?

— Ну… Наверное, не стоило бы мне говорить такие вещи…

— Раз уж начала, так договаривай.

— Праздник Звёзд, самый первый после того, как я попала во дворец. Потому что после него я сбежала из дворца и отправилась побродить по Таюню.

— Ишь ты! — рассмеялся Иочжун. — Ты смелая девушка. Ну и как, понравилась тебе столица?

— Очень, — я тоже заулыбалась, осмелев. — После я её толком и не видела. Только иногда проходила или проезжала по её улицам, когда выбиралась в храмы с остальными наложницами, или на прогулку за город…

— Тайрен часто возил наложниц на прогулки?

— Нет, по крайней мере, при мне. Но он научил меня ездить верхом, и мы иногда выезжали вдвоём.

— Похоже, ты верёвки из него вила, — император заметно помрачнел.

— Я бы так не сказала, ваше величество, но иногда он делал мне подарки. И когда я попросила научить меня верховой езде…

— Ну, хватит, — оборвал меня император. — Не желаю больше о нём слышать. Особенно от тебя.

Я замолчала. Его величество вообще стал как-то раздражительнее. То и дело обрывал меня, особенно если речь заходила о моём проживании в Восточном дворце и даже о моей дочери. Но что поделать, если круг тем, до которых он снисходил, говоря со мной, был не так уж и велик? Вот с Тайреном… Кроме того император ещё пару раз спрашивал, чего я хочу, и, кажется, ответы «ничего» его злили. Вплоть до того, что в последний раз он поинтересовался, не значит ли это, что я вообще от него ничего не желаю, и не стоит ли ему прекратить оказывать мне внимание. «Как будет угодно вашему величеству», — ответила я, ну а что я ещё могла ответить? Он выдержал паузу, бросил «ты свободна», и я, поклонившись, ушла.

Больше император пока меня не тревожил, и обещание дать мне какое-нибудь дело так и осталось обещанием. Остальные в гареме меня тоже не то чтобы сторонились, но дружбы я так ни с кем и не завела. Правда, я навестила Благородную и Талантливую супруг после праздника, чтобы поздравить, но без этого было бы совсем невежливо. Благородная супруга пригласила меня выпить с ней чаю, Талантливая просто выслушала поздравления и поблагодарила. Я раздумывала, стоит ли мне также нанести визит и Добродетельной супруге. С одной стороны, странно и неприлично будет её проигнорировать, с другой — с остальными старшими жёнами я всё-таки хоть как-то общалась до этого, а вот госпожу Чжиу Лихэ до сих пор только видела. Но неожиданно она пришла ко мне сама. Да не одна, а вместе с Эхуан, которая, как выяснилось, приходилась ей дальней родственницей.

— У нас до сих пор не было случая свести знакомство, — с улыбкой сказала госпожа Чжиу, усаживаясь на почётное место. — Вот теперь мы это исправим.

— Я польщена, госпожа Добродетельная супруга.

— Я слышала, что моя маленькая Эхуан была груба с вами. Но она очень сожалеет, правда, Эхуан?

Та скривила губки, но кивнула.

— Я не могу сердиться, получив столь искренние извинения, — уверила я. — Надеюсь, что мы с сестрой Эхуан станем добрыми подругами.

— Конечно, мы все должны быть сплочены и помогать друг другу поддерживать репутацию его величества, а также давать ему отдохновение от трудов.

Мне оставалось лишь ответить, что только это и является моей заботой. К счастью, надолго они не задержались. Говорила в основном Добродетельная супруга, я соглашалась, а Эхуан если и открывала рот, то очень кратко и только когда к ней обращались. Когда они вышли, я вздохнула с облегчением.

Между тем праздники кончились и наступили те самые послепраздничные каникулы. Делать стало совершенно нечего, даже Лиутар, слава богу, полностью выздоровела от своего кашля. Только и оставалось, что бродить по садам, любуясь расцветшей, несмотря на не отступившие ещё холода, сливой или сидеть где-нибудь в беседке или павильоне с книгой. У меня ещё с осени остались недочитанные старинные хроники и сборник притч, но беда была в том, что, хотя читала я уже в основном без проблем, всё равно мне то и дело попадались иероглифы, значения которых я не понимала. И чем старее был текст, тем их было больше. Раньше мне всё разъяснял Тайрен, а теперь… Не у слуг же спрашивать! Они и сами если умеют читать, то уж точно не записи полутысячелетней давности, а то и старше. Со стихами было немного легче, там о звучании и значении было можно догадаться по контексту и ритму, к тому же многие из них я уже слышала, даже если и не помнила дословно. Так что я взялась за прилежное изучение того самого сборника, по которому здесь устраивают поэтические викторины. В основном это была пейзажная лирика, иногда в ней попадались вкрапления других сюжетов, и меня удивляло малое количество любовных стихов. Да и те в основном были представлены жанром «песни обиженной красавицы», то есть сетованием на неверность и забвение возлюбленного. Иногда — просто плачем из-за разлуки без потери любви, причём все только от женского лица, хотя авторы были сплошь мужчины. Но вот чего я совсем не находила, так это стихов о любовном счастье и зарождении чувства, хотя в «Древних гимнах», самом старом сборнике ещё народной поэзии, этого добра было в количестве. А потом — как отрезало. Предполагается, видимо, что у добродетельной женщины любовь способна зародиться только после свадьбы. А писать о мужской любви, видать, стало считаться немужественным.

И вот уж чего тут, в отличие от европейской средневековой лирики, совершенно точно не было, так это поэтизации адюльтера. Самое большее, что позволялось женщине, если она желала остаться положительной героиней, это сбежать от нелюбимого к любимому, да и то лучше бы ей остаться пассивным объектом похищения. Художественных историй о разводах я также не встречала, хотя разводы тут точно были.

В общем, не найти мне понимания, если я попробую кому-нибудь рассказать о своей тоске по Тайрену. Донести его величеству или запустить грязную сплетню — это всегда пожалуйста, но сочувствия я не дождусь. Оставалось утешаться стихами, выискивая созвучные моему нынешнему настроению.

Ещё не желтеет

Речная трава у излук,

А дикие гуси

Уже потянулись на юг.

Звенит и стрекочет

Осенний сверчок у дверей,

Склоняются женщины

Ночью над пряжей своей.

От воинов — тех,

Что недавно вернулись домой,

Услышала я о тебе,

Мой супруг дорогой.

Как раз на границе

Сражение далёкое шло,

И я на восток посмотрела,

Вздохнув тяжело.

Тайрен был сейчас на западе, не на востоке, и ни в каких сражениях не участвовал — хотя бы от этого страха судьба меня уберегла. Но уберегла ли? Охота на него продолжается, и окажется ли достаточно того присмотра, что учредил за ним император? Вот уж правда, не знаешь, что ему пожелать — свободы, без которой он не может не страдать, или безопасности. В любом случае мне оставалось только молиться за него, как множеству женщин за века до меня и через века после меня. И, странное дело, их всех, безликих и безымянных, я ощущала сёстрами, куда более близкими и настоящими, чем мои нынешние гаремные «сестрички». Красивые строки становились не просто строками, обретая совершенно особое звучание…

Одежда и пояс

Становятся мне велики –

Я утро за утром

Теряю красу от тоски.

От этого участь моя

Тяжела и горька, –

Чем ночи длинней,

Тем сильнее на сердце тоска.

В шкатулке без дела

Пылятся мои зеркала,

Нефритовый цинь*

Паутина давно оплела…

— Сестра Соньши!

Я обернулась. По дорожке шла госпожа Благородная супруга со всей полагающейся ей по рангу свитой. Вот уж и правда замечталась, если не заметила приближение такой толпы народа.

— Смотрю — ты любуешься цветением сливы в полном одиночестве?

— Да, я отослала своих слуг. Красота требует сосредоточенности, а мне трудно настроиться на нужный лад, когда рядом кто-то есть.

Тань Мэйли улыбнулась и замедлила шаг. Теперь мы шли рядом, а её служанки понятливо отстали.

— Я слышала, что тебя навестила Добродетельная супруга?

— Да, это так. Вместе с сестрой Эхуан.

— Решила посмотреть на соперницу своей протеже.

— Боюсь, насчёт соперницы — слишком громко сказано. Его величество больше меня не зовёт.

— Его величество не совсем здоров после праздничных излишеств. Он не зовёт вообще никого.

— О, — я невольно бросила взгляд в сторону дворца Великого Превосходства, вспомнив возмущение Тайрена от моего равнодушия во время его болезни. — Быть может, будет уместно сходить справиться о здоровье императора?

— Сходи, это никогда не лишнее. А ещё, младшая сестра, думаю, уместно будет сказать, что тебе в скором времени следует ждать некоего предложения от Талантливой супруги. Чжиу и Лэ давно негласно соперничают между собой. Добродетельная супруга благодаря своей родственнице получила преимущество, Талантливая не упустит возможности отыграть себе камень-другой в этой партии.

Я опустила глаза, и Мэйли внимательно взглянула мне в лицо:

— Что, уже?

— Ну… Госпожа Лэ говорила со мной, но она так замысловато выразилась, что я не поняла.

— И что же она сказала?

— Что-то вроде, что если я хочу прояснить свои отношения с императором, то она готова выслушать мои соображения… Я точно не помню.

— Этого достаточно, — усмехнулась Благородная супруга. — В переводе на общечеловеческий — она готова оказать тебе помощь и поддержку в завоевании благосклонности его величества, но сперва хотела бы услышать, что ты можешь предложить взамен.

— Боюсь, мне в любом случае пришлось бы её разочаровать. Предложить мне совершенно нечего.

— Ну, почему же. Преданность приближённого к высочайшей особе человека дорого стоит. Это и знание, чем особа живёт и дышит в данный момент, и возможность замолвить нужное словечко в нужное время.

— Понятно, — я поморщилась. — Говоря откровенно, старшая сестра, у меня нет желания участвовать ни в каких интригах.

— Боюсь, Соньши, что если ты не захочешь участвовать в интригах, интриги захотят участвовать в тебе. Но если тебе когда-нибудь понадобиться добрый совет, я буду рада помочь.

Вот и ещё одна помогальщица нашлась, тоскливо подумала я. Но Благородная супруга хотя бы не была навязчива и сразу же сменила тему:

— Что это у тебя за книга?

— Стихи, — я показала пухлый свиток.

— И не просто стихи, а Изборник. Сестра демонстрирует хороший вкус.

— Вы мне льстите. Я просто иду за большинством.

Уж если идти, то к самому лучшему.

— Я не заслуживаю доброты старшей сестры.

Дальше разговор шёл только о поэзии. А ведь Тайрен тоже писал стихи, и хорошие стихи. Сам он не относился к ним серьёзно, но всё же по моей просьбе записал мне несколько стихотворений. Эти листочки до сих пор лежали в дальнем шкафчике, и время от времени я доставала их и перечитывала. Насколько всё-таки может быть скромен человек в отношении своих истинных достоинств, при этом страстно желая обладать тем, что ему не дано…

Или это дружба с Чжуэ Лоуном заставила Тайрена оценивать свои достижения в стихосложении ниже, чем они того заслуживали? Да, тот в поэтическом даре принца превосходил, но не сказала бы я, что так уж намного.

Так, пребывая в задумчивом настроении, я рассталась с Благородной супругой и вернулась в свой дворец Лотоса. В центральной комнате меня встретил несколько смущённый евнух Цу.

— Можно спросить? Госпожа Соньши сегодня кого-нибудь ждали? Послание там, или приглашение?

— Нет, — удивилась я. — А что?

— Сегодня сестра Лин видела незнакомую ей девушку у заднего входа в наш дворец. По виду — чью-то служанку. Сестра окликнула её, но та быстро ушла, даже убежала. Я вот думаю… Может, она приходила для какого-нибудь тайного дела?

Я нахмурилась. У меня не было никаких тайных дел. Легче всего было бы отмахнуться, тем более что «у заднего входа» — это даже не внутри. То, что незнакомую, тоже не диво, пусть гарем довольно тесен, но Лин попала в мои комнатные девушки совсем недавно, собственно, с моим вторым браком, а до того провела лишь несколько месяцев в Боковом дворце. Во дворец же вошла и вовсе случайно, в счёт подати от своего задолжавшего казне отца. Я подозревала, что когда мне подбирали новых слуг, то сбагрили то, что поплоше, но девушка очень старалась, так что обделённой я себя не чувствовала.

Словом, придраться было не к чему, но что-то меня смутило. Все эти многочисленные разговоры… Права Благородная супруга, моё нежелание ни во что не лезть вовсе не гарантия, что меня оставят в покое. Что могла сделать незнакомка в моём доме? Утащить чего-нибудь?

Я в сопровождении Цу быстрым шагом вошла в спальню. На что мог кто-нибудь позариться? Едва ли это банальная воровка. Но у меня нет ничего компрометирующего… кроме разве что тех самых стихов. Император и так раздражается на каждое упоминание Тайрена, а если узнает, что я храню память о нём, его раздражение увеличится. Я бросилась к шкафчику, выдвинула ящик и вздохнула с облегчением. Листки со стихами были на месте. Все пять — я не поленилась проверить. Но если у меня ничего не пропало, то что могла тут сделать чужая служанка?

Подбросить что-нибудь.

— Цу, собери всех слуг.

Евнух поклонился и исчез. Чтобы через пять минут вернуться в сопровождении почти всей прислуги.

— Где Уцзин?

— Пошёл навестить мать, госпожа, — доложил Цу. — Прикажете привести?

— Не нужно, — я обвела взглядом притихшую стайку служанок и двоих евнухов. — Я хочу, чтобы вы осмотрели весь дворец Лотоса. Весь, сверху донизу. И если что-то появилось, чего раньше не было, или наоборот, что-то пропало, немедленно сообщите мне.

Девушки и евнухи переглянулись, но, похоже, проникнувшись серьёзностью момента, от вопросов воздержались и быстро разошлись по спальне. Впрочем, поиски не затянулись.

— Старшая сестра! — ахнула Усин, которой выпало осматривать мою кровать.

Я немедленно подошла к ней, остальные сгрудились вокруг. В руках Усин была свёрнутая из соломы грубая кукла, к которой чья-то рука приколола шпильками три бумажки. На одной было написано «Иочжун», на второй — циклический знак, которым обозначали день, в который император родился, и иероглиф «Кровля»; видимо, имелось в виду созвездие, управлявшее днём рождения его величества. Иероглифа с третьей бумажки я не поняла.

— Это же… — проговорил кто-то.

Да, подумала я, как же схожи суеверия всех миров. Если надо навести порчу, используем куклу. Или это любовный приворот? В любом случае, если бы кто-нибудь обнаружил эту куклу у меня под кроватью, то в свете уже звучавших обвинений в колдовстве мне было весьма не просто отбрехаться.

— Думаю, не нужно говорить, что вы ничего не видели? — спросила я, и все закивали.

— Мы ничего не скажем, — уверила за всех уже справившаяся с собой Усин. — Старшая сестра может на нас положиться.

— Хорошо. Тогда расходитесь и занимайтесь своими делами, как будто ничего не случилось.

Слуги гуськом вышли, кроме Усин. Я оглянулась по сторонам, прикидывая, куда бы девать эту несчастную куклу, и тут в спальню, с квадратными глазами, вбежала одна из девушек:

— Госпожа, там… Там дворцовый исправник! И с ним дядьки внутренних покоев!

Ну да, подумала я, непроизвольным жестом засовывая куклу в рукав. Раз мне подбросили эту гадость, значит, должны были и позаботиться о том, чтобы её нашли. Дай вам бог здоровья, Лин и Цу, с меня награда вам за наблюдательность и преданность! Быстро оглядев рукав — нет, ничего не видно, в эти шёлковые мешки слона можно упихать, не то что куколку размером с ладонь — я степенной походкой императорской супруги вышла в главную комнату. Усин, опустив глаза, шла следом.

— Приветствую супругу Луй Соньши, — вежливо поклонился исправник. За ним стояли четверо евнухов, в чьи обязанности входил надзор за поведением обитательниц гарема.

— Рада вас видеть, господин исправник, — как же его зовут, ведь называли… — Чему обязана?

— Чистая формальность, госпожа, простите за беспокойство. Как вам, должно быть, известно, его величество нездоров.

— Разумеется, — кивнула я и, спохватившись, что звучит слишком сухо, добавила: — Я неустанно молюсь о здравии его величества.

— Сегодня отводящие порчу заклинатели из Высшей службы врачевания определили причину недуга его величества. Кто-то пытается колдовством подорвать здоровье императора. Им также удалось определить направление, откуда идёт порча — северо-восток.

— Да что вы говорите? Какой ужас! Неужели в гареме нашлись люди, желающие зла Сыну Неба?

— Я понимаю ваше изумление, в это трудно поверить. И всё же я получил приказ обыскать все строения, находящиеся к северо-востоку от дворца Великого Превосходства. Ещё раз прошу прощения, госпожа супруга, — исправник развёл руками, — но нам придётся обыскать и дворец Лотоса.

— Да, разумеется, — я присела на хозяйское сиденье за столиком. — Здесь я вам не помешаю?

— Ни в коем случае. Право же, мне очень неловко…

— Что вы, господин исправник, вы исполняете свой долг. Разве я могу винить вас? Надеюсь, вам удастся найти виновного, и его величество будет вне опасности.

Исправник, больше не тратя времени на словесные расшаркивания, кивнул дядькам, и те быстро разошлись — двое принялись осматривать большую комнату, один исчез в спальне, другой — в гардеробной. Я сидела, стараясь поддержать на лице одновременно озабоченное и дружелюбное выражение, Усин за моим плечом, казалось, не дышала. Проклятая кукла жгла рукав. К счастью, обыск шёл быстро, опыта в этом деле у евнухов-дядек явно было побольше, чем у моих слуг. Они покончили с большой комнатой и отправились дальше, так что я потеряла их из виду. Потом те, что сматривали внутренние комнаты, вышли к ждавшему рядом со мной исправнику, молча качая головами. Тот кивнул в сторону двора и служб и послал мне ещё одну виноватую улыбку. Через некоторое время все дядьки вернулись. Всё про всё заняло около местного часа.

— Благодарю вас за понимание, — ещё раз поклонился исправник. — Недостойный сожалеет о том, что отнял у вас время, госпожа.

Я с улыбкой повела правой, свободной от куклы рукой, ещё раз показывая, что никаких претензий не имею и, когда они все вышли за порог, перевела дух. Одновременно со мной выдохнула и Усин.

— Старшая сестра… — проговорила она.

— Вели выделить Цу и Лин по сотне таэлей серебром.

— Слушаюсь.

— И, может, если у них будут ещё какие-нибудь пожелания… Спроси, если попросят что-нибудь простое, сделай сама, если не сможешь, скажи мне.

— Как скажешь, старшая сестра. А что нам делать… — Усин посмотрела на мой рукав. Я решительно подошла к жаровне, вытащила куклу и бросила её на угли. Служанка снова ахнула.

— Это же… Тут же знаки и имя его величества! Что, если ему повредит?..

— Не повредит.

— Ты уверена?

Я на секунду задумалась. Моей убеждённости в фиктивности такого рода колдовства она явно не разделяла.

— Усин, тот, кто её соорудил, хотел повредить мне, но не императору. Это кто-то из супруг или наложниц, а им нужно, чтобы его величество был жив и здоров. Все борются за его благосклонность, а если он будет болеть или, не дай Небо, умрёт, то никому благосклонности оказать не сможет. Для него эта кукла совершенно безвредна.

— Правда? — Усин посмотрела на меня так, словно я и впрямь была экспертом в подобном вопросе.

— Правда.

Кукла на углях уже горела ярким пламенем вместе с чьими-то надеждами от меня избавиться. И дорого бы я дала за возможность узнать, когда последует повторение попытки.

А на следующий день Эхуан навестила меня повторно, на сей раз в одиночестве. Причём явно подгадала момент, когда я ушла проведать дочь, но немного не рассчитала, и я вернулась прежде, чем она вышла из дворца Лотоса. Так что встретивший меня на полпути слуга сообщил, что дорогая сестричка, явившись в гости, выразила желание подождать меня внутри, но вместо того, чтобы чинно сесть в гостиной и принять предложенное угощение, сначала попыталась отослать слуг, а потом пошла по дому, якобы осматривая его из любопытства. Остановить её не решились, но за мной послали. Когда я вошла, она как раз стояла посреди моей спальни, оглядываясь по сторонам.

— Ты что-то забыла, сестра Эхуан? — громко спросила я. Она вздрогнула и обернулась.

— Да, я забыла тут одну вещь, когда была у тебя в прошлый раз.

— В спальне? — я приподняла бровь и сделала широкий жест. — Что ж, не стесняйся, можешь поискать.

— Не стоит. Не такая и ценная это была вещь. Я вполне могу о ней забыть… как если бы я отдала её побирушке.

Я не нашлась что ответить, и Эхуан, подняв носик, выплыла из комнаты.

* Цинь — струнный музыкальный инструмент.

Глава 15

Одежды — зелёными были шелками,

Шелка для одежд выбирали вы сами.

Я, древних людей вспоминая, стараюсь

Беречься, виновной не быть перед вами.

Ши Цзин (I, III, 2)

Я сидела за столом уже довольно долгое время, отослав слуг. Некоторые из аппетитно выглядящих блюд уже успели остыть, а я всё никак не решалась приступить к трапезе. Подозрений не вызывали разве что орехи, всё остальное несло в себе потенциальную опасность. А организм властно требовал пищи, и, судя по всему, у него были для этого причины более серьёзные, чем потребность накормить меня одну.

Задержка у меня была уже на целую неделю. Сначала я ещё надеялась, но день шёл за днём, к тому же на меня начали накатывать беспричинные сонливость и головокружения, так что сомнений практически не осталось.

Самым умным было бы позвать врача. Было бы, если бы не все эти истории о том, что никто не может родить императору ребёнка, которых я уже наслушалась предостаточно. А кое-чему и сама была свидетелем. Кто-то очень не хочет, чтобы у Тайрена появился конкурент, и я могла бы ткнуть в этого кого-то пальцем, да вот беда — никаких доказательств у меня не было. А императрица — не тот человек, которого можно обвинить без железобетонных аргументов. Раз она до сих пор ухитрилась не попасть под подозрение, то одного указания на очевидность её выгоды будет мало.

И врачи с ней наверняка в сговоре. Самый простой и очевидный способ держать руку на пульсе, это заручиться поддержкой тех, кого ни одна понёсшая женщина никак не минует. Самое противное, что и мне рано или поздно придётся во всём признаться. Ладно, я могу приказать молчать своим слугам, может быть, даже смогу скрывать растущий живот под здешними довольно свободными одеяниями. Но врачи осматривают всех обитательниц гарема как минимум раз в сезон, для профилактики, так сказать. В другое время я бы подобную заботу только приветствовала, но сейчас…

Да и слуги… Трудно найти человека, которого нельзя было бы подкупить, запугать или же просто разговорить под невинным предлогом. С какой скоростью слухи распространяются по гарему, я уже не раз имела возможность убедиться. И здравствуй, господин врачеватель, с искреннейшей заботой о здравии императорской супруги.

Я взяла рисовый хлебец и откусила. Потом вспомнила про спорынью, как говорят, тоже являвшуюся абортивным средством. Правда, она вроде бы живёт только в пшенице, но кто сказал, что и в рисовую муку нельзя подмешать чего-нибудь в этом роде? Чёрт, Наталья, не будь параноиком. Ты не сможешь не есть всю беременность. Травили и фруктами, проколотыми отравленными иглами, травили книгами, свечами и перчатками, не говоря уж о косметике. Никто пока ещё не знает, что с тобой, так что ешь давай!

К счастью, меня пока ещё не тошнило, но к вечеру разболелась голова. Однако лечь, как мне больше всего хотелось, было нельзя. Меня всё-таки припрягли к службе в императорских покоях, и манкировать этой честью без объяснений причин я не могла. Хорошо хоть обязанности были необременительными. Подай-принеси, разотри тушь для письма, добавь благовоний в курильницы, приготовь воду для омовения рук после еды. По сравнению с работой комнатной девушки, можно сказать, отдых. Император был со мной ласков, похоже, уже забыв ту небольшую размолвку, и даже сказал, что скоро опять меня навестит. Надеюсь, что не сегодня.

Вообще-то я могла бы стать находкой для шпиона, подумала я, стоя под дверями императорского кабинета с подносом, на котором лежали влажные подогретые полотенца. Или сама начать карьеру шпионки. Сквозь тонкую, ажурную, оклеенную бумагой дверь всё было отлично слышно. Полотенца стыли, но разговор его величества с кем-то из сановников, где решалась судьба некоего Цэнь Риэна (виновен или нет? Сразу арестовать или сперва начать расследование?) явно не предназначался для чужих ушей. С другой стороны, размышляла я, люди здесь и в самых откровенных разговорах не стесняются слуг, быть может, я сейчас иду как бы по разряду прислуги? Я уже решилась пойти на компромисс и постучать, но меня прервали самым неожиданным образом.

— Что ты тут делаешь?

Я обернулась. В нескольких шагах от меня стояла Эхуан. Тоже с подносом, на котором красовались кувшинчик и чарка.

— То же, что и ты, сестра, полагаю, — я приподняла свой поднос.

— Что ты себе позволяешь? — прошипела она.

— Прости?

— Ты, рождённая в степях! Думаешь, ты подходишь для того, чтобы прислуживать Сыну Неба?

— Это решать не тебе, и не мне, а его величеству.

— Послушай, ты, выскочка!..

— Сестра Эхуан, говори тише, — я выразительно оглянулась на дверь кабинета. — Здесь тонкие стены, мы можем помешать его величеству.

Как ни странно, она вняла. Понизила голос и подступила ближе, задрав ко мне побледневшее от злости личико:

— Послушай, ты!.. Не знаю, как ты это делаешь, но твои уловки тебе не помогут. Лучше держись от его величества подальше, поняла? А то, знаешь, много здесь было таких… — она запнулась, подбирая подходящее определение.

— Таких, как ты? — мне стало почти смешно. Да, наложниц в гарем подбирают за что угодно, но не за мозги. Пожалуй, Кольхог — и та поумней была.

— Таких наглых, как ты! Да только все как были, так и кончились. Думаешь, на тебя управа не найдётся? Хочешь жить — не лезь вперед других!

— Сестра Эхуан, давай не будем ссориться, — примирительно сказала я. — Во всяком случае, здесь и сейчас. Хочешь поругаться, приходи во дворец Лотоса в любое время. Или я к тебе приду во дворец Орхидеи, если позовёшь.

— Не указывай мне, что делать! Ты родилась в степях!..

— Вообще-то, скорее в лесах, — дались ей эти степи…

— Не важно! Ты, наверно, и мяса не ела, пока не вошла во дворец комнатной девушкой. Среди них тебе и место! — кажется, моя усмешка разозлила её ещё больше. — Не думай, что милость императора тебя защитит. У тебя ничего и никого нет — ни родства, ни связей. Ты скоро надоешь его величеству, где тебе искать опору? Уйди с моего пути, и тогда я, возможно, не буду припоминать тебе твою наглость.

— Ну, до наглости сестры Эхуан мне ещё расти и расти.

— Закрой рот! Или, — Эхуан прищурилась, — надеешься на своё колдовство?

— Разве я посмею? — разговор уже начал утомлять, а полотенца всё стыли. Но стоило мне попытаться повернуться к двери, как она схватила меня за плечо:

— Думаешь, я ничего не знаю? Огонь в бумагу не завернёшь! Ты, подлая степнячка, пришла во дворец, чтобы всё разрушать и навлекать на нас погибель! Уверена, если обыскать твой дворец ещё раз, можно найти много интересного!

— Что ж, если сестра желает, она может позвать исправника. Я сама с тобой схожу, как только мы выполним свои обязанности перед его величеством на сегодня.

— Эти обязанности не для такой низкой девки-простолюдинки, как ты. Хватаешься за всё, даже не спрашивая! У тебя никакого стыда нет.

— Пока мы здесь препираемся, его величество нас ждёт, — напомнила я. — Если считаешь, что я недостойна, скажи ему об этом. Я же быть небрежной без высочайшего разрешения не посмею.

— Да, я скажу! Скажу, как ты оттолкнула меня, чтобы помешать войти к его величеству! И тётушке скажу…

Она вдруг осеклась, глядя мимо меня. Я обернулась. Оказывается, дверь кабинета успела распахнуться, а мы и не заметили. На пороге стояли император и тот сановник, с которым он обсуждал дело Цэнь Риэна. Сановник первого ранга, если я правильно запомнила знаки различия, которые вышивают на халатах и закрепляют на шапках.

— Ваше величество! — мы присели. Император молча глянул на сановника, и тот прошёл к выходу. Проходя мимо нас, он глянул на Эхуан, приподнял брови и качнул головой. Воцарилась тишина, его величество молчал, я ждала. Эхуан не выдержала первой.

— Ваше величество, я виновата. Но я не сдержалась, увидев её здесь.

— И что же тебе не понравилось? — спокойно поинтересовался Иочжун.

— Ваше величество, она не имела права требовать себе то, что вы даровали мне! Разве я плохо служу вашему величеству? — девушка часто-часто заморгала. — Я так люблю ваше величество, я так стараюсь…

— Так стараешься, что затеваешь ссору прямо перед моей дверью?

— Она — степная варварка и неуч! Разве она сможет услужить вашему величеству так, как должно?

— Она хотя бы молчит, — император неторопливо подошёл к Эхуан вплотную. — Она твоя сестра и одного ранга с тобой. Я даровал его ей, а значит, счёл достойной. Ты сомневаешься в моём решении?

— Ннет…

— Тогда в чём дело?

— Я… Ваше величество! Виновата моя любовь к вам. Я не могу спокойно смотреть, как кто-то пытается занять моё место!..

— Занять, говоришь? Я приблизил тебя к себе, я повысил твой ранг — и что же? Ты должна служить примером своим сёстрам, а вместо этого скандалишь тут, как торговка в базарный день. Занять? Это ты лезешь во все щели, а Соньши скромно ждёт, пока её позовут. Она куда больше годится на роль образца для всего гарема, её скромности и благородству ты можешь лишь позавидовать!

Я отвела глаза, чувствуя изрядную неловкость. Эхуан всхлипнула.

— Иди, — Иочжун махнул рукой. — Подумай о своём поведении. Наказание я тебе назначу позже.

— Ваше вел…

— Иди, — император не повысил голоса, но металлическая нотка, звякнувшая в его тоне, заставила Эхуан вздрогнуть всем телом, торопливо поклониться и быстро пойти прочь. Чтобы на середине коридора перейти на бег.

— Что там? — пока я провожала взглядом убегающую девушку, император повернулся ко мне. — Полотенца? Хорошо.

— Боюсь, ваше величество, они уже совсем остыли. Я принесу новые.

— Не стоит, — он взял ткань с подноса и вытер руки. — Там, в кабинете, жарко натоплено, прохлада даже приятна.

— Ваше величество… Ваша слуга тоже виновата, не меньше сестры Эхуан.

— Э? Это в чём же ты провинилась?

— Ссора началась из-за меня. Если бы меня здесь не было, ничего бы не произошло.

— Ты её начала?

— Нет, но… Я не хочу быть причиной раздоров во Внутреннем дворце.

— А, оставь. Причина раздоров не ты, а их глупость. Я знаю, ты великодушна, но не стоит тратить великодушие на тех, кто его не оценит.

— Ваше величество меня перехваливает.

— Э, ну-ка, посмотри на меня, — он пальцем поднял меня за подбородок. Император был не ниже своего сына, может, даже чуть выше, и стоя рядом, мы оказывались глаза в глаза.

— Что-то ты бледна, — Иочжун внимательно посмотрел на меня. — Эта дерзкая девчонка так тебя расстроила?

— Нет, ваше величество, дело не в ней. Просто я… не выспалась сегодня ночью.

— Давай зайдём в кабинет, — приказал его величество, и мы зашли. — Садись. Говоришь, не выспалась?

— Должно быть, было слишком душно. Я боюсь холода и не открываю окон. Это не помешает мне служить вашему величеству.

— И всё же тебе надо позвать врача, — и император, прежде чем я успела возразить, дёрнул за свисающий рядом со столом шнурок. Я всё-таки попыталась запротестовать, однако он лишь отмахнулся, и приказал вошедшему евнуху привести врачевателя. Врачеватель явился спустя всего лишь несколько минут, и ему понадобилось только взглянуть на мой язык да немного послушать пульс, чтобы подтвердить то, о чём я уже догадалась.

— Что же ты сама не обратилась? — укорил меня император.

— Я не была уверена, ваше величество.

Его величество лишь покачал головой и очень мягко сказал, что я должна пойти отдохнуть. И от службы в его покоях я пока освобождаюсь.

На следующее утро помогавшая мне одеваться и причёсываться Усин поделилась новостью, что Эхуан тоже освобождена от своих обязанностей, и вдобавок на месяц посажена под домашний арест. «Говорят, супруга Эхуан разбила кувшин, выслушав приказ», — с ноткой несколько удивившего меня самодовольства добавила она. Я кивнула и попросила принести мне только фруктов и сваренных вкрутую яиц. И никакого чая или других напитков, только воду. Усин понимающе покивала — вчера известие о моей беременности вызвало лёгкий переполох среди слуг, врачу, сопроводившему меня во дворец Лотоса, даже пришлось призвать их к порядку и проинструктировать, что хозяйку, то есть меня, никак нельзя сейчас волновать. К причудам беременных здесь относились с пониманием, так что Усин быстро принесла всё требуемое и спросила, не раздражают ли меня присланные из Службы внутренних покоев благовония. Благовония не раздражали, у них и правда был приятный ненавязчивый запах, так что серебряная курильница осталась дымиться на столе рядом со скромным завтраком.

Но все предосторожности оказались тщетны. Ночью я проснулась, как от толчка. Села, не понимая, что меня разбудило, почувствовала тянущую боль внизу живота — и простыня под бёдрами при движении показалась мне влажной. Я сунула руку под одеяло, и когда вытащила, пальцы в темноте выглядели чёрными.

— Усин! — закричала я. — Кто-нибудь! Помогите!

К счастью, видимо, из-за того, что выкидыш произошёл на таком раннем сроке, кровь у меня унялась уже на второй день, но врач, наблюдавший за мной, продержал меня в постели неделю. Поил меня вином с добавлением чего-то пахучего и пряного на вкус, прикладывал к животу лёд и строго-настрого запрещал какую-либо активность. Но, видимо, приём гостей в понятие активности не входил, и за это время у меня перебывала половина гарема. Первым пришёл император. Грустно поглядел на меня, похлопал по руке, тяжело вздохнул и почти сразу же ушёл. А потом пришёл ещё раз и ещё, пусть на минутку, но стал заглядывать каждый день. После него посетители потянулись потоком. Пришли все три старшие жёны, выражая сочувствие разной степени искренности. В то, что мне сочувствует Благородная супруга, я ещё верила, в соболезнования двух других — нет. Но ответила, конечно, как подобало. Навестили все жёны одного со мной ранга. Пришёл даже кое-кто из наложниц, я и имён их не знала, но, видимо, с тем, кого навещает император, нужно дружить, посещать в болезни и приносить подарки. Я в принципе не возражала, всё равно лежать было скучно, а из развлечений оставались доступны только чтение и вязание. Да и от тех я быстро уставала, особенно в первые дни. Всё-таки я потеряла не так уж мало крови.

Но вот кто меня действительно удивил своим визитом, так это императрица. В последнее время она старательно делала вид, будто меня не существует — никогда не обращалась на аудиенциях и не присылала никаких приглашений, кроме совершенно необходимых по этикету. Но то ли визит к болящей супруге был необходим, то ли ей действительно хотелось посмотреть на мою бледную физиономию, однако она пришла.

— Лежи, лежи, — махнула она рукой на мою попытку подняться. — Увы, такова воля Неба, младшая сестра. И мы можем лишь смириться перед ней.

— Я безмерно благодарна вашему величеству за проявленную заботу, — выдавила я и замолчала. Императрица присела на предупредительно подвинутый слугами диванчик (сядь она на обычное сиденье, и ей бы пришлось задирать голову, кровати над полом тут всё же возвышались) и тоже помолчала.

— Я понимаю, что тебе тяжело, — заговорила она некоторое время спустя. — И счастье, и смысл, и долг женщины — это семья. Но счастьем ты уже одарена сверх меры, его величество проявляет к тебе большое внимание. И ты даже не бесплодна, у тебя есть дочь. Чего ещё тебе желать, если подумать? Мудрый смиряется перед волей Неба и учится находить удовлетворение в том, что оно даёт. Теперь, после отстранения Эхуан, ты стоишь на одиноком холме. Едва ли ей удастся вернуть благосклонность государя. Мысли мужчин переменчивы, кому, как не мне, знать об этом. Когда-то… о, когда-то он и не смотрел на других женщин, кроме меня! Когда-то мы подходили друг другу как половинки одной бирки. Как он меня любил, ах, как он меня любил! Но мужская любовь ветротекуча. Это нам, женщинам, приходится помнить о ней всю свою жизнь… Но даже если сломалась кость, осталась сухожилие. У нас есть Тайрен…

Зачем она это говорит? — подумала я. Но тут императрица сделала паузу и тряхнула головой, словно возвращая себя в настоящее. А потом посмотрела прямо на меня.

— Словом — пока счастье у тебя в руках, насладись им как следует, младшая сестра, — сказала она. — Никто не знает, что ждёт нас завтра, и сколько ещё нам отпущено.

Она поднялась, и её дама и служанки, застывшие в углах комнаты, отмерли. Её величество ушла, не прощаясь, я тоже не стала ничего говорить.

Спустя неделю лекарь, ещё раз придирчиво осмотрев меня, признал, что да, я здорова, и выкидыш, по-видимому, прошёл без последствий. Но всё же посоветовал помолиться Чадоподательнице Нагши-И-Бу, заведовавшей заодно и женскими болезнями, а также сказал, что мне лучше воздержаться от весенних радостей ещё по меньшей мере месяц. Однако его величество всё равно продолжал посещать меня ежедневно. Он не пытался уложить меня в постель, а просто заводил беседу о стихах или погоде, или садился играть со мной в какую-нибудь настольную игру. Это уже начало превращаться в ритуал, а если Иочжун и пропускал день, то мне приносили от него какой-нибудь подарок.

— Такова воля Неба, крепись, — как-то сказал он, повторив слова императрицы. — Утешься хотя бы тем, что у тебя есть Лиутар. Остальным не дано и этого.

Я кивнула. Признаться, эти вечерние посиделки были несколько скучноваты. Вот с Тайреном всё было не так. С Тайреном мы говорили на многие интересные темы, спорили, смеялись. А теперь всё было чинно до скрежета зубовного, я почтительно поддакивала суждениям августейшего супруга, а если и осмеливалась высказать какую-нибудь мысль, то трижды обдумав её перед этим. Выразительно приподнятые брови и советы не забивать голову неподходящими для женского ума вопросами начисто отбивали желание пробовать ещё раз. Даже если б мне хватило смелости.

И всё же один раз я решилась заговорить на действительно волнующую меня тему:

— Ваше величество, можно задать вам один вопрос? Уповаю, что вы не разгневаетесь и войдёте в моё положение…

— Ну?

— Вы не думали, что это может быть не волей Неба… а волей человека?

— Что? Твой выкидыш?

— Мой. И всех остальных.

На этот раз императорские брови приподнялись особенно выразительно.

— Ты что же, хочешь сказать, что кто-то травит моих жён и наложниц, вытравливая детей из их чрева?

— Да, ваше величество, — я облизнула губы. — Разве Небо будет губить ни в чём не повинных детей? А вот людям свойственна жестокость.

— И кого ж, — император нехорошо прищурился, — ты в этом подозреваешь? Своих сестёр? Моих слуг? Императрицу, быть может? Всех тех, кто много лет беспорочно служил во Внутреннем дворце, когда тебя ещё здесь и в помине не было?

— Но я слышала, что императрица однажды уже прибегла к яду…

— Вот уж языки в три чуна, и все без изъяна… Она это сделала из любви ко мне, понятно? Она любит меня, своего повелителя, она знает, что такое долг. Да, она может понять его превратно, но и она, и все в этом дворце скорее умрут, чем осмелятся причинить мне вред. Ну, давай, в чём ты её ещё подозреваешь? Может, мне позвать её и устроить вам очную ставку?

— Прошу прощения у вашего величества, — я торопливо вскочила из-за столика, упала на колени и поклонилась. — Я говорила по недомыслию. Не хотела обидеть ни ваше величество, ни её величество императрицу.

Его величество тяжко вздохнул.

— Ладно, вставай. Нет, наивная моя девочка, никто не поил тебя ядом. Знаю, бывает трудно смириться с несчастьем, хочется найти виноватого и потребовать его к ответу. Но если кто и виноват в происходящем, то только я.

— Вы, ваше величество?

— Это кара мне.

— Но… Чем же вы так нагрешили, ваше величество? Я не могу себе представить, чтобы вы совершили что-то настолько плохое.

— И тем не менее. Ты знаешь, что у меня были братья?

— Я слышала о них, ваше величество, но я не знаю, что с ними сталось.

— Что сталось, что сталось… Один из них поднял мятеж ещё при жизни моего отца и был казнён, а вот с остальными… С остальными разобрался я.

— Вы их убили?!

— Ну, не своими руками… Двое погибли на поле боя, одного казнили по моему приказу. Я получил всё, на что претендовали они. А поскольку страшнее братоубийства только убийство родителей, то теперь Небо карает меня, послав мне лишь одного наследника, да и того негодного. И смеётся над моими попытками научить его уму-разуму.

— Они… ваши братья… хотели получить трон вашего величества себе?

— Конечно. Мы все хотели. Иначе мне не пришлось бы воевать.

— Но тогда, если б преуспели они, то это ваше величество погибли бы на поле боя или были б казнены. Можно сказать, что ваше величество защищались. Разве это такой страшный грех?

Ответом мне был взгляд, который я уже видела у Тайрена — удивление и снисходительная жалость одновременно. Впрочем, Тайрен уже давненько так на меня не глядел. Но в этот момент стало очень заметно, насколько отец и сын похожи.

— Не забивай тебе голову, — сказал император. — Это дела давно минувших дней. Тебя они не касаются.

Глава 16

Персик прекрасен и нежен весной —

Ярко сверкают, сверкают цветы.

Девушка, в дом ты вступаешь женой —

Дом убираешь и горницу ты.

Ши Цзин (I, I, 6)

— У старшей сестры очень мягкие волосы, — Усин отложила гребень. — Вот если бы они были подлиннее…

Я критически осматривала себя в зеркале. Кто ж возразит, что будь мои волосы подлиннее, было бы куда лучше. Но чего нет, того нет.

— Вот когда старшая сестра носила маленькую госпожу Лиутар, они были так хороши…

— Знаешь что, — перебила я, — а отрежь-ка ты их.

— Старшая сестра?

— Вот так, — я показала на середину шеи. — Всё равно раз они не станут длинными, какой смысл их отращивать? А на людях я так и так ношу парик.

— Но… — идея короткой стрижки укладывалась в голове Усин с явным трудом. — Сестра снова хочет принести их в жертву?

— Угу, — чтобы не тратить времени и сил на объяснения, кивнула я.

Она тут же понимающе кивнула, вышла и вернулась с рукодельной шкатулкой, где хранились и портновские ножницы. Стрижка прошла быстро — хоть Усин и не была парикмахером из моего мира, но в причёсках всё же кое-что понимала. Теперь моя голова выглядела куда аккуратнее. А если его величество спросит, то и для него сгодится то же объяснение. Жертва предкам, мол. Может, помогут.

Императора я ждала, как обычно, вечером. Я всё-таки старалась как-то разнообразить наши посиделки: рассказать какую-нибудь сказку моего мира, легенду или просто случай, казавшийся мне забавным, выслушать порой ставившее меня в тупик мнение о рассказанном, или сама просила рассказать мне что-нибудь, благо интерес к мифологии и истории всё же не считался таким уж неподходящим для женского ума. Во всяком случае, в ответ на такие просьбы Иочжун не кривил лицо так, как на просьбы просветить меня в делах государственных. Иногда это проводило к тому, что по его приказу ко мне приводили музыкантов, певцов или танцоров, которые исполняли песни и танцы, связанные с каким-нибудь историческим или мифологическим событием. Пожалуй, в этом мире есть все предпосылки для возникновения оперы и балета, думала я. Ролевые танцы уже есть, пение по ролям — тоже. Им просто надо немного расширить рамки, и готово.

Однако уйти на это могло ещё не одно столетие. Я как-то спросила, почему, если в кукольном спектакле допускается наличие на сцене многих действующих лиц, то живые актёры выходят на сцену только поодиночке или парами? И услышала в ответ, что чернь не умеет чтить традиции. Традиции же, как я успела убедиться, здесь имеют статус второй религии.

На этот раз император явился несколько раньше обычного, едва только последняя остриженная прядь упала на пол. Я с улыбкой поднялась из-за туалетного столика, готовясь поприветствовать своего господина и повелителя… и запнулась, увидев его выражение лица. К тому же в этот раз он пришёл не один, и даже не с Каном Гуанли. То есть господин Кан при нём тоже был, но не один — позади толпилось ещё не меньше полудюжины евнухов.

— Соньши приветствует ваше величество, — справившись с удивлением и даже некоторым страхом — уж очень недружелюбным был вид у императора — сказала я.

— Скажи мне правду, — глядя на меня тяжёлым взглядом, проговорил Иочжун, — ты пишешь моему сыну?

— Нет, ваше величество, — удивилась я.

— Правду, Соньши.

— Я никогда не писала писем принцу Тайрену, — ни тогда — зачем писать тому, кто всё время рядом? — ни, тем более, сейчас. Иногда у меня мелькала такая мысль… Но я не могла придумать способа передать письмо, особенно если учесть, что Тайрена охраняют. Да и что бы я могла ему написать? Извини, мол, что так вышло?

Нет, как бы я ни скучала по моему принцу, как бы часто ни думала о нём, прошлое осталось в прошлом. Нет запрета взять себе женщину сына, но есть запрет взять себе женщину отца. Тайрен для меня потерян навсегда, и попытка связаться с ним, даже если она окажется удачной, лишь разбередит душу нам обоим.

— Лгунья!! — вдруг рявкнул император в полный голос, и я вздрогнула. — И ты ещё смеешь отрицать?

— Что отрицать, ваше величество?

— Мой сын словно взбесился несколько недель назад! Метался по всей крепости и молился о твоём здоровье, а потом вдруг успокоился. Он знал о твоей беременности, узнал и о выздоровлении. Откуда?

— Я не знаю, ваше величество.

— Ах, не знаешь, мерзавка? Ну, так я тебе скажу. Ты ему пишешь, а он пишет тебе.

— Возможно, ему кто-то пишет, но не я. Это может быть кто угодно.

— Никто больше не посмеет, — безапелляционным тоном отрезал его величество. — Так забыться могла только ты!

— Ваше величество принимает тень от лука в чаше за змею.

— В самом деле? — император прищурился. — А кто мне врал насчёт кольца?

— Кольца?

— Единственная память о твоих родителях, так? Наглая ложь! Это он тебе подарил, не правда ли? Потому ты и таскаешь эту медяшку, не снимая!

Я кинула взгляд на свою руку и инстинктивно сжала пальцы в кулак, опасаясь, что кольцо сорвут прямо сейчас. И этот жест окончательно вывел императора из себя.

— Шлюха! — багровея на глазах, заорал он. — Ты смеешь смотреть мне в глаза, когда у тебя на уме только он! Идёшь к своему императору, а сама только и думаешь, как отдаться другому, будто уличная девка! Не думал, что доживу до того дня, когда в моём дворце расцветёт гуев цвет!

— Ваше величество, — тихо попросил Кан Гуанли, — умоляю, смирите гнев.

Как ни странно, это подействовало. Император замолчал, отдуваясь, как после долгого бега. Остальные его сопровождающие стояли с каменными лицами. Я прикусила губу, потом подобрала юбку и встала на колени.

— Раз мнение вашего величества обо мне таково, я не смею спорить. Прошу ваше величество назначить наказание.

Император побагровел ещё больше, хотя это казалось невозможным. Открыл рот…

— Ваше величество! — вдруг пискнула Усин. И, прежде чем я успела её остановить, отважно бросилась вперёд, упала перед Иочжуном и уткнулась лицом в пол. — Госпожа никому не писала писем! Я всегда при ней, я бы знала!

— Ещё и слуг научила?! — его величество развернулся к сопровождающим. — Гоните сюда остальных.

Его повеление было немедленно выполнено, и всех моих слуг согнали в комнату, однако допрос, если его можно было так назвать, ничего не дал. Император расхаживал из угла в угол и сыпал проклятиями и ругательствами, а слуги, простёршись ниц и трясясь, как осиновые листья, твердили чистую правду: нет, они никому ничего не передавали. И ни разу не видели меня пишущей что-либо, кроме каллиграфических упражнений. Нет, нет, ваше величество, ничего они не знают!

— Обыскать тут всё! — император махнул рукой. — Если найдут хоть одну строчку…

Да ищите, хоть обыщитесь, угрюмо подумала я, глядя в пол. Даже те несчастные стихи Тайрена я после прошлого раза сожгла от греха подальше, заучив их предварительно наизусть. Опасность была лишь в том случае, если мне опять что-то подкинули, но слуги бдили и никого чужого не видели. Между тем пришедшие с императором евнухи действовали далеко не так аккуратно, как дядьки дворцового исправника. Они бесцеремонно вытряхивали содержимое ящиков, шкафчиков и шкатулок, дёргали занавеси и покрывала, бросали на пол подушки. Совали носы даже в стоящую на столике косметику и во многочисленные, по большей части холодные курильницы. Но искали тщательно, обыск затягивался, я стояла на начинавших ныть коленях, прислуга валялась на полу, император всё так же ходил туда-сюда, и его лицо постепенно возвращалось к нормальному цвету. И когда евнухи один за другим отрапортовали о том, что ничего не нашли, он в последний раз выдохнул, окинул меня и всю комнату мрачным взглядом и, больше ни сказав ни слова, вышел. До смерти хотелось бросить ему вслед, не забыл ли он поискать в моём платье, где тоже можно не так уж мало спрятать, но я сдержалась, решив не будить лиха. И когда последний из императорской свиты перешагнул порог и аккуратно закрыл за собой дверь, мои люди выпрямились со вздохами облегчения.

— Думаю, старшая сестра может не беспокоиться, — сказала Усин следующим утром. — Пока она ещё спала, приходил посланец из дворца Великого Превосходства и спрашивал о её самочувствии. Должно быть, его величество понял, что был жесток без причины.

— И что же сказали посланцу?

— Правду. Что сестра плакала от нанесённой ей несправедливой обиды.

Я поморщилась. Вот уж чего мне точно не хотелось, так это давить слезами, не важно, с каким результатом. Вчера вечером, когда слуги, хоть и выдохнули, но всё равно остались в тревоге, мне пришлось потратить некоторое время, чтобы их успокоить. Но оставшись наедине с Усин, я сама вдруг разревелась, как девчонка, и уже ей пришлось меня утешать. Сообрази я раньше, запретила бы говорить об этом, но что уж теперь, поезд ушёл. Никогда не любила ревнивцев и старалась не иметь с ними дела. Не нахожу в этом ничего приятного или возбуждающего. И вот приехали.

Но сейчас меня больше занимало другое. А именно — откуда Иочжун узнал про кольцо? О том, чей это подарок, знали я, Тайрен и Гюэ Кей, но этих двоих можно исключить сразу. Я тоже ни с кем никогда не откровенничала на этот счёт. Кто ещё мог знать?

Усин. Пусть я ей ничего не рассказывала, но она могла запомнить, что кольцо появилось у меня не сразу.

— Усин, ты когда-нибудь кому-нибудь рассказывала что-то про это кольцо?

— Про это? Нет, я… — Усин вдруг замерла с приоткрытым ртом.

— Что?

— Однажды сестра Ли спросила у меня, почему госпожа Соньши носит такую дешёвку? Ну, я и ответила, что это первый подарок его высочества, а не просто так медяшка какая-нибудь.

— А откуда ты узнала, что это первый подарок?

— Я слышала, как старшая сестра говорила об этом на дне рождения его высочества.

Да, точно, было дело, вспомнила я. Тайрен удивился, почему я до сих пор его ношу, пришлось объяснять. А рядом были ещё Кольхог и Мекси-Цу. Ну, Кольхог-то вряд ли могла послужить информатором, а вот принцесса… Кто знает, но многовато времени прошло.

— Значит, Су Ли, — пробормотала я. Одна из двух новеньких служанок. И если Лин оказала мне услугу, то интерес Ли мог оказаться отнюдь не невинным.

— Избавиться от неё, старшая сестра? — деловито спросила Усин.

— Каким образом?

— Сказать, что плохо работает, и отослать, — Усин пожала плечами. — А можно ещё подкинуть какую-нибудь вещь и обвинить в краже.

— Усин!

— А что? Слуга, предавший господина, заслуживает самой суровой кары.

Я покачала головой.

— Знаешь, не стоит. Если избавимся от этой, пришлют другую, только и всего. А так мы, по крайней мере, точно знаем, кто на нас сту… э… доносит.

Усин немного подумала и кивнула.

Из угла комнаты раздался бой часов — да, здесь были часы с боем, водяные, до механических пока не додумались. Время идти на обязательный приём к императрице.

Стоило мне переступить порог дворца Полдень, как стало ясно — о происшедшем вчера уже знают. Меня провожали пристальными взглядами, а когда я вошла в приёмную, где уже собралась большая часть дам, имеющих право присутствовать на приёме у её величества, по зале пробежала волна шёпота. Делать было нечего, и я, вздёрнув подбородок, прошла на своё место. Благородная супруга кивнула мне издалека, но все остальные, стоило посмотреть на них, тут же отводили глаза, а шёпот всё не смолкал, хоть и стал не столь явным.

Но вскоре все звуки смолкли, как отрезало, когда вошла императрица, а вместе с ней евнух со свитком шёлка в руках. Все императорские указы, видимо, чтобы подчеркнуть их значимость, зачитывались не с бумаги, а с шёлка. И после приветствия императрице она вместе с нами преклонила колени, чтобы выслушать, что имеет приказать его величество. Хотя все, как подобает, смотрели в пол, я физически чувствовала, что внимание всех присутствующих поровну делится между глашатаем и мной.

— Супруга третьего ранга Луй Соньши, — хорошо поставленным голосом начал евнух, — благовоспитанна, добродетельна и хорошо нам служит…

Не удержавшись, я вскинула глаза на чтеца. Интересно, а кто не далее как вчера орал, что я мерзавка и шлюха? Должно быть, мне послышалось.

— За стойкость и кротость в перенесённом испытании её ранг повышается до первого, и ей даруется титул Драгоценной супруги. Повелеваю выбрать счастливый день для церемонии принятия титула. Быть по сему!

Евнух опустил свиток и обвёл глазами коленопреклонённых женщин в тишине ещё более пронзительной, чем та, в которой он вошёл. Это была подлинно немая сцена.

— Я велела повесить полог зелёного цвета, — Благородная супруга Тань Мэйли улыбнулась мне. — Думаю, этот цвет сестре пойдёт. Посмотри, тебе нравится?

— Да, очень нравится, — кивнула я, осматривая комнату. — Старшая сестра так добра ко мне и столько для меня сделала…

— Мы же сёстры, — в устах Тань Мэйли лицемерная фраза прозвучала искренне. — И это порадует его величество.

Хотя титул Драгоценной супруги я приняла лишь пару недель спустя после объявления указа — ранее счастливый день не наступал, у меня даже закралось подозрение, не надеется ли кое-кто, что его величество передумает — но приготовления к моему переселению начались сразу же. Пустовавший больше двадцати лет дворец Объединения Добродетелей, резиденция Драгоценной супруги, снова распахнул свои двери. Целая бригада слуг и рабов со Скрытого двора приводила его в порядок: проветривала комнаты, чинила то, что нуждалось в починке, заново оклеивала окна бумагой, расставляла мебель и ширмы, развешивала занавеси. Другая бригада трудилась над прилегающими дворами и садиком. Из бассейна перед дверью в главный зал вычерпали застоявшуюся воду, налили новую, проредили водные растения, запустили рыбок и парочку черепах. Мостик через бассейн подновили, спилили засохшее дерево, посадили два новых, убрали скопившийся мусор. Клумбы спешно пололись и засаживались цветами.

Я от всех этих приготовлений оказалась отстранена, всем руководила Благородная супруга, лишь временами спрашивавшая моего мнения. Но я неизменно одобряла — вкус у госпожи Тань был отменный. Мой штат опять расширился, и даже больше, чем я ожидала: оказалось, что просто комнатных девушек и евнухов уже недостаточно, как супруге первого ранга мне полагается по меньшей мере парочка дам благородного происхождения.

— Если сестра Соньши не возражает, я подберу для неё подходящих девушек, — предложила госпожа Тань, и я благодарно кивнула:

— Я перед вами в неоплатном долгу.

Всё равно я не знаю никого из этих девиц, и выбирать мне придётся наугад. Так что если Благородная супруга и задумала подсунуть мне свою соглядатайку, нет никакой гарантии, что мой выбор окажется лучше.

Мы неторопливо, как и подобает старшим жёнам, вышли из моего нового дома. В целом дворец Объединения Добродетелей мне нравился — он был выше, в два этажа, и как-то изящнее и воздушнее довольно тяжеловесного дворца Лотоса. Похоже, что Императорский город строили разные архитекторы, так как при всем внешнем сходстве разные строения заметно отличались.

— Старшая сестра, можно задать глупый вопрос? — спросила я, рассеянно наблюдая, как мимо тащат несколько растений в кадках и устанавливают их у крыльца и вдоль короткой деревянной галереи, отделяющей первый двор от следующего.

— Какой?

— Бывают ли супруги второго ранга? У меня был третий, теперь первый… а второй?

— Бывают, — Тань Мэйли поправила высокий воротник-стойку. — Если все четыре места старших жён уже заняты, или если его величество хочет повысить чей-нибудь ранг, но считает, что первого женщина всё-таки не заслуживает… То может дать и второй. Обычно он тоже сопровождается титулом, но уже не утверждённым в «Уложениях», а изобретённым для конкретного случая. Например, у деда нашего императора была Прекрасная супруга второго ранга. А у императора Гай-ди — Изящная супруга. Кстати, в «Историях о прославленных женщинах» есть глава и о ней.

— А, да, верно. Я и забыла эту деталь.

Мы снова посмотрели на дворец.

— Что ж, думаю, что работа почти закончена, и уже сегодняшнюю ночь сестра сможет провести под этой крышей, — с улыбкой подытожила госпожа Тань. — Его величество, должно быть, придёт тебя навестить.

— Уверена, что его величеству всё понравится.

— Кстати, ты знаешь, что государь любит хошонское вино? Его трудно достать, но у меня остался кувшин. Если хочешь, я могу прислать его тебе.

Я рассыпалась в благодарностях. Услужливость Благородной супруги несколько настораживала, но с другой стороны, избавляла от множества проблем. К тому же она оставалась одной из немногих, кто относился ко мне дружелюбно, и тут уже было не особо важно, насколько это искренне. Остальные только что не шарахались в открытую, и я то и дело слышала за спиной шипение «Ведьма!» И, если честно, мне не удавалось даже однозначно их осудить. Сама бы я на их месте подумала то же самое. Господи, неужели для того, чтобы очаровать высокопоставленного мужчину, достаточно экзотической внешности и отказа откровенно вешаться ему на шею? Других достоинств я у себя найти не могла — во всяком случае, способных привлечь такого человека, как наш император.

Сам он, кстати, после объявления указа встретился со мной как ни в чём не бывало. Словно и не было никакой сцены с обыском. Выслушал благодарность с улыбкой доброго дедушки, которому удалось порадовать внучку, и предложил заняться чем-то более приятным, чем пустые разговоры. Впрочем, через некоторое время он всё же спросил про кольцо. Но я держалась первоначальной версии: кольцо — память о доме.

— Ваше величество, подумайте — разве наследный принц стал бы дарить мне медь? Да, он подарил мне много украшений, но то были золото, жемчуга и драгоценные яшмы!

Иочжун покивал, признавая мою правоту. И, хотя у него в глазах, как мне кажется, продолжала таиться тень сомнения, больше о том речь не заходила.

Стук! Фигурка лошадки пролетела метра два и упала на деревянный пол. Стук-цзинь! За ней последовала погремушка. При приземлении тряпичной куклы стука не получилось. Малышка Лиутар кидала свои игрушки с таким сосредоточенным видом, словно выполняла важную работу. Няня подхватилась подобрать, но я остановила её взмахом руки — игрушек рядом с маленькой госпожой было ещё предостаточно.

Моя девочка росла — она уже могла сидеть, становилась на четвереньки и даже пробовала вставать, если её поддерживали. Шустро сползала с разложенных на полу подушек, и громко протестовала при попытках водворить её обратно. Похоже, не только лицо, но и характер она унаследовала отцовский.

Рядом с ней можно было сидеть часами, просто наблюдая, как она играет. Или грызёт игрушку. Или кушает, или просто спит. Впрочем, игры со знакомыми взрослыми, со мной или няньками, Лиутар тоже любила. Когда её качали на руках, так, чтобы она могла отталкиваться ножками от пола или моих коленей, вроде как подпрыгивая — у меня уже руки отваливаются, а она только во вкус входит. Хорошо, что всегда можно было передать её кому-то другому, чтобы он продолжил игру. Или в прятки — ку-ку, где Лиутар? Ку-ку, вот она! Ещё я пыталась и даже небезуспешно, научить её различать предметы. Назвать их она пока не могла, но кое-что уже узнавала. Ну-ка, покажи, где подушка? Где мячик? Где ложечка?

Иногда я думала, стоит ли учить дочку русскому языку. Мне не хотелось забывать его, но без практики он может постепенно вымыться из памяти, и я иногда почти со страхом прислушивалась к себе, ловя себя на том, что уже начинаю не только говорить, но и думать по-местному. Но, с другой стороны, зачем малышке русский? Он не будет для неё родным, рано или поздно она выйдет замуж, переберётся из дворца в дом мужа, и второй язык окончательно перестанет быть ей нужен.

Едва ли стоит пытаться воспитывать девочку в духе моего мира. Ей жить в этом, и всё, что способно подчеркнуть её отличие, не сделает её счастливей. Хватит ей матери-иностранки.

— Старшая сестра, — тихонько напомнила Усин, — уже час Петуха. Тебе надо приготовиться.

— Да, — я со вздохом поднялась, опять забыв опереться на руку служанки. Скоро появится его величество, возможно, он пожелает разделить со мной ужин, а возможно и нет, так что стоит перекусить перед его приходом. И переодеться-накраситься, хотя краски и пудры я старалась использовать минимум. Причёсываться после стрижки стало легче, парик можно не надевать. Император как-то сравнил мою стриженую голову с одуванчиком.

В большой комнате на столике стоял небольшой кувшин — Благородная супруга исполнила своё обещание и прислала мне вина. Я заглянула внутрь — вино было густо-красным, виноградным, судя по запаху. Оставив его на столике, я прошла во внутренние комнаты. Окна были ещё светлыми, но в комнатах уже темнело, и слуги зажигали свечи и фонарики. Я выбрала новое платье из тёмно-розового шёлка с серебристыми узорами и голубым поясом, потом села к туалетному столику. Я уже вполне привыкла сидеть почти на полу и приобрела должную сноровку и садясь, и вставая. Словно всегда так было. Да, увидь сейчас меня кто-нибудь из моих земных знакомых, едва ли б он меня узнал с первого взгляда.

Когда я вышла в большую комнату, рядом со столиком стояли две служанки, видимо, только что расставившие свечи и чарки, и я невольно задержалась, прислушиваясь к тихому разговору:

— Как думаешь, сестра Туи, откуда оно?

— Служанка из дворца Небесного Спокойствия сказала, что из Хошона. Говорят, оно очень редкое!

— А я никогда не пила виноградного вина, — вздохнула девушка. — Интересно, какое оно на вкус?

— Наверно, сладкое, — предположила вторая. — Сестра Лин, а откуда ты родом?

— О, я из деревни.

— А мои родители служили во дворце, но я тоже не пила виноградного вина. Только рисовое и сливовое иногда…

Лин, вспомнила я, та самая служанка, что уже оказала мне услугу. Я вознаградила её, но потом мне сказали, что почти все деньги она отослала родным. Что ж, это была её воля, но хороших слуг надо поощрять, верно?

— Так за чем же дело стало? — весело спросила я, и девушки обернулись ко мне. Одна из них, Туи, ойкнула, обе тут же присели.

— Госпожа…

— Попробуйте немного этого вина, пока его величества нет, я разрешаю.

— Госпожа? — Лин моргнула.

— Давайте. Опробуйте подарок, я его сама ещё не пробовала.

— А… Разве так можно? — нерешительно спросила Туи.

— Конечно, почему нет? Мы же никому не скажем, верно? — я подмигнула и едва сама не потянулась к кувшину, чтобы налить им, но вовремя опомнилась.

— Я принесу другие чарки, — Усин моя затея явно не понравилась, но возражать она не стала.

— Зачем? Ах, да… — не может же император пить из той же чарки, что и прислуга. Хотя, на мой взгляд, о чём его величество не узнает, то ему и не повредит.

— Госпожа Соньши, вы такая добрая… — Лин несмело улыбнулась. Усин принесла две чарки, поплоше тех, что уже стояли на столике, и я с улыбкой кивнула. Хотелось налить и себе тоже, но особа первого ранга пить со слугами не может. Сами же слуги и не поймут.

Красная струйка потекла в керамические сосудики на трёх маленьких ножках. После ещё одного ободряющего кивка и улыбки девушки взяли чарки, и Лин отпила:

— Сладкое…

— Так пей до дна.

— Буду внукам рассказывать, как пила вино его величества, — хихикнула Туи, пока Лин допивала свою чарку.

— Ты выпей сперва, рассказывать будешь потом.

— Как скажете, госпожа, — Туи шутливо присела, подняла руку, собираясь благовоспитанно прикрыться рукавом, но тут её глаза вдруг округлились: — Сестра Лин, что с тобой?

Я обернулась. Сперва мне показалось, что девушка поперхнулась. Она как-то странно всхлипнула, согнулась, хватаясь за живот и горло, и из её рта с кашлем вылетели красные брызги, попав прямо мне на юбку. Я ещё успела испытать досаду — придётся переодеваться, быстро пятна не смоешь… А Лин продолжала кашлять, выплёвывая всё новые красные сгустки, потом пошатнулась и упала на четвереньки.

— Лин? Что с тобой?

— Сестра Лин?! — Усин обежала меня и схватила девушку за плечи. Та подняла голову, с хрипом пытаясь вздохнуть, глаза служанки были полны ужаса. Теперь стало видно, что красная жидкость течёт у неё не только изо рта, но и из носа. Раздался звон — это Туи выронила свою чарку.

— Лин?! — я упала на колени и схватила девушку за руки, уже не думая о чистоте юбки. Кажется, она попыталась что-то сказать, но вместо этого завалилась на бок, дёрнула ногой, ещё раз… Я в панике огляделась и наткнулась взглядом на белую, как бумага, Туи, что с открытым ртом глядела на нас. Как ни странно, чужая растерянность помогла мне немного прийти в себя.

— Что стоишь?! — заорала я. — Врача зови!

Глава 17

Посмотри-ка: всё слажено в теле крысином.

Ты — не знаешь обряда и не славен ты чином,

Коль ни чина нет у тебя, ни обряда,

Что же, ранняя смерть для тебя — не награда?

Ши Цзин (I, IV, 8)

— Драгоценная супруга, повтори дворцовому исправнику то, что сказала мне, — велел хмурый император. Вокруг стояли императрица и все три старшие супруги со свитами. Остальных внутрь не пустили, но за воротами дворца Объединения Добродетелей уже собралась целая толпа.

Я сглотнула:

— Это вино прислали мне только сегодня, я ещё не успела его попробовать. Я услышала, как Лин… прислуга Лин говорит, что никогда не пробовала виноградного вина. Она была хорошей девушкой и хорошо служила мне, так что я подумала: не будет ничего плохого, если я позволю ей выпить чарку. И… вот.

Я сделала жест в сторону лежащего у стены, укрытого покрывалом тела. Увы, прибежавший врач смог только констатировать смерть. После его слов Туи устроила истерику, буквально валяясь у меня в ногах и клянясь сквозь рыдания, что она ничего не знала и что не выпила первой просто по случайности. Император явился в разгар моих попыток её успокоить. Оценил ситуацию, рыкнул на мгновенно замолчавшую служанку и велел позвать исправника и старших жён. Императрица явилась сама.

Исправник покивал, заглянул в кувшин и задал напрашивающийся вопрос:

— Откуда вам прислали это вино, госпожа? Из Службы внутренних покоев?

— Ннет… — я покосилась на Благородную супругу, прикидывая, не станет ли правдивый ответ тем самым презренным стукачеством. Хотя что за дурацкое сомнение, всё равно из этого секрета никак не сделаешь…

— Вино прислала я, — ровным голосом сообщила госпожа Тань. — Я знаю, что вашему величеству по душе хошонское, и хотела сделать ваше пребывание у сестры Луй Соньши приятнее.

Я издала невнятный звук и тут же прикрыла рот рукой, но на меня всё равно все оглянулись. Император вопросительно приподнял бровь, пришлось объяснять:

— Ваше величество… Я же хотела угостить им вас!

И доказывай потом, что я не верблюд, даже если бы я сама избежала отравления. Император сжал губы, потом пристально посмотрел на Благородную супругу. Видимо, приходя к тому же выводу, что и я — не стала бы Тань Мэйли так подставляться.

— С кем ты передала вино?

— С Тань Шошо, — Благородная супруга была спокойна, как танк. — Я доверяю ей как себе. Думаю, вино попало ко мне уже отравленным.

Иочжун задумчиво кивнул. Однако исправник покачал головой:

— И всё же, госпожа Тань, позвольте задать вашей слуге несколько вопросов. Тань Шошо, ответь — из чьих рук ты взяла кувшин, и кому передала во дворце Объединения Добродетелей?

— Отвечаю господину исправнику. Кувшин мне выдала по приказу моей госпожи управительница дворца Небесного Спокойствия, имени же прислуги, что приняла его здесь, я не знаю. Но это была не умершая.

— И не она? — исправник указал на всё такую же бледную Туи. Однако Тань Шошо лишь качнула головой.

— Тогда осмелюсь попросить госпожу Драгоценную супругу позвать остальных её слуг, — исправник поклонился мне. Я нашла взглядом стоящую у стены Усин, кивнула, и та молча выскользнула из комнаты.

— Ещё вопрос, — продолжил тем временем исправник, — не встречала ли ты кого-нибудь по дороге? Может, ты передавала кувшин кому-нибудь на время, или оставила где-нибудь без присмотра?

Как ни странно, служанка замялась. Зачем-то посмотрела на свою госпожу.

— Шошо? — спросила та.

— Слуга провинилась и просит о наказании! — Шошо быстро опустилась на колени и поклонилась госпоже Тань. — Я была нерадива. Не выполнила вашего приказа так, как должно.

Оказалось, что Тань Шошо по дороге из дворца Небесного Спокойствия во дворец Объединения Добродетелей встретила знакомую. Остановились переброситься словечком, потом, рассудив, что Благородная супруга отправилась на послеполуденный отдых и быстро не хватится, а Драгоценной вино и вовсе раньше вечера не понадобится, присели немного поболтать в укромном уголке сада Безмятежности. Кувшин всё время стоял рядом, но поклясться, что приятельница ничего в него не добавила, Шошо не могла.

— Лан Чжаин? — император, снова перехвативший у исправника нить допроса, нахмурился. — Кто эта Лан Чжаин?

— Прислуга супруги Эхуан, ваше величество.

Иочжун нахмурился ещё сильнее и приказал позвать сюда Эхуан вместе с прислугой. Добродетельная супруга открыла было рот, но передумала и промолчала. Тем временем Усин привела моих служанок. Шошо уверенно опознала одну из них, испуганной девушке задали несколько вопросов, узнав лишь, что да, она приняла подарок, поставила на стол и доложила старшей сестре Усин. После этого ей велели отойти в сторонку, остальных служанок отпустили, а в комнату, скромно опустив глаза, вошла супруга Эхуан в сопровождении прислуги и посланного за ними евнуха.

— Эхуан, — император вперил в неё тяжелый взгляд, и супруга заметно съёжилась, — ты знаешь, что здесь произошло?

— Нет, ваше величество. Снаружи шепчутся, что здесь кто-то отравился…

— Ответь мне, Эхуан. Ты хотела навредить Драгоценной супруге?

— Ваше величество, разве я посмела бы?..

— Отвечай. Хотела?

Эхуан замялась.

— Нет, ваше величество, — сказала она наконец.

— И ты не посылала свою слугу добавить что-нибудь ей в вино?

— Нет, ваше величество!

Иочжун шагнул к девушке и пристально посмотрел ей в лицо. В комнате было так тихо, что пролети мошка, и её, наверное, услышали бы все. Я невольно задалась вопросом, сумела ли бы я выдержать этот взгляд и эту тишину. А вот Эхуан выдержки точно не хватило.

— Ваше величество, что бы вам ни наговорили про меня, это всё клевета!

— Клевета, говоришь? — император посмотрел на Тань Шошо и кивнул в сторону скромно стоявшей в шаге за спиной Эхуан служанки. — Это она? Эта, как её, Лан Чжаин?

— Да, ваше величество, — поклонилась Шошо. Лан Чжаин тут же, видимо, на всякий случай, упала на колени и уткнулась лбом в пол.

— Так отвечай мне, Лан Чжаин. Ты сегодня встречала эту женщину?

— Слуга не смеет лгать, ваше величество. Встречала.

— И вы говорили?

— Да, ваше величество.

— И при ней был кувшин вина?

— Да, ваше величество.

— Что ты добавила в этот кувшин?

— Ничего, ваше величество!

— ЛЖЁШЬ! — рявкнул Иочжун, и от этого рыка вздрогнули, кажется, все. — Говори правду!

— Небом клянусь — ничтожная служанка ничего не добавляла в тот кувшин! — Лан Чжаин пробила дрожь, она говорила, не поднимая головы, и я видела, как подрагивают маленькие подвески в относительно скромной причёске.

— Прекрасно, — ноздри императора раздулись. — Раз не хочешь по хорошему… Исправник, в тюрьму её и подвергнуть допросу.

Кажется, император уже назначил виновного, подумала я, лихорадочно прикидывая, стоит ли вмешаться.

— Ваше величество! — Эхуан, в свою очередь, упала на колени, заметно побелев даже под слоем пудры. — Моя служанка ни в чём не виновата! Это всё клевета!..

— Да? А вот это тоже клевета?!

Эхуан проследила за указующим императорским перстом, видимо, только теперь увидев тело под покрывалом — и застыла с открытым ртом.

— Эта девушка умерла, заслонив собой меня и Драгоценную супругу. Я уже был бы мёртв, когда бы не она. Ты покусилась на своего императора, тварь. Ты знаешь, что нет под Небесами преступления страшнее этого? Знаешь, что виновного ждёт казнь Тысячи Порезов?!

— Нет, нет! — Эхуан отчаянно затрясла головой. — Это было не покушение!

— Вот как? Так что же это было?

— Я… Это…

— Ваше величество, — вмешался исправник, — по мнению вашего слуги, здесь было сказано вполне достаточно, чтобы арестовать и подвергнуть допросу и вашу супругу, и её слугу. Соблаговолите дать разрешение.

— Нет! Ваше величество, смилуйтесь! — Эхуан поползла на коленях, по её лицу, оставляя дорожки в пудре, текли слёзы. — Я бы никогда!.. Никогда не посмела причинить вам вред! Я бы скорее умерла! Умоляю, поверьте мне, ваше величество! Я люблю вас, я так верна вам! Вы покинули меня, и я подумала…

— Что надо убить твою старшую сестру Соньши, так?

— Я не хотела никого убивать, клянусь вам! Я только хотела… хотела, чтобы вы увидели, какая она на самом деле! Она оборотень, должно быть, в ней нет ничего, ничего!..

Император замахнулся… но всё же сдержался и не ударил.

— И тогда ты послала служанку дать ей яд, — он отступил в сторону и несильно пнул ногой Лан Чжаин.

— Смилуйтесь, ваше величество, — всхлипнула та. — Слуга сделала лишь то, что ей приказали!

— Это был не яд! — заглушая её, отчаянно закричала Эхуан.

— Хочешь сказать, что эту девушку поразило Небо?

— Это было слабительное! Просто слабительное! Я докажу!.. — Эхуан вдруг вскочила и кинулась к столику, где всё ещё стоял злосчастный кувшин с вином. Схватила его и, прежде чем кто-либо успел её остановить, принялась глотать прямо из носика, запрокинув голову. Я невольно дёрнулась вперёд, протягивая руку, исправник и евнухи подбежали к императорской супруге, но лишь затем, чтобы подхватить её, когда Эхуан выронила кувшин и забилась в судорогах, плюясь кровью. Её служанка вскрикнула и ткнулась лицом в пол, я отвернулась.

Снова стало тихо. Евнухи медленно опустили тело, только что бывшее супругой Эхуан, на пол и отступили. Ещё несколько секунд все хранили молчание, потом императрица кашлянула.

— Ваше величество, — с поклоном сказала она, — прошу простить нерадивую. Я плохая хозяйка дворца, раз допустила такое.

— Да, — император не сводил взгляда с мёртвой, — но мы об этом ещё поговорим. Унесите тела.

Евнухи повиновались. Следом вытащили и служанку Эхуан — та, похоже, была без сознания.

— Добродетельная супруга, — Иочжун перевёл взгляд на Чжиу Лихэ, — тебе есть что сказать?

— Нет, ваше величество, — Добродетельная супруга преклонила колени. — Ваша служанка полностью признаёт свою вину. Я не озаботилась воспитанием своей племянницы должным образом. Мне нет оправданий.

— Тогда посиди в своём дворце и подумай об этом, пока я не разрешу тебе выходить. И твоё жалование урезается на треть.

— Благодарю ваше величество за милость, — Добродетельная супруга поклонилась, коснувшись лбом сложенных на полу рук. Я невольно кинула взгляд на Талантливую супругу, но та стояла с каменным лицом.

— Расходитесь.

Зашелестели шелка — дамы с сопровождающими покидали мой новый дом, за ними куда бесшумнее вышли и получившие властный кивок императорские евнухи, унося злополучный кувшин. Мы и его величество остались почти наедине, не считая моих слуг. Император подошёл ко мне, обнял и погладил по голове, как ребёнка.

— Ничего, — тихо сказал он, — не бойся. Всё уже закончилось.

— Ваше величество, моя комнатная девушка вам всё ещё нужна?

— Комнатная девушка? — Я указала на ту из служанок, что приняла вино, Иочжун непонимающе нахмурился, но тут же тряхнул головой. — А, нет, пусть идёт.

Я кивнула Усин, указав взглядом на дверь, и та поманила подруг за собой. Двери закрылись, и теперь мы остались совсем одни.

— Всё уже закончилось, — повторил император. — Признаться, не ждал… Испугалась?

Я кивнула.

— Странная прихоть — поить слуг дарёным вином, но не могу не признать, что тебя она спасла.

— Такова была воля Неба, — универсальный ответ в любой ситуации.

— Конечно, — без тени сомнения кивнул его величество. — Не для того оно привело тебя ко мне, чтобы сразу же и отнять.

Я молча хлопнула глазами.

— Я возмещу тебе за сегодняшнее, — он потянул меня к столику, мягко заставил опуститься на сиденье и сам сел рядом. — Что бы ты хотела получить?

— Ваше величество, а вдруг она говорила правду?

— Кто?

— Сестра Эхуан. Что, если она приказала добавить в кувшин слабительного, а кто-то подменил его на яд?

— Кто? — усмехнулся Иочжун. — Служанка? Откуда бы она взяла яд?

— А откуда его взяла Эхуан?

— Я велю допросить её прислугу, лекарей и всю прочую обслугу дворца. Найдём, не сомневайся. Я понимаю, ты боишься, да и кто бы на твоём месте не боялся… Но этого не повторится. Найти вторую столь же испорченную девицу непросто, и сегодняшнее послужит предостережением всем остальным. Так что бы ты хотела?

Безопасности, мрачно подумала я. Возможности есть и пить, не гадая, не забьюсь ли я в судорогах после следующего глотка. Но как раз этого ты мне обеспечить и не можешь, так упорно отказываясь смотреть в лицо реальности.

— Мне кажется, ваше величество уже принесли мне подарок, — я указала на внушительных размеров ларец, что стоял в углу комнаты. Когда император только появился, евнухи внесли его за ним, да так и оставили.

— Ах да, я и забыл. Это украшения, — в тоне Иочжуна скользнула едва слышная просительная нотка. — Не носи того, что подарил тебе Тайрен. Тебе больше пойдут эти драгоценности.

— Как скажете, ваше величество, — я сложила руки в жесте почтения. — Я отложу подарки его высочества для Лиутар.

Его величество поморщился, но кивнул.

Глава 18

Ствол деревца, если нежен он, гибок, упруг,

Шёлковой нитью покроют и сделают лук.

В том, кто исполнен вниманья к другим и тепла,

Доблесть в таком человеке опору нашла.

Если я мудрого разумом вижу и сам

Тут же его поучаю я добрым словам,

Будет добро он послушно творить до конца;

Если ж случится учить от природы глупца,

Скажет, напротив, такой, что я вовсе не прав:

Каждый в народе имеет свой собственный нрав.

Ши Цзин (III, III, 2)

— Сегодня утром допросили фармацевта И Кошона из отдела врачевания, которого супруга Эхуан посетила после своего выхода из-под ареста, — доложила Усин. — Говорят, он признался, что она и правда обращалась к нему по поводу слабительного. Но при этом рассматривала другие снадобья и спрашивала, для чего они предназначены. Тогда велели осмотреть его запасы и обнаружили пропажу вытяжки из луковиц красного осенника. Её добавляют в мази от болей в суставах, но если его проглотить, он очень ядовит.

— Что с фармацевтом? — я откинулась на спинку невысокого длинного дивана.

— Его величество приказал сослать его вместе с его отцом. Но вроде бы остальную семью трогать не будут.

А потом тихонько подкинут им деньжат и устроят судьбу детей… Хотя, может, наградой будет лишь то, что они избегнут обвинения в соучастии. Я побарабанила пальцами по подлокотнику. Фармацевт, лекари, отдел врачевания — часть Высшей службы кормления, обслуживающей гарем… Всё это звенья одной цепи, опутавшей Внутренней дворец, и я была готова поклясться, что знаю, где находится замок от неё — во дворце Полдень.

В какой момент яд заменил лекарство, и злая, но не опасная для жизни шутка обратилась покушением на убийство? Что бы случилось, если бы всё пошло, как планировалось, и я была бы мертва? Да примерно то же самое, полагаю. Виновница вычисляется на раз-два, её оправданиям, когда все улики против неё, никто не верит, все удовлетворены, никто не стал бы копать дальше. Но Эхуан не был нужен мёртвый император, вот в чём закавыка. Пусть она и не блистала умом, но что риск за компанию со мной отправить к предкам и его, не нулевой, догадаться было не так уж и сложно. В гареме есть только один человек, который в случае смерти государя выиграет больше, чем потеряет. Но беда в том, что доказательств против него — неё — у меня не было никаких. Подозрения и умозаключения к делу не подошьёшь.

— Прибыла госпожа Благородная супруга, — доложили от двери.

— Проси, — я поднялась.

Благородная супруга пришла по делу — как оказалось, она выполнила своё обещание подобрать мне дам. «Пока всего двое, а там посмотрим», — добавила она, и я кивнула, рассматривая скромно склонивших головы девушек. Дочки-внучки чиновников, казавшиеся совсем одинаковыми в своих форменных синих халатах, с напудренными лицами и схожими причёсками. На Земле бы могли сказать «как инкубаторские». Девушек отправили устраиваться на новом месте, на втором этаже моего дворца уже готовы были комнаты для них, а госпожа Тань пригласила меня выпить чаю в саду Безмятежности.

— Дни всё теплее, пусть сливы и вишни уже отцвели, но всё остальное цветёт и распускается. И во дворец уже доставили первый весенний чай. Опробуем?

Я ничего не имела против. Мы устроились в той самой беседке на сваях посреди пруда, в которой мне так хотелось побывать в бытность мою комнатной девушкой императрицы. Над прудом веял свежий ветерок, над водой уже появились блестящие серебром и зеленью стрекозы. Летом, в жару, тут, должно быть, очень приятно.

— Я слышала, что его величество оказал сестре милость и сделал ей большой подарок? — с улыбкой спросила госпожа Мэйли.

— А, да.

Его величество действительно расщедрился, видимо, приняв своё обещание возместить мне пережитое всерьёз. И это были уже не побрякушки, не ткани и даже не новый титул. Теперь мне принадлежали пятьсот дворов — парочка-троечка деревень, как минимум.

— Честно говоря, я даже не знаю, что мне со всем этим делать… Никогда не владела дворами.

— Собственно, сестре ничего и не нужно с этим делать. Там уже есть свои управители и старосты, сестра просто будет получать доход. Если есть желание, ты сможешь потребовать и проверить отчёты, а если его величество отпустит — то и съездить осмотреть свои владения. Хотя тут надо посмотреть, как далеко они находятся.

Я покивала. Я ещё ничего не знала про свои новые приобретения. Мне просто вручили указ с цифрой и перечнем названий. Надо будет попросить в Императорской библиотеке карту. Должны же здесь быть карты.

— У сестры прибавилось забот, — с улыбкой сказала Тань Мэйли.

— Ну, хоть будет чем заняться на досуге. У меня тут куда больше досуга, чем мне бы хотелось.

— Увы, скука — вечная беда Внутреннего дворца. Хотя нам, старшим жёнам, особенно скучать не приходится, но вот рядовым наложницам только и остаётся, что заполнять свой досуг шитьём, играми и сплетнями.

— И если бы только им, — я поморщилась. Гарем бурлил от слухов, и что ж удивляться, что их темой в последнее время была почти исключительно я. Моим слугам даже не нужно было собирать их, чтобы я оказалась в курсе, достаточно было пройтись по саду, чтобы наткнуться на группку женщин из обслуги, оставшись скрытой от них зарослями бамбука. «Сама отравила свою служанку, чтобы избавиться от соперницы, — шипела высшая по одеяниям своим товаркам из отдела шелков. — Ни стыда, ни совести!» «Да она просто опробовала новый яд», — уточняла одна из товарок. «А может, прислуга просто увидела у своей госпожи что-то, что не должна была?» — предположила третья участница обсуждения. «Нет, теперь она её подымет, точно вам говорю! И натравит на остальных жён и на её величество. Ведьма же эта Соньши, государя приворожила, теперь хочет государыню извести и сама на её место стать». «Верно, она же страшна, как обезьяна, а может, и есть обезьяна, что в человека превратилась». «А волосы, вы видели, что она обрезала волосы? Что колдунья с ними сделает? Внимательней смотрите на свои постели, сёстры, как бы туда не наползло змей!»

— Да они просто завидуют старшей сестре, — попыталась утешить меня Усин, слышавшая всё не хуже меня. Я только вздохнула. Ясен пень, что завидуют. Что ж, всё было закономерно, ведь для всех я была взявшейся из ниоткуда выскочкой, занявшей место, которое должно было принадлежать кому-то из здешних. Я — то самое медное колечко, которое по случайности закатилось в шкатулку с драгоценностями. Забралось на горку золота и нефрита и лежит, поблескивает себе нагло.

— Не обращай внимания, сестра Соньши, гарем сплетничает всегда, — Благородная супруга без труда догадалась о чём я думаю. — Это удел всех, кто поймал за хвост золотого феникса, их имена всегда треплют. Поговорят и успокоятся. Бояться надо не слов, а дел.

— Бывает, что слова лишь предшествуют делам.

— Ты права, но тут уж всё зависит от тебя. Я солгу, если скажу, что сестра Соньши не подвергается опасности. Скоро тебе придётся взять на себя свою долю забот о Внутреннем дворце. За тобой следят десятки глаз, и любой твой промах немедленно широко разнесут, подлив масла и добавив уксусу. Сестре надо быть осторожной и осмотрительной.

— Да, вы правы, — я глубоко вздохнула и поклонилась, подняв почтительно сложенные руки. — И потому, если это не затруднит старшую сестру Тань — я надеюсь на ваш совет и наставление.

Благородная супруга с улыбкой кивнула:

— Можешь на меня рассчитывать, младшая сестра.

На обратной дороге мне, к счастью, сплетников больше не попалось, только две младшие супруги, гулявшие под ручку в сопровождении своих служанок. Они, как и положено, с поклонами уступили мне дорогу, и если и обменялись замечаниями по поводу моей персоны, то лишь тогда, когда я вышла за пределы слышимости. В моём дворце было тихо, слуги сейчас заняты своими делами, новеньких не было видно — я сама сказала, что их служба начнётся с завтрашнего утра. Ни читать, ни вязать, ни заниматься каллиграфией настроения не было. Раньше я могла бы пойти поговорить с Тайреном, но теперь и словечком-то, кроме прислуги, переброситься не с кем… Так, отставить, если опять начну вспоминать, как хорошо было с Тайреном, я, чего доброго, пущу слезу. Усин заметит, примется утешать, кто-нибудь услышит, что-нибудь кому-нибудь скажет…

Господи, когда я ворчала на назойливость моего принца, думала ли я, что без него станет куда хуже. Полагала, что ценю его только за жизненный комфорт, а оказалось — за то, что он был здесь моей единственной близкой душой. Поистине, что для тебя значил человек, осознаёшь, только когда его потеряешь.

Лучше отвлечься на что-нибудь, заняться чем-нибудь другим. И вообще, я живу в этом дворце уже несколько дней, а видела в нём только свои покои. Не то чтобы у меня было много дел в хозяйственных помещениях, хозяйка большого дома из меня ещё та, а слуги как-то управлялись своими силами. Но всё же надо осмотреть своё хозяйство хотя бы для порядка. И кстати, о своих силах.

— Усин, Благородная супруга сказала, что дворцу нужна управительница или даже две — старшая и младшая. Хочешь, назначу на это место тебя?

— Нет, старшая сестра, — решительно отказалась девушка. — Назначь кого хочешь, но я хочу остаться при тебе.

— Смотри, ведь это повышение в ранге.

— Я и так повысилась вместе с тобой.

Я улыбнулась, чувствуя себя растроганной. Надо будет её чем-нибудь порадовать при случае.

— Усин, а как поживает твоя семья? Ты говорила, что твой отец служит при дворцовой конюшне, а брат — писец в Высшей службе одеяний.

— Да, старшая сестра, — в её голосе прозвучала нотка гордости. — У него хорошие аттестации, может быть, он получит ранг.

— Хм, — а я, быть может, смогу этому поспособствовать. — А сестры у тебя нет?

Если про отца и брата говорилось регулярно, то про сестру Усин лишь однажды что-то такое упомянула, но насколько вскользь, что я даже не была уверена, идёт ли речь именно о сестре или о более дальней родственнице.

— Есть, от наложницы, она уже замужем, — а вот её, судя по тону, Усин близкой и не считала. Иерархия распространялась и на семейные отношения, так что про какую-нибудь далёкую и не особо значащую родню, которую мы бы назвали седьмой водой на киселе, тут могли сказать «дочь пятнадцатой наложницы».

— Нет желания навестить родных?

— Я уже встречалась с ними в этом году. А мне можно будет выйти из Внутреннего дворца?

— Конечно, в любое время, когда захочешь. Я поговорю с высшими по дворцам, чтобы тебе дали пропуск в отделе Внутренних врат.

Усин заулыбалась, и я поздравила себя с хорошей идеей. Додумалась наконец за два с половиной года её беспорочной службы. Надо всё же больше интересоваться людьми, находящимися рядом.

На заднем дворе было тихо, только шаркал метлой уборщик, судя по серому халату — раб. Из кухни пахло дымом, но запаха еды я не учуяла. Комнаты слуг, поварня, уголок, где сушится одежда и прочие ткани… Рядом был неизменный бассейн с мутной водой, возможно, в нём поласкали выстиранное. Я приостановилась у странного сооружения из жердей, планок и верёвок, когда услышала из-за висящего на горизонтальном брусе покрывала чей-то голос. Высокий, но не женский, значит евнух.

— Ну? И это, по-твоему, хорошо вымыто?

Я невольно обернулась на звук.

— Отвечай, маленькая дрянь — это, по-твоему, хорошо вымыто? Это и вот это? А? Что молчишь?

Что-то пронзительно свистнуло, но и после из-за покрывала не донеслось ни звука в ответ. Я нахмурилась и двинулась в обход сушилки.

— Теперь будешь перемывать. Начинай. Нет, не так. Языком.

За рядом сушащихся вещей, на выложенной деревянными планками дорожке, разделяющей брусы, действительно торчал евнух, судя по отделке одежды, один из дворцовых дядек. Перед ним на коленях стояла женщина с опущенной головой. В тёмно-красном, почти коричневом платье — рабыня со Скрытого двора.

— Давай. Ты вылижешь языком всю дорожку. Ну! — Женщина низко наклонилась, словно и впрямь собралась лизнуть деревянную поверхность, но тут же снова застыла, и он сильно пнул её ногой. — Лижи давай! Что? Смеешь не слушаться, тварь?

— Что здесь происходит? — громко просила я.

Женщина немедленно уткнулась лбом в доски. Евнух обернулся и торопливо поклонился.

— Эм… Ничтожный просит прощения, госпожа Драгоценная супруга. Нерадивая рабыня плохо выполняет свою работу, — он указал на стоящее тут же ведро с тряпкой. — Ей было велено вымыть эти дорожки, но на них остались разводы.

— И ты правда думаешь, что если их облизать, то станет чище?

— Э…

— Тебя поставили надзирать за работами или тешить своё самолюбие, издеваясь над рабынями?

— Ничтожный слуга всего лишь выполняет свой долг и наказывает провинившуюся!

— Э, нет, так не наказывают. Так издеваются, пользуясь чужой беззащитностью. И я не желаю больше этого слышать.

— Как скажете, госпожа, как скажете! Слышишь, ты, ничтожная дрянь? Ты вызвала неудовольствие госпожи Драгоценной супруги! Тебе будет за это дано двести… нет, триста палок! Поняла? Марш на Скрытый двор!

Я уже успела фыркнуть про себя — она вызвала моё неудовольствие, надо же! — но последние слова евнуха выбили меня из колеи.

— Сколько палок?!

— Триста, — с явным удовольствием повторил евнух. — Толстым концом.

Я осознала, что стою с открытым ртом. Триста палок! Да после такого человек вообще выживет ли? А если учесть, что палки здесь бамбуковые, и после энного количества ударов имеют обыкновение расщепляться и резать кожу острыми краями… Даже если наказанная не умрёт на месте, то превратится в кусок окровавленного мяса.

— Ты сошёл с ума? За какие-то разводы — триста палок? И хватит нести чушь, если я чем и недовольна, то твоим голосом! Сам этих палок опробовать не желаешь?

Евнух заметно поёжился.

— Э… Госпожа Драгоценная супруга… Ваш слуга виноват, но есть то, чего вы не знаете, — он придвинулся поближе и понизил голос: — Эта девка — из семьи государственных преступников. Её родня уже казнена, а вот она слишком зажилась на свете. Есть обычай… дурная кровь не должна задерживаться во дворце. Ей лучше отправиться к своим ставшими гуями предкам, и как можно скорее.

Я сжала зубы. Весёлые дела творятся во дворце. Интересно, это приказ, спущенный сверху, или инициатива на местах? И я тут мало что могу сделать, вот что самое противное. Рабов много, и я не могу остановить произвол, я в большинстве случаев о нём даже не узнаю.

Но вот об этом — узнала. И, раз вмешавшись, просто отвернуться и сделать вид, будто ничего не было, я уже не могла.

— Так, — сказала я. — Она остаётся здесь. Ты меня понял? На Скрытый двор она больше не вернётся.

— Но… Госпожа… Вы не можете! Прошу вас подумать трижды, только император может отпустить раба со Скрытого двора.

— Прекрасно, я поговорю с ним. А пока она останется здесь под мою ответственность.

— Но…

— А вот ты убирайся! Что ноги твоей больше в моём дворце не было. Понял? И если я ещё хоть раз хоть краем глаза тебя увижу — ты сильно пожалеешь!

А что? Если я правильно понимаю расклад, супруга первого ранга вполне может наказать любого, или почти любого в гареме. И оспорить или отменить её приказ может только императрица или другая супруга первого ранга.

— Но…

— Марш отсюда. Или прикажешь позвать слуг, чтобы они тебя выкинули?

Евнух убрался, непрерывно кланяясь и злобно поблескивая глазами. Я посмотрела на спасённую, которая, кажется, так ни разу и не шевельнулась. Подошла поближе, подбирая слова, и постаралась сделать тон помягче:

— Поднимись.

Она не шевельнулась.

— Ну же, подними голову, — громче повторила я.

Женщина наконец послушалась. Хотя какая она женщина, ещё совсем молоденькая девушка, наверно, и двадцати нет. Но выглядит плохо. И её недавно уже били, у глаза ещё не заживший синяк, и бровь рассечена.

— Как тебя зовут?

Она пробормотала что-то, так тихо, что я разобрала лишь слово «госпожа».

— Говори громче! — велела Усин вместо меня. Судя по тону, она никакого сочувствия к девушке не испытывала. Та повторила, и я подумала, что ослышалась:

— Как?

— Гоухи, милостивая госпожа…

Сочетание «Гоухи» в буквальном переводе означало «собачий цветок», но я уже достаточно знала местные эвфемизмы, чтобы понять — так тут обозначали собачьи экскременты. М-да. А я ещё когда-то жаловалась на своё имечко. Всего-то «башней» обозвали.

— Ну, нет, — решительно сказала я, — это имя мне не нравится. Будешь…

Я подняла глаза, подыскивая слово покрасивее. Почему-то вспомнилось, что раз весь дворцовый город ориентировал с юга на север, то смотрю я сейчас точно на северо-запад. Где-то там, за стенами и крышами, должна возвышаться угловая наружная башня Сливового цвета…

— Будешь Мейхи — Цветок сливы!

Девушка снова поклонилась, коснувшись лбом досок.

— Ты голодна? — Она молча замотала головой, и я вздохнула. — Усин, найди для неё комнату. Пусть отдохнёт и приведёт себя в порядок. И распорядись на кухне, чтобы Мейхи накормили.

— Старшая сестра, стоит ли тратить столько сил на какую-то рабыню? Тем более что она…

— Из семьи преступников, да, да, я слышала. Это уже не имеет значения. Она остаётся здесь, и если его величество позволит, станет одной из вас. И не надо так морщиться.

Усин морщиться не прекратила, но всё же кивнула. Ох, боюсь, будут попрекать девчонку… Впрочем, попрёки лучше, чем побои, они хоть жизни не угрожают. Оставалось подумать, что я скажу императору.

Но объяснение с императором по поводу моего нового приобретения прошло на удивление гладко. К вечеру ему уже донесли о моём самоуправстве, и он скорее с любопытством, чем с недовольством сам спросил, зачем мне понадобилась рабыня. Я в ответ выдала заготовленную ложь:

— Ваше величество, у меня на родине считается, что человек совершает богоугодное дело, спасая кому-нибудь жизнь. Боги уберегли меня от яда, и я хотела бы, если на то будет ваша воля, отблагодарить их благодеянием к другому человеку. Пусть эта девушка заменит прислугу Лин.

Которую, бедняжку, посмертно повысили в ранге и похоронили за государственный счёт. Всё же император умел быть благодарным. И даже памятную деревянную арку у неё на родине её в честь воздвигли, благо здесь такие арки ставили, на мой взгляд, почём зря, например, могли увековечить земляка, отлично сдавшего экзамен на чиновничью должность. Я же в свою очередь отправила семье моей погибшей служанки ещё денег.

— Что ж, да, есть и у нас такой обычай, — задумчиво кивнул его величество. — Правда, у нас как правило, ограничиваются тем, что покупают и выпускают предназначенную на убой птицу или рыбу. Но будь по-твоему. Однако вовсе не обязательно брать её к себе, распорядись, можно просто отослать из Скрытого двора куда-нибудь — в другой дворец, или в какое-нибудь из учреждений, где служат рабы.

— Ваше величество, я уже пообещала, а брать обратно своё слово, пусть и данное рабу, противно долгу.

— Ладно уж, забирай. И, кстати, если у нас пошла об этом речь — ты никогда раньше не просила у меня никаких подарков. Может, есть что-то, что тебе хочется для себя?

— Ваше величество и так одарили меня сверх всякой меры…

— Конечно, конечно. Но неужели нет ничего, что твой император мог бы для тебя сделать? Мне хочется тебя ещё чем-нибудь одарить. Подумай хорошенько.

— Ну, если ваше величество настаивает… Мне нравится ездить верхом. Если ваше величество позволит мне забрать ту лошадь, что была у меня в Восточном дворце, или купить новую, и разрешит мне совершать прогулки верхом, хотя бы во дворе Дарования победы…

— В Восточном дворце? — император заметно помрачнел. — Лошадь Тайрен подарил?

— Да, ваше величество.

— Ты уже не девочка, — император раздражённо поправил рукав. — Нынешние девицы могут носиться по столичным улицам верхом и даже не закрывать лица, но ты — императорская супруга. И не просто, а одна из старших. Должна подавать пример благонравия, а не распутства.

— Как скажете, ваше величество.

Кажется, о поездке по своим новым владениям можно и не заикаться. Что ж, оставалось удовлетвориться достигнутым. Новонаречённую Мейхи быстро переодели, причесали и накрасили, и она приступила к своим новым обязанностям. Я специально попросила Усин приглядывать за тем, чтобы остальные её не клевали, а если начнут как-нибудь изводить, немедленно докладывать мне. Но, судя по докладам, хотя за ровню её не приняли, но и травить не пытались. Девушка старалась как могла, и Усин со временем даже скупо похвалила её, признав, что я, возможно, не ошиблась, решив принять бывшую рабыню на службу.

— Видно, есть у неё благодарность, — заметила она, и тут же добавила: — За то, что сделала для неё старшая сестра, и жизни может не хватить расплатиться.

— Да ладно. Мне всего-то и нужно было, что сказать несколько слов, — заметила я. Вдруг подумалось — а правильно ли я сделала, дав ей новое имя? Какое бы ни было прежнее, а всё-таки её. Сама кривилась от того, как коверкали моё имя, а потом Тайрен одним махом и вовсе взял и сменил его, а теперь сама поступила точно так же.

Но не спрашивать же теперь, хочет ли она новое, или предпочла бы вернуться к старому. То есть, спросить-то, конечно, можно, но у неё на всё один ответ: как будет угодно милостивой госпоже.

С моими же новыми дамами у меня и вовсе не было никаких проблем — фактически та же прислуга, только что уборкой не занимаются. Сперва девушки слегка дичились и, кажется, меня побаивались, но со временем вполне освоились и принялись щебетать и собирать для меня сплетни не хуже Усин. С ними можно было поболтать на ни к чему обязывающие темы, и к тому же они знали новости и о мире за пределами дворца, а этот сорт сплетен в последнее время стал для меня редкостью. Так что я с интересом расспрашивала про их семьи, про жизнь до того, как они попали ко мне в услужение, и отвечала на их вопросы. Одна осмелела даже настолько, что прямо спросила, не колдунья ли я.

— Нет, — усмехнулась я в ответ. — Можешь мне поверить, ты никогда не увидишь, как я колдую.

Она кивнула, кажется, даже разочарованно.

Гаремная жизнь тем временем шла своим чередом. Вопреки словам Благородной супруги старшие жёны не торопились делиться со мной бременем своих забот. Можно было, конечно, попытаться покачать права, но я решила выждать и понаблюдать за ними, тем более что, положа руку на сердце, не больно-то мне и хотелось принимать участие в управлении гаремными делами. У меня не было никакого опыта в ведении большого хозяйства или пребывания на руководящей должности, а Внутренний дворец вполне можно было сравнить с крупной фирмой или даже корпорацией. Довольно разветвлённая администрация, состоявшая из дам и евнухов, контролировала целый штат обслуги, и чтобы включить меня в этот уже сложившийся механизм, неизбежно пришлось бы что-то ломать. Так что пока я просто старалась разобраться, как и что работает, иногда расспрашивая Благородную супругу, но ни во что не вмешиваясь. И заодно, раз уж была такая возможность, действительно затребовала отчёты о состоянии дел в моих новых владениях, тех самых пятистах дворах.

Честно говоря, я не надеялась найти там что-нибудь примечательное. Лично удостовериться в состоянии дел возможности пока не было, а составить бумаги так, чтобы внешне всё выглядело гладко, труда не составит. Но просмотрев, даже просто просмотрев то, что мне прислали, я смогла лишь пробормотать: «у, как всё запущено». То ли составители считали меня полной идиоткой, то ли сами умом не блистали, не удосужившись привести к общему знаменателю то, что сами же и насочиняли, но дыры и несовпадения были видны невооружённым глазом. Да, у нас такие «специалисты» с треском провалились бы даже на курсах бухгалтерского учёта. Подвести баланс при таких данных можно было и не пытаться.

— Что ж, ты можешь назначить своего управляющего, — сказала Благородная супруга, когда я пожаловалась ей на возникшие трудности. — Подумай, есть ли у тебя на примете человек честный, добросовестный и при этом преданный тебе?

Я нахмурилась, уже готовясь сказать, что не знаю, никого, кроме своей прислуги… И тут вдруг вспомнила, что есть один такой человек. И если его честность и добросовестность ещё могли быть по вопросом, то преданность мне он уже успел доказать, причём я его об этом даже не просила. К тому же я обещала его не забыть…

— Есть, — медленно проговорила я. — Правда, имеется одно затруднение…

— Какое же?

— Он из Восточного дворца. А император… не любит, когда я упоминаю о Восточном дворце. К тому же я не знаю, где этот человек теперь, когда наследного принца сослали.

— Скорее всего, остался в Восточном дворце. Наследный принц ведь не низложен, так что может вернуться в любой момент, и его слуги готовы его встретить. А что до его величества… тебе вовсе не обязательно к нему обращаться.

— Разве?

— Конечно. Это твои владения, ты вправе распоряжаться ими, как хочешь, и приглашать на службу кого хочешь. Если его отпустят с предыдущего места, конечно же, но вовсе нет нужды беспокоить его величество такими пустяками. Обратись в министерство Чинов, думаю, они охотно пойдут тебе навстречу. Особенно если сестра сопроводит свою просьбу маленьким подарком.

Я задумчиво почесала нос, раздумывая, какой «маленький подарок» будет уместен в этом случае. Может, благовония? Здесь ими пользуются все, а стоят они диких денег. Ну ладно, может не таких уж диких, но уж точно не дёшевы.

Госпожа Тань оказалась права — никаких накладок не возникло. Конечно, обращение в министерство пришлось передавать через Отдел передачи распоряжений, ведавший всей внешней корреспонденцией гарема, но там, по-видимому, не нашли в моём послании ничего криминального, и спокойно пропустили как его, так и последовавший незамедлительно ответ. Так господин Шэн Мий оказался в моём полном распоряжении. Единственным препятствием мог бы стать отказ самого евнуха, ведь заставлять его в мои планы не входило. Но господин Шэн согласился немедленно, с поклоном и благодарностью. Как-никак, новая должность повышала его в ранге из восьмого в седьмой, минуя к тому же промежуточную ступень, ибо каждый ранг делился ещё и на разряды.

— Отлично, — с облегчением сказала я. — Тогда давайте посмотрим, что я бы хотела с вашей помощью выяснить в первую очередь…

И мы допоздна просидели у меня в кабинете за документами. Я указывала на ошибки и грубые нарушения, Шэн Мий кивал и записывал, посматривая на меня с чем-то, похожим на уважение. Ну да, пусть я и не дипломированный бухгалтер, но бумаг через мои руки за четыре года моей секретарской службы прошло не так уж и мало. И арифметику я пока ещё тоже не забыла.

— Боюсь, госпожа Драгоценная супруга, мне придётся уехать и всё осмотреть на местах, — подытожил он наши посиделки.

— Прекрасно, раз я сама не могу этого сделать, то полагаюсь на вас.

Между тем весна шла к концу, приближалось лето. Император стал бывать у меня реже, и я начала думать, что его благосклонность ко мне остывает. Это было ожидаемо, и я не собиралась чувствовать себя обделённой. Но праздновавшийся в самом начале лета, или, если считать по нашему календарю, в самом конце весны, День отвращения несчастий опроверг это предположение. После устроенного во дворе Дарования Победы состязания конных лучников настал черёд вечернего театрального представления. И когда я уже готовилась занять своё место по левую руку от императрицы, рядом с Талантливой супругой, Иочжун вдруг окликнул и поманил меня к себе.

— А, Соньши! Подойди, сядь рядом.

И похлопал по сиденью широкого дивана рядом с собой. Делать нечего, я, чувствуя на себе взгляды всего двора, села, куда мне было сказано. Императрица и старшие жёны сохранили каменные лица, а вот занявшие места у боковых стен зала чиновники принялись активно перешёптываться. А ещё женщин называют сплетницами. Я чинно выпрямилась, сложив руки на коленях, и постаралась сосредоточиться на пьесе. Первый актёр с синей маской на лице уже начал разыгрывать сценку: некто упал, видимо, с большой высоты, и теперь стонал от боли и звал на помощь врача. Судя по раздавшимся среди зрителей смешкам, это шло по разряду юмора.

— Ваше величество, это кто? — не удержавшись, шепнула я.

— Это-то? Бог ветра, — император сделал большие глаза. — Видишь маску?

Я кивнула. Ну да, бог, мучающийся от боли в ушибленной пояснице, может вызвать смех. Однако по-свойски тут обращаются с богами, если смеют выводить их в качестве комических персонажей… Тем временем на сцене появился врач, заявил, что в два счёта вылечит больного иглоукалыванием и вытащил на свет иглу длиной не меньше локтя — где-то полтора ча, если мерять местными мерами. Тут и я не выдержала и усмехнулась: пусть лицо «бога» было скрыто маской, но он ухитрился всей своей фигурой выразить опасение и недоверие к предложенному методу лечения, и выглядело это действительно комично.

— Когда вернёшься во дворец Объединения Добродетелей, загляни на его конюшню, — император снова наклонился к моему уху. — Я велел подобрать тебе парочку верховых лошадей. Посмотришь, понравятся ли они тебе.

Я удивленно посмотрела на него, одновременно расплываясь в совершенно искренней радостной улыбке. Всё-таки разрешил! Опять в своём стиле — подарить больше, чем Тайрен — но ведь разрешил! Похоже, заодно извинившись за временное забвение, это тоже было общим у отца и сына — извиняться подарками.

Со сцены тем временем раздались крики. Бог ветра, уже вполне исцелившийся от последствий падения, носился по сцене с воплями «Где здесь дерево повыше, хочу взлететь!», а за ним, размахивая палкой, бегал врач и требовал деньги за лечение.

Глава 19

Там радость явилась, где холм возвышался большой.

О, как величав ты с твоею широкой душой!

Ты спишь иль проснёшься — один ты, так песню запой.

Клянись же, что грешен не станешь ты передо мной.

Ши Цзин (I, V, 2)

С наступлением лета пошли дожди, и шли больше месяца почти без перерыва. Реки раздувались от избытка воды, и пусть столица была в безопасности, но многие в гареме выглядели озабоченными — дамбы и каналы могли не выдержать напора, и потоп мог затронуть оставшихся в провинциях родичей и друзей наложниц и слуг.

— Отец говорил, что их давно не чинили, — поделилась со мной своей тревогой Ши Гюрен, одна из моих дам. — В казне нет денег, а того, что иногда отпускают, недостаточно, и они… не всегда доходят.

— Его величество строит новый дворец, — отозвалась вторая, Жэнь Ани. — Конечно, деньги нужны там.

— И правда, — отозвалась я. — До дамб ли, когда строятся дворцы?

Они обе неуверенно улыбнулись, и разговор перешёл на нейтральную тему.

Впрочем, что бы там ни творилось в стране, а гарем жил своей жизнью. Одновременно с ухудшением погоды пришла сногсшибательная новость — в Таюнь едет посольство Южной империи! Императрица, собрав всех нас, объявила, что честь Севера ни в кое случае не должна быть посрамлена, а значит, празднество, устроенное для послов, должно поразить воображение. И пусть говорить с ними будет в основном император и его министры, но пир Мотыльков и сопровождающие его игры и выступления — целиком и полностью обязанность императрицы и её помощниц. То есть всех нас.

— Вы должны приложить все силы. Помните, хотя они едут обговаривать условия мира, но на деле эта встреча — война, пусть даже она будет проходить в пиршественном зале. И мы должны во что бы то ни стало выиграть эту войну. Тот, кто не справится со своими обязанностями, будет наказан, тот, кто сделает больше, чем от него ждут — вознаграждён.

На это раз нашлось дело даже для меня — от меня потребовалось подготовить выступление младших наложниц, которые должны будут продемонстрировать свои музыкальные и танцевальные таланты. Но, если честно, я бессовестно перевалила всё на помощниц. Пожалуй, единственным осмысленным моим деянием было приглашение уже знакомой мне по Восточному дворцу наставницы Тэн в качестве дополнительного консультанта. На сей раз даже не пришлось писать никаких прошений, я просто послала ей приглашение. Мы посидели за чашкой чая, я сделала ей подарок, без которого, как я начала понимать, при дворе не делалось ни одного дела, она вместе со мной повздыхала над тем, какая ответственность на нас лежит, покивала, соглашаясь, что найти истинный талант так же трудно, как нефрит в груде булыжников, и в конце концов взялась внести посильный вклад в общее дело. Я свела её с наставницами из дворика Процветания и практически самоустранилась, лишь присутствуя по мере необходимости на репетициях и соглашаясь с их предложениями.

Честно говоря, меня мало волновало, кто победит в этом состязании между Севером и Югом. Наказания я особо не боялась. Пока император ко мне благосклонен, едва ли мне что-то грозит, а если я и утрачу его благосклонность — ну, что мне сделают? Опять заставят что-нибудь переписывать? Неприятно, но переживаемо. Урежут жалование? Да и хрен с ним. Понизят в ранге? Ну, вернусь во дворец Лотоса, меньше людей будет вокруг толкаться.

Куда больше меня занимала Лиутар, ухитрившаяся как раз в это время впервые в своей жизни серьёзно заболеть. До сих пор она росла на удивление здоровенькой, даже обычные детские простуды практически миновали её стороной. Только где-то с месяц назад, ещё до Праздника отвращения несчастий я, придя в очередной раз во дворец Полночь, обнаружила её плачущей и покрасневшей, а когда взяла ребёнка на руки, то убедилась, что у неё жар. Я немедленно впала в панику — а-а, грипп, корь, бронхит, да разве здешние коновалы смогут вылечить мою девочку?! К счастью, самая старшая из нянь сразу поняла причину моего очумевшего вида.

— У маленькой госпожи режется зубик, — громко и внятно, почти по слогам произнесла она.

— А?

— Режется зубик. Пусть госпожа Драгоценная супруга не беспокоится — это со всеми детьми бывает.

Я несколько успокоилась, но всё равно целый день просидела с дочкой, сама не своя, как будто это могло ей чем-то помочь. Однако няня была кругом права — уже на следующий день из нижней десны малышки показался краешек белоснежного зуба.

Теперь же, когда Лиутар болела по-настоящему, я, как ни странно, чувствовала себя куда спокойнее — во всяком случае, не было того чувства всепоглощающей паники, хотя на то, чтобы подумать о чём-нибудь другом, приходилось прилагать изрядное усилие. Должно быть, это была скарлатина, хотя здесь у неё, конечно, было другое название: красная сыпь, жар и тошнота, больное горло, из-за которого малышка очень неохотно пила, и чтобы напоить её хотя бы чаем, приходилось долго уговаривать. Что уж говорить о приносимых врачом лекарствах! Я каждый раз дотошно выспрашивала эскулапа о составе, чтобы не угостить случайно дочку киноварью или ртутью, но, к счастью, ничего страшнее мази с порошком сандала для снятия лихорадки предложено не было. Всё остальное содержало исключительно растительные компоненты, и едва ли женьшень, почки сосны и лимонный сок, а также пихтовое масло, которым рекомендовалось смазывать больное горлышко, были способны повредить, даже если особой пользы и не приносили. Ещё я узнала, что, оказывается, изголовье из розового дерева способствует снятию головной боли, а вырезанная из яшмы рыбка, если взять её в рот — облегчению дыхания. От рыбки я, впрочем, решительно отказалась — ещё проглотит, чего доброго. Оно, может, и не особо страшно, но всё же желудок моего ребёнка не куриный зоб, камни там ни к чему.

В остальном же мне оставалось только молиться. Лиутар проболела неделю, после чего пошла на поправку, и я вздохнула с неописуемым облегчением. Но, как оказалось, обрадовалась я рано — императора вдруг посетила «гениальная» идея. До сих пор он как будто бы с пониманием относился к тем, что я пропадаю в Полночи, но тут вдруг выдал:

— Всё же воздух в столице в это время года нездоровый. Почему бы не отослать Лиутар куда-нибудь в Пятиозёрье или к Зонтичной горе? Там не было дождей, и у горы как раз есть дворец Бесконечного, в котором двор останавливается по пути на моление в Храм Пяти Богов. Ребёнку там будет хорошо.

— Ваше величество хочет, чтобы я уехала?

— При чём тут ты? Разумеется, ты останешься в Таюне.

— Нет, ваше величество, я не могу отпустить дочь одну, тем более что она ещё так мала. Я места себе не найду, если она окажется разлучена со мной.

— Ты что же, сомневаешься в том, что за моей внучкой как следует присмотрят? — осведомился его величество. — Не веришь няням и слугам — или не доверяешь мне?

И этот туда же! Мало мне было ревнующего Тайрена, но тот хотя бы не предлагал мне расстаться с малышкой.

— Дело не в том, доверяю я или нет. Ни одна мать не сможет спать спокойно в разлуке со своим ребёнком, даже если верит его опекунам как себе.

— Любая мать помнит свой долг перед мужем, — бросил он. — Иногда я сомневаюсь, кого ты любишь больше — меня или девчонку.

М-да, кажется, мне уже пора перестать впадать в ступор от непрошибаемой уверенности мужчин этой семьи, что именно они и есть самая главная любовь женщины, осчастливленной ими без её согласия.

— Ваше величество, возможно, вам этого никто больше не скажет, но я скажу. Долг долгом, но для матери главная любовь это всегда её ребёнок, и лишь потом все остальные. Взгляните хотя бы на её величество.

— Что-о?

Его величество, завёлся, что называется, с пол-оборота. Похоже, давно копилось, с удивлением поняла я, глядя, как он расхаживает из стороны в сторону, всплёскивая рукавами и всё повышая и повышая голос. Началось всё с вопроса, следует ли расценивать мои слова как признание, что своего императора я не люблю, а потом пошло-поехало. Мне припомнили и слухи о колдовстве, и варварское происхождение, и причуды со служанками, и даже отсутствие просьб Иочжун ухитрился поставить мне в вину: дескать, все нормальные женщины радуются подаркам, а мне словно бы вообще ничего не надо. Может, я вовсе не человек, а поднятый колдуном из могилы дух? Ну и конечно, Тайрен. О, этот Тайрен! Молодой-сильный-красивый, а глупой женщине только того и надо, она не думает ни о его пустоголовости, ни о его непочтительности, ни о прочих ужасных качествах. И почему это женщины глядят только на внешнюю красоту, совсем не умея ценить прекрасную душу?! И что б я не смела равнять себя с императрицей, она Мать Народа, у неё целый наследный принц, а у меня только какая-то девчонка, ещё даже на ножки толком не вставшая!

Я кротко сказала, что у недостойной варварки и в мыслях не было равнять себя с Матерью Народа, всё остальное оставив без комментариев. Императора это совершенно не успокоило, наоборот, завело ещё больше, так что за этот вечер я узнала о себе много нового. Я старалась пропускать обвинения мимо ушей, рассматривая детали интерьера и время от времени подтверждая, что да, я всё слышу, принимаю близко к сердцу и оправдаться мне нечем. Впрочем, кое-какую пищу для размышлений императорский монолог действительно дал. Например, обвинение в недостатке благочестия — я действительно редко утруждала себя молитвами и подношениями богам и предкам, стоит взять на заметку, что надо создать хотя бы видимость. В целом же мне удавалось, хоть и с некоторым трудом, сохранять спокойствие, но в конце концов он всё же лишил меня душевного равновесия, рявкнув напоследок:

— И девчонку твою прикажу собирать завтра же! Ты распустилась, думаешь, я вечно буду потакать твоим капризам?!

Так он уже всё решил, это не просто предложение?! Я вскочила, чувствуя, как начинает колотиться сердце и трястись руки:

— Ваше величество, я не могу вам помешать, даже если лягу поперёк порога дворца Полночь. Но если вы это сделаете, это будет самый жестокий и бесчеловечный поступок в вашей жизни! Я откланиваюсь.

— Вернись немедленно! — загремел император мне вслед, но я уже выскочила за дверь и понеслась по коридорам и залам дворца Великого Превосходства, мимо удивлённого и встревоженного Кана Гуанли, провожаемая взглядами слуг и придворных. Усин и евнух Цу, ждавшие меня с фонарём в приёмной и явно собиравшиеся вздремнуть, тоже удивились и встревожились, но от вопросов воздержались, молча последовав за мной. Сбежав по ступеням дворцовой террасы в сад Долголетия, я приостановилась перевести дух. Очень хотелось прямо сейчас помчаться в Полночь и обнять дочку, но ведь уже поздно, там все спят… Усилием воли взяв себя в руки, я решительно зашагала в сторону своего жилища, в любой момент ожидая, что меня догонят посланцы императора. Но, похоже, тот решил не возвращать беглую супругу.

Во дворец Полночь я пришла на следующее утро, куда раньше обычного. Но всё было спокойно — никто не паковал вещи, никто, похоже, даже не знал о происшедшем вчера. Лиутар капризничала, она всё ещё не слишком хорошо себя чувствовала, но хотя бы есть и пить стала побольше. Оставив её грызть любимую деревянную лошадку и пообещав няням, что загляну ещё раз вечером, я вернулась к себе.

— Сегодня во время утренней аудиенции его величество поссорился с её величеством, — доложила мне после обеда Ши Гюрен. — Её величество испросила аудиенции вместе с госпожой Талантливой супругой, чтобы попросить отменить наказание для госпожи Добродетельной супруги.

Я подняла брови. Неужели Талантливая и Добродетельная решили помириться?

— И что же стало причиной ссоры?

— Речь зашла о госпоже Драгоценной супруге. Слуги не всё расслышали, но, кажется, речь шла о том, что позволенные госпоже Луй вольности подрывают дисциплину во Внутреннем дворце. Что госпожа позволяет себе даже хулу на его величество… ну, когда говорит, что государь расточает средства, и что наводнения и прорыв дамбы на Жемчужной реке — это его вина.

Я прищёлкнула языком. Всё переиначат, подольют масла и добавят уксусу.

— А что его величество?

— Его величество изволил разгневаться и сказал, что поддержание дисциплины в гареме — обязанность императрицы, и что она с ней не справляется, если решила затруднить его такими пустяками. И что подрывают дисциплину в первую очередь досужие сплетни, так что если они не могут сказать о госпоже Драгоценной супруге что-нибудь хорошее, пусть лучше молчат совсем.

Я не выдержала и усмехнулась. Собственник. Сам может ругать как хочет, но всем остальным — ни-ни.

Вечером мне от его величества принесли какой-то подарок, но я даже не стала открывать ларец и отослала обратно, велев передать, что мне не нужно никаких даров, а только чтобы мою девочку оставили со мной. Ещё пару дней я безвылазно провела в своём дворце, скрепя сердце отказавшись даже от посещения Лиутар, а слугам велела отвечать всем посланцам, что госпожа не может ни выйти, ни встретиться с кем-нибудь, потому что больна от беспокойства. Впервые в жизни я так бессовестно пыталась манипулировать другим человеком. Но терять мне было нечего. Конечно, Иочжун мог в любой момент послать меня с моим спектаклем подальше и приказать увезти ребёнка, как собирался. Но если у него и правда есть ко мне какие-то чувства…

Как ни странно, выбранная тактика принесла успех. На третий день император всё же пришёл во дворец Объединения Добродетелей, и разговор между нами всё-таки состоялся. На этот раз он не кричал и не обвинял, а достаточно спокойно попытался объяснить, что так будет лучше для всех: и Лиутар здоровее и привольнее расти в провинции с хорошим климатом, и мне меньше беспокойства и забот. Но я стояла на своём: никакое избавление от беспокойства вдали от дочери для меня невозможно. Ради заботы о малышке я хоть сейчас готова покинуть столицу и дворец вместе с ней, но в разлуке я сойду с ума, зачахну от тоски и помру до срока.

— Его дочь тебе настолько дорога? — как-то даже обречённо спросил Иочжун.

— Моя дочь мне дорога, потому что она моя дочь. Единственная. Раз уж Небо не посылает мне дитя от вашего величества…

Его величество вздохнул. Я знала, что тема для него болезненна.

— Ладно. Хорошо. Пусть остаётся.

Затяжные ливни закончились, слава богу, снова пришло солнце, принося с собой тяжкую влажную жару, но своё чёрное дело дожди сделать успели. Говорили, что в пострадавших провинциях даже чиновники всех рангов, вплоть до начальников областей, участвовали в устранении прорывов и починке дамб и каналов, вкалывая наравне с простолюдинами. Были жертвы, дороги наполнились беженцами и переселенцами, кое-где возникали конфликты с властями, отказывавшимися без санкции свыше выпускать бегущих от беды людей за пределы их уезда. И разрешались эти конфликты, увы, далеко не всегда в пользу пострадавших, хотя всё же большая их часть перемещалась по стране вполне легально. Даже самая тупая власть способна сообразить, что нельзя оставлять людей там, где они гибнут, если по-прежнему хочешь собирать с них налоги. Пресловутое посольство задержалось в пути из-за разлива Жемчужной реки, и запланированное празднество в их честь пришлось перенести. Это использовали, чтобы сделать торжество ещё пышнее. Северная империя кровь из носу желала доказать, что временные трудности никак не сказываются на богатстве и могуществе страны, а потому решено было устроить празднование на воде. Заодно и почистить самый большой канал империи, благо теперь образовался избыток не занятых привычной работой на затопленной земле рук.

У меня был своё мнение по поводу пускания пыли в глаза в такое время, но я оставила его при себе. Поистине, молчание — золото. Вот был бы здесь Тайрен…

Хотя, может и хорошо, что его нет. Ничем, кроме новой ссоры с отцом, всё это кончиться не могло. Когда я его вспоминала, то каждый раз не могла удержаться от вздоха. С таким отношением отца-государя, боюсь, сидеть Тайрену в ссылке до самой отцовской смерти.

Наконец державшее всех на нервах ожидание закончилось, и посольство прибыло. Этого момента мы не видели — дамы гарема в церемонии встречи послов не участвовали. Но все знали, что она проходит в этот самый момент, и даже до Внутреннего дворца с юга, от главных дворцовых ворот, донесся низкий и могучий звук труб.

— Надеюсь, наши наложницы готовы к предстоящему празднеству? — спросила у меня императрица на утренней аудиенции.

— Да, ваше величество, — поклонилась я. — Вчера вечером мы провели последнюю репетицию. Я уверена в таланте и мастерстве отобранных девушек, они приложат все свои силы.

— Хотела бы я разделять твою уверенность. Мы не можем себе позволить ни малейшего промаха. Отдел музыкальных инструментов предоставил всё необходимое?

— Да, ваше величество, и отдел Великой музыки ручается за своих исполнителей. Они оправдают ваше доверие.

Вообще-то, если императрица так уж переживает за престиж своей империи, то ей следовало бы выбрать минутку и самой сходить убедиться, что всё в порядке. Но то ли не царское это дело, то ли её величество не так уж и против моего провала как организатора. Можно будет выдать императору очередную порцию гадостей в мой адрес. Ну и хрен с ней. В любом случае, наставницы сделали, что могли, а сами девушки из кожи вон лезть будут, ведь это их шанс не только утереть нос послам, но и понравиться императору. И потому моя совесть была спокойна, и переживать заранее я не собиралась.

Черед дворцовых женщин пришёл на следующий день. Одетая в новое платье из белой «ледяной» парчи, с длинным шлейфом — мне пришлось несколько дней тренироваться ходить в нём, поворачиваться, подниматься и спускаться по ступенькам и не натыкаться на Усин, которой приходилось это великолепие за мной таскать — я вслед за императрицей поднялась на возвышение, на котором были установлены столики для её величества и старших супруг. Гости уже были тут, и я с любопытством оглядела ближайшие к возвышению места, занятые послами. В целом внешним видом и одеждой они не так уж и отличались от жителей Северной империи. Встреть я кого-нибудь из них на улице, и не подумала бы, что иностранец. Разве что причёски… Если северные мужчины связывали гладкие волосы в пучок или хвост, и косу делали только сзади, то у южан этих кос было несколько, и заплетать их начинали прямо от линии волос, так что они шли вдоль всей головы к макушке и там их пучок скреплялся заколкой. Лично мне такая причёска показалась скорее молодёжной, и несколько странно было видеть седобородого дядю с падавшими на спину и плечи серыми из-за смешения тёмного и светлого косичками. Я невольно тронула свой парик. Вообще-то это был тот самый, что мне когда-то преподнесла императрица Эльм, но едва ли она опознала свой подарок. Недавно я при служанках выразила сожаление, что хорошая, в принципе, вещь пропадает, потому что мне не идёт. И тогда Мейхи с глубоким поклоном вдруг сказала, что она может этот парик перечесать и придать ему какую-нибудь другую форму. Все остальные посмотрели на неё как на заговорившую ширму, я тоже в первый момент удивилась: до сих пор бывшая рабыня практически не открывала рта. Но слегка справившись с удивлением, предложила ей попробовать.

— Не думаю, что стоит ей доверять гребни и шпильки, — сказала Усин, когда я оставила девушку колдовать над париком, а сама вышла в другую комнату. — Я до сих пор не говорила старшей сестре, но она… уносит куда-то еду с обедов и ужинов.

— Свою еду? — уточнила я. Воруй она у кого-то другого, Усин бы этого точно вот так не оставила.

— Да. Не доедает и остатки уносит. Наверное, на Скрытый двор.

— Ну, тогда… — я вздохнула, — распорядись давать ей порции побольше.

А новая форма, которую Мейхи придала парику, и в самом деле оказалась очень удачной, так что я попросила её что-нибудь сделать и с остальными, а то одно и тоже мне уже надоело. Вот так я обзавелась хорошим парикмахером. Пожалуй, закажу себе ещё парик-другой и обязательно с ней посоветуюсь.

Я тряхнула головой, усилием воли возвращая себя в зал. Музыканты наигрывали что-то приятное, и в центре танцевали девушки — не наложницы, а просто придворные танцовщицы. Очередь императорских наложниц придёт позже. Я покосилась на императрицу — она с улыбкой кивала, глядя на танец, видимо, пока всё шло хорошо. Вот и отлично. Я отправила в рот голубиное яичко и запила его из чарки, прикрывшись рукавом.

Пир шёл своим чередом. Развлекательная программа была длинной, танец сменялся танцем, время от времени мы все за что-нибудь пили. В промежутках музыканты наигрывали что-то без слов — кстати, музыкальные пьесы тут тоже назывались песнями, даже если под них никто не пел. Гости вежливо хвалили и представление, и кушанья. В середине празднования к высокому столу проскользнул евнух. Господин Кан выслушал его, после чего что-то прошептал императору. Тот поднялся, извинился перед гостями и вышел.

— Государственные дела не могут ждать, — императрица тут же с улыбкой подхватила нить беседы. — Просим дорогих послов войти в положение. А чтобы скрасить время ожидания до возвращения его величества, быть может, нам добавить узоров на парчу? Сестра Тань, почему бы тебе не повеселить наших гостей и не дополнить прекрасное вино старой песней?

— С удовольствием, если высокие гости снизойдут до скромного умения вашей слуги, — с такой же вежливой улыбкой отозвалась Благородная супруга.

— Для нас это большая честь, — тут же поклонился седой посол. — Песня поднимает настроение, мы будем рады сравнить напевы Юга с напевами Севера и, быть может, чему-то научиться.

Тань Мэйли вышла из-за своего столика, ей тут же поднесли инструмент. Зазвучала прихотливая переливчатая мелодия, но я так толком и не научилась ценить местную музыку и потому снова улетела мыслями куда-то далеко. Показалось, что старик-посол то и дело поглядывает на меня. Что ж, должно быть, слухи о диковинке — новой фаворитке императора из варварских западных стран, из «прибежища луны», как тут называли эту сторону света, уже достигли посольских ушей. Интересно, что именно они слышали? А ведь на днях я ухитрилась в очередной раз «отличиться». Мы сидели вчетвером, все старшие жёны, и обсуждали подготовку к празднику. Вернее, обсуждали скорее трое, я больше помалкивала, ибо сказать мне было особо нечего. Подали чай и вино, а также закуски и сладости, и моё внимание привлекли белоснежные шарики, украшавшие тарелочки со сладостями. До сих пор я такого кушанья не видела. Я взяла один шарик — на ощупь он был твёрдым.

— Это каменный мёд, — с ноткой снисходительности объяснила заметившая мой интерес Добродетельная супруга. — Но он почти безвкусен, только сладость. Его лишь добавляют в блюда, когда хотят украсить или сделать слаще.

— Понятно, — я положила шарик в рот и замерла. У меня на языке таял кусочек сахара, в чём не было никаких сомнений. Сахар! Настоящий! Ну, я идиотка, разумеется, раз здесь есть засахаренные фрукты, то и сахар должен быть. Хотя до сих пор я полагала, что для этого используют сиропы и мёд. Но лучше узнать поздно, чем никогда, зато мне больше нет нужды пить несладкий чай. Ура, ура!

Не откладывая дела в долгий ящик, я бросила ещё один шарик в чашечку, оглядела стол в поисках того, что могло бы сойти за ложку и, не найдя, помешала чай концом палочки для еды. И только тут поняла, что остальные трое замолчали и смотрят на меня. Однако отступать было поздно.

— Что ты делаешь, сестра? — выразила общее недоумение госпожа Лэ Дин.

— Подслащиваю чай.

— Зачем?

— Мне так нравится, — и я подчёркнуто невозмутимо сделала глоток. Ну вот, совсем другое дело. Над столом ещё какое-то время висела тишина, а потом госпожа Тань снова заговорила о будущем пире так, словно ничего не случилось. Вокруг стояли внешне невозмутимые слуги, но можно было не сомневаться, что даже если госпожи промолчат, то уж эти-то точно распустят языки даже не в три — в девять чунов. Вот и готово новое развлечение для всего гарема.

Ну и чёрт с ними со всеми, привычно подумала я. Между тем Благородная супруга закончила играть и приняла заслуженные похвалы.

— Мастерство императорских супруг поистине совершенно, — седой, видимо, бывший главным, ещё раз поклонился. — Нам редко доводится слышать музыку Севера, для нас она в диковинку. Но я слышал, что в гареме его величества есть та, что может исполнить нам ещё более диковинные песни? Госпожа Драгоценная супруга, ведь слухи правдивы — вы родом из-за западных степей?

— Господин посол совершенно прав, — отозвалась я, видя, что императрица слегка поджала губы, но говорить вместо меня явно не намерена. — Но как ни жаль, я вынуждена вас разочаровать — я лишена талантов и никогда не изучала музыку. Пусть ваш слух усладят мои куда более способные и умелые сёстры.

— Поверьте, госпожа Драгоценная супруга, уже сама возможность услышать новое поистине бесценна. Неужели вы лишите нас такой редкой возможности?

— Я была бы рада удовлетворить ваше любопытство, но это не в моей власти. То немногое, что я изучила, было мне преподано уже здесь. Я не смогу вам сыграть ни одной песни моей родины.

Послы переглянулись.

— Поистине прискорбно, — сказал один из тех, что был помоложе. — Мы питали большие надежды, прорываясь в Таюнь сквозь разливы рек и ту грязь, в которую превратились дороги Северной империи. И наши надежды оказались так жестоко обмануты! Нам остаётся лишь уповать, что это окажется последним нашим разочарованием от нашего визита. Что договор, который мы предлагаем, будет принят, дамбы починены, а дороги осушены.

— Небеса посылают нам испытания, господин посол, и мудрый человек благодаря тяготам жизни может закалить своё тело, а разочарованием от несбывшихся ожиданий — свой дух. Именно так и поступает народ Северной империи, и выходит из бедствий сильнее, чем был. На всё же остальное воля Неба и воля государя.

— Так поднимем же чарки за Сына Неба! — императрица поднялась, и все встали вслед за ней. Разумеется, отказаться от такого тоста было невозможно. После того, как все чарки были осушены, старший посол вышел из-за столика в сопровождении слуги. Тот держал в руках поднос, на котором стояла золочёная шкатулка.

— И наш государь в знак сердечной привязанности к государю Северной империи посылает великий дар: священную реликвию, чью стоимость нельзя оценить в золотых таэлях. Это — каменный зуб дракона, что был выбит в схватке с Эр-Аншэлом, когда тот усмирял драконов Красной реки. Быть может, она поможет справиться с постигшей Север напастью.

Императрица выразила подобающую благодарность. Шкатулку с поклонами поставили на столик перед ней, госпожа Благородная супруга попросила разрешения посмотреть, в результате подарок прошёлся по рукам всех старших супруг, включая меня. В шкатулке на белом шёлке действительно лежал окаменевший треугольный зуб в палец длиной. Скорее всего, акулы или ещё какого-нибудь мегалодона. Тем временем наконец наступил черёд станцевать и нашим наложницам. Я мимоходом пожалела девушек, столько мечтавших выступить перед императором, но, как оказалось, жалость была преждевременна — его величество вернулся в зал как раз в начале танца. Сел на своё место, с улыбкой покивал, глядя на плывущие и кружащиеся по залу разноцветные фигурки, после чего наклонился в мою сторону.

— Ты отлично поработала, — громким шёпотом сообщил он.

Глава 20

Согласие слышу я в криках оленей

Что травы едят на полях поутру.

Достойных гостей я сегодня встречаю,

И слышу я цитры и гуслей игру,

Согласье и радость в удел изберу.

Отменным их ныне вином угощаю —

Достойных гостей веселю на пиру.

Ши Цзин (II, I, 1)

Поскольку визит южан практически совпал с праздником Трёх дней большой жары, наш двор мог изо всех сих делать вид, будто подобное происходит у нас каждый год, а не устроено специально для редких гостей. Два огромных по местным меркам корабля плыли по Великому каналу в окружении флотилии корабликов и лодочек. Всё было роскошно до скрежета зубовного: борта и каюты отделали красным, чёрным и розовым деревом, а также сандалом, шёлковые паруса благоухали невообразимой смесью запахов, в воздухе трепетали множество флагов, гирлянды цветов свисали где только можно, и даже вода в канале была покрыта сплошным ковром из цветочных головок. По берегам давались представления, так что пассажиры могли насладиться ими с борта, как из ложи, и даже на носах самих кораблей выступали акробаты, перелетая по воздуху с одного корабля на другой. А ночами в небе трещали непрерывные фейерверки.

Я, правда, мало что увидела из всей этой роскоши, почти весь праздник проведя в выделенной мне каюте с расстройством желудка. Как пуганая ворона, я сначала, почувствовав недомогание, испугалась, не отравили ли меня. Но нет, судя по всем, причина болезни была куда более прозаической, и никто на меня не покушался. Скорее всего, виноваты были сушёные устрицы, которыми мы закусывали вино во время посиделок на палубе в первый день плавания. А спешно вызванный врач и вовсе, видимо, решив перебдеть, предписал мне постельный режим на несколько дней и не рекомендовал ничего есть, кроме рисового отвара, сухарей и маленького кусочка куриного мяса, даже когда я начала чувствовать себя вполне сносно. Рисовый отвар мне надоел хуже горькой редьки уже на второй день, а на третий я начала тайком его выливать, тихарясь даже от Усин, весьма озабоченной моим самочувствием. В конце концов я даже попросила Мейхи, про которую точно знала, что она не болтунья, принести мне какой-нибудь нормальной еды, и с удовольствием и вернувшимся аппетитом умяла порцию мясных пельменей.

Зато болезнь дала отличный предлог отказаться от встречи с послами, зачем-то возжелавшими свести со мной более близкое знакомство. Будь мы во дворце, никто бы не пустил их в гарем, но за его пределами оковы этикета несколько ослабевали, и женщина вполне могла встретиться с посторонним мужчиной, разумеется, в присутствии достойных доверия свидетелей. Но у меня не было никакого желания удовлетворять их любопытство на мой счёт и тем более принимать какое-либо участие в политике. Мне даже не было интересно, что за договор они хотели заключить. Кажется, он касался некой спорной территории на границе и каких-то торговых нюансов, но я не вникала, даже если об этом заходила речь в нашей дамской компании. Тем более что толком обсудить серьёзные вопросы с «сёстрами» по гарему и не получилось бы, всё всегда скатывалось в сплетни об «этих южанах», имевших репутацию излишне утончённых, развращённых и изнеженных. То ли дело мы, суровые благородные северяне, сохранившие простоту и благочиние предков.

Присланные мне подарки от посольства я тоже с благодарностями вернула. Так бы я, возможно, и соблазнилась красивой коричневато-золотистой тканью из некоего «водяного шелкопряда», или кубком, выдолбленным из носорожьего рога, или набором черепаховых гребней. Но спросив, кого ещё из гарема одарили послы, и узнав, что только меня одну, я в своём решении лишь укрепилась. Мне не нужны ни зависть, ни подозрения — и того, и другого в моей жизни и так более чем достаточно.

Один подарок, впрочем, им всё же удалось мне всучить — уже на прощальном пиру, когда получившие все требуемые подписи послы многословно прощались, благодарили за гостеприимство и витиевато превозносили мудрость и могущество императора Луй Иочжуна.

— И лишь одно разочарование было у нас, — соловьём разливался старший, — нам так и не удалось свести более близкое знакомство с западной звездой внутренних покоев вашего величества, чья слава достигла и нашего двора. Увы, нам будет нечего сказать, когда нас спросят о ней…

Все посмотрели на меня, не оставляя сомнений, кто имеется в виду. Моя бровь невольно дёрнулась. Надо же, как я, оказывается, знаменита.

— И всё же нам хотелось бы в память о встрече преподнести госпоже Драгоценной супруге наш скромный дар, — и посол махнул рукой. Два евнуха вытащили на середину зала что-то высокое и плоское, закрытое тканью. Когда ткань была снята, выяснилось, что под ней находится ширма. Не лёгкая складная, как я привыкла представлять этот предмет мебели у себя на родине — тут такие тоже были, но не меньшей популярностью пользовались массивные рамы в рост человека, укреплённые на подставке так, что могли вращаться вокруг горизонтальной оси. Они могли быть сделаны целиком из дерева, иногда в деревянную раму даже вставляли каменную плиту, но эта ширма была обтянута тем самым золотистым «водяным» шёлком, вышитым цветами и птицами. Я посмотрела на императора. Тот благосклонно улыбнулся и кивнул:

— Это хороший подарок для моей супруги.

Мне ничего не оставалось, кроме как подтвердить:

— Господин посол очень любезен, я не заслужила такого щедрого дара. Я бы хотела поднять чарку за вас и за мир и согласие между Севером и Югом.

Иочжун опять улыбнулся и потянулся к чарке. Мой тост был принят.

— Что до рассказов о супруге Луй, — добавил его величество, — то всем достаточно знать, что она — образец добродетели и единодушия с нами. Искренне желаю брату нашему императору Юга, чтобы его гарем полнился такими женщинами, как моя Драгоценная супруга.

— Ваше величество меня перехваливает, — вставила я.

— Поистине, скромность есть главное украшение, — поклонился посол.

Позже я спросила Благородную супругу, что это за «водяной шелкопряд» такой. Оказалось, что нить, из которой ткали эту ткань, получают из какого-то вида моллюсков, живущих в Южных морях. Жаль, что я так и не узнала, каким образом.

«Я хочу тебе кое-что показать», — сказал мне его величество, и я чувствовала себя изрядно заинтригованной, тем более что для показа нам потребовалось покинуть дворец и даже Таюнь, откуда я не выбиралась уже больше года. Я надеялась, что путь до неведомой пока цели удастся проделать верхом — я теперь регулярно каталась по саду Долголетия и двору Дарования Победы, но хотелось всё же большего простора. Ах, наши с Тайреном скачки по степи!.. Но император вольностей не позволял, и пришлось проделать весь путь, чинно устроившись среди подушек в тряской карете.

Я сильно подозревала, что настоящая цель нашего путешествия — очередное извинение императора. Накануне между нами состоялась, ну, ссора — не ссора, но довольно напряжённый разговор. В тот вечер у меня болела голова, и потому я встретила его величество несколько менее приветливо, чем обычно, он это заметил и немедленно прицепился:

— Кажется, ты не рада меня видеть?

— Я чем-то провинилась перед вашим величеством? — вместо ответа спросила я. Оправдываться не было ни малейшего желания.

— Может, это я перед тобой провинился?

— Что? — ему таки удалось меня удивить. — Нет, что вы, ваше величество.

— Тогда почему тебе жаль для меня даже улыбки?

— Мне ничего не жаль для вашего величества.

Я ждала, что он скажет «тогда улыбнись», я выдавлю из себя улыбку, и вопрос будет исчерпан. Но Иочжун не собирался останавливаться на достигнутом.

— Видно, мало любви, — изрёк он многозначительно.

— Простите?

— Я говорю, что в тебе меньше любви, чем мне бы того хотелось.

А пошло оно всё, подумала я. Мало того, что мне приписывают несуществующую любовь, так я же ещё должна её доказывать.

— Мне жаль, ваше величество.

— Что — жаль?

— Что моей любви вам мало, — объяснила я и не без удовольствия понаблюдала, как он собирается с мыслями, чтобы ответить.

— Да уж, Небо свидетель, мне хотелось бы её побольше.

Хочется-перехочется, подумала я и кротко сказала:

— Вся, что есть — ваша, ваше величество.

— Между прочим, во Внутреннем дворце множество женщин, готовых предложить её куда больше, чем ты.

— Значит, моя совесть чиста, раз ваше величество не испытывает недостатка.

— Да тьфу на тебя! Тебе что, совсем всё равно?

— Нет, что вы, я радуюсь.

— Радуешься? Тогда, может, мне пойти к ним?

— Как будет угодно вашему величеству.

— Прекрасно. Ты сама этого захотела, — Иочжун гордо поднялся и промаршировал к выходу. Впору было рассмеяться, но я была слишком раздражена.

— Да лёгкой дороги вашему величеству! — зло бросила я ему в спину и сама рывком поднялась. Император обернулся на самом пороге и даже открыл рот, но так ничего и не сказал, пока я быстро выходила, почти выбегала из комнаты. Ещё и дверью хлопнула. Не сильно, правда.

Вообще-то, после такого прощания впору было рассчитываться, что извиняться придётся мне. Однако император, послав за мной уже на следующее утро, был ласков и даже весел. Вот она — живительная сила ссоры, а ведь мне всегда казались сомнительными рассуждения о том, что надо уметь ссориться, и я всегда предпочитала худой мир. Но вот, пожалуйста. И теперь мы с внушительным эскортом ехали по дороге мимо окружающих столицу холмов куда-то на юго-восток.

— И-и-и! — раздался впереди крик возницы. Я уже знала, что таким возгласом они останавливают лошадей. Карета, подпрыгнув в последний раз, встала, и снаружи почтительно позвали:

— Мы приехали, госпожа Драгоценная супруга!

Я подобрала подол и выбралась наружу по приставленным к карете деревянным ступенькам. Экипажи, мой и императорский, с тигром и драконом, остановились перед воротами во внушительной стене. Ворота сверкали свежей краской и позолотой.

— Ну, как тебе? — его величество, всё такой же довольный, выбрался из своей кареты и подошёл ко мне, хозяйски оглядывая сооружение.

— Что это, ваше величество?

— Этот дворец только-только закончили строить по моему приказу. Я решил назвать его дворцом Успокоения Души. Боги и мои предки одобрили такое название.

— Что ж, по крайней мере, ворота у него красивы, — глубокомысленно заметила я, и император рассмеялся как хорошей шутке.

— Пойдём внутрь, — сказал он. — Сначала я хотел просто сделать его одним из путевых дворцов на пути к озеру Девяти Драконов, но потом решил расширить и превратить в загородную резиденцию. Здесь хороший воздух, и течёт ручей Пили. Говорят, вода в нём целебная.

Сразу за воротами нас ждали носилки — не бить же ноги императору и его супруге. Во Внутреннем дворце я носилками постоянно пренебрегала, предпочитая передвигаться пешком — вот уж не знаю, благодарили за это судьбу мои носильщики, или наоборот. Но теперь я послушно забралась в паланкин и села рядом с его величеством, который тут же взял меня за руку.

— Парк готов ещё не до конца, — сказал он, — да и дворец не обставлен, но это вопрос ближайшей пары недель. Я хочу, чтобы ты посмотрела и высказала своё мнение.

— Я польщена доверием вашего величества, — улыбнулась я.

Парк при дворце, несмотря на свою недостроенность, был весьма красив, о чём я честно и сказала. Тут было больше камней, чем обычно, в некоторых местах с искусственных скал стекали небольшие водопады, на вершинах других стояли беседки и маленькие храмики. Заросли высокого бамбука перемежались зелёными лужайками, продуманно искривлённые деревья живописно имитировали поросль на скалах, сливовые и вишнёвые заросли чередовались с кустами сирени и жасмина. Рядом с самим дворцом был выкопан ещё не наполненный пруд, с непременной беседкой на островке. Точнее, прудов было даже два, они соединялись узкой протокой, через которую был перекинут высокий горбатый мостик. Сам же дворец был довольно обыкновенным — несколько дворов, строения с загнутыми крышами между ними. Побольше, чем те, в которых жили императорские жёны, но поменьше, чем Украшенный Цветами Светлый дворец на источниках.

— Значит, тебе нравится? — спросил его величество, когда мы, обойдя все строения и объехав на носилках весь парк, остановились на том самом горбатом мостике.

— О да, ваше величество, он замечательный. Особенно парк. Как горная страна в миниатюре.

Иочжун довольно и как-то хитро улыбнулся. Но тут на мостик, заранее сгибаясь в поклоне, взошёл один из евнухов, и император повернулся к нему.

— Ваше величество, прибыли господин Цзию и господин Фань. Говорят, что у них к вам важное дело.

— Что же такого от меня понадобилось служителю Фаню, что он взял с собой аж Ведающего нравами? — удивился Иочжун.

— Отвечаю вашему величеству. Слуга не знает.

— Ты-то, конечно, не знаешь, — хмыкнул его величество. — Ладно, отведи их в главный зал. Ну что ж такое, нигде от них покоя нет…

— Быть может, это Ведающему нравами что-то так нужно от вашего величества, что он взял с собой служителя Фаня? — предположила я, провожая глазами попятившегося вестника.

— Да нет, Фань у меня ещё утром добивался аудиенции, однако я её отложил. Но должно быть, это и правда что-то срочное, раз он догнал меня даже здесь.

— Тогда я не смею мешать вашему величеству.

— Да, погуляй здесь, осмотрись. Кстати, — император опять хитро улыбнулся, — у тебя ведь скоро день рождения?

— Да, ваше величество, через несколько дней.

— Тогда… — Иочжун широким жестом повёл ладонью вокруг, — пусть это будет моим тебе подарком. На день рождения.

— Это — что? — не поняла я.

— Дворец Успокоения Души.

Я огляделась по сторонам и глупо спросила.

— Что — весь?

— Весь, — император уже откровенно смеялся. — Дом, дворы, парк и службы.

— То есть, он теперь мой? Совсем мой?

— Совсем. Я уже подписал указ.

— И… я смогу сюда приезжать? Когда захочу?

— Сможешь.

Я опять огляделась вокруг, чувствуя, как просыпающийся восторг начинает наполнять меня, как гелий — воздушный шарик. Казалось, что вот сейчас я оторвусь от земли и воспарю в воздухе. Дворец, парк… Да хоть хижина в лесу! Главное, что это теперь моё. Иметь возможность уехать отсюда из Внутреннего дворца, спрятаться от императрицы, от всех этих шипящих мне вслед баб и их слуг, от зависти и интриг — это ли не счастье?

— Спасибо! Ваше величество, спасибо, спасибо! — и я от избытка чувств схватила Иочжуна за руку и быстро её поцеловала. И, только увидев его несколько ошарашенное лицо, вспомнила, что здесь такое не принято.

— Что это ты?

— Просто мне захотелось поцеловать руку, которая подписала этот указ, — выкрутилась я. — И губы, которые его произнесли…

— Поцелуешь вечером, — он снова улыбался.

Я рассмеялась и сбежала с мостика, оглядывая всё вокруг с совершенно новым чувством. Хотелось прыгать, петь и танцевать. У поворота тропинки я оглянулась и помахала рукой императору, который так и стоял на мостике и с улыбкой глядел мне вслед.

Прибывшие господа придворные проговорили с императором всю вторую половину дня и остались на ужин. За это время я успела ещё раз обойти весь дворец и обежать парк, отказавшись от паланкина. Теперь, став не просто одним из императорских дворцов, построенных невесть зачем, как будто мало прежних, а моим домом, он нравился мне гораздо больше. И я уже начала прикидывать, что и как можно будет устроить хотя бы в моих покоях. И кое-что немножко переделать в парке, хоть он и хорош, но вот эту галерею можно и продлить. А вот тут проложить дорожку и сделать цветник, если его ещё не планируют. И вообще… Предыдущий дом мне устроила Благородная супруга и устроила хорошо, ничего не скажешь. Но я не зря наблюдала, как она это делает. Раз уж тут всё моё, действительно моё, а не как во дворце, который я так и не ощутила полностью своим домом, то я больше не буду пассивным наблюдателем.

Впрочем, оказалось, что мои жилые комнаты уже полностью готовы, и несколько слуг, помимо тех, что сопровождали меня, уже ждали распоряжений, так что я ещё раз убедилась, что поездка сюда отнюдь не была спонтанной. В комнатах стояли живые цветы, были готовы светильники и курильницы, а в спальне, прямо в кровать под балдахином с вышивкой в виде цветущих сливовых ветвей, было напихано столько благовоний, что у меня разболелась голова и пришлось приказать слугам выкинуть эту гадость нафиг. То есть, конечно, не выкинуть, а прибрать, драгоценные же, но я решительно потребовала, что бы рядом с постелью больше ничего пахучего не ставили и не клали.

На ужин его величество вдруг пригласил меня присоединиться к нему и придворным, и вечер прошёл за неожиданно приятной и оживлённой беседой. На радостях я была готова любить весь мир, и, возможно, моё настроение передалось остальным участникам встречи. В числе заранее привезённых слуг оказалось несколько музыкантов, весь вечер наигрывавших приятные мелодии. Я рассказала одну из своих сказок, вызвав одобрительный смех, а потом опознала в очередной мелодии пресловутый «Бой императора», который репетировала ещё в Восточном дворце, и как-то неожиданно для себя согласилась его станцевать, хотя и предупредила честно, что давно не практиковалась и вообще танцую так себе. Но мужчины всё равно хвалили, хотя оно и понятно — попробуй, обругай императорскую фаворитку в присутствии императора.

В общем, это был чудесный вечер. Яркий, как последний луч солнца перед грозой.

— Жители деревень Рицим и Лайхэ неоднократно приносили жалобы, но им не давали хода, — завершил свой доклад Шэн Мий. — В остальных ситуация получше… была. Но с этим наводнением, возможно, Хэй переселят полностью. Боюсь, в этом году податей оттуда мы не дождёмся. Возможно, и в следующем тоже.

Я рассеянно кивнула. Потом уточнила:

— Как думаете, если мы отправим в Судебное министерство этих двоих, это послужит предостережением остальным?

— Думаю, что да, госпожа Луй. А если и не послужит, то упущение всегда можно исправить и отправить в министерство и сведения на остальных. Но я бы всё же осмелился рекомендовать оставить тех старост и приставов, кто не проворовался, на своих местах. К ним уже привыкли, они хорошо знают своё дело и людей, которыми руководят.

— Если бы ещё и считать научились, было бы совсем замечательно. Так говорите, деревню Хэй переселяют?

— Если вода не схлынет до середины осени, да, госпожа.

— Её жители сейчас нуждаются?

— Говоря откровенно — да. В нынешнем положении казна не может оказать помощь всем.

— Зато это могу сделать я. Если вы поможете мне подсчитать, сколько им надо.

— Вы хотите оказать им помощь из своих средств? — удивился евнух.

— Ну а из чьих же ещё? Я мало трачу, а тут хотя бы деньги пойдут на благое дело.

Бывший служащий Восточного дворца внимательно посмотрел на меня.

— Вы удивительная женщина, госпожа Драгоценная супруга, — сказал он.

— Да перестаньте. Остальные, я так понимаю, должны заплатить налоги в полном объёме?

— Именно так.

— Возможно, учитывая бедствие, стоит на этот год их от податей освободить. Всех.

— Госпожа, вы можете не взыскивать причитающуюся вам долю, но то, что должно пойти в казну…

— А я могу внести эти деньги в казну вместо своих людей?

— Эм… Но это будет… действительно большая сумма.

— Вот и посмотрим, хватит ли моих средств на всё, — я поднялась и прошлась по комнате, жестом велел евнуху оставаться на месте. Честно говоря, мои мысли сейчас были заняты другим. Тем, что пока ещё не знал никто, кроме меня. Хотя та же Усин могла догадаться в любой момент. Достаточно было обратить внимание, что у меня задержка уже на две недели.

Я снова была беременна. Но на этот раз, благодаря подарку императора, у меня была возможность хотя бы попробовать сохранить этого ребёнка.

— Но займёмся мы этим чуть позже. А пока… Вы ведь уже слышали, что император подарил мне загородный дворец?

— Да, госпожа, — поклонился Шэн Мий.

— Пожалуй, я готова, как говорится, подарить вам золотую чашу — предложить место моего управителя. Но для начала я рискну затруднить вас просьбой о ещё одной услуге.

— Приказывайте, госпожа.

— Вы возьмётесь найти лекаря, который согласиться бы наблюдать меня в обход отдела врачевания?

Глава 21

Держишь советы, и сам ты на страже:

Слабнешь, а смута расширилась даже!

Правду скажу вам про ваши печали —

Если б к себе мудрецов приближали,

Кто же горячее взял бы рукою,

Не остудив его прежде водою?

Можем ли кончить мы дело добром,

Если все вместе в пучину идём?

Ши Цзин (III, II, 3)

— Госпожа Драгоценная супруга, — евнух Шэн поклонился.

— Вы нашли, что я просила?

— Да, госпожа. Но… есть одна трудность. Этот лекарь, его зовут Гань Лу, живёт в соседнем городе. Когда-то он славился среди горожан и пользовался большим авторитетом, однако потом… угодил на каторгу на два года. Теперь ему приходится начинать всё с начала, и желающих лечиться у него немного. Поэтому я уверен, что он согласится рискнуть, если посулить ему хороший куш, вот только не знаю, захочет ли госпожа иметь с ним дело.

— А за что он попал на каторгу?

— Вздумал лечить одного из пациентов средством, не указанным во врачебных канонах. Пациент умер.

— А если бы лечил строго по канонам, а пациент бы всё равно умер?

Шэн Мий развёл руками:

— Тогда это воля Неба.

— Понятно, — я посмотрела в распахнутое окно, за которым садовники возились с клумбой. Было нетрудно отпроситься в моё новое приобретение под предлогом проследить, как идут работы по завершению благоустройства. И если всё пройдёт благополучно… На столе уже лежало законченное письмо его величеству о моём состоянии и о том, что это трудное для меня время я хотела бы провести в тишине и уединении загородного дворца. В конце выражалась надежда на понимание его и её величества. Если император прислушается к моей просьбе и позволит мне остаться, то, конечно, врачей мне пришлют, и я даже дам себя осмотреть, но выполнять их рекомендации меня никто не заставит. Если же всё-таки велят вернуться, то трудность задуманного возрастает… Но не становится безнадёжным.

Очень жаль, что придётся надолго расстаться с Лиутар, но тут уж ничего не поделаешь. Я буду скучать, но оставалось утешаться тем, что о малышке хорошо заботятся, в этом императрица когда-то была совершенно права.

Лекарь Гань Лу… С одной стороны, я, в отличие от закосневших местных, не видела в новаторстве ничего плохого. С другой стороны, оно всё же настораживало. Едва ли здесь есть отработанная методика испытания новых лекарств и процедур, так что эксперимент вольно или невольно ставится на самом пациенте. Но его смерть — вовсе не обязательно вина лекаря, это может быть и пресловутой волей Неба…

А с третьей, обжёгшись на молоке, этот лекарь, скорее всего, теперь будет усиленно дуть на воду и едва ли решится ещё разок отойти от пресловутых канонов. И уж точно не захочет уморить Драгоценную супругу самого императора. Я — его билет в высшую лигу, или хотя бы возможность выйти из нищеты, и нужно быть полным идиотом, чтобы этот билет профукать.

В любом случае, выбор не так чтобы велик. Любой добропорядочный здешний врач, можно не сомневаться, получив предложение тайно лечить кого-то из императорского гарема, в первую очередь пойдёт и донесёт куда надо. И его даже трудно за это осудить, уж слишком высоки ставки.

— Но до каторги, говорите, у него была хорошая репутация?

— Безупречная, госпожа.

— Хорошо. Тогда я с ним встречусь.

— Он уже здесь, госпожа.

Лекарь оказался… Ну, примерно таким, как я его себе и представляла. Уже не молод, ещё не стар. В волосах и небольшой бороде не было седины, но морщинки у глаз прибавляли ему лет. И, я обратила внимание, у него были мозолистые руки. Что ж, каторгой тут, как и везде, служили тяжёлые работы, должно быть, врачу довелось вдоволь помахать кайлом или лопатой.

— Приветствую госпожу Драгоценную супругу, — он встал на колени и поклонился до земли. Я кивнула, как будто в таком положении он мог меня видеть.

— Встаньте, господин Гань, и садитесь.

Лекарь с достоинством уселся на предложенное сиденье. Если он и нервничал, то не подавал виду.

— Скажите, господин Гань, — я решила сразу взять быка за рога, — вы уже имели дело с беременностями и выкидышами?

— Да, госпожа Драгоценная супруга.

— Скажите, если выкидыш происходит не по воле Неба, а благодаря тому, что было принято соответствующее средство, вы сможете это определить?

— Если у меня будет возможность осмотреть пациентку, проверить её пульс, мочу… А также желательно проверить то, что она пила и ела.

— То есть отделить естественные случаи от искусственно вызванных можно?

— В большинстве случаев да, госпожа. Хотя многое зависит от применённого средства и состояния здоровья беременной.

— Хорошо, — я глубоко вздохнула и невольно коснулась живота. — Я ношу ребёнка, господин Гань. Но у меня есть основания думать, что… некие люди… не желают его появления на свет. Поэтому я не хочу прибегать к услугам отдела врачевания. Согласитесь ли вы его заменить?

Лекарь погладил бородку. Удивлённым или испуганным он не выглядел. Вот задумчивым — да.

— Обдумайте, сколько нужно, — предложила я. — Отвечайте свободно. Если вы скажете «нет», то получите плату за визит и спокойно вернётесь домой, и я никогда больше не вспомню, что вообще к вам обращалась.

— Господин Шэн уже предупредил меня, что дело деликатное и опасное, и дал возможность подумать. Я согласен, госпожа.

— Отлично, — я расслабилась и едва не протянула ему руку для рукопожатия. — Тогда вы поселитесь здесь, вам выделят комнаты во дворце. Вам нужно кого-нибудь оповестить, что домой вы не вернётесь… в всяком случае, в ближайшее время?

— Я живу один, госпожа Драгоценная супруга. Но мне хотелось бы забрать из дома кое-какое имущество, в основном лекарства, книги и инструменты.

— Проинструктируйте слуг, вам всё привезут в ближайшее время, так аккуратно, как только можно.

Не отпускать лекаря предложил Шэн Мий, и я, подумав, с ним согласилась. Вот если бы Гань Лу отказался, у него была бы возможность донести, потому что у меня просто рука бы не поднялась причинить вред другому человеку, а прижать его, чтоб обеспечить молчание, мне нечем. Но я всё же отвергла идею поставить врача перед фактом, что отныне он служит мне и за порог дворца не выйдет, хочет он того, или нет. Если от человека так много зависит, лучше дать ему возможность выбора. Что ж до возможного доноса… В конце концов, я беременная дура-баба, у меня паранойя. Так бы я и сказала императору, если б спросил.

— Тогда я с вашего позволения приступлю к своим обязанностям прямо сейчас, — господин Гань встал и поклонился. — И для начала я бы хотел осмотреть вас, а так же ваше жилище и запасы. Включая личные вещи. Если вы боитесь отравы, то, увы, опыт подсказывает, что отравлено может быть что угодно.

— Резонно, — согласилась я. — Усин, покажи господину Ганю мои покои. Пусть осмотрит всё, что захочет.

Усин молча присела и прошла к выходу. По лицу было видно, что всё происходящее ей не по душе, но в присутствии посторонних она молчала.

Поиски лекаря принесли результат. Не прошло и получаса, как он наведался в беседку, где я коротала время в ожидании, пока обыск кончится. В руках у врача была серебряная баночка с жидкими румянами.

— Осмелюсь спросить, госпожа — откуда это у вас?

— Не помню. Из Службы внутренних покоев, должно быть… А что?

— Видите ли, в эти румяна, судя по запаху, добавлен сок сонной травы. Он не опасен для жизни, но, будучи нанесённым на кожу, сильно обжигает её, так что достаточно нескольких минут, чтобы образовались пузыри и нарывы, которые плохо заживают, оставляя некрасивые шрамы. Должно быть, вы до сих пор не использовали эти румяна?

— Нет, — я с опаской посмотрела на баночку. Я действительно мало пользовалась косметикой, так что иные баночки и коробочки стояли у меня уже по паре-тройке лет. Иногда их содержимое выбрасывали, когда оно портилось, та же рисовая пудра, например, со временем протухала и начинала вонять. И я действительно в упор не помнила, откуда у меня взялась именно эта вещица. Может, и правда из Службы, а может и подарок, на дни рождения мне обязательно дарили какую-нибудь косметику. Теперь уже вряд ли выяснишь. Что ж, это не первый раз, когда меня пытаются изуродовать, но холодок по спине пробежал нешуточный.

— Продолжайте искать, — сказала я. — Проверьте все вещи. Вообще все.

Лекарь продолжил, и весьма добросовестно. К вечеру его улов пополнился свежим чаем, доставленным на кухню из столицы, который я, к счастью, не успела попробовать, и благовониями для курильницы. Самое обидное было то, что эти благовония мне нравились.

— Они вообще должны были препятствовать зачатию, — объяснил господин Гань. — Должно быть, вы редко их зажигали?

— Да, я не люблю сильных запахов, — согласилась я. А на корабле, который катал двор и послов по Великому каналу, и где, по моим подсчётам, и произошло зачатие, я и вовсе выставила курильницу за порог: в сравнительно небольшой каюте даже приятный запах становился чрезмерным. Да плюс диета из-за расстройства желудка, которую я к тому же не соблюла до конца. Так что если мне что и подмешивали в еду, оно не сработало.

— Везде свой нос сунул! — ворчала вечером Усин, помогая мне раздеться перед сном. — Наглец редкостный. Надел высокий убор и думает, что ему всё можно.

— Оставь, он не делает ничего, чего бы я сама не попросила.

— Не понимаю, если уж старшая сестра хочет остаться здесь, почему не привезти лекаря с собой?

— Я им не доверяю.

— Неужели старшая сестра доверяет этому проходимцу?!

— Он зависит от меня, — объяснила я. — А лекари Внутреннего дворца — от её величества.

— Моё мнение — зря старшая сестра вздумала скрывать своё положение. Даже от меня!

— Ну, не обижайся, — попросила я. — Нас могли подслушать.

Да и сама Усин могла проговориться. Своими подозрениями насчёт императрицы Эльм я не делилась даже с ней: уж слишком велик был пиетет перед Небесной Повелительницей, Матерью Народа и так далее, как тут её ещё титулуют. Это я вижу ревнивую недалёкую бабу, а для остальных все особы, настолько приближенные к императору, и сами неизбежно приобретают ореол сакральности.

Я потёрла подбородок, вспоминая, как мы обсуждали с Гань Лу меры предосторожности. Лекарь вызвался следить за тем, как мне готовят еду, проверять её, и составил список торговцев продуктами из своего городка, которых можно было бы приглашать в мой дворец и покупать у них продукты — всякий раз разных, чтобы исключить возможность подкупа. Кроме того, решено было отказаться от всяких изысков, вроде соусов, специй, солений и тушений. Рис, свежие овощи, фрукты, яйца, варёное или жареное мясо, готовые хлебцы и печенье, в которые трудно что-нибудь подмешать, а также вода и заваренный при мне чай отныне должны были составлять весь мой стол. И воду из местного колодца для готовки и питья нужно набирать только в моём или его присутствии.

И, разумеется, всё присланное из Таюня отдавать ему на проверку, а потом складывать в самую дальнюю кладовку.

Через несколько дней пришёл ответ на отправленное в столицу послание, и я вздохнула с облегчением. Император лично написал разрешение. Судя по тону письма, он был не очень доволен, но указал, что понимает моё состояние, и добавил, что я должна будут вернуться сразу же, как ситуация разрешится и моё здоровье позволит. Меня это более чем устроило. Понятно, что он ждёт очередного выкидыша, но я собиралась преподнести ему сюрприз.

Однако получилось так, что сюрприз преподнесли мне. Миновал праздник Звёзд, в который я загадала здоровья себе и своему ребёнку, летняя жара начала спадать, сменяясь осенней прохладой, когда прискакавший из столицы гонец привёз известие, что его заскучавшее по своей любимице величество решило посетить дворец Успокоения Души. А когда императорский кортеж уже показался в пределах прямой видимости от ворот, по знамёнам стало понятно, что его сопровождает императрица собственной персоной.

Спрашивать, кой чёрт принёс сюда её величество, было неуместно и бесполезно, пришлось приветствовать августейшую чету по всем правилам — земными поклонами и пожеланиями здоровья и долголетия. Император, правда, сразу же поднял меня, пристально оглядел и сказал, что я хорошо выгляжу. Лучащаяся лаской и дружелюбием императрица в свою очередь спросила, как я себя чувствую, похвалила парк и вид на дворец, и сказала, что скучала по младшей сестре. Я, старательно улыбаясь, пригласила их в зал, рассыпаясь в извинениях за скромный приём и сетуя на то, что поздно узнала о высочайшем визите. В общем, политес был в полной мере соблюдён. Иочжун тоже был сдержан, и когда императрица спустя полчаса едва клеившейся беседы на троих испросила позволения переговорить со мной наедине, спокойно разрешил. После чего поймал мой взгляд и подмигнул: перетерпи, мол, ночью придёт наше время.

— Усин, принеси чая, — распорядилась я, с поклоном усаживая императрицу с западной стороны комнаты. Вообще-то гостя полагалось сажать с восточной, но императора с императрицей это не касалось, они были хозяевами везде, где бы не оказывались. Мелькнула праздная мысль, а как бы сели два императора, доведись им оказаться в одной комнате? Но такого, насколько мне известно, не случалось никогда. Вот цари доимперской эпохи, бывало, ездили друг другу в гости, и, надо полагать, церемониал был разработан, но подробностей я не встречала ни в одной хронике.

— Садись, — улыбнулась её величество. — Давно мы с тобой не говорили, Соньши.

— Да, ваше величество, — согласилась я. Если не считать распекания на аудиенциях, то с самого моего ареста, но этого я, конечно, добавлять не стала.

Усин внесла поднос с чаем, и я сама разлила его по чашечкам. Руки ещё помнили навык, приобретённый в бытность мою комнатной девушкой вот этой самой женщины, что сидит сейчас напротив.

Мы обе пригубили чая. Пауза слегка затягивалась.

— Император необыкновенно к тебе щедр, — нарушила наконец молчание императрица.

— Да, ваше величество.

— Не буду лукавить — я теряюсь в догадках, чем ты это заслужила. У тебя удивительная судьба, Соньши. Два дракона, отец и сын, любят тебя даже больше, чем своих старших жён.

— Вы можете мне не верить, ваше величество, но я не искала такой судьбы.

— Не имеет значения, верю я тебе, или нет. Когда его величество решает, нам остаётся лишь подчиняться. Но мне интересно: теперь, когда ты на вершине, помнишь ли ты ещё того, благодаря кому поднялась из мрачной долины прямо к синим облакам?

— Вы имеете в виду его высочество?

— Именно.

— Конечно, я его помню, ваше величество. Но мне не следует лишний раз упоминать о нём в присутствии его величества. Государю это не нравится.

— Так значит, — Эльм Илмин вздохнула, — можно не рассчитывать, что ты попросишь о милости для него и поможешь ему вернуться в столицу?

— Ваше величество, если бы в моих силах было помочь наследному принцу, я бы сделала всё, от меня зависящее. Но боюсь, что обратившись с такой просьбой к его величеству, я лишь поврежу его высочеству.

Императрица помолчала, потом медленно кивнула.

— Что ж, воля Неба превыше власти даже Сына Неба, и мы можем лишь смириться. Пей чай, он у тебя весьма неплох. И этот виноград хоть и не так сладок, как в прошлом году, но есть можно. Так что теперь мы просто выпьем чаю и поговорим о погоде и о том, как ты обустраиваешься в новом дворце.

Я послушно сделала глоток зелёного чая — я его не любила, но, говорят, он полезнее чёрного. Императрица умела поддерживать беседу, она расспрашивала с неподдельным, кажется, интересом и даже дала мне пару советов, звучавших вполне дельно. Ещё примерно полчаса прошли не так уж и плохо, и я даже почти поверила, что её величество приехала только за тем, чтобы закинуть удочку насчёт Тайрена, да, возможно, из любопытства. Жаль, что нельзя было расспросить её о новостях из столицы, вернее, может и можно, но я не решилась, не чувствуя себя с ней достаточно свободно.

Впрочем, новостями меня снабдила Усин, успевшая поболтать со свитскими августейшей четы.

— Говорят, перед праздником Звёзд были новости из крепости Тамчи, — шёпотом доложила она. — Её высочество Мекси-Цу была в тягости, но проносила ребёнка не больше трёх месяцев и потеряла. Его величество дал позволение отправить к его высочеству двух наложниц. Принося жертву в праздник, он молился о внуках.

Я кивнула, закусив губу. Действительно впору поверить, что династия проклята и вырождается. Бедный Тайрен, как бы он ни относился к жене, но дети тут считаются благословением богов. К тому же рождение у него сына могло бы смягчить императорское сердце.

Но если его величество и горевал о несостоявшемся прибавлении в семействе, то со мной он об этом говорить не пожелал.

— Что это у тебя тут? — спросил он, оглядев кабинет, куда я его пригласила для ужина наедине.

— О… Это я пытаюсь от скуки составить хронологическую таблицу истории обеих империй и царств до них.

— Зачем? — искренне удивился Иочжун. Что ж, я уже заметила, что здесь люди действительно придавали куда меньшее значение летоисчислению, чем мои соотечественники. Время начинало исчисляться заново с каждым новым монархом: «на седьмом году правления такого-то…» Это было ещё ничего, пока речь шла об одной стране, можно было просто просуммировать количество лет, проведённых на троне каждым императором. Но когда речь шла о нескольких царствах, высчитывать, когда что произошло, становилось той ещё задачкой. О создании такой таблицы я подумывала, ещё когда читала хроники с Тайреном, и теперь вернулась к этой идее, благо в моём окружении появилось уже два образованных человека, у которых можно было уточнить значение иероглифа, а также прочие возникающие по ходу дела вопросы. Шэн Мий и Гань Лу отвечали исправно, даже охотно, хотя тоже явно удивлялись моему увлечению. И потому я смело взялась за труд, взяв за точку отсчёта основание Великой империи.

— От скуки, ваше величество, — повторила я. — У меня на родине принято считать все годы по порядку, вот я и решила попробовать. Это увлекает.

— А-а… Ну и как успехи?

— Я в основном составила хронологию Северной империи, и теперь пытаюсь разобраться, что было до неё. Но у каждого царства и княжества тогда была своя хроника, иногда не одна, и к тому же не все сохранились. Довольно много разночтений. В одном месте говорится, что князя Тин-цаня убил его брат, а того в свою очередь убил племянник, а в другом — что Тин-цань покончил с собой после поражения от войск царства Ду, а о брате не сказано вообще ничего. Или вот тут написано, что Лао-цань из Бинь умер на тринадцатом году правления, но в хрониках соседнего царства говорится, что он проправил всего одиннадцать лет, а если почитать «Анналы царства Лэ» и посчитать по годам их царя, то и вовсе только девять…

Однако мои изыскания его величество явно не слишком интересовали, и спросил он явно для проформы. А потому, покивав, он тут же перевёл разговор на другую тему:

— Я побеседовал с твоим врачом.

— О… С Гань Лу?

— С ним, если только у тебя тут нет другого. Он показался мне человеком опытным и знающим, зря императрица… Ладно. Я не возражаю, чтобы он и впредь присматривал за тобой.

— Меня уверили, что он лучший в своём деле, — осторожно сказала я. — Благодарю ваше величество.

Так значит, император не знает о каторге? Странно, что императрица, если она возражала против кандидатуры лекаря, не донесла до супруга этот отнюдь не являющийся тайной факт. Или император знает и всё равно не возражает? Спросить я так и не решилась. Император сел за накрытый столик и жестом предложил мне занять место напротив.

— Как поживает ваше величество? — я взялась за рис с варёным мясом. Видимо, в беседе императора и лекаря этот вопрос затрагивался, так как Иочжун, за обе щеки уписывавший карпа под маринадом из винного осадка, скромность моего блюда никак не прокомментировал.

— Да всё так же, — вздохнул он. — Дела, дела, дела…

— У вашего величества тяжёлая ноша.

— Это верно. Я уже не тот, что был раньше, да и в молодости мне было далеко до моих предков, что создали нашу империю. Хотя, между нами, порой мне кажется, что и им больше повезло с подданными.

Я проглотила напрашивающийся комментарий про плохого танцора, которому известно что мешает.

— Подданные доставляют вам беспокойство?

— В былые времена, когда случалось несчастье, люди все вместе преодолевали его, не ропща на богов и Сына Неба. Они брались за труд, пытаясь облегчить ношу правителя. А теперь что? Они ждут, что власти придут и всё сделают за них. Ропщут, что им никто не помогает после наводнений. Хотя для того, чтобы требовать помощи, сперва стоило бы платить подати как следует!

Я снова схватила себя за язык, не поинтересовавшись, были ли эти подати посильными, и не стоило ли их пустить на укрепление дамб и плотин.

— Ну, ничего, — закончил император. — Вздумают бунтовать — армия быстро приведёт их в чувство.

— Неужели дошло уже до опасности бунта?

— Да тут никогда не скажешь, — махнул рукой его величество. — Когда пошумят и разбегутся, а когда попрячутся по лесам и начнут набеги. В тех местах уже давно неспокойно… Но настоящих восстаний в империи не было со времён моего прадеда. Так что не забивай себе голову, Соньши. Тебе сейчас нужно думать о своём здоровье.

Я опустила глаза. Вспомнилось, как когда-то, когда принц Тайрен удирал втайне от папеньки из дворца и из прихоти потащил меня ужинать в винный дом, мы обсуждали, что можно противопоставить таким вот недовольным. Но то был Тайрен… Ему бы я сейчас напомнила, что и падение Великой империи началось со стихийного выступления недовольных, и что иные вещи проще предотвратить, чем бороться с их последствиями.

Как говорит местная пословица, народ для государя, что вода для лодки — может нести, а может и утопить.

Тянущая боль внизу живота отвлекла меня от размышлений на политические темы. Я старательно прислушалась к себе, забыв жевать, но через несколько секунд меня отпустило. Однако к концу трапезы боль вернулась. И когда я поднялась…

На светлой подушке моего сиденья виднелось красное пятно. Пока ещё небольшое.

— Что такое? — донёсся до меня голос его величества. Я молча указала на след крови — слов у меня не было. Император взглянул, после чего быстрым шагом прошёл к двери и распахнул её.

— Лекаря! — потребовал он громовым голосом. За дверью ахнули, послышался топот ног. Я продолжала стоять, в оцепенении глядя на подушку и уже чувствуя, как намокает бельё и что-то стекает по ноге. Но как? Как?! Мы же пытались… Этого не должно было случиться!

— Боги милостивы, — император обнял меня. — Будем уповать на помощь Неба. Всё будет хорошо.

Я заторможено кивнула.

Интерлюдия 2

К рассвету суматоха стихла, и император, проведший бессонную ночь, расхаживая по кабинету, встретился с выскользнувшим из спальни хозяйки врачом.

— Ну, как?

— Нам не удалось спасти ребёнка, ваше величество, — с поклоном доложил Гань Лу. — Но кровотечение остановилось. Если оно не возобновится, жизнь госпожи Драгоценной супруги вне опасности. Однако ей нужен постельный режим как минимум в течение недели, а также покой и продолжение лечения до конца следующего месяца.

— Делайте всё, что нужно, — махнул рукой Иочжун. — Отвечаешь за её здоровье головой, понял?

— Слуга принял указ. Ваше величество, дозвольте сказать ещё несколько слов?

— Ну?

— Когда госпожа Драгоценная супруга оказала недостойному слуге честь и решила воспользоваться его скромными умениями, она поделилась своими подозрениями. Госпожа Луй опасалась, что на её дитя могут покуситься, и решила принять меры безопасности, — император нахмурился, но перебивать не стал. — Она крайне тщательно с помощью недостойного следила за тем, что ест и пьёт, не пользовалась ни косметикой, ни благовониями, и даже воду из колодца набирали исключительно под присмотром. Беременность протекала хорошо, и ничто не предвещало несчастья. Но вчера днём, оставшись наедине с её величеством, госпожа впервые попробовала чай, приготовленный без её или моего присмотра. И меньше чем через пять часов началось кровотечение.

— На что ты намекаешь? — император был мрачнее тучи.

— Ваше величество, я сохранил чай, который пили госпожа и её величество. Буквально вырвал его из рук принёсшей его служанки. Всё дело в нём.

— Это что же ты хочешь сказать? — вкрадчиво спросил император, но уже на следующий фразе его голос загремел подобно грому: — Ты смеешь утверждать, что кто-то покусился на моего — моего! — ребёнка?! И кого ты в этом обвиняешь? Императрицу?!

— Слуга никого не смеет обвинять без доказательств, — врач упал на колени и ткнулся лбом в пол.

— Хочешь выслужиться? Показать свою незаменимость? А знаешь ли ты, что бывает за клевету на вышестоящих?! — император резко выдохнул и в который раз прошёлся от стены к стене. Гань Лу молчал, не меняя позы, и когда его величество снова заговорил, его голос прозвучал мягче: — Говоришь, Соньши подозревала, что её кто-то травит? Тебе ли не знать, что беременные женщины частенько плохо соображают. Тебе не стоило идти у неё на поводу.

— Ничтожный заслуживает смерти за то, что прогневал ваше величество и осмеливается настаивать на своём, — Гань Лу наконец поднял голову. — Однако в чай госпожи была добавлена материна трава, и я могу это доказать.

Глава 22

Милость верховный владыка сменил на грозу:

Страждет от гнева его весь народ наш внизу.

Сходное с истинным слово не выйдет из уст.

Так и расчёт недалёк, что ты строишь, и пуст.

«Нет мудреца и опоры!» — ты скажешь в ответ?

Только воистину правды в речах твоих нет —

Этот расчёт, что построил ты, вновь недалёк!

В слове моём оттого и великий упрёк.

Ши Цзин (III, II, 10)

От гнева императора сотрясался дворец. Придворные ходили на цыпочках, а слуги и вовсе забыли, как дышать. Среди императорских наложниц ходили самые невероятные слухи, передаваемые исключительно шёпотом и с оглядкой. И, выходя на прогулку в сады, либо пробегая по Внутреннему дворцу по делам, все старательно отводили взгляды от дворца Полдень, окружённого плотным кольцом дворцовой стражи.

После того, как сначала состоящий при императоре личный лекарь, а потом и лекарь, приглашённый из города, один за другим подтвердили наличие в заварке материной травы и то, какое действие она производит на организм беременной женщины, говорят, началось что-то неописуемое. Императрица со всей своей свитой была арестована тотчас же. Император орал на неё так, что, по слухам, кое-кто из дам и служанок сразу же попадал в обморок, да и самой Эльм Илмин потребовалась помощь всё того же императорского лекаря. Но сердце его величества не смягчилось ни на йоту. В столицу полетел указ об аресте гаремной Службы врачевания в полном составе, а также всех оставшихся во дворце слуг императрицы, и о начале следствия. А следом за врачами под арестом оказались и ван Эльм со всеми чадами и домочадцами — эти уже просто по факту родства с преступницей. И когда император вернулся в Таюнь, его уже ждали первые признательные показания.

Но всё это я узнала позже, ибо большую часть грозы провалялась в постели во дворце Успокоения Души. Отравители не поскупились — через некоторое время уже остановившееся было кровотечение возобновилось, и к тому же у меня начался бред. То мне казалось, что я блуждаю по Украшенному Цветами Светлому дворцу, пустому, холодному и тёмному. При этом с меня градом течёт пот, но я всё никак не могу найти выхода из перетекающих друг в друга залов. То я вдруг отрывалась от пола и прямо сквозь крышу взмывала в тёмные грозовые облака с ледяным дождём. Я видела черепичные крыши дворца под собой, они кружились, или это я кружилась, словно листок в торнадо. А потом я начала падать, опять провалилась сквозь черепицу и оказалась в большом зрительном зале со сценой и бархатными креслами. На сцене стоял человек в маске, чёрном камзоле европейского кроя и белых чулках на всю длину ноги. В руках у человека был череп.

— Молилась ли ты на ночь, Дездемона? — патетически вопрошал человек, обращаясь к черепу. Ворот одежды вдруг сдавил мне горло, мои ноги опять оторвались от пола, и я не сразу поняла, что это гигантская минутная стрелка подцепила меня за шиворот и тащит вверх, к цифре «двенадцать» огромного циферблата. На неподвижной часовой стрелке у цифры «три» сидел облачённый в фиолетовый халат гном, болтал ножкой и мерзко хихикал. Его хихиканье отдавалось в ушах, смешиваясь с назойливым тиканьем. Тиканье ещё долгое время преследовало меня, даже когда циферблат уже давно растворился в мокром тумане.

Когда я наконец пришла в себя, дежурившие у моей постели Гань Лу и служанки вздохнули с таким облегчением, что я заподозрила: не проснись я, и у них всех был не нулевой шанс отправиться к Жёлтым ключам следом за мной. Заподозрила я это, впрочем, тоже позже, потому что в тот момент все мои путающиеся мысли занимала жажда. Мне дали напиться, и я снова отключилась, на этот раз, слава богу, без бреда. И так повторялось несколько раз. В конце концов я перестала терять сознание через несколько минут после того, как приходила в себя, но всё равно меня преследовала сонливость, а слабость была такая, что я буквально не могла оторвать голову от подушки. А если пыталась пошевелить рукой, то казалось, что с ней привязали пудовую гирю.

И потому я далеко не сразу осознала, что среди хлопочущих вокруг меня девушек нет Усин. А осознав, далеко не сразу задалась вопросом, куда она подевалась.

— Где Усин? — спросила я у служанки, принёсшей мне жирного мясного супа. Та отвела глаза и пробормотала, что госпоже Драгоценной супруге нельзя волноваться. Но если она пыталась таким образом успокоить меня, то добилась прямо противоположного — я встревожилась.

— Где она? Ну? Неужели это так трудно — ответить на один вопрос?

Служанка опять отвела глаза, ещё парочка маячивших за ней тоже старательно прятали взгляды.

— Так, — я попыталась сесть. Это было трудно, но я бы справилась, когда б эти дурочки не кинулись укладывать меня обратно, пища, что госпоже нельзя вставать. Я попыталась рявкнуть, хотя получилось совсем не впечатляюще, и пригрозила, что не съем ни ложки, пока они не расскажут, что случилось с моей подругой. Самой храброй, как ни странно, оказалась Мейхи.

— Сестра Усин арестована, госпожа Соньши, — присев, сообщила она. — Её увели ещё три дня назад.

— Что?!

— Госпожа Драгоценная супруга, вам нельзя волноваться, — снова завели свою шарманку остальные, одновременно углом рта шипя на Мейхи за длинный язык. Пришлось прервать это кудахтанье:

— А ну, тихо! Немедленно позовите лекаря Ганя.

Приказ был тут же охотно выполнен — видимо, девушки понадеялись на авторитет лекаря и были рады переложить на него объяснение с беспокойной госпожой. Гань Лу, повторив, что мне нельзя волноваться, подтвердил, что да, Усин арестована. Оказывается, она была чуть ли не главной исполнительницей преступных замыслов императрицы — во всяком случае, той их части, что касалась меня.

— Но это же бред! — высказалась я, однако лекарь лишь развёл руками. И правда, чего это я к нему пристаю, не он же, в конце концов, отдал приказ об аресте. Но императрица даже из заключения ухитрилась достать меня, и весьма болезненно, чтоб ей все неродившиеся по её вине младенцы каждую ночь во сне являлись…

— Её ещё не казнили?

— Следствие ещё не закончено, госпожа Луй, приговоры же будут вынесены после его окончания.

— Хорошо, — значит, какое-то время ещё есть. — Понимаю, что вы многого не знаете, но всё же — ваше предположение, сколько следствие ещё будет продолжаться?

— Едва ли долго, — вздохнул господин Гань. — Собственно, с ним уже всё ясно, вопрос пока лишь в том, сколько человек было вовлечено и всех ли выявили.

— Понятно… Как скоро я смогу встать?

Разумеется, лекарь тут же замахал руками и запретил даже думать о том, чтобы покинуть постель в ближайшую неделю как минимум. Но я иногда становлюсь очень упрямой. Риск? Да, он есть, плохое со мной может случиться, а может, и не случиться. А вот Усин, если ей не помочь, пойдёт на плаху без вариантов. Мне когда-то просто невероятно повезло выскочить из мясорубки местного «правосудия» живой и невредимой, но сейчас император явно не в том состоянии, чтобы мыслить здраво.

И потому, отослав врача, я всё же заставила себя съесть этот чёртов суп — надо набираться сил как можно скорее. После чего выгнала остальных слуг, заявив, что они помешают мне спать, и, оставшись в одиночестве, первым делом попыталась подняться. Ноги противно дрожали, но мне всё же удалось пройти от кровати вдоль стены и обратно. Лиха беда начало. Потом я вспомнила об ещё одном очевидном способе решения проблемы, хлопнула себя по лбу, позвала незамедлительно прибежавших девушек, дежуривших в соседней комнате, и велела принести бумагу, кисть и тушь.

Однако ответа на моё послание не было, хотя гонец мог бы обернуться за пару часов. Три дня я ещё ждала, безропотно выполняя все предписания, а на четвёртый приказала одеть меня и заложить карету. Гань Лу сперва попытался буквально лечь поперёк порога, повторяя, что я погублю и себя, и его, но когда я пригрозила, что прикажу слугам вытащить его и запереть, а если и они откажутся повиноваться, то будут выпороты, сдался.

— Слуг бы пожалели, госпожа Драгоценная супруга, — угрюмо буркнул он, поднимаясь. — Им и так досталось от дознавателей. Кое-кто ещё лечится.

— В каком смысле — лечится? — заинтересовалась я. Оказалось, что в самом прямом — пока я валялась в бреду, допросу с пристрастием, а попросту говоря, пытке, моя прислуга подверглась вся, до последнего человека. Даже странно, что оговорила себя одна Усин. Теперь понятно, почему у них всех такой пришибленный вид, отнюдь не в переживаниях за меня дело. Я ужаснулась и велела позвать своего казначея, чтобы он выдал всем по крупной денежной сумме. Ничем другим я пережитое ими компенсировать не могла.

Лекарь напросился сесть в одну карету со мной, чтобы в случае чего оказать мне помощь незамедлительно, и я не стала возражать. Третьей, обеспечивающей приличия, стала Мейхи — мне как-то незаметно начала весьма импонировать её молчаливая выдержка. Гань Лу всю дорогу мрачно молчал, всем своим видом выражая неодобрение и дурные предчувствия, но мои мысли были заняты предстоящим разговором с его величеством.

Путешествие я перенесла в целом неплохо, хотя, когда я вылезла из кареты за дворцовыми воротами Благодарности и Процветания, то поняла, что меня изрядно пошатывает. К счастью, один из евнухов выехал вперёд, едва только мы оказались в Таюне, так что меня сразу же ждал паланкин. Но по бесконечным ступеням дворца Великого Превосходства Гань Лу и Мейхи провели меня под руки. Император вышел, чтоб не сказать выбежал мне навстречу, едва ему доложили о моём появлении.

— Что это? Что ты тут делаешь, Соньши? Тебе нужно лежать! Гань Лу, ты посмел нарушить мою волю?

— Не гневайтесь на него, ваше величество, он пытался меня не пустить, я его заставила, — попросила я, и сразу же перешла к главному: — Ваше величество, моя служанка, Луй Усин… Это какая-то ошибка! Кто угодно, но не она!

Иочжун помолчал, хмурясь, покачал головой, и заговорил успокаивающим мягким тоном:

— Тебе не стоило приезжать из-за неё. Знаю, бывает трудно поверить в предательство, но эта девка не стоит твоих усилий, поверь. Она предала тебя и совершила измену, и уже в этом призналась.

— Под пыткой! Ваше величество, это самооговор. Человек, терзаемый болью и страхом, может признаться в чём угодно, лишь бы это прекратить.

— Да не так уж её и пытали. На неё, не сговариваясь, показали и императрица, — Иочжун скривился, словно само это слово отдавало невероятной горечью, — и Юнэ Маней, и Фао Та, глава Службы врачевания. Именно ей он передавал снадобья, которые она подмешивала в твои благовония. Ты знаешь, что она ставила их тебе в спальню ещё весной, перед первым твоим выкидышем? Она и сама это рассказала, в мельчайших подробностях, раньше, чем её спросили. Я сам сперва думал, что на ней только чай, но нет, всё оказалось хуже.

— Она просто слышала, как… — я запнулась. Я хотела сказать: «Она просто слышала, как Гань Лу говорил о благовониях», но как раз в этот момент я вспомнила — а ведь Усин-то при том разговоре не присутствовала. Я тогда отослала её, желая побыть в одиночестве, и она, как и остальная свита, ждала на значительном расстоянии от облюбованной мной беседки, так что отчитывался Гань Лу только мне. А потом я просто попросила слуг не зажигать благовоний вообще, никаких, мотивируя это возросшей чувствительностью к запахам. И даже не особенно кривила душой при этом.

— Лекарь Гань, — я повернулась к врачу, — вы кому-нибудь говорили о благовониях, которые нашли у меня?

— Нет, госпожа Драгоценная супруга. Я никому не передаю содержание своих разговоров с пациентами.

— Иди к себе, ляг, — напомнил о себе император. — Скоро всё это закончится. А тебе надо набираться сил.

— Но как же… Мы же были сёстрами…

— Подлый люд, — сказал его величество таким тоном, словно это всё объясняло. — Императрица взяла её отца на службу в Отдел экипажей, и зятя, мужа сестры — на поставки в Отдел кушаний.

— Так может, — ухватилась я за возможность оправдать подругу, — она угрожала семье Усин, если та не подчинится?

— Да уж не без того.

— Но тогда Усин не так уж и виновна! Почтение к родителям — первая добродетель…

— Что значит — не так уж и виновна? Верность императору превыше всего. И она, и её семейство — они все обязаны, если того требует долг, пожертвовать всем, в том числе и жизнью, ради блага престола и империи. Твоя слуга пренебрегла своим долгом и должна за это заплатить.

Я молчала, чувствуя себя полностью подавленной. Император не выглядел озлобленным или хотя бы раздражённым, видно было, что его решение вполне взвешено, это не порыв, не ослепляющая ярость. И я не видела способа поколебать его уверенность в своей правоте.

— Ваше величество, я молю о милосердии, — тихо сказала я.

— Нет, добрая моя девочка. Если бы речь шла только о тебе — может, я и прислушался бы. Но она покусилась на драконью кровь, на моих детей. И я не хочу, да и не имею права спустить такое с рук.

И я поняла — всё. Просить дальше всё равно, что биться головой о каменную стену. Расшибёшь голову в лепёшку, а стене хоть бы хны. Оставалось утешаться лишь тем, что я сделала всё, что могла. Так себе утешение, если честно.

— Эльмы… — император снова скривился, словно у него болел зуб, и отвернулся. — Императрица отравила всё, до чего смогла дотянуться. Теперь я понимаю, отчего Тайрен вырос таким… Я слишком мало уделял ему внимания, понадеялся на его мать. А эта семейка и рада стараться. Ну, ничего, хотя бы теперь я покончу с этой заразой. Весь род до девятого колена, как и завещали предки. Чтобы и память о них исчезла.

Я приоткрыла рот. Голос императора прозвучал настолько обыденно, что до меня не сразу дошёл страшный смысл его слов.

— До… девятого колена?

— Так и надлежит поступать с изменниками. Пусть это послужит уроком всем остальным.

Я судорожно вздохнула. До девятого колена?! Это сколько же человек? Ладно, смерти самого вана Лэя я не слишком бы огорчилась. И даже смерти его сыночков, хотя этим двоим мне и предъявить-то особо нечего, кроме парочки обидных слов, сказанных когда-то в адрес комнатной девушки императрицы. Но остальные?.. Жена Эльма? Дочери? Наложницы? Говорят, одна из них недавно родила ещё одного мальчика, ван всё ещё вполне крепок. Младенца тоже под нож?! А прочая родня, дети, старики?..

— Ваше величество!

— Что?

— Умоляю! — я оттолкнула державшую меня под локоть Мейхи и бросилась на колени, схватившись за императорский рукав. — Не трогайте их! Они ничего не делали, они вас не предавали!

— Соньши, дурную траву вырывают с корнем…

— Но ваше величество! И на добром дереве бывают кислые сливы! Императрица предала не только драконью кровь, она предала весь свой род! Дайте им шанс!

Странно, когда я ехала сюда, то казалась себе спокойной, как танк, и столь же целеустремлённой. Но вот последняя капля незаметно для меня переполнила чашу, и меня натурально затрясло. Из глаз брызнули слёзы, и я почувствовала, что вот-вот сорвусь в настоящую истерику с рыданиями и, быть может, даже катаниями по полу.

— Соньши!..

— Ваше величество, это из-за меня! Возьмите всё, возьмите звание Драгоценной супруги, отправьте в тюрьму меня, но пощадите семью Эльм!!!

— Ваше величество, — Гань Лу высунулся из-за моего плеча, — для выздоровления госпожи ей нужен покой. Ничтожный молит о прощении, но, боюсь, сейчас успокоить госпожу может только ваше величество.

— Ты же говорил, её здоровье вне опасности!

— Да, ваше величество, но всё в воле Неба. Ничтожный заслуживает смерти, однако если госпожа Луй не будет утешена и успокоена, он ничего не может гарантировать.

Мимоходом мелькнула мысль, что никогда ещё с момента попадания в этот мир я не рыдала так бурно, как сейчас. Да и до того, прямо скажем, такое со мной случалось не часто. Император шумно вздохнул, потом ещё раз, и где-то с полминуты тишину нарушали только его сопение и мои всхлипывания.

— Ладно. Но только ради… Я отменяю казнь. Но ты сделаешь всё, чтобы она была в порядке!

Я истово поклонилась до земли, стукнувшись лбом об пол, а потом схватила ладонь Иочжуна и прижала к щеке. Он ещё раз вздохнул и погладил меня по голове. Гань Лу властным голосом показал принести воды, и один из евнухов, торчавших в приёмной неподвижно до полной незаметности, сорвался с места. Вода оказалась кстати, я обнаружила, что хотя самое страшное уже миновало, я не могу остановиться. Судорожные всхлипывания всё продолжались и продолжались, и я напомнила самой себе заводную куклу, которая вынуждена повторять одни и те же действия, пока не кончится завод.

— Не знаю, как вас благодарить, — сказала я Гань Лу, когда меня всё же успокоили, вывели из дворца и посадили в паланкин.

— Лучшей благодарностью с вашей стороны будет вернуться в постель, — ворчливо отозвался врач. — И не пустить по ветру плоды моих трудов.

Глава 23

Северный ветер дыханьем пахнул ледяным,

Снежные хлопья упали покровом густым…

Если ты любишь, если жалеешь меня,

Руку подай мне — вместе отсюда бежим.

Можем ли ныне медлить с тобою, когда,

Всё приближаясь, надвинулась грозно беда?

Ши Цзин (I, III, 16)

— Плыли как-то на одном корабле чиновник, торговец и монах. Вдруг корабль налетел на скалу и разбился. Кое-как эти трое выбрались на маленький безлюдный островок. Ходили они по островку, осматривались и нашли запечатанный сосуд. Сломали печать, открыли крышку, а оттуда вылез могущественный дух. Вы, говорит, освободили меня из тысячелетнего заточения, и в благодарность я выполню каждому из вас по два желания. Ну, торговец сразу сказал — хочу мешок золотых слитков и домой. Чиновник тоже недолго думал: хочу красивых наложниц и домой. Остался монах в одиночестве. Посидел, поразмышлял и говорит: «Хорошие были люди, жаль с ними расставаться! Кувшин вина и обоих обратно».

Все рассмеялись. Я улыбнулась веселящемуся императору и подумала, что в только в искренности его смеха и могу быть уверена.

Следствие, слава богу уже закончилось, приговоры были вынесены и приведены в исполнение. Оказалось, что вырезание до девятого колена грозило не только семье Эльм, и я порой малодушно радовалась тому, что не знала об этом раньше. Потому что если шурин и его семейство для императора всё же были не совсем чужие, и пощаду для них удалось вымолить достаточно легко, то кто знает, что бы было, вздумай я просить за семьи врачей и приближённых императрицы. А иногда я казнила себя, что не додумалась до очевидного и хотя бы не попыталась спасти ещё хоть кого-нибудь. Но дело было сделано. Казни шли целый месяц, немногие уцелевшие отправились на Скрытый двор или в лучшем случае в пожизненную ссылку. Ван Лэй с сыновьями и дядей сидел в тюрьме, и, похоже, император до сих пор не придумал, что же с ними делать дальше, если уж не казнить. Остальное семейство Эльм также отправилось куда-то в приграничную область. Как ни странно, смерти избежала и императрица: её отправили в какой-то дальний горный монастырь, замаливать грехи, видимо.

Какой смертью умерла Усин, я так и не решилась спросить.

Кто выиграл от всего происшедшего, так это Гань Лу. Бывший рядовой лекарь, со сроком за спиной, как сказали бы в нашем мире, в один миг оказался удостоен высочайшего доверия и милости. Фактически он возглавил почти начисто уничтоженную гаремную Службу врачевания, и теперь энергично поднимал её из руин, подбирая новых лекарей, служителей и аптекарей. И никто не сомневался, что закрепление за ним новой должности и нового ранга вопрос лишь времени. Второй, кому гаремные перестановки оказались скорее на пользу, была Благородная супруга. С момента ареста её величества и по сей день госпожа Тань естественным образом взялась рулить всеми делами Внутреннего дворца, как, собственно, ей, заместительнице императрицы, и надлежало. И, хотя многие ждали, что я попытаюсь отодвинуть её от ведения дел, когда достаточно оправлюсь, и такая возможность у меня, несомненно, была, я не стала и пытаться. Чем сломала шаблон, по крайней мере, своим людям. Они, поглядывая на меня со смесью страха и восхищения, уже начали судачить меж собой о том, что мне надлежит сделать, став хозяйкой гарема, и были, кажется, изрядно разочарованы, поняв, что я ни во что не собираюсь вмешиваться. Во всяком случае, больше, чем это совершенно необходимо.

А вот третьим, кого можно было поздравить, стал его величество. Успешно оправившись от пережитого потрясения, вызванного осознанием, что, оказывается, окружающие могут ставить свои интересы выше, чем его, император вдруг расцвёл и скинул добрый десяток лет. Причина выяснилась достаточно быстро — он ждал нового сына. И почему-то непременно от меня. Теперь, когда стало ясно, что проклятие Небес тут не при чём, казалось бы, в его распоряжении был целый гарем — размножайся не хочу. Но нет. Император терпеливо дожидался, пока я достаточно окрепну, чтобы снова начать со мной супружескую жизнь.

— Я назову его Шэйрен — Слава мира, — говорил он, поглядывая на мой живот так, словно вожделенный мальчик уже был в нём. И я с улыбкой кивала, даже не пытаясь напомнить, что это может оказаться и девочка, и дивясь, насколько похожи мои отношения с отцом и сыном. Та же невесть откуда взявшаяся страсть, те же, чуть ли не слово в слово повторявшиеся упрёки в холодности и недостатке любви, которую я обязана предоставлять по первому требованию, та же святая убеждённость, что вот сейчас-то я, ух, нарожаю!.. Для полной симметрии оставалось только родить ему вторую дочь.

Гарем выжидательно притих. Его обитательницы льстили мне в глаза и при этом старались избегать. Единственной, кто как ни в чём не бывало поддерживала со мной отношения, оставалась Тань Мэйли. Отчасти поэтому я не стремилась взять на себя груз забот о гареме. Предпочитала наблюдать, что и как она делает, и мотать на ус. Просто на всякий случай, далеко в будущее я не загадывала.

— Я должна поблагодарить вас за ваши письма, — сказала я ей, когда она пришла меня навестить после моего возвращения в Таюнь. — Благодаря вам моя Лиутар словно бы всё это время была со мной.

— Не стоит благодарности, — с грустной улыбкой отозвалась госпожа Тань. — Мне ли не знать чувств матери, разлучённой со своим ребёнком?

Я сочувственно вздохнула. Переписка с Благородной супругой действительно изрядно скрасила мне месяцы моего добровольного затворничества во дворце Успокоения Души. Конечно, из дворца Полночь мне тоже слали отчёты, но они были в основном о состоянии здоровья и развития маленькой госпожи, а Тань Мэйли писала о повседневных, но таких дорогих сердцу матери мелочах: как Лиутар непочтительно разорвала свиток с охранными молитвами, как она залезает на диван, а потом смело шагает с края, так что еле успевают ловить, как внезапно возлюбила игрушку — меховую собачку, и спать теперь соглашается только с ней. И после, окрепнув достаточно, чтобы снова начать навещать дочь, я частенько заставала Благородную супругу во дворце Полночь. Так что вскоре мы уже просто начали ходить к Лиутар вдвоём, и я не испытывала никакой ревности, глядя, с каким удовольствием она возится с малышкой.

Вот и сегодня мы собрались в её дворце Небесного Спокойствия: хозяйка, его величество, я и ещё несколько приглашённых дам. Его величество, впрочем, говорил почти исключительно со мной и немного — с Благородной супругой, несмотря на все старания остальных вовлечь его в беседу. Мы глубокомысленно обсудили, какой тёплой в этом году была осень, какие прекрасные хризантемы расцвели в цветнике Благородной супруги, какими пышными и весёлыми были праздники, несмотря на выступления негодяев-смутьянов, недовольных летним наводнением и вздумавших роптать против воли пославшего его Неба…

— Так значит, всё же дошло до выступлений? — уточнила я.

— Да, в одной из провинций на северо-западе, — отмахнулся Иочжун. — Я уже послал туда войско. Скоро эта проблема будет решена.

— И велико ли выступление, ваше величество? Сколько там мятежников?

— А вот когда вернутся и отчитаются, тогда и узнаем…

Я не нашлась, что ответить. И в самом деле, императорское ли это дело — мятежников считать? Особенно если осталась всего лишь неделя до обозначенного врачом срока, когда спальня любимой жены снова станет доступной.

— К счастью, ни у кого во Внутреннем дворце в тех местах нет родных и друзей, — с улыбкой вмешалась Благородная супруга. — Мы можем быть спокойны и служить вашему величеству, ни на что не отвлекаясь.

Я вспомнила одну из своих служанок, у которой, я точно знала, родня на северо-западе есть. Правда, не могу сказать, в той ли провинции, надо будет уточнить и при необходимости предложить помощь. Однако благородные дамы и господа, говоря слова «все» или «никого», всегда имели в виду лишь ровню, не вспоминая про слуг. Так что я удержалась от уточнения.

— Не сомневаюсь в вашем рвении, — благосклонно кивнул его величество.

— Если тревога мешает служить его величеству, следует отринуть тревогу, — заметила одна из дам. — Вся империя — одна семья, и его величество — отец всем отцам. Верность ему превыше всего остального.

— Так нас учат святые учителя, — поддакнула вторая. — Принимать все вещи такими, какие они есть, и не быть вещью для вещей. И тогда никто не сможет навязать нам своё бремя.

— А ещё они учат, — не выдержала я, — что царство для правителя — что пышная шкура для лисы: источник опасностей и тревог, и лучше сбросить его и вольно странствовать на безлюдном просторе. Но разве его величество может себе это позволить?

— И правда, — тут же кивнул император, не дав воцариться неловкой паузе, — мы здесь не монахи и не священники и не можем полностью встать на путь очищения. Только наши предки были просты и безыскусны, они следовали превращениям мира и хранили в себе подлинное. Ныне же мир не таков, и нам до них далеко.

Все присутствующие тут же хором согласились, что да, мир испортился и люди измельчали, после чего оседлали одного из любимых коньков местных интеллектуальных бесед — принялись рассуждать о совершенном человеке. Выходило, что совершенный человек — это тот, про которого вообще ничего нельзя сказать: что он есть, что его нет, разницы никакой. Лишённый свойств, совсем обыкновенный, не ищет ни заслуг, ни славы, не оставляет следов, и о нём ничего не слышно. Прямое дерево срубают первым, колодец со сладкой водой осушают быстрее других, а значит, лучше всего ничем не выделяться, не испытывать ни ненависти, ни сострадания, ничего не знать и не пытаться себя проявлять, а следовать природе, в которой всё устраивается само собой. Мне оставалось только диву даваться, каким образом они ухитряются сочетать такие представления о совершенстве с искреннем почтением к учёности и искусствам.

— Даже всю жизнь практикующие духовные практики отшельники не всегда могут достичь совершенства, — вздохнул император, явно настроившийся на философский лад. — Что уж говорить о простых смертных?

— В общем, для того, чтобы ничего не знать, надо много этому учиться, — подытожила я. Уж не знаю, что такого забавного было в моих словах, но смеялся его величество долго.

Супружескую жизнь император возобновил точно по расписанию, выдержав ровно шесть местных месяцев. Я всё же опасалась, несмотря на все уверения Гань Лу, не повредил ли выкидыш моему здоровью, однако опасения оказались напрасными. Моё тело, вспомнив о своей фертильности, не желало останавливаться на достигнутом. Наступила зима, и незадолго до Нового года всё тот же Гань Лу подтвердил, что вожделенное для Иочжуна зачатие таки свершилось. Все придворные гадатели в один голос сулили нам мальчика.

Следующие несколько месяцев я чувствовала себя мухой, тонущей в меду. Убедившись наконец, что он снова может стать отцом, император затрясся надо мной, матерью его будущего ребёнка, как курица над яйцом, и принялся носиться, как дурак с писаной торбой. Меня днём и ночью окружал целый сонм служанок и дам, готовых не то что уловить — предугадать любое моё желание, или хотя бы намёк на него. Меня закармливали вкусностями, заваливали подарками, окружали всяческой заботой. Количество принадлежащих мне дворов уже перевалило за две тысячи, дорогими тканями можно было выстлать весь Внутренний дворец и обтянуть все стены, а драгоценностями — посыпать садовые дорожки вместо гальки. Император являлся ко мне почти каждый день, а если прийти не мог, то подарки удваивались. Все полы и поверхности моих покоев застелили мягкими коврами, на всех ступеньках положили пандусы из прочных досок, тоже покрытых коврами — а ну как я споткнусь и упаду? Будь воля императора, меня вообще не выпускали бы из постели, но мне удалось отстоять своё право на прогулки, хотя для этого пришлось воззвать к врачебному авторитету Гань Лу, чтобы тот подтвердил, что свежий воздух полезен для здоровья. Авторитет лекаря был непоколебим, но водили меня по саду исключительно под руки, и сопровождающие поминутно доставали меня вопросами, не устала ли я и не хочу ли вернуться. О прогулках верхом, разумеется, пришлось забыть, и даже о том, чтобы просто подойти к пруду, не могло быть и речи — все тут же начинали кудахтать так, словно я собиралась утопиться. Я зверела, рычала, пыталась даже истерить, но ничего не помогало. Однажды я дошла до того, что в первый и, надеюсь, в последний раз дала пощёчину особо настырной служанке. Спустя десять минут мне стало стыдно, и я загладила вину щедрым подарком, но осадочек остался. У меня, не у неё, она-то, кажется, была скорее довольна.

Иногда я думала о Тайрене и о том, что рождение брата вполне может похоронить его надежды на престол. Но старалась утешить себя мыслью, что пройдёт ещё немало времени, прежде чем мой ребёнок станет ему реальным соперником. Всё ещё может не один раз измениться. В любом случае, от меня сейчас в этом деле ничего не зависело, и оставалось только положиться на пресловутую волю Неба.

Гань Лу навещал меня каждый день, но чувствовала я себя превосходно, не было даже токсикоза, изрядно помучившего меня в первую беременность. Тем обиднее был этот постоянный надзор, не дававший насладиться жизнью. Быть любимой женой — тяжкая ноша… Даже других обитательниц гарема я теперь видела, только когда кто-нибудь приходил меня навестить. Что, впрочем, случалось не так уж редко, хотя бы по разу перебывали у меня все. Что бы там обо мне ни думали, но этикет, да и просто здравый смысл приказывал поддерживать добрые отношения с будущей матерью принца, имевшего все шансы стать любимым сыном. Многие при этом старались подгадать так, чтобы император застал их у меня, но нехитрая уловка не срабатывала. Иочжун первым делом безжалостно выгонял всех посторонних.

— Ваше величество, пощадите! — взмолилась я однажды, глядя на очередную шкатулку с набором украшений и ещё одно новое платье. — Даже будь у меня десять тел, мне за всю жизнь не надеть всё это и по одному разу!

Император добродушно посмеялся, но поток подарков не иссяк. Оставалось лишь смириться. Я пыталась отвлечься на дела, с помощью Шэн Мия разбираясь с новыми земельными приобретениями хотя бы на бумаге, а когда он уезжал по делам дворца Успокоения Души, управителем которого оставался, учила вязать Мейхи, окончательно заменившую Усин. Девушка схватывала науку на лету, и вскоре мы в четыре руки исполнили мой давний план и связали мне первый тёплый свитер. Получилось, правда, кривовато, к тому же он был мне немного велик, ну да лиха беда начало. Жаль только, что к этому времени уже потеплело, и пришлось отложить его до следующей осени.

Ещё одно развлечение внезапно предложил сам император. Как-то в разговоре, когда он расспрашивал об обычаях моей родины, связанных с детьми, я упомянула, что люди, обладающие средствами, могли в благодарность за дарование потомства построить храм. Иочжун тут же загорелся идеей и предложил мне самой поучаствовать в планировании будущего строительства. Кому именно будет посвящён храм, вопроса не возникло — конечно же, Нагши-И-Бу-Чадоподательнице! Вопрос был только в размерах и отделке и, соответственно, в объёме потребных средств. И надо было видеть, с какой нежностью император посмотрел на меня, когда я осторожно поинтересовалась, а не слишком ли накладным для казны выйдет понравившийся мне вариант. Похоже, я была первой из жён, которая при оказании высочайшей милости задалась ценой вопроса.

Всё рухнуло в один день. То есть, это для меня был один день, но за стенами дворца шла своя жизнь, в которую я и раньше-то была не слишком посвящена, и которую теперь неусыпной заботой от меня отрезали окончательно. А она шла, и оказалось, что как ни отгораживайся от неё, она найдёт способ дотянуться даже за крепкие дворцовые стены, нимало не интересуясь мнением обителей дворца на сей счёт.

В тот день император пришёл ко мне днём, и я несколько удивилась — обычно он навещал меня вечером, закончив с дневными делами, чтобы ничего не отвлекало. Я в тот момент как раз зевала над религиозно-философским трактатом. Он был чрезвычайно популярен, на него то и дело ссылались в беседах, и я решила, что раз так, то мне тоже надо его знать, но это чтение неизменно нагоняло на меня сон. Когда его величество вошёл, я даже с некоторым облегчением встала и поприветствовала его. И тут же увидела, что что-то не так. Вид у императора был озабоченный и виноватый.

— Соньши, — сказал он, — вели слугам сейчас же собираться. Мы должны уехать сегодня же. Или не позднее завтрашнего утра.

— Уехать? — изумилась я. — Куда? Зачем?

Уж если меня в сад выпускали со скрипом, то что должно было произойти, чтобы отправить меня в дальнюю дорогу?..

— В один из монастырей в горах Белых Облаков. Там нас не достанут.

— Кто?! — ещё больше изумилась я.

— Враги, Соньши. Они подошли к столице. И у нас больше нет войск, способных преградить им путь.

— Враги? — я, чувствуя, что ничего не понимаю, опустилась на диванчик. Император продолжал стоять, и нарушение этикета его никак не взволновало. — Откуда? Неужели… это те повстанцы?

— Нет, не они, — император покачал головой ещё смущённее. — Это племена степных варваров. Целые орды вторглись через наши заставы на границе степи, разбили две наши армии и идут прямо сюда.

— Но разве в столице нет гвардии, нет гарнизона, способного её защищать?

— Я не могу рисковать. И тем более я не могу рисковать тобой и ребёнком. Двор уезжает в место, в котором мы сможем переждать, пока опасность не минует. Степняки всегда рано или поздно уходят.

Я молча смотрела на него. Двор бежит, император бежит, бросая столицу на произвол судьбы. Когда дерево падает, обезьяны разбегаются — здешний аналог наших крыс, бегущих с тонущего корабля. Через границу со степями произошло вторжение, вполне возможно, прокатившееся через тот самый городок Анта, где мы с Тайреном коротали ссылку. Госпожа Мий Нуо, её муж, остальные, которых я успела узнать там — живы ли они? В стране, где я живу, уже бог знает сколько времени идёт не просто мятеж, а война, и хоть бы одна собака мне сказала! Но нет, нужно беречь драгоценное спокойствие не менее Драгоценной супруги. И вот уже сама столица под угрозой, а я ничего, ничего не знала!!!

Но набрасываться с упрёками на дражайшего супруга было, по ещё одному местному выражению, всё равно, что искать сбежавшую лошадь на опустевшем рынке — поздно и бесполезно. Я встала и обвела взглядом свой замерший курятник:

— Вы слышали, что сказал его величество? Живо собираться!

В глазах его величества мелькнуло что-то, похожее на уважение. Тишина разбилась, служанки с причитаниями заметались, плач стоял такой, словно враги уже ворвались во дворец и готовились всех резать. Собирались они тем не менее довольно споро, но выехать в тот же день всё равно не получилось. Лично я взяла бы только необходимую одежду да деньги, но бежать собирался весь гарем, попытавшийся увезти с собой только что не стены. И как ни подгоняли дам приставленные следить за порядком евнухи, более-менее готовности удалось достичь только вечером, когда стало ясно, что императорский обоз успеет выехать разве что за ворота, а там всё равно придётся остановиться на ночёвку. А раз так, что уж лучше переночевать в своих постелях.

Выехали рано утром, и как же это путешествие отличалось от всех остальных, что мне уже пришлось пережить! Если вчера опасность ещё можно было счесть надуманной, то сегодня было видно, что и весь наш обоз, и город, что мы покидаем, пропитаны страхом. Я, как и положено приличной даме, сидела в карете за занавесками, но время от времени приподнимала их и видела, какими угрюмыми взглядами провожают нас горожане, как мрачны лица сопровождающих нас воинов, как много на улицах закрытых домов и лавок. Я даже успела увидеть, как какой-то мужчина на перекрёстке плюнул вслед украшенной драконом и тигром императорской карете. Стража угрожающе двинулась в его сторону, и мужчина мгновенно исчез в переулке.

После первого привала его величество пригласил меня в свою карету, и там я всё же расспросила, как империя дошла до жизни такой. Оказалось, что всё началось с того самого внутреннего восстания, заполыхавшего прошлой осенью из-за последствий наводнения. Восставшие громили государственные амбары, присваивая заготовленные для государственных нужд запасы зерна, и устраивали самосуды над чиновниками. Когда же против них были посланы воинские отряды, люди, вопреки ожиданиям, не разбежались, а схватились за оружие. Которого оказалось неожиданно много, и обращались с ним неожиданно умело. Я, снова вспомнив свои разговоры с Тайреном, спросила, не та ли это провинция, где чиновников уже несколько лет убивала какая-то банда? Оказалось, та самая, и не только убивала, но и грабила правительственные обозы и учреждения, так и оставшись безнаказанной. Так что, вполне возможно, именно эта самая банда и стала ядром повстанческой армии. Зимой военные действия приостановились, но весной вспыхнули с новой силой, да так, что пришлось снимать со своих мест приграничные заставы и гарнизоны, чтобы не выпустить мятежников из провинции, ибо из других частей страны войска подойти просто не успевали. И вот тут-то через оголившуюся границу в империю хлынули степняки.

— Говорят, их передовые отряды составляют чжаэны, — хмуро добавил император. — Ты должна их помнить, ты ведь вошла во дворец вместе с их посольством, когда я согласился взять их под свою руку. Неблагодарные скоты!

И я опять промолчала, не став напоминать, что у чжаэнов была весьма веская причина обидеться на империю. Первую встретившую их армию, измотанную боями с мятежниками, степняки разбили сразу. Потом пришёл черёд второй, посланной первой на подмогу: она-то шла громить бунтовщиков и не ожидала наткнуться на степную орду, опустошающую всё на своём пути. Плохому танцору известно что мешает… Одно хорошо — восстание после всего этого как-то само собой заглохло. Видать, режущие всё, что движется, уносящие с собой всё, что плохо лежит и жгущие то, что унести не получалось, варвары оказались всё же страшнее своего, пусть и несправедливого правительства. Вот только лекарство было значительно хуже болезни.

Императорский обоз ехал вперёд, держа путь на юг и постепенно сворачивая к западу. Было начало лета, и в другое время можно было бы наслаждаться всеобщим цветением и отличной погодой, но путь проходил в угрюмом безмолвии. Служанки молчали, испуганно и умоляюще поглядывая на меня, но мне нечем было их утешить, я сама невольно задавалась вопросом, а не слишком ли медленно мы едем, и действительно ли враги захотят тратить время на осаду и взятие столицы, когда совсем рядом куда более беззащитная, медлительная добыча. К городу, в конце концов, можно будет вернуться и позже. Окрестности стремительно пустели, на полях не было видно работников, над крышами придорожных деревень не поднимались дымки. Жители бежали — на юг, как и мы, или под защиту столичных стен, трудно было сказать. Постоялые дворы и станции стояли закрытыми, и лишь однажды мы заночевали в полупустом городке. Градоначальник, встретивший его величество у ворот, всячески извинялся, что не получил уведомления о высочайшем визите и потому не смог встретить императора как должно, и в то же время пытался выспросить, что ему делать и точно ли враги дойдут сюда. Но ему так никто ничего толком и не ответил.

Люди вокруг становились всё мрачнее и испуганней, и даже вставшие на горизонте горы, в которых мы по идее должны были найти приют, казалось, никого не успокаивали. Дамы шептались между собой, сбиваясь в группки во время привалов, и снова начали поглядывать на меня, быстро замолкая при моём приближении. И это уже начинало нервировать. И если бы только дамы! Однажды я, в очередной раз выглянув в пути из кареты, поймала взгляд одного из гвардейцев, и очень мне этот взгляд не понравился. В другой раз, когда все остановились на ночёвку, и я пошла со своей свитой размять ноги, пока ставили шатры, то увидела издалека, как к императору пристают несколько чиновников из свиты, а он явно злится и отмахивается, и все при этом тоже то и дело смотрят на меня. Но стоило мне подойти, как его величество сделал всем знак молчать и фальшиво заулыбался, а на мой вопрос, что случилось, только и ответил:

— Ничего, дорогая, не обращай внимания.

Я пошла навестить Лиутар. Когда я ехала в своей карете, то брала дочку к себе, но если садилась в императорскую, то приходилось оставлять её на нянь: внучку император явно недолюбливал и решительно возражал против её присутствия. Группку женщин с ребёнком я увидела издалека, вокруг стояла охрана. Но когда я приблизилась, охранники, вместо того, чтобы с поклонами расступиться, как обычно, остались стоять, глядя на меня с таким видом, словно я была не матерью ребёнка, а разбойником Бармалеем.

— Дайте пройти, — сказала я, взглянув в глаза начальнику караула и стараясь не показать своей нервозности. Реакции было ноль.

— Как вы смеете не пускать госпожу Драгоценную супругу! — голосок стоявшей за моим плечом Мейхи подрагивал не то от возмущения, не то от страха. — Если его величество узнает, быть вам битыми палками, толстым концом!

Стражник перевёл взгляд на мою служанку, двинул челюстью, потом сплюнул, едва не попав мне на подол, и всё же сделал шаг в сторону. Я двинулась вперёд, прикладывая все силы к тому, чтобы не обернуться. К счастью, Лиутар увидела меня и кинулась ко мне, путаясь в длинном платьице и лепеча «мама!», так что отвлечься мне труда не составило. Вернувшись, я рассказала Иочжуну о происшедшем, и он пообещал примерно наказать наглецов, но было ли это сделано, я так и не узнала.

Ночь прошла спокойно, так же как и очередной день пути. Карету трясло немилосердно, здешние дороги были даже хуже тех, по которым я уже ездила на север, и малыш внутри меня, словно чувствуя, начал шевелиться, но никаких других неудобств я не испытывала. Вечером мы достигли очередной станции. Она не пустовала — всё же мы уже уехали довольно далеко от столицы, и люди здесь были не так напуганы. Вся свита и гарем, конечно, в доме не поместились, но император, приближённые и старшие жёны расположились под крышей, в то время как лагерь для остальных разбили на лугу в метрах трёхстах от станции.

— Скоро будем на месте, — ободряюще сказал император, когда мы расположились в самой большой комнате, и служанки помогали нам раздеться перед сном. — Тут совсем рядом монастырь Яшмового цветка, он высоко на горе, и можно было бы остановиться в нём, будь он хоть чуть побольше. Но придётся проехать подальше, до монастыря Цветущего Леса, это ещё несколько дней.

— Хорошо, ваше величество, — рассеянно отозвалась я. Уютно потрескивала свеча в бумажном фонарике, на столе стояли остатки довольно-таки скудного ужина. Всё же много продуктов с собой свитские увезти не смогли, а вынужденно принимавшие нас хозяева к визиту такой оравы не готовились. Я подошла к широкой постели, намереваясь улечься, когда в дверь постучали.

— Ваше величество, — в комнату заглянул Кан Гуанли, — офицер охраны со срочным донесением.

— Каким ещё донесением? — недовольно спросил его величество.

— Очень срочным, — и в дверь, отстранив растерявшегося от такой наглости евнуха, протиснулся человек в доспехах. — Ваше величество.

Он упал на колени, поклонился до земли, и, ещё не успев разогнуться, объявил:

— Подданный докладывает — в гвардии бунт!

— Что? — опешил Иочжун. Гвардеец выпрямился, и тут я его узнала:

— Гюэ Кей!

— Ты его знаешь? — император посмотрел на меня. — Впрочем, да, конечно…

— Ваше величество, — настойчиво сказал друг Тайрена, — гвардейцы сейчас собираются с оружием и факелами и хотят идти к вам с требованием предать казни госпожу Драгоценную супругу. Они кричат, что её подослали к нам чжаэны, и это она открыла им доступ в империю и одурманила разум вашего величества колдовством. И теперь нужно убить её, чтобы она не навлекла на всех нас ещё больших бед.

— Что ты несёшь? Как ты смеешь?!

Я посмотрела на окно. Потом шагнула к нему и толкнула раму. Нет, не показалось — от лагеря действительно доносился шум. Луг, где выстроились палатки, от станции отделял ряд деревьев и кустов, и сквозь листву было видно, что огней там становится всё больше и больше, они метались, мерцая между стволами рыжими злыми звёздами.

— Ваше величество, если мои слова не подтвердятся, предайте подданного любой казни, — сказал Кей у меня за спиной. — Но теперь надо спасать госпожу Драгоценную супругу. Я уже приказал запрячь карету. Если выехать прямо сейчас, до рассвета можно достигнуть ближайшего монастыря.

— Они идут, — сказала я, отворачиваясь от окна. Шум за ним становился сильнее, он накатывался, как волна. — Мейхи, подай мне платье.

— Они не посмеют, — император поднялся и подошёл ко мне. — Я их государь!

— Ваше величество, я не буду рисковать вашим ребёнком, — я сама удивилась стальным ноткам, прозвучавшим в моём голосе. Таким тоном я с ним ещё не разговаривала, и, кажется, император несколько опешил. Тем временем бледная Мейхи метнулась ко мне с ворохом ткани. Две другие девушки застыли как статуэтки.

— У вас нет времени одеваться, — Кей поднялся на ноги. — Накиньте верхний халат, сейчас тепло.

Я кивнула — и застыла, пронзённая внезапной мыслью:

— Лиутар!

— Областной госпоже ничего не угрожает, — тон Гюэ был спокойным и уверенным. — О ней никто не вспомнил, им нужны только вы.

Его слова звучали насколько веско, что я почти против воли кивнула и натянула халат.

— Соньши… — император отмер и схватил меня за руку. — Ты же не думаешь… они не… Они не посмеют, ведь ты моя супруга!

— Уже посмели, ваше величество, — сказал Кей. Шум всё нарастал, и я физически чувствовала, как одна за другой утекают драгоценные секунды.

— Ваше величество, — тихо проговорил господин Кан. — Боюсь, что он прав.

— Ваше величество, — добавила я, — мы скоро встретимся. Когда всё успокоится, вы вернётесь за мной.

Иочжун сглотнул — и молча кивнул, разжимая руку.

— Будет лучше, если ваше величество останется здесь и постарается их задержать, — добавил Кей. — Чтобы мы могли отъехать подальше. Госпожа, возьмите с собой одну служанку, в карете мало места.

Я кивнула Мейхи, и мы втроём быстро вышли. У порога я невольно оглянулась. Император стоял посреди комнаты — одинокий, несмотря на прислугу вокруг, растерянный старик, в котором не осталось совершенно ничего царственного. Все было сброшенные им годы вернулись в один миг, и привели с собой новые, сделав его ещё старше.

Когда мы вышли, в ворота уже колотили, но Кей повёл нас чёрным ходом. К задним дверям бунтовщики, к счастью, ещё не добрались, и карета предусмотрительно стояла у самой калитки, а возница уже сидел на козлах. Для самого Кея тоже была готова лошадь, он помог нам взобраться в кузов и вскочил в седло сам. Карета тронулась, стук колёс и копыт показался оглушительным. К счастью, дорога почти сразу ныряла в лес. Я несколько раз оглядывалась, выглядывая из окошка, но лесные заросли почти сразу скрыли станцию из вида. Было так темно, что я почти не видела сидевшую рядом Мейхи. Я зачем-то нашарила её руку, и её пальцы сжали мои. Так мы и ехали, крепко держать за руки. Не знаю, сколько прошло времени, минут двадцать, или полчаса, а потом Кей, ехавший позади, вдруг прибавил ходу, пронёсся мимо окна и возгласом остановил карету. После чего поравнялся с окном и заглянул внутрь.

— Госпожа, — его лица в темноте видно не было, — за нами погоня. Они верхами и, боюсь, в карете мы от них не уйдём. Но я могу взять вас в седло и попытаться проехать лесом.

Я снова высунулась из окна, но ничего не увидела и не услышала. Тем не менее мысли, что он шутит, у меня не возникло.

— А Мейхи? И возница?

— Если Небо будет к ним милостиво, они уйдут. Но больше двоих конь не унесёт.

«Боливар не вынесет двоих», — вспомнила я.

— Мы можем пойти через лес пешком…

— Нет. Они могут начать обшаривать округу. Их много, они на конях, пешком мы не уйдём далеко. Вылезайте, у нас нет времени препираться.

— Давайте, госпожа Драгоценная супруга, — Мейхи уже сосредоточенно возилась у меня за спиной. — Только дайте мне ваш халат. И возьмите мой.

В первый миг я не сообразила, о чём это она.

— Так все же знают… Волосы, и вообще… — только и смогла выдавить я, когда до меня дошло.

— Я закрою лицо и голову. Вас мало кто видел из мужчин, на самом деле. Может, это даст вам несколько лишних минут, — она уже избавилась от своего халата и теперь настойчиво тянула с меня мой. Кей отодвинулся от окошка, видимо, щадя мою скромность.

Мне до сих пор стыдно вспоминать об этом, но я уступила, в качестве оправдания думая о ребёнке. И только сказала:

— Если вас всё же догонят, бегите через лес.

— Да. Госпожа Луй, на Скрытом дворе живёт мой брат. Его зовут Яо Фань, ему только шесть лет. Позаботьтесь о нём.

Я закивала, сглатывая и не находя слов, после чего Кей решительно вытащил меня из кареты, посадил перед собой и крикнул «Гони!». Возница щёлкнул кнутом, и карета сорвалась с места, а конь, на котором мы сидели, сошёл с дороги и рысью углубился в лес. Кусты и деревья казались тенями и призраками, но Кей ехал уверенно, у меня создалось впечатление, что он видит в темноте куда лучше меня. И он не ошибся, когда остановил нас — спустя некоторое время позади появились быстро движущиеся огни. Едва ли маскировка Мейхи кого-то обманет, подумала я и снова пожалела, что не настояла на том, чтоб слуги бежали сразу, пусть и на своих двоих. Огней было много, я напряжённо прислушивалась, даже когда они скрылись из глаз. Показалось — или действительно слышны крики? И среди них — женский? Должно быть, я издала какой-то звук, потому что жёсткая ладонь зажала мне рот:

— Тихо!

Несмотря на обманчивую низкорослость, Кей был силён как Тайрен. Воины… Вдалеке снова замерцали редкие рыжие искры, и конь под нами прибавил хода.

— Умереть за своего господина — долг слуги, — тихо сказал княжич. — Помолитесь, госпожа Драгоценная супруга. Если ничто не помешает и нас не догонят, скоро мы будем на месте.

Глава 24

Собирали мы папоротник по лесам,

И ростки его чуть поднимались тогда,

А когда нам прикажут идти по домам,

Дней в году завершится уже череда.

Ни семьи и ни дома нет больше… Беда,

Это гуннская вторглась орда.

На коленях и то я не мог отдохнуть —

Это гуннская вторглась орда.

Ши Цзин (II, I, 7)

Летом светлеет рано, и к тому времени, как наш путь подошёл к концу, уже было достаточно светло, чтобы рассмотреть склон горы. И двух воинов в гвардейских доспехах, внезапно выросших перед лошадиной мордой. Я дёрнулась, но Кей успокаивающе сказал:

— Эти из моей роты. Ну, что?

— Докладываю, — один из гвардейцев вскинул руки на уровень лица и стукнул кулаком одной в ладонь другой. — Здесь всё тихо, никто не появлялся.

— Отлично. Отведите лошадь и продолжайте караул.

— Слушаюсь.

Кей ловко соскочил на землю и после этого снял меня с седла. Подумалось, что я изрядно потяжелела, всё же шестой месяц — это не шутка, но если ему и было трудно, офицер Гюэ не подал виду.

— Я гляжу, ты всё предусмотрел, — зачем-то сказала я.

— В гвардии уже давно поднимали ветер и делали волны, с самого выезда из Таюня. У меня была возможность подготовиться. Эти двое — мои земляки из Цзярана, я верю им как себе. Сюда.

Я подняла голову. Вверх по склону горы уходила длинная узкая лестница. Если это единственный вход в монастырь Яшмового Цветка, то неудивительно, что император считал его надёжным убежищем. Здесь десяток остановит армию. Остаётся только уповать на то, что монахи сумели натаскать наверх достаточно припасов.

Поднимались мы в молчании. Лестница делала несколько поворотов, следуя изгибам склона. Я старалась не смотреть вниз, невольно придерживая живот и чувствуя, что каждый новый шаг даётся всё труднее. Я уже давно забросила физические упражнения, но даже в былые времена такой подъём дался бы мне нелегко.

— Устали? — Кей обернулся на моё пыхтение.

— Немного.

— Поднимемся до площадки и там передохнём.

Лестница сделала очередной поворот, на этом месте действительно была площадка. Я перевела дух и опустилась прямо на ступеньку. Холодная, ну и пусть, сейчас мне было всё равно.

— Я так и не поблагодарила тебя, — я вдруг вспомнила, что в былые времена я называла его на «вы», а он меня на «ты». Но сейчас роли поменялись.

— Не стоит. Благодарить меня будет Тайрен, — Кей присел рядом.

— Ты знаешь, как он?

— Скучает по вам. Требует, чтобы я за вами присматривал и рассказывал ему обо всём, что у вас происходит.

— Постой… Так ты ему пишешь? Император вам разрешил?

— Нет, — Кей усмехнулся. — Мы обошлись без его разрешения. Хотя это было непросто.

— Так значит… Это ты писал ему про мой выкидыш и прочее?

Кей кивнул. Я тоже невольно усмехнулась. Как просто разрешилась не дающая покоя императору Иочжуну загадка, откуда Тайрен знает подробности моей жизни. Эх, Иочжун, Иочжун… Насколько ты всё-таки оторван от реальности. Ты подозревал меня, но очевидный вариант не пришёл тебе в голову. Если возможная любовь в твоей картине мира ещё была чем-то заслуживающим внимания, то дружба отнюдь не казалась поводом нарушить твой приказ.

Я покосилась на Кея и поймала ответный взгляд. Он был устремлён не на моё лицо, а на мои руки, точнее — на медный ободок на моём пальце. Я почему-то смутилась, невольно тронув колечко, но он ничего про него не сказал.

— Чего не сделаешь ради дружбы, — задумчиво произнёс Кей вместо этого. — Никогда не думал, что я, Гюэ Кей, начну вынюхивать и выспрашивать про женщину. Мне не было хода во Внутренний дворец, пришлось искать обходные пути.

— И как, нашёл?

— Нашёл. Вы были правы.

— В чём?

— В том, что слуги не слепы и не глухи. И если найти к ним подход… Я мог узнать о гареме абсолютно всё. Не только про вас, но и про любую из дам. Может, какие-то личные тайны и оставались от меня скрыты, но повседневная жизнь была как на ладони. Даже не обязательно было подкупать служанок и евнухов, достаточно просто спрашивать и слушать.

— Сплетники — находка для шпиона.

— Вы правы, госпожа Драгоценная супруга. И если в наши ряды затесался шпион…

Он замолчал. Я тоже молчала. Перед нами открывался потрясающий вид на равнину и холмы внизу, на склоны ближайших гор и рассветное небо, окрашенное во все оттенки жёлтого, оранжевого и розового. Длинное острое облако, протянувшееся над самым горизонтом, было насыщенно-фиолетового цвета, а земля внизу была дымчато-тёмной, зеленоватой, лишь кое-где в лесных прогалинах и лощинах клубился пепельный туман.

— Ну как, отдохнули? — Кей поднялся и протянул мне руку. Я тяжело оперлась на неё и встала.

Должно быть, люди Кея не только караулили окрестности, но и предупредили монахов о скором прибытии гостей. Так что, когда мы наконец поднялись на самый верх и офицер Гюэ постучал в высокую дверь в каменной стене, открыли ему сразу же. Монах в синем облачении, не высказав никаких эмоций, жестом предложил нам войти, и вскоре мы оказались в небольшом пустынном дворике. Двухэтажное строение окружало его со всех сторон столь любимым здешними архитекторами квадратом, вдоль второго этажа шла узкая галерея, к ней вела довольно шаткая лестница. Мне даже подумалось, когда мы поднимались, как глупо будет забраться на такую верхотуру и сверзиться из-за поломки с высоты пары метров. Но опасения не оправдались. Монах сделал ещё один приглашающий жест, и я оказалась на пороге скудно обставленной комнатки.

— Здесь вы можете освежиться и отдохнуть, — впервые нарушил молчание монах. — Вам принесут поесть. Настоятель встретится с вами вечером.

— Спасибо, — я перешагнула порог, но задержалась, и монах вопросительно глянул на меня. — Там, внизу… остались двое моих слуг. Быть может, они ещё прибудут, а может…

— А может, их уже нет в живых, — спокойно закончил оставшийся на галерее Кей. — В таком случае мы будем очень благодарны, если вы позаботитесь о телах.

Монах молча поклонился.

Но Мейхи и возница, вопреки теплившейся во мне надежде, что тогда, в лесу, я ослышалась, не выжили. Об этом мне сообщил настоятель, действительно посетивший меня вечером. Почтенный Цзиль Куидель оказался дородным, хотя и не сказать чтобы толстым, седеющим мужчиной, и мало чем напоминал своего коллегу Чжа, когда-то беседовавшего со мной в Светлом дворце. Тела нашли на дороге рядом с каретой, из которой убийцы выпрягли лошадей и увели. Правильно, не пропадать же ценному имуществу. Больше того, оказалось, что пока я отсыпалась в келье, целый отряд гвардии явился к дверям монастыря и потребовал ответа, не прячется ли здесь ведьма, колдовством и хитростью добившаяся звания Драгоценной супруги. Настоятель, вышедший на лестницу с группой поддержки из нескольких монахов, ответил, что никаких ведьм в стенах обители нет, и внутрь он гвардейцев не пустит, чтобы не смущать братьев, привыкших к духовным занятиям и отрешённости от мира, грубым видом и повадками вояк. Солдаты пробовали настаивать, но, поняв, что ворваться внутрь можно, лишь применив силу, и ещё неизвестно, что из такой попытки выйдет (позже я оценила длинные, окованные металлом посохи, дозволенные монахам для ношения), быстро сдулись и убрались, пригрозив напоследок, что если ведьма всё же здесь, то братья с ней ещё наплачутся.

— Можете не беспокоиться, госпожа Драгоценная супруга, здесь вы в полной безопасности, — подытожил свой рассказ почтенный Цзиль.

— Я перед вами в неоплатном долгу. Скажите, господин настоятель, вы ведь похороните моих слуг?

— Разумеется, — Цзиль огладил бородку. — Хотя, должен сказать, что наша обитель и без того бедна, так что, боюсь, приготовления к достойному погребению лягут тяжким бременем на нашу казну. Мы сделаем всё, что в наших силах, но, боюсь, госпожа Драгоценная супруга сочтёт наши старания недостойными и недостаточными. Мы даже не сможем предоставить достойного проживания вам самой! Увы, эта келья, эта скудная трапеза и эти грубые одежды — всё, что мы можем вам предложить. Мы живём в тяжёлые времена, нам едва хватает средств на прокорм братии и нескольких мулов и ослов. Уже надо бы починить стойла и обновить отделку в храме, закупить свежей соломы для корма… но мы можем надеяться лишь на милость богов.

— В таком случае, полагаю, мой долг перед богами и моими спасителями — помочь давшей мне приют обители из своих скудных средств, — невольно подхватывая его тон, предложила я. — К сожалению, я не могу этого сделать прямо сейчас, но как только я смогу безопасно покинуть ваш монастырь и воссоединиться с его величеством, я сразу сделаю пожертвование, которое, я надеюсь, окажется достаточным, чтобы поправить ваши дела.

Настоятель степенно поблагодарил — даже вымогательством он ухитрялся заниматься, не теряя величественного вида. Я предложила написать расписку, охваченная непреодолимым желанием немного его подколоть, но Цзиль Куидель с достоинством отказался.

Тела действительно скоро привезли, и я невольно прониклась сочувствием к монахам, которым пришлось поднимать их по этой длиннющей лестнице. Но меня к мёртвым не подпустили — оказывается, беременным не следует присутствовать при погребальных обрядах и на похоронах, и вообще предписывается поменьше иметь дело со смертью. Я вспомнила, что когда мы собирались уезжать из Анты, я хотела съездить на кладбище, чтобы взглянуть, как отремонтировали на данные мной деньги тамошний храмик, а Тайрен меня не пустил. Тогда я списала это на чрезмерную обо мне заботу и несколько подосадовала. Теперь же я, сидя в своей келье и гуляя по двору, весь следующий день слышала звуки гонга, которым сопровождались молитвы об усопших. Собственно же похороны должны были быть ещё не скоро — от смерти до похорон по местным обычаям должно пройти семь недель. До тех пор же тела в плотно закрытых гробах будут храниться в специально отведённой комнате, где духам умерших будут ставить угощение и жечь благовония.

А ещё на следующее утро я попрощалась с Кеем.

— Мои люди остаются здесь, будут жить рядом с вами, — сказал он, когда мы стояли на галерее рядом с моей кельей. — Позже я пришлю вам ещё десяток. Хотя не думаю, что вам тут что-то угрожает, но на всякий случай.

— Куда ты отправляешься?

— На место службы, я всё ещё офицер Доблестной гвардии. А потом…

Он замолчал. Я тоже помолчала. Издалека в очередной раз грянул гонг.

— Это уже вторая… нет, третья девушка, которая погибает из-за меня, — тихо сказала я.

— Третья?

— Одна отравилась предназначенным мне вином, ты должен знать эту историю. Вторую казнили. И вот третья…

— Конечно, я знаю об отравленной девушке, но вот Луй Усин получила по заслугам, так что я удивился, что вы включили её в этот список.

— По заслугам? Ей угрожали, шантажировали, вынудили… — я осеклась. Кей усмехался, иронично и снисходительно, и видно было, что с его стороны Усин сочувствия не дождётся.

— Вынужден признать свою неправоту, — сказал он. — Когда-то мне казалось, что вы — хитрая ловкачка. Но теперь я понимаю, что вы наивны и судите о людях слишком хорошо.

— И в чём же это выражается?

— Ну, хотя бы в том, как вы до сих пор оправдываете эту девицу. Хотя, если бы вы слышали, как она порой о вас отзывалась, вы бы трижды подумали, а нужно ли было ей угрожать и её шантажировать?

— А как она обо мне отзывалась?

— Вы думаете, что слухи о вашем скверном характере, жадности и жестокости ходили просто так?

— Эти слухи ходили, ещё когда я была наложницей принца-наследника, — буркнула я. — Хочешь сказать, что и тогда это она их распускала?

— Не знаю, тогда я этим не занимался. Но как она разрывала оконную бумагу, рассказывая о вас во Внутреннем дворце, я слышал сам. Скажите, вы и правда заставляли слуг лизать вам туфли?

Я замолчала, впечатлённая. Кей снова усмехнулся, оперся локтями о перила и посмотрел куда-то в сторону.

— Она и правда такое говорила?!

— Угу.

— Но… почему?

— Почему? А вы вспомните. Когда-то вы обе были комнатными девушками, правда? Но потом вы стали сперва наложницей наследника, потом императорской супругой, а там и Драгоценной супругой, а она? Осталась комнатной девушкой.

— Я предлагала ей стать управительницей… — я снова запнулась. Ну да, офигеть какое повышение рядом с моим.

— Зависть — порок распространённый, — Кей больше не улыбался. — Никто не осмеливался доложить вам, учитывая, что она главенствовала над вашей прислугой, но когда её место заняла эта… Мейхи, так? Я сразу почувствовал разницу. Вот уж из кого словечка было не вытянуть. Хоть и не могу сказать, что одобряю ваш выбор, не могу также не признать, что с ней вы не ошиблись.

Я сглотнула.

— Я уеду после полудня, — Кей выпрямился. — У вас нет каких-нибудь поручений?

— Да. Когда доберётесь до его величества, пришлите мне весточку. Я хочу знать, где он и что с ним, и что с моей дочерью.

— Договорились, — просто кивнул княжич. Хоть он и говорил мне «вы», но почтительности в нём не прибавилось.

— Я перед тобой в долгу. Береги себя.

— А вы — себя.

А жизнь в монастыре оказалась не так уж плоха, хотя и скучновата. Мне не досаждали службами, молитвами и прочим богословием, зато предоставили в моё распоряжение монастырскую библиотеку, содержавшую отнюдь не только теологические книги. Я снова взялась за изучение хроник и составление хронологии, искренне надеясь, что мои предыдущие труды не пропали зря, а вместе с моим багажом доедут до места назначения остального двора. Нашлась у меня и компания. Как оказалось, я была не первым беженцем, нашедшим приют под гостеприимной кровлей монастыря Яшмового Цветка. Причём принимать к себе постояльцев монастырь явно мог с разбором — в соседнем дворике жили семьи достаточно высокопоставленных чиновников и парочки богатых торговцев, а простых людей не было вовсе. В свете этого жалобы настоятеля на бедность начинали выглядеть особенно пикантно, но я была не в том положении, чтобы обличать и морализаторствовать.

Кей выполнил своё обещание, и вскоре в монастырь прибыл десяток вооружённых до зубов цзяранцев, поселившихся в кельях первого этажа на моём дворе. Никаких проблем они не создавали. Их командир почтительно передал мне короткое письмо, в котором лаконично сообщалось, что после моего исчезновения мятеж выдохся, император со свитой благополучно достигли лежащего южнее монастыря Цветущего Леса, что с областной госпожой Лиутар всё в порядке и заботы о ней взяла на себя госпожа Благородная супруга. Я вздохнула с облегчением — госпоже Тань я доверяла.

С соседями я перезнакомилась довольно быстро. Монастырь был невелик, и невозможно было, живя в нём, не столкнуться с другими жильцами, разве что запереться в келье и не выходить вовсе. Правда, инициативу пришлось проявлять мне — что ни говори, а я была особой первого ранга, в то время как самый высокопоставленный из чиновников носил лишь пятый. Торговцы с их семьями и вовсе были в этом обществе париями, они держались в стороне, общаясь только между собой, а остальные их демонстративно не замечали. Зато знакомство со мной было воспринято как дар Небес и, кажется, даже искренне. Во всяком случае, в первый же раз, когда я намекнула, что хотела бы не просто беседовать на прогулке, а обменяться визитами и выпить чаю, завязался жаркий спор, кто примет меня во вторую очередь. Первая была без разговоров отдана семье пятого ранга, а вот шестых оказалось аж трое. В конце концов я разрешила этот спор, предложив кинуть жребий. Тогда же меня спросили, где моя прислуга, и узнав, что никого нет, пришли в ужас и тут же предложили свою — со всяческими расшаркиваниями и уверениями, что ничтожные недостойны. Я с благодарностью согласилась. Уже несколько странно было вспоминать те времена, когда я обходилась без слуг и не очень понимала, зачем они вообще нужны. Так что пара расторопных девушек пришлась весьма кстати.

А беженцы всё шли и шли. На севере страны продолжали свирепствовать кочевники, и люди бежали не только из занятых ими районов, но и из прилегающих, и даже многие, вроде бы никак не затронутые вторжением, предпочитали хотя бы на время убраться подальше. Мобильность кочевников была известна всем, и уже несколько раз случалось так, что их отряды возникали там, где их совсем не ждали. И пусть сейчас основные силы варваров сосредоточились у столицы, рейды продолжались во все стороны. Хотя бы потому, что орде, в которой, по слухам, было больше сотни тысяч человек, хотелось есть и кормить лошадей каждый день. А с уже изрядно ограбленного севера брать было особо нечего.

Но столица всё ещё держалась. Я знала это от беженцев — пусть монахи больше никого не пускали на постоянное проживание, однако иногда разрешали проезжающим мимо провести у себя ночь-другую. От них-то мы и получали достаточно достоверную информацию. Оборону Таюня возглавил Великий защитник Руэ Чжиорг, гун Вэнь. Это имя невольно заставляло меня морщиться. Ещё одна гирька на весы его притязаний на трон, ведь если город удастся отстоять, то он получит заслуженную славу спасителя отечества. Или, во всяком случае, человека, не давшего ему пропасть. Пусть кочевники редко берут города, и у них мало опыта, осадных орудий и прочего необходимого инвентаря, но их много, они злы, и они четыре местных месяца протоптались под стенами, отрезав Таюнь от внешнего мира и любых поставок и периодически пытаясь штурмовать. Пусть в столичных амбарах было полно зерна, но и едоков в городе прибавилось, так что призрак голода уже нависал над защитниками, когда неожиданно пришло избавление. С юга подошла ещё одна армия, давшая варварам бой и вырвавшая у них первую в этой войне победу.

Моё сердце забилось чаще, когда я услышала, что возглавляет эту армию принц Тайрен.

Отныне я с двойным нетерпением ждала новостей и выспрашивала их у приглашённых ко мне на беседу гостей во всех подробностях. Конечно, никто не мог объяснить, как запертый в крепости в глубокой провинции принц оказался вдруг под стенами Таюня, да ещё с целым боеспособным войском. Правда, когда кто-то упомянул, что приказ собирать из разбросанных по империи гарнизонов армию на смену разбитым войскам был отправлен ещё императором, кое-что прояснилось. И всё окончательно встало на свои места, когда я узнала, что ближайшее окружение Тайрена и ядро его армии составляют отряды цзяранских горцев. Я вспомнила, что Кей ухитрялся поддерживать связь с принцем даже в обход прямого запрета императора, посмотрела на карте, что провинция Сачжену граничит с Цзяраном, а крепость Тамчи находится почти на самой границе, и перестала удивляться окончательно.

Тайрен вдохнул новую жизнь в уже, казалось бы, павших духом защитников империи. Варвары покатились назад. Война не кончилась так быстро и просто, они огрызались, победы несколько раз сменялись поражениями, но каждый раз после этого имперские войска собирались с силами и атаковали неприятеля. После прихода осени стало ясно, что наступил перелом. Врага гнали обратно все уверенней, и, возможно, справились бы ещё быстрее, если бы на юге было тихо. Но южные соседи зашевелились ещё летом, явно прикидывая, не отщипнуть ли кусочек от Северной империи, или даже, чем чёрт не шутит, не подмять ли по себя всё, что останется от варваров. Первые попытки отбили приграничные гарнизоны и лично князь Гюэ — отец Кея. Однако осенью Южная империя не то собралась наконец с силами, не то испугалась, что так, чего доброго, северяне выиграют свою войну и момент будет упущен, но задержать армию южан приграничники уже не смогли.

К счастью, людские ресурсы Северной империи были велики, а Тайрен, оказавшись меж двух огней, не стал паниковать и кричать: «Усё пропало, шеф, усё пропало!» Оставив недобитых кочевников на гуна Вэня, покорно признавшего его главенство ещё с боя под Таюнем, принц, взяв цзяранцев, помчался на юг, на соединение с князем. Его путь пролёг как раз через горы Белых Облаков, и я, услышав об этом, поднялась на стену монастыря и долго смотрела на дорогу, хотя отряд со своим предводителем должен был проехать по ней как минимум несколько дней назад, если вообще выбрал этот путь.

Говорили, что принц не покидает седла ни днём, ни ночью, даже ест и спит, не сходя с коня. Говорили, что армия готова молиться на него. Говорили, что солдаты спорят за право быть рядом в бою и своими телами закрыть его от вражеских стрел. Говорили, что он сдирает с врагов кожу и поедает их сердца и печени… но тут я оборвала рассказчика и сердито потребовала не пороть чуши. Возможно, рассказчик, пожилой человек, потерявший дом и семью, просто приписал Тайрену то, что хотел бы сделать сам. К этому времени я уже достаточно наслушалась рассказов об ужасах, творимых варварами. И про целые сожженные города, и про людей, угнанных в рабство или запытанных в попытке выведать, где спрятаны ценности, и про резню, устроенную без смысла и цели, как волки, опьяневшие от крови в овечьем стаде… Надо ли удивляться, что вся страна, приподнявшись на цыпочки и затаив дыхание, следила за тем, кто их побеждает?

Интересно, что бы сказал так трясшийся над моим душевным спокойствием император, если бы узнал, какие истории я слушаю теперь?

Однако, кроме приносимых беженцами историй, война больше ничем не давала о себе знать в этой мирной, словно отгороженной от всей остальной империи долине. Здесь было тихо, и если не знать, что это за люди едут проходящим мимо трактом, вполне можно было бы принять их за мирных торговцев и прочих путников. Теперь поток беженцев хлынул в обратную сторону — кто-то возвращался по домам, освобождённым от захватчиков, а кто-то бежал на казавшийся теперь более безопасным север от южной войны. Ночи стали длиннее и холоднее, листья деревьев раскрашивались в осенние цвета, радуя глаз разнообразием и красотой. В принадлежащем монастырю саду вызрели фрукты, и я за три дня съела столько мандаринов, что на руках у меня, как в детстве, высыпали цыпки. Хотя, может, дело было не в мандаринах, а в гормонах. На полях в долине, видимых со стен, невозмутимые крестьяне убирали второй урожай риса. Пшеница, ячмень и просо уже были убраны и увязаны в скирды. Тянуло дымком с кухни, и уже потихоньку начинались приготовления к празднику Любования луной, который монахи праздновали, как и миряне.

В одну из этих холодных предзимних ночей у меня начались схватки, и перед рассветом я родила мальчика. Хотя роды были недолгими, чуть больше трёх с половиной местных часов, но они дались мне тяжелее, чем в прошлый раз, и немудрено — ребёнок был заметно крупнее, чем моя Лиутар. Да, его величество, когда б не императрица, мог бы дать жизнь множеству здоровых сыновей… Помогали мне приглашённая из деревни внизу повитуха да одна из чиновниц, сама родившая пятерых детей и, такое впечатление, знавшая процесс лучше повитухи. А, может, та просто тушевалась, будучи вынужденной принимать такую высокопоставленную персону — аж цельного принца. Имя для мальчика уже было готово, и мне не пришлось ломать голову, как его называть до того, как император соберётся наконец выбрать день для наречения сына.

А спустя несколько дней пришли известия об его отце. Оказалось, что Тайрен не просто проскакал перевалом через горы. Он сделал крюк и заехал в монастырь Цветущего Леса. И пока грубые воинственные горцы наводили страх на утончённую свиту, в одиночестве поднялся в комнаты, занятые его величеством.

Никто не знает, о чём они говорили наедине, отец и сын, но после того, как Тайрен вышел из императорских покоев, Кан Гуанли зачитал указ императора. Его величество Иочжун объявлял, что снимает с себя оказавшееся слишком тяжким бремя державных дел и хочет провести остаток жизни в монастырском уединении, в молитвах и размышлениях. Придворные всё поняли правильно, и после того, как первый шок прошёл, принялись просить принца занять опустевший престол. Принц трижды отказывался, утверждая, что недостоин и что это противно долгу почтения к живому отцу, но, поскольку он делал это, стоя лицом к югу, как положено императору на церемониях, все понимали, что отказы — не более чем дань традиции.

Новый император умчался прочь, делать то, о чём мечтал годами — наводить порядок в своей империи, а мои дни потекли так же размеренно, как и прежде. Отношение ко мне окружающих ничуть не изменилось от того, что мой супруг перестал быть императором, и я теперь была… А кем, собственно, я была? Нет, я, единственная из всех императорских жён и наложниц, могла не бояться отправки в женскую обитель. Я оставалась Драгоценной супругой и матерью принца, но всё остальное было туманно и неопределённо. Слишком мало внимания уделяли хроники женщинам, если в них и фигурировали императорские вдовы (хотя я не совсем вдова, но всё же…), то это были вдовствующие императрицы. Только иногда, когда всё же мелькали братья царствующего императора, а это случалось редко, порой глухо упоминались и их матери. Настоятель, когда я поделилась с ним своей тревогой, уверил меня, что ничего из того, чем я владела, у меня не отнимется, во всяком случае, пока жив мой сын, если император хоть как-то будет помнить о долге почтения перед отцом. Шэйрен был здоровым, крепким ребёнком, достаточно было послушать, как он орёт, требуя грудь или сменить ему пелёнки, и если Небо будет к нему хоть сколько-нибудь милостиво, ничего с ним не случится. А Тайрен… Должен же он понимать, что у меня не было выбора. И он не станет вымещать на единокровном брате обиду на его отца. Ведь не станет же, правда?

Одно я знала точно — дворец Объединения Добродетелей придётся освободить. У нового императора будет своя Драгоценная супруга, которой нужно где-то жить, и своя императрица, которая после всего, что было, едва ли захочет видеть меня рядом. Но если у меня останется дворец Успокоения Души, то это уже неплохо. И даже очень хорошо. Пожалуй, я успела полюбить это обустроенное по моему вкусу гнёздышко, моё убежище от внешнего мира и интриг Внутреннего дворца. Тихо, спокойно, можно больше не бояться за себя, не подозревать всех и каждого, без опаски есть, пить, вдыхать ароматный дымок благовоний, устроить свою жизнь так, как я того хочу. Мечта, а не жизнь. У себя на родине я и не надеялась жить в роскоши, иметь больше денег, чем тратишь… Что, говорите? С тоски подохнешь? Ну, до сих пор же не подохла. Найду себе занятие. Займусь, наконец, вплотную своими владениями. Начну писать исторический труд, в котором сведу воедино все разрозненные хроники до Великой империи — между прочим, первой в этом мире. И пусть будущие учёные мужи кусают локти, что такую работу проделала женщина. Попутешествую, в конце концов. А Тайрен… Я буду видеться с ним время от времени. Может быть, он иногда будет приезжать меня навестить. Может быть, позовёт погостить в столице. Единственно, чего я действительно боялась, это того, что он, как и его отец, решит, что место принца — во дворце Полночь. Тогда и мне придётся переселиться в Таюнь, во Внутренний дворец, будь он неладен. И каждый день если не видеть, то слышать про Тайрена, у которого будут другие женщины и которому я мачеха во веки веков, аминь. Потому что взять себе женщину отца, не важно, жену или наложницу, здешние законы однозначно приравнивают к кровосмешению.

На подставке у стены горел фонарик, на столе трепетали на сквознячке огоньки свечей. Сгущались сумерки, я встала, чтобы закрыть дверь поплотнее, преграждая путь холодному ночному воздуху. Внизу слышало довольно стройное, но заунывное мужское пение — это цзяранцы коротали наполненные бездельем вечера. Чаще всего это раздражало, как раздражает радио, которое ты не можешь выключить, но у меня язык не поворачивался запретить: в конце концов, они и так из-за меня болтаются тут, пока их товарищи воюют, хотя я видела, как тяжело им даётся вынужденная бездеятельность. И сегодня я приостановилась, невольно прислушавшись:

Кто из встречавшихся мне на пути

О родных не думал в печали?

Ветер осенний угрюмо свистит,

Мысли о доме меня истерзали.

Машут деревья устало листвой,

Бури сильнее в чужой стороне.

Дальше и дальше дом мой родной,

И все просторнее пояс на мне.

Плачу в тоске, и не счесть моих слез,

Сердце — дорога, разбитая сотней колес.

Глава 25

Вдоль плотины иду я над водами Жу.

Там я ветви рублю и побеги у пней.

О супруг благородный, я вижу тебя!

Ты вернулся, не бросил подруги своей.

Ши Цзин (I, I, 10)

Дни шли за днями. С юга приходили противоречивые вести. Если на севере война, пусть и замедлившись слегка после отъезда Тайрена, но всё же явственно близилась к завершению, то справиться с Южной империей оказалось не так-то просто. Новую армию набирали наспех, больше половины в ней были новобранцами, и пусть князь Гюэ сам спустился со своих перевалов, да и Тайрен показал себя неплохим военачальником, одним ударом разбить врага у них не получилось. Путники говорили разное, пересказывая прошедшие через десятки рук слухи. Наши гонят врага к границам. Нет, на самом деле наши проиграли, и это враги гонят их. Было дано большое сражение. Северяне его выиграли. Нет, проиграли. И теперь укрепились на самом-самом последнем рубеже обороны.

Я прокляла отсутствие нормальных коммуникаций, гадая, чем вызван такой разнобой и почему раньше все, хотя бы в общих чертах, говорили одно и то же, а теперь не способны договориться хотя бы об исходе генерального сражения. Утешало хотя бы то, что Тайрен точно был жив. Жив и всё ещё сражался. И к празднику дня Зимнего солнцестояния стало ясно, что в центральные районы страны южан удалось не пустить. Все ободрились и стали ждать реванша, но обнадёживающих новостей не было. Пугающих, впрочем, тоже. Похоже, война застопорилась: зима выдалась хоть и не особо холодная, но мокрая, дороги раскисли, одинаково мешая обеим сторонам. Гун Вэй, вышибив наконец кочевников в степи и оставив половину своих войск стеречь границу, с оставшейся половиной двинулся на помощь, но распутица и ему диктовала свои условия. Я настроилась на долгое ожидание и впервые в жизни искренне молилась Небу и здешним богам. Не знаю, есть ли они, не знаю, слышат ли, но если всё же есть и слышат, то пусть помогут тем, кто воюет не за деньги и не за славу, а за правое дело, защищая свою родину.

А потом война закончилась. Как-то вдруг. Известия о соединении гуна Вэня с императором, новом сражении объединённой армии с южанами, победе в этом сражении и заключении мира привёз один гонец. И это был не беженец, а именно гонец, развозивший официальный императорский указ по городам и весям. Можно ли было считать войну выигранной? Да, если вспомнить, что само существование Северной империи совсем недавно висело на волоске. Нет, если посмотреть на итоги беспристрастно. Южной империи всё-таки удалось оттяпать у нас кусок территории, две области отошли нашим соседям, и граница сдвинулась на север, проходя теперь по Хэалльскому хребту и Парчовой реке. Цзяран оказался почти отрезан от империи — почти, но, к счастью, всё же не совсем. Видно, дорого обошлось Тайрену последнее сражение, если он согласился на такие условия.

Так или иначе, война кончилась. Можно было перевести дух и начать снова думать о будущем. Теперь, когда молодой император вернётся в столицу, оно должно было определиться, так или иначе. Но в любом случае, я не ждала вестей быстро — Тайрену и без меня должно хватать забот. И если я думаю о нём куда чаще, чем положено добродетельной мачехе — или, как тут говорят о не доводящихся матерью жёнах отца, «тётушке» — так то сугубо мои личные проблемы. Хорошо, что заботы о подрастающем Шэйрене занимали львиную долю времени, не давая всяким глупым мыслям разгуляться в моей голове. Ещё я тревожилась за Лиутар, которую не видела уже больше полугода. Теперь, когда Тань Мэйли должна была отправиться в монастырь вместе со всеми остальными бездетными жёнами императора, кто заботится о моей дочке? Скорее всего, её отправили обратно в Таюнь, как только это стало безопасно, но что с ней, здорова ли она? Я вдруг поняла, что даже не знаю, кому можно написать, чтобы узнать о положении дел во Внутреннем дворце. Вся знакомая мне прислуга выехала из него вместе со своими хозяйками, и я понятия не имела, что сейчас хотя бы с моим штатом. И даже не попыталась это выяснить, хотя времени прошло предостаточно. Да, госпожа из меня вышла так себе. И я-то ещё возмущалась, что остальные хозяева смотрят на слуг как на мебель, а сама забыла о них, как об оставленных в моих покоях столиках и шкафах. С глаз долой — из сердца вон.

В конце концов я всё-таки написала старшей из нянь, и отдала письмо тому из соседей, кто собирался ехать к месту своего проживания через Таюнь. Нашедшие приют в монастыре беженцы потихоньку разъезжались: кое-кто уехал ещё зимой, но и самые медлительные не могли больше откладывать — как-никак, люди находились на службе и были обязаны вернуться к своей работе. Разъехались и торговцы. Признаться, я всё-таки свела знакомство с женой одного из них и даже пригласила к себе на чай, но женщина очень смущалась и твердила, что негоже это — так ронять себя такой особе, как я. Тем не менее она забежала ко мне перед отъездом и подарила мне стрелу из персикового дерева для отпугивания злых духов от ребёнка. Я с благодарностью взяла, служанки промолчали, но всем своим видом выразили неодобрение. Когда речь зашла о том, чтобы вернуть их отъезжающим хозяевам, то хозяева лишь замахали руками, а сами девушки повалились мне в ноги, голося, чем они прогневали госпожу, что она отсылает их прочь. Мне оставалось лишь махнуть рукой. Если девицы мечтают о дворцах, то пусть их.

Так я осталась в одиночестве, если не считать монахов, прислуги и охраны. Новый год — первый Новый год нового правления — уже минул, и в монастыре потихоньку готовились ко дню рождения нового императора и к следующему за ним Дню Поминовения усопших. Я опять поднималась на стены и смотрела на дорогу — это стало моим единственным развлечением, кроме чтения, хотя Тайрен по пути в столицу мог выбрать любой путь. И всё равно прибывший одним весенним днём гость застал меня врасплох. Он, должно быть, приказал ничего мне не говорить, или, быть может, бежал так быстро, что опередил тех, кто мог бы меня предупредить. Я как раз в одиночестве стояла у колыбели, когда дверь в мою келью рывком распахнулась, и я в первый момент не узнала выросшего на пороге высокого воина в доспехах. Но потом он сорвал с головы шлем, и я лишь тихо ахнула.

Секунду мы с Тайреном молча смотрели друг на друга, а потом он стремительно сделал два шага вперёд и сгрёб меня в объятия. Его губы горчили, и от доспехов пахло пылью и конским потом. Не знаю, не помню, сколько длился этот поцелуй, помню только, что у меня закружилась голова, и в ногах появилась странная слабость, так что, не держи меня Тайрен, я могла бы упасть. Но потом Шэйрен, словно встревоженный маминым невниманием, подал голос, и сделал это достаточно громко, чтобы его крик дошёл до моих затуманившихся мозгов. Император не стал меня удерживать, когда я дёрнулась к сыну, а вместо этого и сам шагнул к колыбели и заглянул внутрь.

— Значит, это и есть мой брат? — с улыбкой спросил он, и у меня отлегло от сердца.

— Да. Познакомься, его зовут Шэйрен. Ну… так его хотел назвать прежний император.

— Здравствуй, Шэйрен, — с забавной серьёзностью сказал старший брат. Младший швырнул в него погремушкой и издал ещё один пронзительный крик. Пришлось взять его на руки и начать укачивать.

— Он не привык к чужим, — сказала я Тайрену, и тот кивнул. Казалось, он почти не изменился за те два с половиной года, что мы не виделись. Только взгляд стал жёстче, да глаза запали чуть глубже, хотя это могло бы следствием обычной усталости.

— Как же я по тебе скучал… — жарким шёпотом произнёс он. — Соньши…

Колыбель, конечно, преградой не была, он обогнул её, и мужские руки опять сжали мои плечи, а твёрдая чешуя доспеха вжалась в спину. Чужие губы скользнули по волосам, по виску…

— Тайрен… — начала я, но слова как-то сразу кончились. И даже недовольный сын на руках не спасал. Да, наивно с моей стороны было думать, что Тайрен вот так возьмёт и оставит меня в покое. Возможно, когда-нибудь о нас напишут роман. О порочной любви императора к супруге его отца. И выведут меня в нём роковой соблазнительницей, пьющей душу и силу лисой-оборотнем. Или, быть может, Тайрена — распутным и развратным, поправшим ради похоти добродетель и приличия. Хотя первое вероятнее.

Все же знают, что всё зло от баб.

Однако прямо тут секса у нас не случилось, хотя видно было, каких трудов Тайрену стоило удержаться. И, ей-богу, я не стала бы возражать. Правду говорят, что разлука обостряет чувства, не помню, чтобы раньше я отвечала на его поцелуи с такой пылкостью. Однако он глубоко вздохнул и отодвинулся первым.

— Собирайся, — сказал он, — мы едем в Таюнь.

— Ага, — кивнула я, пытаясь прийти в себя. — Мои слуги…

— Я велел никого не пускать, — он снова вздохнул и посмотрел на распахнутую дверь. — Их сейчас позовут.

— Ага, — опять кивнула я, но ни один из нас не тронулся с места. Даже Шэйрен, как ни странно, притих, и я положила его обратно в колыбельку.

— Ты оставишь мне дворец Успокоения Души?

— Оставлю. Мой отец был щедр, да?

— Да, был, — я поколебалась. — Он любил меня, Тайрен.

— И я его понимаю. Одна из немногих вещей, в которой я его понимаю и разделяю. Но как в империи может быть только один император, так у женщины только один муж. И теперь настало моё время. Собирайся, мы возвращаемся во дворец.

— Подожди… Что ты имеешь в виду?

— Я беру тебя в жёны, Соньши. И пусть хоть кто-то попробует мне помешать.

М-да, когда-то он говаривал, что я не устаю его удивлять. Сегодня он, похоже, решил взять реванш за всё разом. Я была готова к продолжению отношений, я ничего не имела против, я, скорее, была очень даже за… Но я-то думала, что нам предстоит тайный роман! А вот так, в открытую…

— Ты хочешь… Но постой, так же нельзя! Это же…

— Можно. Я не собираюсь отказываться от тебя. Ты была моей, и он отнял тебя у меня, но сейчас я верну своё. Назло всему миру!

— Но постой!..

— Нет. Тебя послало мне Небо. Это его воля, и кто я такой, чтобы ей противиться? А если вздумает кто-то другой, то пожалеет.

На мгновение мелькнула неприятная мысль, что если бы я сама была против его чувств, то и моё «против» он отмёл бы с такой же лёгкостью, как и все остальные. Но я прогнала её. Какой смысл размышлять, что если бы да кабы?..

— Тайрен… — я слегка запнулась, сообразив, что впервые в жизни обращаюсь к нему просто по имени. — Послушай. Ты только-только взошёл на трон. Тебе нужна поддержка двора и народа. Разумно ли начинать царствование с такого противопоставления себя вековым обычаям и приличиям?

— Двор сделает то, что я ему скажу, — с железной уверенностью отрезал Тайрен. — А если кто-то вздумает возражать, то моя армия быстро объяснит ему, как он не прав. Солдаты и офицеры преданы мне. Что до народа… Я спас его от варваров и южан, не дал превратить их в мертвецов и рабов. Думаю, я имею право на некоторую благодарность с их стороны.

— Прости, но значение имеет не то, что думаешь ты, а то, что думает народ. Да, да, вспомни пословицу насчёт воды и лодки. И при чём тут вообще благодарность? Разве она заключается в разрешении воровать, убивать или ещё как-то нарушать закон? Ты отлично знаешь, что взять себе женщину отца — это вопиющее попрание закона, — он открыл рот, и я поторопилась добавить: — Пойми, я не отказываюсь от тебя. Я тебя люблю. Но зачем так открыто? Меня и так-то не слишком обожают, и твоё доброе имя я тоже испорчу.

— А при чём здесь ты? — Тайрен вдруг усмехнулся. — По империи будет объявлено, что Луй Соньши осталась в монастыре по примеру своего супруга. Или умерла родами, не важно. Я нашёл человека, готового тебя удочерить. Входящий в новую семью порывает с прежней, былые узы больше не имеют над ним власти. Я возьму в жёны не супругу своего отца, а скромную и добродетельную дочь рода Фэй.

— Тайрен, — я совершила жест, в моём мире именуемый «фейспалм». — Кого ты надеешься обмануть? Да достаточно просто посмотреть на меня, чтобы всем всё стало ясно!

— Да пусть будет хоть трижды ясно. Ты тревожилась о нарушении закона? Так вот, я поступлю в полном соответствии с законом. Я говорил со знатоками. После принятия в новую семью все обязательства в старой перестают иметь значение.

— Думаю, это только потому, что никому до сих пор не приходило в голову удочерять мужних жён!

— Но ведь не приходило же, — Тайрен пожал плечами. — Как ты сама говорила — что не запрещено законом, то дозволено.

Я открыла рот — и закрыла. Нужно будет самой поинтересоваться этим пресловутым законом. Неужели он действительно столь… категоричен? Вошёл в другую семью, и с прежними родичами уже чужие? Впрочем… должно быть, согласие прежней семьи обязательно, но в моём случае возражать некому. У меня родных нет, муж со всем мирским порвал, уж не знаю, по своей воле, или любящий сын пригрозил чем-то (и знать не хочу, если честно). Единственный, кто подходит на роль моего родственника и, следовательно, опекуна, это Тайрен, а уж он-то сам себе разрешит всё, что захочет. Мнением женщины закон, разумеется, не интересуется. Впрочем, справедливости ради, и мнением мужчины тоже, пока над ним есть отец или дед.

Оставался последний аргумент.

— Знаешь, Мекси-Цу… Я не хочу создавать тебе проблем в твоей собственной семье, а мы с ней едва ли уживёмся.

— Мекси-Цу… — Тайрен скривился, словно в рот ему попал прокисший лимон. — Вот уж не думал, что кто-то может опротиветь до такой степени. Квёлая плакса и доносчица, хватит с неё и звания супруги. Большего не заслужила.

— Э? А кто тогда будет императрицей?

— Ты.

— Я?!

— Ты, — Тайрен кивнул, и в его глазах заплясали знакомые искры.

— Ты шутишь?

— Нисколько.

— Но я не могу быть императрицей!

— Почему?

— Но я же… никто!

— Для «никого» ты возмущаешься слишком громко.

— Уа-а! Ва! Ва-ва-ва! — подтвердил Шэйрен.

— Тайрен, не строй из себя дурака! У меня нет ни влиятельной родни, ни любви народа и придворных, ни родословной, ни… ничего, что должно быть у императрицы.

— У императрицы Од их тоже не было, а она — одна из величайших женщин в истории, пусть и южной.

— Это было давно и неправда, — буркнула я, наклоняясь над ребёнком.

— Почему неправда? — удивился Тайрен. — И трёхсот лет не прошло.

— Тайрен, брак императора — решение политическое. Оно должно нести какие-то выгоды. А что ты выиграешь, сделав меня старшей женой?

— Тебя, — очень серьёзно ответил он, — и себя. Ты — мой лучший друг, ты понимаешь меня, как никто. Ты одна стоишь кучи советников и друзей. Я просто хочу воздать тебе по заслугам.

— Мне очень приятно это слышать, но я буду у тебя, и став просто одной из жен.

— Так значит, против того, чтобы войти в мой гарем, ты больше не возражаешь? — коварно спросил Тайрен. Я поморщилась, махнула рукой и дала сыну костяную уточку, которую он тут же сунул в рот. Вспомнился анекдот про покраску стен Кремля в синий цвет: «Так и знал, что по первому пункту вопросов не будет…»

— Что до выгод, — добавил император, — то от брака с Мекси-Цу их тоже нет. Матушка выбрала её лишь потому, что сочла самой удобной. А так императрицами становились кто угодно. Даже уличная певичка однажды.

— Тайрен, — я вздохнула, — дело даже не в этом. Я просто не хочу становиться императрицей. Я в жизни не управляла даже маленьким поместьем, где уж мне управиться с целым Внутренним дворцом.

— Да ну? А твой управляющий говорит, что ты очень даже неплохо взялась за дела подаренных тебе отцом владений.

— Шэн Мий? Ты его видел?

— Ага, видел и говорил. Ещё в монастыре Цветущего Леса.

— Я всего лишь проверяла бумаги.

— Так императрица именно этим и занимается. Не думаешь же ты, что она сама ходит по кухням и кладовым?

— А ещё она занимается целой кучей обрядов и церемоний, в которых я мало что смыслю, и словечка не может сказать без того, чтобы оно не было услышано, десять раз перетолковано и принято как руководство к действию. Да что там словечко, каждый жест, каждый взгляд. Я уже устала от дворца и от того, что живу в нём под неусыпным надзором, а у императрицы этого надзора в десять раз больше. Когда я узнала об отречении его величества, у меня первая мысль была: ну наконец-то я от всего этого отдохну. А ты опять хочешь швырнуть меня в самую пучину.

Тайрен помолчал, внимательно глядя на меня. Я тоже молчала, машинально покачивая колыбель.

— Так значит, ты отказываешься, — наконец сказал он.

— Да. Не от тебя — от трона.

— И ты хочешь, чтобы императрицей всё же стала Мекси-Цу?

— Она или другая, если она тебе так противна. У тебя полтора десятка наложниц, а скоро будет ещё больше. Неужели не найдётся ни одной достойной?

— Но хотя бы вернуться со мной в столицу ты не откажешься?

Я тяжело вздохнула. Здесь было так тихо и мирно… Да, тоскливо, то сейчас и тоска не пугала по сравнению с тем, что предлагал мне Тайрен. А ведь он не отступится. Слишком он упорный человек… и слишком меня любит.

Может, и правда подумать об уходе в монастырь? А как же тогда дети?

— Принц должен расти при дворе, — словно угадав мои мысли, Тайрен снова посмотрел на брата. — Едешь ты или остаёшься, его я в любом случае забираю с собой. Представлю его двору, будет жить в Полночи с Лиутар.

— А если я поеду с тобой, ты позволишь мне взять их к себе?

— Конечно, любимая, — он улыбнулся. — Если ты поедешь со мной, я дам тебе всё, что ты захочешь.

В обратный путь мы тронулись на следующий день. Я впервые за последние полтора года, если не считать ночного бегства, ехала верхом, подставляя лицо солнцу и ветру. Монастырские сады закрывало бело-розово-сиреневое облако цветущих абрикосов и вишен, а дальше, в лесу, уже набухали бутоны магнолии, обещая скоро напитать воздух ароматом цветения. Дружная тёплая весна словно решила вознаградить людей за перенесённые ими испытания. Новое царствование, новый отсчёт лет — и новая весна. И хотелось думать, что она предвещает только хорошее. И империи, и мне, и молодому императору, которого я, теперь можно было честно признаться самой себе, успела как-то полюбить в разлуке. И сколь бы пугающим ни было будущее, эта поездка вот так — рука в руке, стремя в стремя — наполняла меня теплом и верой в то, что для меня ещё возможно такое простое женское счастье.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Content

Мария Архангельская
Медь в драгоценной шкатулке

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25