Александр Михайловский, Юлия Маркова

Сопки Маньчжурии

05 декабря (22 ноября) 1904 год Р.Х., день первый, 05:35. окрестности Порт-Артура, гора Высокая (она же по-японски «высота 203»).

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Стоя на вершине «высоты 203» в полной темноте[1], я магическим зрением обозревал окрестности и мысленно матерился как последний извозчик. При нормальном подходе к делу эту ключевую, господствующую над местностью высоту можно было превратить в укрепленный район повышенной недоступности, у подножия которого грудами трупов легла бы вся японская армия при минимальных потерях обороняющихся. Если все делать «самым настоящим образом», то на этой высоте должны иметь место изломанные линии траншей и ходов сообщения, заглубленные в землю доты и дзоты, вооруженные пулеметами, простреливающими склоны фланкирующим огнем, сплошная путаница проволочных заграждений. При этом на самой вершине необходимо устроить надежные бункера с толстыми бетонными перекрытиями, вмещающие в себя командный пункт, лазарет и казарму, где гарнизон мог бы отсиживаться во время тяжелых артиллерийских обстрелов.

А что мы видим? Вместо траншей – стенку из камней, высотой едва ли не по пояс. Никакой защиты при артиллерийском или даже ружейно-пулеметном обстреле она не дает. Вместо дотов – вообще ничего. Вместо колючей проволоки (изобретенной, кстати, за четверть века до сего момента) – частокол и эскарп как во времена Батыева нашествия, а вместо бункера на вершине – открытый всем шрапнелям форт, с такой же открыто расположенной артиллерией, сейчас уже приведенной вражескими обстрелами в полную негодность. Собственные батареи противник прячет в складках местности, корректируя огонь с наблюдательных пунктов, и смеется над глупыми длинноносыми варварами, выставившими свои пушки на прямую наводку.

Едва я об этом подумал, как энергооболочка бога войны шепнула мне на ухо: «Автор проекта сухопутной крепости Порт-Артур – генерал-майор корпуса военных инженеров Константин Иванович Величко… Шо маемо, то маемо…»

Что касается вражеской пехоты, то она, в отличие от русских солдат, открытых всем обстрелам, сидит в глубоких траншеях полного профиля, буквально выдолбленных киркомотыгами в каменистом грунте. Поэтому и соотношение потерь при штурмах столь неприличное: японцы потеряли семь с половиной тысяч человек, а русские – целых четыре с половиной тысячи солдат. Причина японских потерь – крутые открытые склоны, вверх по которым надо упорно карабкаться под огнем противника, зачастую вставая на четвереньки. У русских же фактически отсутствуют реальные укрытия, из-за чего вражеский артиллерийский обстрел и ружейный огонь наносит защитникам высоты столь большой урон. Русские своих убитых уже вынесли и похоронили, из-за чего вершина горы кажется «чистенькой». То тут, то там лежат только отдельные японские солдаты, сумевшие вскарабкаться на эскарп к линии обороны и убитые уже здесь. Поначалу таких сбрасывали вниз, на бесполезные колья, и только потом, когда русских осталось мало, их стали оставлять там, где их и застала смерть. Остальные японцы погибли внизу: крутые склоны устилал сплошной ковер мертвых тел. Если бы не температура воздуха, которая на два-пять градусов скачет вокруг нуля, все вокруг уже давно благоухало бы отборным скотомогильником. Но Отец Небесный миловал. Вся японская мертвечина сохраняется в ожидании похорон как в холодильнике морга.

Но так жить нельзя; на всей высоте разведчики капитана Коломийцева нашли не более сотни русских солдат: две трети из них были ранены, многие тяжело. Так и лежали, кое-как перевязанные, на земле, сжимая в руках винтовки, в ожидании момента, когда рассветет и япошка пойдет в свою последнюю атаку. Тогда эти герои выпустят в наступающие цепи последние оставшиеся патроны и умрут с чувством исполненного перед страной долга.

Я же от таких зрелищ местной русской действительности начинаю сатанеть… Наверное, в эти минуты Фок, Стессель и другие деятели местного артурского бомонда беспокойно заворочались в своих мягких постелях, чувствуя сквозь сон, как к заднице на толщину трусов приближается осиновый кол. Но этот гнев – дело вторичное, никуда эта публика от меня не уйдет; сейчас надо исправлять положение и готовиться с рассветом отбивать японскую атаку. Для начала необходимо собрать всех русских раненых, кто еще жив, и отправить их в наш госпиталь в Тридесятом царстве. Я ощущаю этих людей как «своих» – а значит, они должны жить. После необходимо ввести на эту гору уже побывавший в похожем деле 1-й пехотный легион милейшего Велизария. Но прежде необходимо правильно оборудовать позиции, а не то мои люди начнут гибнуть с той же дурацкой скоростью, как и подчиненные генерала Фока. А это не есть хорошо.

Но для того чтобы отрыть в скалистом грунте траншеи и построить блиндажи обычным способом, потребуется месяц работы механизированного саперного батальона. Этого месяца у нас нет, как и саперных частей соответствующей численности и оснащенности. Остается Магия Земли, которую мы уже применяли, укрепляясь на вершине Сапун-горы в мире Крымской войны. И как раз на этот случай в составе передового отряда, помимо меня самого, присутствует вся наша магическая пятерка. Сейчас, безлунной ночью, это совсем безопасно, даже для женщин и детей. В полной тьме в это время никто не воюет, только откуда-то с северо-восточного направления глухо бухают беспокоящим огнем осадные одиннадцатидюймовые «осакские» гаубицы. Но этими «малышками» с весом качающейся части в двадцать пять тонн мы займемся позже – сюда, на «высоту 203» их снаряды все равно не долетают.

Коллегам по магической пятерке мне не надо ничего объяснять. И Кобра, и Анастасия, и Колдун, и даже Птица – все чувствуют то же, что и я. Вот капитан Коломийцев сообщает, что все раненые вынесены через портал в Тридесятое Царство, а немногочисленные здоровые отправлены на территории редута на вершине высоты, где я ничего не планирую менять. Пусть в ходе боя японская артиллерия лупит в него по старой привычке, тратит снаряды и думает, что делает важное дело. Собравшиеся там два десятка русских солдат ничего не понимают, но люди, что хозяйничают на вершине высоты, разговаривают по-русски, а у самого старшего из них на плечах погоны штабс-капитана. Для рядового солдата местной русской армии, по службе обычно общающегося исключительно с унтерами и фельдфебелями, это большое начальство.

Наша «пятерка» мысленно берется за руки, после чего цепь замыкается. Моя энергооболочка бога войны чертит зигзагообразные линии траншей и ходов сообщения, намечает места для пулеметных гнезд и дотов литого камня. Новый УР «высоты 203» не совпадает с тем, что тут напланировал небезызвестный капитан Лиллье. На обратном скате главного гребня «высоты 203» намечены орудийные дворики для шести 120-мм минометов, и углом к ним на внутреннем склоне юго-западного отрога запланированы глубокие капониры для шести самоходных гаубиц и машины управления одной артиллерийской батареи, которая должна работать в основном в северо-восточном направлении. Еще две батареи дивизиона пока в резерве. И самое главное – сравнять этот дурацкий эскарп. Ни к чему нам мертвые зоны при ружейно-пулеметном обстреле. И заодно необходимо защемить, сделать непроходимыми японские зигзагообразные осадные траншеи, ведущие наверх, прямо к русским укреплениям. Надо заставить вражеских солдат как можно дольше бежать под нашим огнем вверх по склону по открытой местности. К тому же вражеские стрелки, укрепившиеся в двухстах метрах от наших траншей, будут представлять серьезную угрозу для наших пехотинцев, которые отнюдь не бессмертны. Чем ближе расположены наблюдатели противника, тем хуже работает заклинание маскировки.

И вот все готово. Сейчас линии разметки неосязаемы и видны только магическим зрением, но это пока только проект. Тем временем Дмитрий Колдун в соответствии намеченной мною схемой плетет паутину заклинания. Кобра готовится работать магическим аккумулятором, чтобы подать по энергоканалам на исполняющие контуры необходимое количество энергии. Анастасия следит за тем, чтобы при исполнении не было нежелательных световых и звуковых эффектов, а Птица наблюдает за нашим психическим состоянием. Тоже немаловажная задача, ибо работа предстоит не из легких. Колдун мысленно сообщает, что ткань заклинания готова, и я также мысленно поворачиваю ключ. Земля дрожит и медленно-медленно начинает двигаться. Это все равно что лепить из пластилина, – только это очень тугой пластилин, и действовать надо не торопясь. Миллиметр за миллиметром с утробным скрипом скалистый грунт ползет в стороны и вдавливается вглубь.

Наконец все готово. Не глянув на часы, мне сложно сказать, сколько прошло времени: час или два. С субъективной точки зрения так и вообще целая вечность. На Сапун-горе было гораздо проще. Тамошние укрепления не должны были противостоять огню современной артиллерии, да и до позиций противника было четыре-пять километров, а отнюдь не шестьсот-семьсот метров. Но в первом приближении дело все-таки сделано, поэтому я разрываю связи и распускаю «пятерку». Теперь сюда можно вводить Велизария с его башибузуками, пусть занимают оборону. К рассвету все должны уже сидеть на позициях и не отсвечивать. Применение Магии Земли для создания оборонительных рубежей хорошо еще тем, что работа идет без нарушения поверхностного слоя почвы, травяного, покрова и прочих мелких деталей, так что все созданное нами выглядит как естественные складки местности – разумеется, ровно до той поры, пока эти бугорки и ямки не плюнут в приближающегося врага ружейно-пулеметным огнем.

И вот из темного зева портала (там у нас тоже ночь), манипула за манипулой на вершину высоты вступает легион Велизария. Рослые тени в полной темноте движутся почти бесшумно, лишь тихо позвякивает амуниция, да негромко переговариваются многоязыкие голоса. Бойцовые лилитки, древние славяне-артанцы, куда менее древние рязанские вои, освобожденные мною в Крыму мира Смуты польские паны и германские наемники, понимающие языки друг друга благодаря транслирующим амулетам. А ведь это все Профессор, который, будучи глухим к магии как медведь к оперному пению, тем не менее сумел подсказать способ дублирования одного заклинания на множество фабрично изготовленных материальных носителей. Иметь амулет – это намного проще и практичнее, чем вешать такое же заклинание на ауру. Помимо трансляторов, каждый боец снабжен амулетами Истинного Взгляда, позволяющими им не спотыкаться в темноте и амулетами регенерации, способными самостоятельно заживить легкую рану и сохранить солдату жизнь при тяжелом ранении.

А вот и сам Велизарий…

– Задание для твоих людей, как обычно, господин мой Велизарий, – говорю я ему, – вцепиться в эту высоту как в свое и держаться до тех пор, пока противнику не надоест складывать штабеля из трупов своих солдат у подножия этой горы. Только учти, что здесь тебе придется иметь дело уже не с такими технически отсталыми дикарями, как в предыдущем мире. Оружие врага будет таким же дальнобойным и почти таким же скорострельным, как и у твоих солдат. Но, несмотря на свое отличное вооружение, они не более чем варвары-федераты, дикие и необузданные, которых одна заморская империя решила поставить себе на службу. Эти люди больше полагаются на ярость и отвагу, чем на хитрую тактику. Так что не удивляйся, если твою позицию попробуют просто завалить трупами.

– Я понял тебя, господин мой Сергий, – мрачно сказал Велизарий, обозрев окрестности Истинным Взглядом, – и можешь быть уверен, что я и мои люди тебя не подведем. Мы уже били множество разных варваров, и эти тоже не будут исключением.

– Таких варваров ты еще не видел, – сказал я, – технически развитые – так что они не уступают самым продвинутым народам этого мира, – в душе эти люди настолько дики, что даже не гнушаются людоедством. А еще у них в чести абсолютно бессмысленные убийства безоружных; впрочем, я не думаю, что ты сменишь стезю, отложишь оружие и пойдешь проповедовать дикарям мир.

– Да, господин мой Сергий, – покачал головой Велизарий, – мое искусство – это война, а мир и веру в Христа пусть проповедует известный плут Прокопий Кесарийский. С твоего позволения я пойду, мне еще нужно осмотреть позиции и выработать в уме план боя.

Едва Велизарий, ловко спрыгнув в ход сообщения, удалился, ко мне подошел капитан Коломийцев.

– Сергей Сергеевич, – сказал он, – тут к тебе на аудиенцию просится единственный офицер среди местных и временный комендант этого укрепления. Он ранен осколком в ногу, но со всем пылом своей юной души отказался покидать позицию, пока не переговорит с тобой. Сдается, что в данном случае мы имеем классический вариант самопроизвольно сработавшего Призыва. Я подумал, что было бы крайне неудобно уносить отсюда раненого предка под аккомпанемент его протестующих криков…

– Правильно сделал, Виктор Александрович, – ответил я. – А я-то думаю – кто это тут скребется под дверью и просит его впустить? Манкировать такими вещами ни в коем случае нельзя. Идем, покажешь мне этого героя…

Тогда же и там же. Младший инженер-механик Михаил Николаевич Лосев.

Еще совсем недавно я был уверен, что не переживу следующего дня. Вчера после последней атаки в живых на укреплениях горы Высокой оставалось не более сотни нижних чинов (в большинстве своем сильно израненных), да единственный офицер в моем лице. Иногда задумываюсь: а что делаю тут я, младший инженер-механик[2] с броненосца «Ретвизан»? Но позвало сердце – и одним из первых я сошел с корабля, чтобы воевать с японцами на сухопутном фронте, отметившись множеством разных дел. Сначала меня назначили субалтерн-офицером[3] в стрелковой роте, а потом я командовал охотничьей командой, производящей диверсии у форта № 3, за что и был награжден Анной Третьей степени.

А пять дней назад, возглавив десантную роту с «Севастополя», я контратакой отбивал у неприятеля эту самую гору Высокая. Выполнив задачу, севастопольцы ушли в тыл, а я остался со сменившими их стрелками. Мы насмерть дрались за эту гору, совершенно не приспособленную к обороне, отражая одну атаку противника за другой. Вражеский огонь косил нас, не имеющих никакого прикрытия, пули и осколки не разбирали между офицерами и нижними чинами, а подход резервов делался все скуднее. А вчера стало ясно, что более не придет никто. Резервов в крепости не осталось. Но если падет Высокая, то японцы поставят на ее вершине своих артиллерийских корректировщиков – и тогда вся крепость окажется у них как на ладони. Такие вещи я, хоть и не являюсь артиллерийским офицером, понимаю прекрасно. Так что когда настала ночь, я страдал не столько от раны в ноге, сколько от острого осознания невозможности предотвратить неизбежное падение Порт-Артура. Я мечтал о чуде. Я молился Господу, чтобы он помог нам… Но при этом я с тоской осознавал, что это конец, что мы проиграли. Я не боялся умирать, но мне не хотелось уходить из жизни, видя наше поражение.

А потом… потом послышались тихие крадущиеся шаги… и я даже подумал, что это у меня начинается бред. Но нет… все это происходило наяву. Сознание мое оставалось ясным – и я отчетливо слышал тихие голоса, вроде как говорящие на русском языке… однако при этом не было видно ни малейшего огонька. Как странно… Ведь сейчас, в новолуние, в полночь, под плотными осенними облаками, темень такая, что, вытянув руку, не увидишь кончиков собственных пальцев. В полуразрушенном редуте, где мы укрылись от пронизывающего ветра, горела лампа «летучая мышь» в корпусе из красной меди, но за пределом светового круга, который она отбрасывает, не было видно ни зги.

Набравшись храбрости, я расстегнул кобуру и крикнул:

– Эй, кто там ходит? А ну-ка покажись!

Голос мой, вероятно, звучал не так грозно, как мне бы хотелось, но в этой наполненной мраком тишине он показался мне самому достаточно громким и уверенным.

– Мы тут ходим, – на чистом русском языке довольно нагло отозвалась темнота, – бойцы разведбатальона армии Великого князя Артанского…

Конечно же, ничего подобного я не ожидал и даже на мгновение замешкался. Я не знал что и думать. Едва я собрался спросить, что это за такой Великий князь Артанский, откуда он взялся и насколько велика его армия, как из темноты в наш круг света вышли три фигуры, больше похожие на ожившие копны сена.

– Ну что, господин прапорщик, – спросила средняя фигура, – посмотрел?

Мне показалось, что зрачки глаз этого человека на мгновение сверкнули бело-голубым огнем[4]… Кроме того, все лицо этого человека – свят-свят-свят! – было размалевано устрашающими черными диагональными полосами, да так, что нельзя было разглядеть его черт; а в руках он с привычной небрежностью сжимал короткий ладный карабин, чем-то смахивающий на уменьшенную копию винтовки Мадсена, перевернутую вверх ногами. Еще я обратил внимание на хорошие кожаные перчатки с обрезанными пальцами и чистое литературное произношение собеседника, свойственное образованному человеку. Даже если мой собеседник не офицер, он как минимум унтер из вольноопределяющихся, поскольку для обычного нижнего чина он больно дерзок.

– Господин незнакомец, – стараясь скрыть замешательство и сдержать возмущение, сказал я, – потрудитесь представиться по всей форме и сообщить, с какой целью вы тут находитесь!

Видимо, разговаривал я достаточно громко, потому что после этих слов их темноты вынырнула еще одна подобная фигура, а трое солдат, отступив назад, растаяли во мраке.

– Капитан Коломийцев Виктор Александрович, – сказал новый визитер, – командир разведывательного батальона армии Великого князя Артанского Сергея Сергеевича Серегина. По приказу нашего Командующего мы прибыли на помощь гарнизону Порт-Артура…

– Михаил Николаевич Лосев, – сказал я, внимательно вглядываясь в фигуру говорившего, – младший инженер-механик с броненосца «Ретвизан», в настоящий момент, как последний оставшийся в живых офицер, исправляю обязанности начальника гарнизона горы Высокой.

– Ну вот и ладушки, Михаил Николаевич, – бодро сказал этот самый капитан Коломийцев, – мы вас сменяем. Ваших раненых наш командующий приказал отправить в госпиталь, а здоровые могут отойти к вашим основным позициям либо же остаться здесь и составить наш резерв. Утро обещает быть жарким.

– Но я ничего не понимаю, Виктор Александрович! – чуть не плача сказал я, теряясь в мучительных догадках. – Что это за такая Великая Артания? Никогда не слышал о таком государстве… И почему вы приходите к нам на помощь? В конце концов, куда будут отправлены на излечение мои люди, и кто вы такие вообще?

– Мы – русские люди, – сказал капитан Коломийцев, встав на одно колено и склонившись ко мне, – и Великий князь Артанский – русский человек в первую очередь. А настоящие русские люди не будут валяться лежнем на печи, пока других русских людей обижают всяческие злодеи. Поэтому мы и пришли к вам. Сказать честно, если бы японский микадо сейчас узнал, что его существование замечено моим командиром, то лучше бы он пошел и вскрыл себе живот ножом-кусунгобу, совершив обряд сеппуку. Так бы у него было меньше хлопот… – на этом слове мой собеседник замолчал, словно к чему-то прислушиваясь, а потом произнес: – О, Михаил Николаевич, слышишь? Началось…

– Что началось, Виктор Александрович? – машинально переспросил я, и вдруг услышал, точнее, почувствовал, как земля подо мной мелко затряслась, а потом застонала от давящей на нее невыносимой тяжести.

В этот момент я подумал, что, скорее всего, Артанское войско в полной темноте незамеченным сумело высадиться с кораблей в Голубиной бухте и проникнуть к нам на Высокую. Как такое было возможно осуществить, я не понимал, но это было единственное рациональное объяснение, которое приходило мне в голову. И вдруг, под эти ритмичные содрогания земли, меня неожиданно охватило чувство надежды на то, что теперь кончатся наши страдания. Неужели Господь услышал мои молитвы? Неужели он Он и вправду явил чудо? Вот – пришел настоящий командующий, который воодушевит робких, поддержит храбрых и разгромит осаждающую Порт-Артур армию генерала Ноги. А то в последнее время слишком много стало ходить разговоров о том, что любая осажденная крепость в истории была обречена на капитуляцию. Если этот Артанский князь такое могущественное лицо, раз уж его должен опасаться сам микадо, к тому ж самовластный монарх, который пришел на помощь погибающему Порт-Артуру – то, быть может, он сумеет объяснить государю Николаю Александровичу, что у нас здесь творится самая неприкрытая измена… Крепость готовят к сдаче, и только командующий сухопутной обороной Роман Исидорович Кондратенко является препятствием для этих замыслов. Пока он жив, Порт-Артур будет сражаться, но если его убьют, катастрофа неминуема.

– Виктор Александрович, голубчик! – сказал я, разволновавшись, – мне непременно необходимо поговорить с вашим князем! Ведь его светлость совершенно не представляет себе, что творится сейчас в Артуре…

– А вы, значит, Михаил Николаевич, хотите его просветить? – полувопросительно, полуутвердительно произнес капитан Коломийцев. – Знаете ли, титул самовластного Великого Артанского князя у Сергея Сергеевича далеко не самый главный. Я бы даже сказал, что он им несколько тяготится, воспитывая в своем окружении одного способного юношу, чтобы впоследствии возложить эту ношу на его плечи. Не думаю, что вы откроете ему что-то новое… Уверяю вас, что осведомлен о происходящем в гораздо большей степени, чем вы думаете. Впрочем, не могу вам сейчас сказать ни да, ни нет. Сергей Сергеевич в настоящий момент очень занят, и было бы совершенно неправильным ему мешать.

– Тогда я попрошу вас не отправлять меня в госпиталь немедля, а, если это возможно, только после разговора с его Светлостью, – сказал я, глядя на то, как артанские санитары, одетые в такие мохнатые накидки, укладывают на носилки постанывающих раненых нижних чинов.

– Хорошо, Михаил Николаевич, мы выполним вашу просьбу, – сказал капитан Коломийцев, вставая на ноги, и обернувшись назад, добавил: – Зинаида, окажи, пожалуйста, этому раненому экстренную помощь…

Тут я опять машинально подумал, что «Зинаидой» должна быть рябая широколицая баба совершенно рязанского вида, и испытал мгновенную досаду от того, что опять не угадал. Из темноты на зов своего командира ко мне выступила не баба, а, скорее, девица, и ее смуглое лицо с высокими скулами и удлиненными глазами, несмотря на уродующие его черные полосы, было прелестно какой-то особенной дикой красотой.

Присев рядом на одно колено, Зинаида посмотрела на меня пристальным «цыганским» взглядом; при этом ее зрачки ярко засветились как у кошки, отчего у меня по коже пробежали откормленные мурашки. Да что за чертовщина? Впрочем, выводы о том, чертовщина это или в самом деле Божий промысел, я делать поостерегся.

Зинаида прикоснулась сухими и неожиданно теплыми кончиками пальцев ко лбу и тому месту, где на шее бьется жилка, провела ладонью над раной, замотанной набухшими от крови бинтами, и, обернувшись к господину Коломийцеву, сказала со странным акцентом, но на вполне чистом русском языке:

– Ранение серьезное, мой командир, но существованию этого богоравного героя оно не угрожает. Как маг жизни низшей ступени я могу только снять ему боль и направить в руки госпожи Лилии. Только она за пару дней сможет поставить его на ноги, чтобы он продолжил совершать свои подвиги.

– Хорошо, – кивнул капитан Коломийцев, – делай.

Я едва успел мысленно покраснеть, подумав: «это я-то – богоравный герой?» и совсем не успел осознать смысл слов: «маг жизни», как Зиночка еще раз прикоснулась указательным пальцем к точке на моем лбу между бровями. От этого касания меня сначала прострелило чувство невыносимого наслаждения, а потом закачало как на теплых морских волнах, и я погрузился в светлый счастливый сон. В этом сне мы уже победили в войне, враг был разбит, а по дорогам прочь от Артура уныло брели длинные колонны японских пленных, конвоируемых всадниками в мохнатых папахах.

Когда я снова открыл глаза, посвежевший и действительно избавившийся от боли, передо мной стояли трое: уже известный мне капитан Коломийцев в своем мешковатом мундире охотника, а также еще две особы, мужчина и женщина, в мундирах, чрезвычайно похожих на те, что носят в русской армии, но буро-болотного цвета. Женщина была эмансипирована, коротко, по-мужски, стрижена, а на ее бедре в потертых ножнах висел массивный меч явно старинной работы. Так могла выглядеть воинствующая варварская принцесса или даже королева, которая пошла на службу в современную армию, если бы это было возможно. Мужчина на фоне этой экзотической дамы выглядел почти обыкновенно; даже висящий на бедре такой же старинный меч не бросался в глаза, но стоило ему посмотреть на меня своим внимательным взглядом, как все мое естество пронзил приступ безграничной преданности.

– Ну, здравствуйте, Михаил, – сказал мне этот человек, опускаясь рядом на одно колено, – я и есть тот Великий Артанский князь Серегин Сергей Сергеевич, которого вы так хотели видеть. Ну-с, не томите, поведайте же наконец все то, что хотели рассказать.

– Ваша светлость… – начал было я.

Но господин Серегин меня сразу же оборвал.

– Послушайте, Михаил, и зарубите на своем носу. Мы с вами на поле боя, а не на светском приеме. И к тому же вы такой же воин, защитник матушки-России, как и я. Сражались вы храбро, были ранены, но с поля боя не ушли, намереваясь, если потребуется, отдать за Отчизну жизнь. Поэтому в неофициальной обстановке дозволяю вам звать меня просто Сергеем Сергеевичем. А «светлости» от меня никуда не уйдут, но только ими я буду перебрасываться совершенно с другими людьми, не здесь и не сейчас…

Я чуть не расплакался от счастья. Ведь я не делал ничего особенного, воевал как мог за Россию, только мне везло больше чем иным моим товарищам, которые погибли, а я все еще жив. И такой человек сам ставит меня на одну доску с собой и говорит, что если я защищал Россию, то достоин чести обращаться к нему по имени-отчеству…

– Измена, Сергей Сергеевич, в Артуре всюду измена, – сказал я, – крепость хотят сдать, и главный изменник – это генерал Стессель, командующий Квантунским укрепленным районом.

Великий князь Артанский с некоторой ленцой произнес:

– А я думал, что генерал Стессель – это карьерист без капли военного таланта, чин которого перерос его самого уже на три головы. Таким человеком, юноша, весьма легко управлять, ведь он не понимает, какое решение будет во благо, а какое нет – чем и пользуются люди из его окружения, друзья и приятели. О нет – настоящий предатель, отдающий пораженческие и деморализующие приказы, носит другую фамилию… Впрочем, мы этим займемся немного позже, на втором этапе. А сейчас, Михаил, вы ничего не хотите мне сказать?

Его пристальный взгляд, казалось, проник в самую мою душу. И вот тут я почувствовал, что внутри меня взывает нечто мощное, побуждающее присоединиться ко всем тем, кого объединил под своим началом этот человек, этот князь неведомой Артании. Но было препятствие – и оно держало меня точно цепями, не позволяя сделать то, к чему неудержимо стремилось все мое существо. Это было так странно, и мучительно, и неожиданно…

Волнуясь, с трудом подбирая слова, я вымолвил:

– Да, Сергей Сергеевич, очень хочу! Я слышу какой-то зов… Этот зов наполняет меня неподвластным мне желанием стать одним из ваших воинов. Но… но я уже принес воинскую присягу государю-императору Николаю Александровичу, и вот… совсем не знаю, как мне быть с этим обстоятельством… сказать по правде, я в замешательстве.

– Да уж, юноша, – ответил тот, – при вступлении в Единство необходимо не только искреннее желание, но и отсутствие сомнений.

– Единство? – переспросил я.

– Именно так – единство, – сказал господин Серегин, – так называется воинское братство людей, мужчин и женщин, решивших разделить со мной тяжесть миссий в путешествии между мирами.

– Между мирами? – растерянно переспросил я, пытаясь понять, что он имеет в виду. – Простите… а как такое вообще возможно?

– А вы, Михаил, наверное, думали, что Великое княжество Артанское спрятано где-нибудь в джунглях Африки и обозначает парочку весьма продуктивных алмазных шахт? – хмыкнул Артанский князь. – Неужели я похож на ушлого промышленника-гешефтмахера, который нагреб денег лопатой и нанял себе маленькую личную армию из отставных офицеров и разного рода искателей приключений, которые знают, что нужно делать по обе стороны от мушки?

Я подумал и покачал головой.

– Нет, Сергей Сергеевич, на такого человека вы не похожи. Но ведь всем известно, что других миров не бывает. Вот тут давеча господин Коломийцев сказал, что титул самовластного Великого Артанского князя у вас не самый главный. И я до сих пор нахожусь в сомнениях и по тому, и по этому поводу…

– Великая Артания – это не только «где», но и «когда», – ответил господин Серегин. – Ее столица Китеж-град расположена в конце шестого века в излучине Днепра, прямо у самых порогов – примерно там же, где в твое время находится город Александровск. Основой для создания первого в том мире государства славян стал племенной союз славян-антов, иначе еще именуемых артанами. В те бесхитростные времена для того, чтобы считаться князем, нужно иметь за душой настоящее княжество.

– Но все равно, Сергей Сергеевич, я не понимаю… – проговорил я, морща лоб и мотая головой от усилий переварить полученные сведения, – не понимаю, как вообще возможно существование различных миров… И даже если по воле Творца такие миры все же существуют, как возможно, чтобы простые смертные могли ходить между ними будто из комнаты в комнату? И, кроме того, даже если ваше княжество находится в шестом веке, я же вижу, что вы сами и многие из ваших людей ничуть не менее цивилизованны и образованны, чем люди нашей эпохи. Мне, человеку с инженерным образованием, такие вещи гораздо более заметны, чем, к примеру, обычному офицеру-армеуту.

Я думал, что господин Серегин обидится на эту мою непонятливость, но он в ответ только хмыкнул и сказал:

– Вы, Михаил, правильно заметили, что все в этом мире делается по воле всемогущего Творца. Я вместе с войском иду через миры по Его поручению, по пути исправляя все, что подлежит исправлению. Больше всего мне нравится отражать вражеские вторжения, как сейчас, но также по приказу Отца мне приходилось смирять Смуту в людских умах и утрясать династические коллизии. Можете считать меня младшим архангелом, земным заместителем Святого Михаила – ибо тот парит в небесах, а я обнажаю свой меч против зла на земле. Вот смотри…

С этими словами Артанский князь с легкой улыбкой на губах не более чем на ладонь подвыдернул свой меч из ножен – и обнажившееся лезвие засияло чистейшим бело-голубым светом, да так, что можно было ослепнуть… У меня захватило дух от этого зрелища, я едва не онемел. Однако все увиденное убедило меня лучше тысячи слов – и теперь я безоговорочно верил в те чудеса Божьи, о которых толковал этот «заместитель архангела Михаила». Он же, убедившись, что я впечатлен, добавил:

– Помимо всего прочего, если это меч обнажить и вздеть над полем боя в самый разгар сражения, то у правой стороны сил и отваги прибавится вдвое против прежнего, а неправедная дрогнет и начнет искать пути к бегству. Но сейчас это преждевременно. Сражение, которое начнется утром, пойдет почти по обычным правилам.

– Да верую я, Сергей Сергеевич, верую! – воскликнул я чуть не плача, – но все равно не могу презреть присягу, данную мной государю-императору…

– Экий вы, юноша, щепетильный, – сказал Артанский князь, – но это и к лучшему. Приму-ка я вас в наше братство кандидатом. У вас – обязанностей никаких, а я, так сказать, возьму над вами шефство и опеку. По крайней мере, если вы, Михаил, и дальше будете так же честно и гордо нести имя русского офицера, то я, в свою очередь, обязуюсь составить вам протекцию. При этом вы всегда сможете переменить решение и принять полную присягу, а у меня изменить свое решение уже не получится.

Я подумал и решил согласиться. А почему бы и нет? Ведь по заслугам протекция, а не по родству или в силу каких-то подлых услуг, о которых не говорят вслух.

– Да, Сергей Сергеевич, думаю, что такой вариант будет наилучшим, – сказал я. – И обещаю вам, что если по окончании войны мне удастся истребовать себе отставку, то я тут же принесу вам полную клятву. А теперь скажите, что я должен делать…

– В данном случае почти ничего, – ответил тот, – только положи руку на рукоять своего кортика.

Едва я успел последовать совету, Артанский князь снова на треть выдернул меч из ножен и торжественно произнес:

– Клянусь тебе, Михаил, что я – это ты, а ты – это я, и я убью любого, кто скажет, что мы неравны друг другу.

В тот момент, когда он это произносил, обнаженная часть меча вспыхнула магниевой вспышкой, от которой, казалось, осветилось все вокруг, а я ощутил вроде бы беспричинную, но твердую уверенность в том, что наше дело правое, враг будет разбит и победа будет за нами. Мне вдруг захотелось немедленно встать и пойти в бой, и единственное, что этому мешало, была моя раненая нога.

И в этот момент заговорил капитан Коломийцев.

– Сразу хочу предупредить тебя, Михаил Николаевич, – сказал он, – в нашем войске нет ни нижних чинов, ни господ офицеров. Есть рядовые бойцы и их командиры, но все мы тут члены Единства, боевые товарищи, и поэтому равны как перед лицом Небесного Отца, так и перед Сергеем Сергеевичем. По службе командир отдает бойцу приказы, и тот должен их беспрекословно исполнять, но вне службы все мы одинаковы. Впрочем, это только сначала тебе многое будет казаться диким и непонятным, а потом ты к этому привыкнешь, а кое-что даже понравится… Помимо того, что Сергей Сергеевич у нас самовластный Великий князь страны Артании, он носит еще два титула: «Бич Божий» (но это для всяких негодяев) и «бог русской справедливой оборонительной войны» (а вот это уже для нас с вами и как раз про ваш случай).

– Да, именно так, – сухо сказал Артанский князь. – Но это не титулы, а функции. Именно потому я с войском здесь – то, что творится в вашем мире, непосредственно входит в мою профессиональную компетенцию.

Немного помолчав, он вдруг сказал:

– А теперь, Михаил, чтобы тебе было легче привыкать к своему новому положению, и вообще… Вот что: когда утром тут начнется бой, мне понадобится парламентер, которого я пошлю в город объясняться с генералом Кондратенко. Лилия!!!

Хлоп! – и прямо передо мной возникла девочка лет двенадцати в неуместном тут белом атласном платье с рюшами, таких же белых туфлях и газовой накидке, похожей на ту, что носят невесты. Она появилась прямо из ниоткуда! Я с трудом подавил желание протереть глаза. Впрочем, я тут же напомнил себе, что это чудо наверняка далеко не последнее из тех, что меня еще ожидают, так что придется привыкать.

Девочка, бросив на меня беглый взгляд, склонилась в сторону господина Серегина и произнесла:

– Да, папочка… Слушаю тебя и повинуюсь.

– Вот этого молодого человека необходимо в кратчайшие сроки поставить на ноги, сказал тот. – Ни на ванны, ни на другие обычные процедуры времени нет.

Девочка принялась обходить меня по кругу; при этом я чувствовал себя каким-то наглядным пособием, а не живым человеком, и от этого было несколько неуютно.

– Ага, – проворчала она, – экспресс-лечение, значит… А потом сразу на войну. А ты знаешь, папочка, что вы, мужики, настолько безответственные, что готовы месяцами бегать на временной заплатке, пока она у вас не развалится. И ругайся потом из-за вас с Хароном…

Я с изумлением и не без интереса слушал эти малопонятные для меня речи.

Наконец девочка остановилась передо мной, уперла руки в боки и посмотрела на меня сверху вниз.

– Да ты не пугайся, молодой человек! – сказала она и задорно подмигнула мне. – Меня зовут Лилия, мне тысяча лет, но поскольку моя основная специальность – первые подростковые любови, я сохраняю облик девочки-отроковицы. Вторая моя специальность – медицина, которой я занимаюсь факультативно, но, как понимаешь, при практическом стаже в тысячу лет это не имеет значения. Серегин – не мой настоящий отец, а приемный. Он спас нас с мамочкой от домашнего тирана, бога войны Ареса, голыми руками оторвав тому голову и закинув ее в кусты. С тех пор я и произвела его в свои приемные отцы. А теперь, когда с анкетой закончено, давай приступим к делу. Я тут власть, то есть врач…

Я лишь ошарашенно кивал, не успевая даже осознать значение ее слов, сказанных таким тоном, словно речь шла о самых обыденных вещах.

– Только не надо его раздевать, Лилия, – сказал Серегин, – холодновато сейчас, да и ветер совсем не ласковый…

– Только без советов, папочка, сама вижу, – огрызнулась та.

Потом она встала на колени рядом с моей раненой ногой, положив на нее обе руки поверх повязки – и меня тут же прострелила резкая боль, так что я тихо ахнул.

– Терпи, казак! – сказала Лилия, продолжая давить своими руками на рану, – что ж поделать: экспресс-методы – они такие… болезненные.

Сначала мне хотелось орать и вырываться из ее рук, но я терпел. Потом боль стала постепенно стихать и через некоторое время исчезла совсем. Лилия еще немного помяла мое раненое бедро (впрочем, уже без особых неприятных ощущений), потыкала в него пальцами, после чего удовлетворенно сказала:

– Ну вот и все, молодой человек, готово. Кто-нибудь, помогите ему встать.

Руку мне подал капитан Коломийцев, и – о чудо! – нога вполне держала мой вес, и я мог ходить даже почти не прихрамывая. Пройдясь туда-сюда и убедившись в том, что и в самом деле произошло нечто удивительное и меня действительно вылечили, я повернулся к госпоже Лилии и, склонив голову, произнес:

– Мадмуазель! Примите, пожалуйста, уверения в мое глубочайшей признательности и будьте уверены, что я никогда не забуду оказанной мне услуги…

– А вы воспитанный молодой человек, – ответила та, протягивая руку для поцелуя, – но все же не забудьте о главном. Заплатки, которую я вас сейчас поставила, хватит не больше чем на месяц. Поэтому сразу после того, как Серегин оторвет все нужные головы, попрошу явиться к нам в Тридесятое царство для прохождения полного курса лечения. И вообще – чем раньше вы это сделаете, тем лучше…

05 декабря (22 ноября) 1904 год Р.Х., день первый, 10:35. Порт-Артур.

Начальник сухопутной обороны генерал-лейтенант Кондратенко Роман Исидорович.

Едва над сопками заалел восток, японцы принялись доделывать незаконченное вчера дело на горе Высокой. Уж как я ни упрашивал Анатолия Михайловича (генерал Стессель) дать из резерва несколько рот подкрепления, он резонно возражал, что сия гора крайне плохо приспособлена к обороне, а посему выделенное подкрепление даст отсрочку всего на один день, и потери японцев при этом будут ненамного больше наших. Но я решил самостоятельно собрать подкрепления для гарнизона горы и, как начальник сухопутной обороны, отдав соответствующие указания, прибыл в штаб Западного Фронта, что располагался в казармах 5-го восточно-сибирского стрелкового полка, находящихся прямо у дороги на гору Высокую, аккурат между Рыжей горой и укреплением № 4. Вместе со мной был генерал-майор Ирман, которому и предстояло возглавить формируемый сводный батальон.

Но мы не успели. Часов в восемь утра по вершине горы, разбивая наши и так полуразрушенные редуты, заговорила японская артиллерия. Стреляла она не слишком часто и не более часа, а потом, выставив вперед штыки и оскалив зубы, в гору поперла вылезшая из осадных траншей японская пехота. Протяжные вопли «банзай!», уже изрядно приглушенные, были отчетливо слышны, ибо в атаку разом пошли несколько тысяч японских солдат – все, что осталось от седьмой пехотной дивизии, изрядно потрепанной при предыдущих штурмах. Шагая в гору, японские солдаты подбадривали себя дикими воплями, ведь ступать им приходилось буквально по трупам своих приятелей. Предыдущие штурмы дорого обошлись не только нам, но и японским войскам.

И тут случилось невероятное. Гарнизон горы Высокой ответил им не отдельными ружейными выстрелами, как можно было предполагать по предыдущим нашим потерям, а злой и частой ружейной стрельбой, в которую вплетались очереди множества(!!!) пулеметов. Было впечатление, что ночью злосчастную гору заняла свежая стрелковая бригада, усиленная как минимум двумя пулеметными батареями[5].

Судя по тому, что все закончилось весьма быстро, первую японскую атаку неизвестные солдаты, занявшие гору Высокую, отбили просто играючи. Неизвестные – потому, что в Артуре просто не было свежей стрелковой бригады с пулеметами, которая могла бы занять позиции на горе Высокой и устроить японцам столь неприятный сюрприз. Предположение о том, что это сошли с кораблей моряки, взяв с собой свои пулеметы, было отвергнуто по двум соображениям. Во-первых, идти сводному отряду моряков на Высокую надо было как раз мимо казарм 5-го полка, а этого нельзя проделать незаметно, ибо другой дороги из города на Высокую тут нет. Во-вторых, командующий эскадрой контр-адмирал Вирен – жестокий педант, и такие партизанские акции противоречат его натуре. На такое мог бы пойти командир «Севастополя» каперанг фон Эссен, но тот готовит свой броненосец к прорыву и ему сейчас совсем не до сухопутных эскапад. К тому же, судя по частоте ружейной стрельбы[6], там сейчас должны были держать оборону разом команды всех кораблей Тихоокеанской эскадры.

После отбитой атаки на полчаса установилось затишье: наверное, японцы тоже усиленно пытались сообразить, что же все-таки происходит. Потом генерал Ноги, очевидно, понял, что у него прямо из-под носа украли все самое вкусное, положив взамен кукиш – и, рассвирепев, приказал открыть по Высокой огонь из всех орудий, что могут стрелять, включая одиннадцатидюймовые мортиры. Прежде подобное неизменно приводило его к успеху, ибо у наших войск на этой горе не было никакой защиты от серьезного артиллерийского огня.

И тут с наших глаз словно спала пелена – и мы увидели на обратном скате горы, обращенном в сторону Нового города, шесть будто вдавленных в склон ровных площадок, а на них были установлены странные устройства, больше похожие на задранные в небо обрезки толстых труб. В бинокль можно было наблюдать, как солдаты в неизвестной нам буро-оливковой форме закладывают в эти трубы обтекаемые рыбообразные снаряды, а секунду спустя те самопроизвольно разражаются выстрелами. А вот это уже не лезло ни в какие ворота… Эти изделия настолько же превосходили устройство капитана Гобято, как винтовка Мосина превосходит игольчатое ружье Дрейзе. Да и присутствие на склоне горы солдат в неизвестной форме говорило о том, что происходит что-то неправильное. Откуда здесь могла взяться неизвестная иностранная армия, которая вдруг, не объявляя о своем присутствии, взяла на себя труд воевать вместе с нами против японцев?

Пока шла эта артиллерийская дуэль, к казармам пятого полка постепенно подходили интересующиеся происходящим другие старшие офицеры крепости, не занятые на своих участках, а также прибывали небольшие сводные отряды, которые по моему приказанию собирали для отправки на помощь гарнизону горы Высокой. И лишь генерал Стессель (как бы[7] начальник Квантунского укрепленного района) и генерал Фок (командир дивизии, занимающей северный участок обороны) не торопились явиться сюда и полюбопытствовать, что же все-таки творится в окрестностях горы Высокой.

Тем временем стало очевидно, что снаряды, выпущенные неизвестными «трубами», падают как раз туда куда надо, потому что артиллерийский огонь японцев стал стихать, и первыми заткнулись как раз осакские гаубицы. При этом где-то в районе Трехголовой горы раздался сильный грохот – и в небо поднялся грандиозный столб черного шимозного дыма. Несомненно, один из этих рыбообразных снарядов угодил прямо в склад бомб[8], что могло означать конец для одной из вражеских тяжелых осадных батарей. И как раз в этот момент на дороге, ведущей к нашим позициям с вершины горы, показался человек в мундире нашего морского офицера. Прихрамывая, он поспешал в нашу сторону, и я подумал, что это как раз тот, кто даст мне ответы на все возможные вопросы. Когда он приблизился, то оказалось, что это собственной персоной последний комендант Высокой младший инженер-механик Лосев с броненосца «Ретвизан».

Будь тут генерал Фок, он непременно затопал бы на младшего инженера-механика ногами, замахал руками и закричал – почему, мол, такой-сякой инженер-механик оставил вверенную ему позицию и сейчас в полном одиночестве отступает в тыл? Но я-то не Фок. Сначала спрошу (причем то же самое и вполне вежливо), и перейду к взысканиям только в том случае, если его ответ меня не устроит.

Впрочем, господин Лосев и не собирался прятаться. Увидав мою особу, стоящую в окружении господ офицеров, он со всей решительностью зашагал в нашу сторону.

– Ваше Превосходительство, имею честь доложить, что произошло чудо! – отрапортовал он.

– Что-что произошло, молодой человек? – не понял я. – Выражайтесь, пожалуйста, яснее.

– Произошло чудо, Ваше Превосходительство! – повторил тот, – к нам на выручку из другого мира прибыл самовластный великий князь страны Артания Сергей Сергеевич Серегин с войском. Пока что на гору Высокая им введен один полнокровный пехотный легион со средствами усиления, одной минометной и одной гаубичной батареей, остальная армия ожидает в резерве с прикладом у ноги.

В ответ на это заявление окружающие меня офицеры возроптали, выражая высшую степень недоверия, а вот я, если можно так сказать, усомнился в сомнениях. Ведь кто-то же там, на Высокой, с японцами сейчас воюет, и этот факт не опровергнуть никаким возмущенным ропотом…

– Хорошо, – сказал я, прекращая шепотки, – предположим, что так и есть. Тем более что кто-то там сейчас с японцами вполне себе бодро воюет. Пусть это будет некий Великий князь Артанский. Гипотеза не хуже иных прочих. А вы юноша, докладывайте дальше. Какова численность этого пехотного легиона? Что это за войско и как оно вооружено? И самое главное, кем на самом деле является этот самый самовластный Великий князь Артанский, ведь такой страны нет на карте мира? Говорите, мы ждем. Неужели из вас необходимо тянуть клещами каждое слово?

– Ну как вам сказать, Ваше Превосходительство… – замялся молодой человек, – давайте я по порядку отвечу на ваши вопросы, начиная с последнего, а вы не будете меня прерывать, потому что после того, что я увидел за последние несколько часов, у меня у самого голова идет кругом. Начнем с того, что, как говорит сам господин Серегин, Артания – это не только «где», но и «когда». Столица этого древнеславянского государства Китеж-град расположена в конце шестого века, в нижнем течении Днепра, примерно там, где сейчас находится город Александров (Запорожье). И сам великий князь Серегин там тоже не местный. Он пришел в тот мир вместе с уже готовым конным войском спасать от уничтожения аварами племенной союз славян-антов, и так хорошо это сделал, что местная боярская старшина выкрикнула его на княжество, как когда-то новгородцы избрали себе в князья Рюрика. Но Серегин оказался умнее основателя русской державы и не согласился на обычные по тем временам правила, когда князя можно позвать, а можно прогнать: он потребовал себе у артанских бояр права самовластного государя, равные правам константинопольского кесаря, а иначе, мол, пусть ищут защитника в другом месте.

– Нахал… – покачал головой генерал Ирман, – и что, местные бояре согласились на его условия?

– Да, – подтвердил инженер-механик Лосев, – согласились, ибо за аварами шли другие кочевые орды, еще более многочисленные и свирепые, и лучшие люди артанской земли решили, что самовластный князь с сильным войском – это все же лучше, чем полное разорение. Я лично встречался с артанскими боярами Добрыней и Ратибором, которые правят в Артании, пока их князь воюет в чужих землях, и они подтвердили, что Серегин действительно самовластный великий князь Артанский, получивший свой титул по древнему праву.

– Ну, если это так, – сказал полковник инженерной службы Рашевский, один из умнейших людей в Порт-Артуре, – то оспаривать великокняжеский титул господина Серегина будет себе дороже, ибо на подобном прецеденте как на фундаменте зиждется вся российская государственность. И, кстати, о множественности миров писал еще милейший Джордано Бруно – и, видимо, не зря, храня эту тайну, инквизиция сожгла его на костре. Но вот мне до сих пор решительно непонятно, как это возможно – что между этими мирами ходит обычный смертный человек…

– Великий князь Артанский не совсем смертный человек, – с мрачным видом произнес Лосев, – одна половина его смертная, но если глянуть с другой стороны, то оказывается, что это младший архангел, поставленный Творцом всего Сущего оберегать Российскую державу. И две этих сущности присутствуют в нем нераздельно и неслиянно. При личной встрече сразу ощущается исходящая от князя сверхъестественная сила. Кстати, господин Рашевский, доказательством сверхъестественных способностей князя Серегина и некоторых его приближенных могут служить траншеи, ходы сообщения, пулеметные гнезда и капониры, за одну ночь появившиеся на вершине Высокой. При этом должен заметить, что все эти сооружения не выдолблены кирками или ломами в каменистом грунте, не отлиты в бетоне, а выдавлены в скале будто в мягкой глине. В то время как солдаты Артанского князя сидят в глубоких траншеях, японская артиллерия продолжает достреливать остатки наших старых редутов на гребне горы. Сам князь надземных сооружений не строит – говорит, что они легко могут быть разбиты артиллерийским огнем, а из матушки-земли русского солдата еще надо суметь выковырнуть.

– Скорее всего, так и есть, – вздохнул полковник Рашевский, – за время злосчастной Артурской осады стало понятно, что осадные гаубицы японцев с легкостью разрушают все наши оборонительные сооружения. Непонятно другое. Вы же сами инженер. Скажите, как до такой истины мог додуматься человек, как вы сами сказали, шестого века, когда и артиллерии еще никакой не было и фортификации старались сделать не сколько прочными, столько высокими? Насколько я помню, в те времена большинство крепостей брались измором, а не штурмом…

– Позвольте, я выскажу свои соображения, Сергей Александрович, – сказал Лосев, – насколько я понимаю, Артанский князь Серегин по своему происхождению никакой не выходец из шестого, или какого другого прежнего века, поэтому не стоит смотреть на него как на дикаря, который не понимает, во что вмешивается. По моему просвещенному инженерному восприятию, этот человек или наш современник, или происходит из еще более поздних времен. Второе даже более вероятно. А еще, судя по поведению, он кадровый офицер, а не какой-нибудь шпак, временно надевший форму, и уж тем более он совсем не похож на внезапно обогатившегося нувориша, решившего обзавестись собственной армией…

– Да уж… – хмыкнул недавно подошедший к нам генерал Белый, – прямо сказки Пушкина, юноша, или сон в летнюю ночь. А это ваш Артанский князь напоминает какого-то сказочного королевича Елисея, или, если точнее, Ивана-царевича.

– Все это я видел наяву собственными глазами, господин генерал! – вспыхнул господин Лосев и широко перекрестился. – Вот вам в этом святой истинный крест. Кроме того, я лично был свидетелем еще нескольким чудесам. Вчера днем, во время обстрела между предпоследним и последним штурмом, я был тяжело ранен осколком в бедро. И от этой раны меня всего за несколько минут наложением рук излечила весьма экстравагантная особа лет двенадцати от роду, если судить по внешнему виду. При этом она сказала, что такое быстрое лечение – это лишь временная заплатка, которой хватит не более чем на месяц, а потом необходимо явиться к ней в так называемое Тридесятое Царство для прохождения полного курса процедур. Второе чудо заключается в том, что я сам ходил между мирами – так, как обычные люди в доме через двери ходят из комнаты в комнату. Видел и то самое чрезвычайно жаркое Тридесятое Царство, пил из фонтана живой воды в тамошнем Запретном Городе, видел армию престранных девиц семи футов роста, уши которых остры как у лисиц. Еще я побывал в Китеж-граде, где сейчас зима и лежат саженные сугробы, и смотрел на засыпанный снегом город с третьего этажа великокняжеского терема. Также я был в третьем эксклаве Артанского князя, в Крыму весны тысяча шестьсот восьмого года, и своими глазами наблюдал изготовленную к бою армию, которой командует прославленный русский генерал князь Петр Багратион. Господин Серегин подобрал его на поле Бородинской битвы, вылечил своими магическими способами и назначил командующим всем Артанским войском. Там собрано не менее ста тысяч штыков, двенадцать тысяч всадников отличнейшей кавалерии, тяжелые боевые машины, и многочисленная артиллерия, готовые по получении приказа вступить в войну для того, чтобы склонить весы на нашу сторону.

– Погодите, молодой человек… – сказал генерал Ирман, – если войска стоят в резерве, то это не значит, что они будут брошены в бой. Примером тому и наши генералы: Фок со Стесселем, которые умеют только пятиться и боятся дать японцам сдачи. Так же ведет себя и командование Маньчжурской армии, которое с момента Тюренческого боя занято только отступлениями и готово продолжать их хоть до Читы.

– Из того, что я успел узнать, Артанский князь Серегин – человек чрезвычайно решительный, – веско сказал Лосев. – И, кроме всего прочего, над ним не довлеет никаких обязательств, кроме преданности России во всех ее видах. Тщательно взвесив все обстоятельства, он рубит по живому твердой рукой сплеча, невзирая на последствия. Ни в одном из тех миров, где ему довелось побывать, история более не идет по прежнему пути. Одни царства им были созданы из ничего, другие полностью разрушены, в третьих сменились владыки, четвертые из врагов стали для России друзьями. И в то же время Артанский князь милосерден к слабым и убогим. Вбив в землю побежденный народ по самые ноздри, проявляет заботу о вдовах и сиротах, чтобы те выросли полезными членами общества…

– Погодите, молодой человек, – прервал я, – уж больно страшную картину вы нарисовали. Наделенный сверхъестественными способностями авантюрист с наклонностями Чингисхана вместе со своей армией ломится через миры как медведь через камыши, повсюду устанавливая свои порядки. Возможно, ваш господин Серегин и в самом деле русский патриот, приходящий на помощь Отчизне в самые трудные моменты ее существования, но кто даст гарантию того, что этот человек не решит сместить с трона государя-императора Николая Александровича, чтобы заменить его более приемлемой фигурой, или вообще учредить у нас республику?

– В данный момент, Роман Исидорович, это абсолютно неважно, – раздался позади меня твердый уверенный голос, – судьбу императора всероссийского я буду обсуждать только с ним самим и больше ни с кем. Сейчас наша с вами забота, господа – это судьба крепости Порт-Артур…

Обернувшись, я увидел возле дороги престранную компанию. Впереди остальных стоял мужчина неопределенного возраста, одетый в военный мундир буро-оливкового цвета без знаков различия. Поверх мундира на незнакомце был надет странный жилет того же цвета с множеством карманов, а кобура для револьвера располагалась не у пояса, как положено, а у левой подмышки. Отдельной деталью был меч в потертых ножнах, висящий у правого бедра незнакомца. Вот именно что меч, а не сабля или шпага… При этом длинные руки и широкие кисти этого человека наводили на мысль, что этот меч отнюдь не церемониальное оружие.

Рядом с мужчиной стояла женщина, одетая точно в такой же мундир. То есть о том, что это именно женщина, я догадался далеко не сразу. Короткая стрижка, упрямо сжатые губы… и тоже меч на бедре, но несколько иного вида. Глядя на эту особу я вдруг подумал, что стоит ее как следует разозлить – и она сама станет оружием, бомбой страшной разрушительной силы.

Чуть позади и в стороне от этих двоих стояло трое отроков, находящихся на грани того возраста, когда у мальчиков начинают пробиваться усики и ломаться голос. Почему-то на ум пришло слово «пажи». Сейчас это не модно, но в тех временах, откуда, по словам господина Лосева, к нам явился Артанский князь Серегин, выводок пажей имел при себе каждый уважающий себя монарх, и с этой должности начинались многие блестящие карьеры. По сопровождающим этих пятерых нижним чинам чужой армии, держащимся чуть позади своих начальников, я лишь бегло мазнул взглядом, не удостаивая их особым вниманием. Экипированы они были почти так же, как и их командующий, отличаясь от того наличием винтовки за плечом и глубокого стального шлема на голове.

– Господа! – вдруг неожиданно звонким гласом выкрикнул младший инженер-механик Лосев, – дозвольте представить вам самовластного Великого князя Артанского Сергея Сергеевича Серегина…

– Вольно, юноша, – отозвался Великий князь Артанский (во мне при этом что-то такое екнуло), – я, собственно, господа, зашел к вам сказать, что лед тронулся. Несколько минут назад мои минометчики влепили мину прямо в командный пункт генерала Ноги, когда он там проводил совещание с командирами дивизий. Триалинит – суровая штука. Если кто из генералов и выжил, то командовать он точно не сможет. Теперь, пока не пришлют замену, японская осадная армия превратилась в курицу без головы, а я получил полную свободу действий в вашем мире.

– Простите за вопрос, господин Серегин… – сказал вдруг генерал Белый, – а что такое триалинит?

– А это, Василий Федорович, такая высокотемпературная взрывчатка повышенной бризантности, – ответил Серегин. – Пригодна как для снаряжения артиллерийских боеприпасов, так и для создания безоболочечных устройств. Начиненный триалинитом фугасный снаряд от четырехфунтовки рвется с силой, свойственной восьмидюймовому снаряду с пироксилиновой начинкой. Но сейчас это неважно. Я пришел к вам сюда для того, чтобы пригласить к нам – показать товар лицом и обсудить сложившееся под Порт-Артуром положение Романа Исидоровича Кондратенко, Сергея Александровича Рашевского и Василия Федоровича Белого. Это ненадолго, часа на два-три. Ведь есть сведения, сообщать которые младшему офицеру просто опасно, как бы патриотичен он ни был. Ну что, Роман Исидорович, вы согласны?

Меня уже давно одолевало жгучее желание посмотреть все своими глазами и потрогать собственными руками.

– Да, Сергей Сергеевич, – без малейшего колебания ответил я, – согласен.

– Тогда идемте, – сказал Артанский князь, – здесь недалеко. Одна нога здесь, другая уже там. А остальные господа офицеры пока пусть расходятся по своим частям и начинают готовиться к лучшей жизни…

05 декабря (22 ноября) 1904 год Р.Х., день первый, 14:05. окрестности Порт-Артура, гора Высокая (она же по-японски «высота 203»).

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Говорил господам генералам и полковникам, что мина в штаб генерала Ноги попала случайно, я немного лукавил. В эти пока еще пасторальные времена большинство «благородий», «высокоблагородий» и «превосходительств» не одобрили бы массового убийства вражеского высшего командного состава. Но в то же время я держал в памяти, что сам Ноги даже не поморщился, организовав массированную бомбардировку форта № 2 осакскими гаубицами, в то время как там проводил совещание генерал Кондратенко. Так что когда моя энергооболочка выявила в структуре японского командования точку откуда волнами расходятся распоряжения, рука моя не дрогнула. Контролировать мину, идущую по крутой траектории – не такое уж и сложное, для меня занятие, так что в том залпе мы имели четыре близких разрыва и два фактически прямых попадания в генеральский командно-наблюдательный пункт. Как говорится – брызги веером. И мы еще разберемся с тем поцом, который в нашей истории слил японской разведке информацию о совещании в форте № 2 с участием генерала Кондратенко. Но самому доброму гению Порт-Артурской обороны об этом говорить не надо: меньше знает, крепче спит.

Однако я ничуть не лукавил по поводу того, что с момента смерти генерала Ноги получил в этом мире свободу. Если раньше порталы открывались только в непосредственной близости к вершине «высоты 203» избранной исходной точкой для инвазии, то теперь, когда этот мир вышел из Основного Потока и обрел собственное существование, такие ограничения оказались аннулированы. В силу это я и смог открыть локальный портал с вершины горы к казармам, у которых собрались генералы. Можно долго убеждать людей в своем сверхъестественном могуществе, но стоит один раз провести их хотя бы через локальный портал, как все вопросы разом отпадают. По крайней мере, Кондратенко, Белый и Рашевский следом за мной преодолев одним шагом два с половиной километра, разом растеряли весь свой скепсис и оказались готовы к полному сотрудничеству. И, кстати, теперь, если мне вздумается, то я смогу заглянуть с рабочим визитом в Зимний дворец к императору Николаю, или же во дворец Кодзе к его японскому коллеге Мацухито, – но только мне ни туда, ни туда пока не надо.

Для встречи с Николаем необходимо предварительно навести порядок в Порт-Артуре и одержать небольшую победу, откинув японскую осадную армию хотя бы на рубеж Волчьих гор. Конечно, можно было бы ввести в бой все мои наличные силы, поднапрячься и размолотить японцев в мелкий фарш, но уже излишний энтузиазм. Я должен помочь местным русским разобраться с их проблемами, поспособствовать тому, чтобы они набрали опыт и мощь, а не одерживать победы вместо них. И ведь мало разгромить японские армию и флот, водрузив над развалинами Токио знамя победы, – после этого нужно распутать клубок скорпионов и ехидн, плотно свернувшийся вокруг местного правящего семейства. И это будет посерьезнее победы над Японией; пожалуй, чем-то таким я занимался только когда разруливал на Руси первую Смуту. Вот и пригодится былой опыт. Что касается японского императора, с ним мне предстоит встретиться только после того, как поражение Японии станет очевидным даже для дилетантов и придет время диктовать побежденным условия капитуляции. Делать это раньше просто бессмысленно.

С точки, куда нас вывел портал, весь вылепленный нами УР был как на ладони: опорные пункты, изломанные линии траншей, фланкирующие пулеметные гнезда с противошрапнельными перекрытиями; заполняющие оборону легионеры Велизария были видны невооруженным глазом. С других сторон маскировка была идеальна, и вражеские артиллерийские наблюдатели не могли разглядеть ничего, кроме старых русских редутов и каменной стенки, выстроенной еще незабвенным капитаном Лиллье. Вот в них японские пушки и долбились как дятлы в бетонный столб, а наша оборона стояла целенькая, не считая отдельных воронок от мест падения шальных снарядов. А ниже траншей склон горы всплошную устилали кровавые последствия нескольких дней непрерывных вражеских атак. После войны японское начальство долго занималось самооправданиями. Свои потери они занизили в разы (русские настолько же завысили), а «высоте 203» приписали долговременные оборонительные сооружения. Посмотрим, что японские генералы будут делать, обнаружив, что эти укрепления появились на этой горе на самом деле, а не только в их бредовой фантазии.

– Вот, господа, – сказал я, обводя рукой окрестности, когда мы оказались на вершине «высоты 203», – любуйтесь: узел полевой обороны по стандарту моих родных времен, рассчитанный на боевые возможности армий моего времени. Правда, тут не хватает отдельных элементов, но они в начале двадцатого века и не нужны, так как до тяжелых сухопутных мониторов и атак с воздуха ваш мир еще не дорос.

– И каковы же эти боевые возможности? – спросил генерал Белый, явно впечатленный и всем увиденным, и моими комментариями, – по крайней мере, в отношении артиллерии – ибо как я понимаю, ваше укрепление рассчитано на обстрел орудиями весьма крупного калибра?

– Ну как вам сказать, Василий Федорович… – сказал я в ответ, – самый мелкий калибр в ствольной артиллерии моего времени – сто двадцать два миллиметра, а по-вашему – сорок восемь линий. Такими гаубицами комплектуются артиллерийские дивизионы огневой поддержки в пехотных полках. В дивизионных артполках – орудия шестидюймового калибра, в артиллерии резерва главного командования – от шести до восьми дюймов. О трехдюймовых орудиях и прочем мелком калибре, за исключением автоматических пушек, все давно забыли и даже не вспоминают.

И тут неожиданный вопрос задал инженер Рашевский.

– Сергей Сергеевич, позвольте узнать, какие же времена на самом деле вам родные? – довольно интеллигентно поинтересовался он. – А то у нас об этом имеются весьма разные мнения. При этом лично я согласен с теми, кто говорит, что вас ни в коем случае нельзя признать за выходца из шестого века или каких-то иных предшествующих нам времен.

– Сто двенадцать лет тому вперед от нынешнего момента, – сухо сказал я, – так что…

– Мы у вас как на ладони, – невесело засмеялся Рашевский, остальные же переглянулись между собой.

– Да, так и есть, – кивнул я, – но не только из-за моего происхождения из будущих времен. Я же зарекся делать хоть какие-то выводы, исходя только из штудий исторических трудов. История – это тоже политика, только развернутая в прошлое, тем более что пишут ее, как правило, победители, а не побежденные. Поэтому все свои судьбоносные решения я принимаю на основании сведений, полученных с помощью классических методов и моих дополнительных способностей…

– Говоря о дополнительных способностях, вы имеете в виду… колдовство? – осторожно спросил Рашевский.

– Сергей Александрович, никогда больше не повторяйте этого слова в нашей компании, – глухим голосом произнес я. – Колдун получает энергию для своих манифестаций, извлекая ее из других живых существ – либо убивая их, либо частично лишая сил и воли. Самый мерзкий вид колдовства – это человеческие жертвоприношения. В противовес колдунам Высшие маги извлекают энергию напрямую из пронизывающих вселенную энергетических потоков, протекающих между полюсами хаоса и порядка. Где-то такие потоки очень густы, и магия в тех мирах – самое обычное дело; где-то, как здесь, их почти нет…

– Но как же тогда вы, Сергей Сергеевич, имеете возможность творить свои, чудеса, если как вы говорите в нашем мире нет так необходимых вам магических потоков? – перебил меня Рашевский.

– Ну как вам сказать, Сергей Александрович… – пожал я плечами, – на ваш вопрос имеется сразу три ответа. Первый ответ стоит прямо рядом с нами. Это госпожа Кобра, она же Темная Звезда, в миру Ника Константиновна Зайко. Будучи инициированным магом огня высшей категории, она из любого мира способна дотянуться до Горнила Хаоса, чтобы зачерпнуть оттуда необходимое количество энергии. Второй ответ – это вон тот ящик на ножках, похожий на заводную шарманку. Это механический генератор магии, производящий энергию так же, как динамо производит электричество, в дикой природе встречающееся только в виде молний. Третий способ таков: из того мира, где магия присутствует в достаточном количестве, необходимо взять прирученного духа стихии и подселить его в такое место, где он сможет жить естественной для себя жизнью. Духу огня необходим извергающийся вулкан, духу воды – водопад или речные пороги, духу воздуха – такое место, где ветер дует непрерывно и с большой силой. Но в вашем мире мы к этому способу прибегать не будем, ибо первыми увеличением магического фона воспользуются как раз злые силы. Ломать проще, чем строить, а недостаток естественной энергии такие персонажи всегда готовы восполнить самым мерзким колдовством. Выдавливая в земле лежащий перед вами укрепленный район, мы воспользовались помощью госпожи Кобры, повседневные нужды обеспечивает механический генератор, накрывающий только ближайшие окрестности, и, кроме того, каждый маг имеет при себе некий магический резерв, способный некоторое время поддерживать его деятельность. На этом я предлагаю считать исчерпанным обсуждение вопросов магии в связи с их практической неприменимостью и перейти к вопросам более практического свойства.

– Э нет, Сергей Сергеевич, – возразил Кондратенко, – так дела не делаются. Вы хотя бы намекните на то, как выходец из двадцать первого века, русский патриот и офицер, вдруг смог получить способности, приведшие его к должности младшего архангела и титулу Великого князя Артанского… А-то как же мы сможем с вами общаться, когда мы о вас не знаем ничего, а вы о нас все?

– Ну хорошо, Роман Исидорович, – сказал я, – если вы так настаиваете, то слушайте. Только предупреждаю, что это будет весьма краткое изложение наших приключений. На полную версию потребуется не один день подробнейшего рассказа, а столько времени у нас сейчас нет…

Тот кивнул и ответил:

– Думаю, что после уже продемонстрированного нам чуда мгновенного перемещения и видом устроенных вами укреплений мы с господами Рашевским и Белым будем согласны и на краткую версию ваших приключений, ведь после таких фактах правдой в вашем рассказе могут оказаться даже самые невероятные вещи.

Ну, я им и рассказал – вкратце, галопом по европам; сводил в Тридесятое царство, в Крым мира Смуты и в засыпанную снегом Великую Артанию, где над незамерзающим Днепром играют разноцветные магические сполохи. При этом я представил Кондратенко и его спутников отцу Александру, мисс Зул (вот это был шок), моему начальнику штаба полковнику Половцеву, командиру танкового полка подполковнику Седову, командующем первым ударным легионом стратегу Велизарию, а также генералу князю Багратиону, армия которого в Крыму мира Смуты ожидала приказа с прикладом у ноги. Проблема была в том, что гладкоствольные ружья образца 1809 года сто лет спустя совершенно не котируются, а более совершенной стрелковки, адекватной началу двадцатого века, в достаточном количестве у меня не имеется.

В конце концов, когда генерала Кондратенко и его спутников, совершенно обалдевших от всего увиденного и услышанного, вернули обратно в тысяча девятьсот четвертый год на «высоту 203», там творилось бурное действо, именуемое «бодание японским бараном новых русских ворот». Японцы снимали отряды солдат с остальных участков, перебрасывая их к осадной параллели у подножия высоты – оттуда они поднимались живыми волнами и бежали вверх по склону, только для того, чтобы умереть под пулеметными очередями и убийственно частой и меткой стрельбой амазонских оторв. Японская артиллерия изо всех сил лупила по тому, что считала узлами сопротивления, и сама несла немалые потери в ходе контрбатарейной борьбы. Введенные мною на плацдарм минометная и гаубичная батареи подавляли противника убийственно меткой стрельбой, вдребезги размолотив огневые позиции японцев у Трехголовой горы, но на других участках японского осадного фронта намечались очевидные признаки подготовки к передислокации артиллерийских батарей. Японское командование, или то, что от него осталось, явно собиралось или любой ценой взять эту гору, превратившуюся для него в идею-фикс, или положить у ее подножья всю третью армию.

Запросив энергооболочку, я получил ответ, что, прибив генерала Ноги и всех командиров дивизий, я совершенно упустил из виду начальника штаба третьей армии генерал-майора Иддити, который и развил такую бурную деятельность. В самом начале войны этот японский генерал руководил высадкой первых десантов в Чемульпо, где немало преуспел в своей карьере. При этом погибших командиров дивизий заменили командиры первых бригад, отсутствовавшие на том злосчастном совещании. Оценив обстановку, я тут же приступил к исправлению недоделок. На самом деле такая бурная активность японцев была мне весьма на руку. До наступления темноты я собирался стойко отражать истерические атаки противника на нынешних позициях, укладывая вражескую пехоту штабелями, а вечером, перейдя в контратаку с применением танков, артиллерии и панцирной кавалерии, отбросить правый фланг японской осадной армии на те самые рубежи, которые она занимала в начале августа, еще до первого штурма Порт-Артура. Самым ценным трофеем для меня при этом станут несколько десятков тысяч винтовок «арисака», пока еще бесполезно валяющихся вместе с трупами японских солдат на ближних подступах к «высоте 203». Вот эти-то винтовки и послужат началом решения проблем с вооружением армии генерал Багратиона. Первоначально я планировал найти необходимое мне оружие на складах крепости, но трофеи, взятые у врага на поле боя, все же предпочтительней. Да и осадные пушки, которые японцы с превеликим энтузиазмом тянут сейчас на свой правый фланг, для меня лишними тоже не будут.

Сообщив об этом и так перегруженному впечатлениями генералу Кондратенко и его спутникам, а также договорившись о будущей встрече, я выпроводил своих гостей обратно в Порт-Артур тем же путем, каким и привел, а сам принялся готовить ночной контрудар по японцам. Ужо у меня незваные гости сегодня узнают, в какие края на зиму улетают русские раки…

05 декабря (22 ноября) 1904 год Р.Х., день первый, 17:45. Порт-Артур, штаб крепости.

Как говорит народная артанская поговорка: «Если над ухом у спящего немного погреметь железными ведрами, тот обязательно проснется.» А ведь над ухом у генерала Стесселя гремели далеко не ведром. Ожесточенное сражение за гору Высокую продолжалось от рассвета и до сего момента, невзирая на наступление темноты. Еще утром казалось, что бой через короткое время затихнет (хотя бы по причине исчерпания защитников русских позиций), но грохот боя все длился и длился, лишь с небольшими перерывами. И хоть орудия в редутах на вершине горы были давно разбиты, в ответ японцам тоже гремели пушки.

Этот неожиданно упорный бой вселял в Анатолия Михайловича (Стесселя) смутное ощущение чего-то неправильного. Ведь он распорядился не давать более резервов на усиление гарнизона Высокой. А кто же это тогда сейчас там воюет, если еще вчера было решено сдать эту гору, буквально обескровливавшую гарнизон своим требованием резервов – ибо любой обороне, даже самого выгодного укрепленного пункта, однажды непременно приходит конец. По крайней мере, так говорил Александр Викторович (Фок). Правда, Роман Исидорович (Кондратенко) имеет по этому вопросу прямо противоположное мнение, считая, что сопротивляться супостату необходимо из последних сил, пока еще в крепости имеются запасы продовольствия и патронов, а дух солдат высок как никогда. Именно поэтому генерала Кондратенко он, Стессель, назначил начальником всей сухопутной обороны, а Александра Викторовича Фока держал при себе в резерве. Сдать крепость, не исчерпавшую всех возможностей к сопротивлению – фи, какой моветон… Так и под военно-полевой суд недолго загреметь.

Сам генерал Стессель, более тяготевший к административной работе, в дела обороны предпочитал не вникать, полагаясь на доклады генерала Кондратенко: ведь он – начальник сухопутной обороны, ему и карты в руки. Освободившись таким образом от военных забот, Стессель со всем пылом собачился с комендантом крепости генералом Смирновым: двум кобелям – Квантунскому и Порт-Артурскому – было тесно в одной будке. При этом Анатолий Михайлович совершенно искренне считал, что полномочия, данные подчиненному, принадлежат и его начальнику, и потому с мелочностью судебного крючкотвора отменял и переиначивал все распоряжения коменданта крепости. А если учесть, что генерал Кондратенко, в своей ипостаси начальника сухопутной обороны считая себя незаменимым, тоже чувствовал себя независимым и от Смирнова и от Стесселя, то можно понять, что в крепости сложился первосортный бардак. Но вмешиваться в распоряжения генерала Кондратенко себе дороже, ибо на нем держится вся оборона. Об этом Анатолий Михайлович никогда прямо не говорил, но, видимо, считал, что не только полномочия, но и заслуги подчиненного также принадлежат его начальнику. И только изредка, чтобы хитрый хохол[9] слишком не задавался, генерал Стессель, как комендант Квантунского укрепленного района, бил того по рукам, сдерживая излишний, по его мнению, пыл. Ведь нет же большего наслаждения, чем показать свою власть над строптивым подчиненным, мнящим себя незаменимым.

А ведь был еще и генерал Фок – находящийся в резерве, а потому не вникающий ни в боевые, ни в хозяйственные дела, но при этом едко комментирующий каждое решение Кондратенко и тихо капающий на мозги генералу Стесселю своими капитулянтскими идеями. «Чтобы не допустить особого кровопролития, крепость необходимо сдать как можно скорее, – говорил он. – А кровопролитие будет неизбежно в том случае, если японцы ворвутся непосредственно в городские пределы, и начнутся ожесточенные бои на улицах. А ведь, помимо гарнизона и моряков, в Порт-Артуре присутствуют несколько тысяч мирных обитателей, в том числе и его собственная супруга Вера Алексеевна, а также до десяти тысяч раненых и больных, что находятся ныне в госпиталях. Десять лет назад, захватив китайскую крепость Люйшунь, японские солдаты без всякой пощады убили всех ее обитателей, без различия пола и возраста, оставив в живых только несколько десятков человек, необходимых для проведения похоронных работ…»

Когда Анатолий Михайлович представлял свою «половину» в груде окровавленных, обезображенных трупов, ему ставилось нехорошо, и только бодрые донесения генерала Кондратенко о том, что возможности сопротивления далеко не исчерпаны, добавляли оптимизма[10] коменданту Квантунского укрепленного района. И теперь свирепое и, главное, непонятное сражение на Вершине Высокой, все не кончающееся и не кончающееся, несмотря на то, что уже несколько часов японское командование бросает в него все доступные резервы словно дрова в топку, заставляло мысли прирожденного карьериста беспокойно ворочаться.

Все непонятное страшно само по себе, а уж слухи, которые после полудня, шипя, поползли по Порт-Артуру невидимыми змеями, были еще страшнее (младший инженер-механик Лосев постарался, расписывая картину масляными красками по трафарету). Пришел, мол, из далекого Тридесятого царства с войском безжалостный к врагам самовластный Великий князь Артанский и из собственных устремлений и представлений о справедливости, никому ничего не объявляя, вступил в войну с Японией. И что только авангард этого войска составляет как бы не пехотную дивизию при тяжелой артиллерии – она-то и бьется сейчас с супостатом за гору Высокую; а если князь Серегин прикажет, то артанских войск в Артуре станет еще больше.

Про тяжелую артиллерию – это было сильно: хриплый кашель гаубиц, которые, высоко задрав стволы, посылали в невидимые из города цели снаряд за снарядом, был слышен даже с того места, где располагался штаб крепости. Больше стрелять там было нечему. В сторону горы Высокой была развернута только одна батарея сухопутного фронта, да и та могла вести огонь исключительно прямой наводкой по склонам, обращенным к Порт-Артуру, и никоим образом не доставала японцев, находящихся на противоположных склонах горы. Да и звук стрельбы был не похож на гром морских пушек. Очевидцы (а были уже и такие) баяли, что артанские пушки внешне похожи на снятые с боевых кораблей пушечные башни, которые чудесным образом сами ездят по дорогам, а стволы своих орудий задирают так же высоко, как французские танцовщицы ноги в канкане. Еще поговаривали, что генерал Кондратенко лично бывал на горе Высокой, был принят артанцами с превеликим уважением, и, вернувшись, установил разграничение ответственности с артанскими и русскими войсками, фланги которых смыкались между занятой пришельцами горой Высокой и русским фортом № 4.

Самому генералу Стесселю, встревожившемуся такой самодеятельностью своего подчиненного (хотя бы доложил как положено, прежде чем раздавать указания) было невместно срываться с места и бежать любопытствовать, что происходит, – поэтому он вызвал к себе своего адъютанта подпоручика гвардии князя Гантимурова и приказал ему отправиться в Новый Город (откуда ближе всего к месту событий) и разузнать, что там творится. Алексею Михайловичу не в первый раз использовал этого отпрыска тунгусского княжеского рода для разных поручений. Было дело, когда под видом аборигена князь Гантимуров даже проникал через линию осады с донесением в Манчжурскую армию и вернулся обратно (так что сомнительные сведения о наследственном сифилисе и патологической трусости этого человека стоит оставить на совести товарища Степанова). Князь в силу особенностей своего происхождения был таким же карьеристом, как и Стессель, но не имел даже административных талантов, свойственных его непосредственному начальнику, а посему до конца жизни был обречен оставаться «человеком для особых поручений».

Вернулся подпоручик уже затемно, с совершенно круглыми от изумления глазами, и сразу начал докладывать о том, что видел сам, и еще больше – о том, чего наслушался от разных очевидцев, которых на войне всяко больше, чем на рыбалке или охоте. Пробавляться рассказами пришлось потому, что в самые интересные места поручика и не пустили, завернув с полдороги. Артанские солдаты, выставленные Великим князем Серегиным в оцепление, пропускают на Высокую только с бумагами, выданными генералом Кондратенко, и никак иначе. И солдаты непростые: по большей части раскосые девки почти саженного роста, хотя попадаются среди них и личности мужского пола. При этом артанские нижние чины ведут себя дерзко: с акцентом, но на вполне понятном русском языке, говорят его княжеской светлости «ты» и «стой, стрелять буду», а при попытке возмутиться грозят взять под арест и сдать в контрразведку на опыты.

Но кое-что поручик Гантимуров увидел – и пришел к выводу, что слухи, несмотря на то, что они больше похожи на русскую народную сказку, пожалуй, не врут, и самовластный артанский князь действительно тот, за кого себя выдает. Ведь самозванец и мистификатор, за которого его можно было бы принять, не был бы в состоянии бросить в бой дивизию с артиллерией. И вот теперь вся японская осадная армия сворачивает активные действия против фортов «два» и «три» (которые совсем недавно пыталась захватить с невероятным фанатизмом) и бросает все силы против горы Высокой, занятой артанской пехотой.

И в тоже время никому в Артуре (этой тайной владеют только Кондратенко, Рашевский и Белый) не известно, каким именно образом артанский князь оказался на горе Высокой, а также откуда и как приходят к нему подкрепления. А в том, что подкрепления приходят – сомневаться не приходится. Самоходные бронебашенные пушки появились на склонах Высокой и в других местах гораздо позже пехоты. И еще Стессель не сомневался, что в Санкт-Петербурге об этом Артанском князе даже не слыхивали. В противном случае он, Стессель, получил бы по телеграфу подробнейшие инструкции – и от военного министра генерала Сахарова, и от командующего Манчжурской армией генерала Куропаткина. И самое главное – о происходящем еще не поставлен в известность сам государь-император Николай Александрович. Едва ли он будет рад, что в его дела без всякого предупреждения вмешался доселе неизвестный коллега по монаршему цеху.

Анатолий Михайлович в уме уже составлял верноподданическое донесение, которое он отправит государю-императору по телеграфу через Чифу, как все завертелось еще круче. Из Нового Города в штаб крепости на рикше примчался штабс-капитан (а никакой не ротмистр, как у Степанова) Водяга и взволнованно сообщил, что неизвестные люди, именуемые артанцами, похищают из госпиталей тяжелораненых, и генерал Церпицкий, имеющий на этот счет особое указание генерала Кондратенко, никак не препятствует этому действию. А главное ведь вот в чем: артанские коренастые девки-санитарки не тащат носилки со страдальцами из здания, укладывая в повозки, чтобы перевезти их в какое-то другое место – нет, они просто таскают в дыру, открывшуюся прямо посреди госпитально коридора! А с той стороны дыры, мол, находится Тридевятое государство, Тридесятое царство, вотчина артанского князя Серегина, где из земли бьет фонтан живой воды, а воздух благоухает миррой и ладаном, как в храме.

Вот тут генерал Стессель не утерпел – он приказал закладывать экипаж и для пущей солидности вызывать к штабу конвой из казаков. Во-первых – в нем взыграло ретивое: захотелось поставить всех на место, предотвратить самоуправство, сказать, что он тут – главный начальник, а всех, кого уже успели утащить, вернуть обратно, ибо он ничего подобного не дозволял. А то что-то в последнее время события понеслись кувырком, совершенно не принимая в расчет существования коменданта Квантунского укрепленного района. Во-вторых – генерала разобрало любопытство, а что же такое на самом деле «Великая Артания» и ее якобы самовластный монарх. А то ведь если написать в своем верноподданическом донесении какую-нибудь глупость, а другие люди представят это государю совершенно по-иному – то все, карьера кончена, останется только плакать по безнадежно разбитому корыту…

Впрочем, сборы на выезд генерала – дело небыстрое, и пока это случится, во внешнем мире произойдет еще немало событий…

05 декабря (22 ноября) 1904 год Р.Х., день первый, 19:05. Порт-Артур, казармы пятого восточно-сибирского полка.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

В ходе подготовки к ночному контрудару мне в голову неожиданно пришла та же мысль, что и однажды Незнайке: «А чего тут два часа рисовать?». И в самом деле, зачем рубить японскому котенку хвост мелкими кусочками – лучше сразу весь и вместе с головой. Или это на меня так подействовали шесть атак «высоты 203» – живыми волнами при пятидесятипроцентных потерях в каждой атаке. В последний раз, уже в сумерках, офицеры гнали солдат на штурм, лупя их по спинам бамбуковыми палками, и все равно итог был один. Ровный стрекот фланкирующих пулеметов, частые щелчки супермосиных, выбивающие вражеских офицеров – и склон злосчастной высоты устилали все новые и новые японские трупы, образуя сплошной ковер. Ну прямо какая-то инфернальная манга о том, как сыны Аматерасу пошли в грабительский поход за шерстью, но в очередной раз сами оказались стрижены.

Вот тогда-то и стало очевидно, что удар бронекавалерийской группировкой от Голубиной бухты во фланг сводной японской группировке, атакующей «высоту 203», имеет все шансы полностью сокрушить правый фланг вражеской осадной армии и одним рывком задолго до рассвета выйти к городу Дальний – тыловой базе осадной армии. Грабить, то есть приватизировать, тамошние японские склады можно долго и со вкусом. И самое главное, победа будет даже более чем просто громкая для того чтобы нас заметили в Санкт-Петербурге и других мировых столицах. А чтобы остатки левого фланга не слишком долго трепыхались, необходимо также убедить их отступить с занимаемых рубежей – не намного, всего-то километров на пять.

Основной удар на левом фланге по дороге от Голубиной бухты в сторону Дальнего будут наносить два танковых батальона, разведбат, и кавалерийский корпус в полном составе. Попавшие под фланговый удар остатки растрепанных во время бесплодных штурмов 1-й и 7-й пехотных дивизий, а также 1-й резервной бригады окажутся рассеянными, после чего, в силу специфики боя в полной темноте, будут уничтожены моими войсками, имеющими приборы ночного видения на танках и амулеты Истинного Взгляда у кавалеристок и пехоты. Впрочем, мелкие группы, рассыпавшиеся по местности, имеют все шансы ускользнуть из-под основного удара и дожить до рассвета; а вот что с ними будет дальше, учитывая особо пылкую японо-китайскую «любовь» – это еще бабушка надвое сказала. А ведь приступы этой «любви» можно и обострить, объявив награду за сдачу японцев. За живых побольше, за мертвых поменьше.

В центре, на стыке зон ответственности нашей артанской армии и местных русских войск, в атаку пойдет третий танковый батальон при поддержке местной русской пехоты и моряков. У Кондратенко, после того как мы заняли «высоту 203», до половины всех активных штыков болтается вне линии соприкосновения с противником. Всех их, помимо контингентов, необходимых для несения гарнизонной службы, можно включать в состав ударной группировки. Тридцать танков Т-80, неуязвимых и наводящих ужас, и за ними шесть-восемь тысяч по-настоящему злой русской пехоты – достаточная сила для того, чтобы опрокинуть десятикратно превосходящие силы врага, шокированного неожиданностями сегодняшнего дня.

Если на левом фланге необходимо разметать врага клочками по закоулочкам, – так, чтобы не было его нигде и никак, – то в центре достаточно отодвинуть на три-пять километров назад и вправо правофланговые 9-ю и 11-ю пехотные дивизии, а также 4-ю резервную бригаду осаждающей Порт-Артур японской армии. В результате успеха такой операции эти войска утратят во время отступления фронтовые полевые склады и окажутся отброшенными в сторону лишенного дорог безлесного горного массива. Там даже местные китайцы предпочитают ставить свои рыбацкие деревни в небольших долинках на побережье. Долго ли японские солдаты продержатся зимой в пересеченной горной местности, без продовольствия, не имея возможности даже развести костры и согреться? Правда, для успеха этой атаки мне придется наложить на этих солдат временное, не закрепленное, заклинание Истинного Взгляда и свое воинское благословение. Первое необходимо для того, что идущие следом за танками пехотные цепи могли ориентироваться в темноте; второе сохранит им жизни в случае ранения. Я воспринимаю этих людей как «своих», так что процедура наложения благословений должна пройти просто и естественно.

Приняв это решение, я лично встретился с командиром танкового полка подполковником Седовым. За те полтора года, что его танковый полк находится в составе моей армии, товарищ подполковник совершенно очевидно изменился внешне. Теперь это подтянутый молодцеватый мужчина с благородной сединой на висках; он с легкостью втискивается через люк на командирское место в танке и так же, как и в прежние времена, готов вести на врага бронированную лавину.

– Ну что, Владислав Петрович, вот пришел ваш звездный час, – сказал я ему. – Мечтали, небось, по молодости, перечитывая роман «Порт-Артур», гремя огнем, сверкая блеском стали, сокрушать броней и гусеницами бесчисленные полчища японцев? В этом мире я с чистой совестью пускаю ваш полк в настоящее дело – вместо отдельных сольных выступлений. Совершив нападение без объявления войны, самураи нагрешили вполне достаточно для того, чтобы я выступил против них в своей ипостаси Божьего Бича. План операции таков, смотрите сюда…

И я развернул прямо в воздухе перед подполковником голографический тактический планшет, где все было расписано на четком военном языке: какие силы, в какие сроки, с каких исходных рубежей, маршрут движения и конечная цель операции. Начало наступления было назначено на полночь. Задача – перевернуть тут все вверх дном и не допустить скатывание этого мира на основную историческую последовательность. Ничего хорошего его там не ждет, уж нам-то это прекрасно известно. Кстати, командирам кавалерийских дивизий я ставил задачу, по мысленной связи уже не вступая в личный контакт. Времени на это не было, потому что в этот момент как раз, как мышь за плинтусом, зашебуршился Стессель. Моя незапланированная активность его возмутила, и он уже приготовился кинуться «держать и не пущать». Еще мне требовалось согласовать кое-какие моменты с генералом Кондратенко, а поскольку он еще не член нашего Единства, то сделать это можно было опять же исключительно при личной встрече.

Дополнительно меня беспокоило то, что я не ощущаю в ближайших окрестностях никаких признаков активной деятельности генерала Фока. Вот маньяка Вирена я чувствую (правда, пока он думает, что все происходящее его не касается), а вот Фока – нет. Я бы понял, если бы этот тип стал суетиться подобно Стесселю, а он как бы исчез… Утром я его еще ощущал, но сейчас он будто лег на дно, а может, и перебежал к японцам. Крайне неприятно было бы обнаружить, что мы имеем дело с агентом противоположных сил или тем, кто самостоятельно владеет приемами магической маскировки или имеет в прикрытии практикующего мага. Однако то и другое в настолько высоких мирах столь же невероятно, как живая, только что вытащенная из воды сельдь, обнаруженная в пустыне Сахара. Я обратился с запросом к Диме-Колдуну, но тот, значительно более чувствительный в магических делах, сказал, что не ощущает поблизости ни посторонних для нашей команды магов, ни даже маскирующих магических амулетов.

Если у меня чувствительность к магическим проявлениям весьма посредственная (не она является моей сильной стороной), то Дима-Колдун в этом смысле как маг-исследователь почти идеален. Если он говорит, что тут нет посторонних магов – значит, их просто нет. Зато юноша не способен отличить ауру одного генерала от другого: они для него все на одно «лицо», в то время как я сильного стратега могу почувствовать за пару сотен километров. Правда, Стессель с Фоком далеко не стратеги, а больше похожи на ротных или батальонных командиров, на три головы переросших свой служебный потолок. А это уже не мой уровень. Такие деятели, скорее, обнаруживаются по последствиям отдаваемых ими «мудрых» указаний. И если генерал Стессель, как самый большой начальни, к сейчас готов буквально фонтанировать приказами, то Фок, как запасной генерал, сидит себе тихо и пока что помалкивает. В ТОТ раз он получил власть после смерти Кондратенко и в пару недель сдал крепость, убедив Стесселя, что она неспособна более сражаться.

И тут я вспомнил бытующие в нашем мире предположения, что генерала Кондратенко просто подставили под артиллерийский налет, сообщив японцам место и время совещания на передовых позициях. Кстати, посредником мог быть не японский, а британский агент. Как раз лимонники заинтересованы в том, чтобы русские поскорее проиграли войну японцам и, растеряв весь былой гонор, пошли в младшие партнеры Лондона и Парижа на войну с Германией. В таком случае где-то тут должен отираться мерзавец вроде Сиднея Рейли, то есть Сигизмунда Розенблюма…

«Кондратенко надо поберечь, – решил я, – причем любой ценой. Личную охрану к нему приставлять бессмысленно. Во-первых – против профессионального убийцы толку с нее чуть, во-вторых – этот человек совсем не из тех, кому понравятся таскающиеся за ним телохранители. Он будет пытаться избавиться от опеки, и, если за ним и в самом деле идет охота, дело кончится плохо…»

Вместо телохранителей я решил обеспечить доброго гения Порт-Артурской обороны офицером связи. Ну почти офицером. Первопризывная амазонка Аелла (Вихрь) была хороша собой, решительна, хладнокровна, обладала прекрасной реакцией, и, самое главное, с отменной меткостью стреляла по-македонски с двух рук из пистолетов Федорова. Первопризывные амазонки – они такие, ведь храм Огня поставлял этому народу элиту элит. И, кроме того, на эту девушку уже предустановлены все необходимые в данном случае защитные и сервисные заклинания – вроде Регенерации, Защитного Ветра, Истинного Взгляда и Железной Кожи. Последнее, достаточно энергоемкое, заклинание существенно увеличивает прочность кожных покровов при попадании пули или при ударе колюще-режущим орудием.

Объяснив Аелле задачу, я дождался в ответ только одного вопроса:

– Обожаемый командир, а после того, как все закончится, я могу попытаться получить от этого храброго человека добрую дочь?

Задав вопрос энергооболочке, я получил ответ, что информация о личной жизни объекта в базе отсутствует. Либо это личной жизни как таковой и вовсе не существовало в природе, либо она была запрятана глубоко подальше от человеческих глаз.

– Ты можешь попытаться, Аелла, – сказал я, – но это дело будет только между вами двоими. Мне как личности безразлично, с кем ты будешь спать и от кого родишь ребенка. Но ты сама еще хорошенько подумай, так уж тебе нужно отцовство этого человека или лучше попытаться найти другую, более подходящую кандидатуру.

– Хорошо, обожаемый командир, я вас поняла, – с хмурым видом произнесла амазонка, – вы дурного не посоветуете, и я постараюсь сначала семь раз примериться и только потом открываться этому человеку. Но жизнь ему я сохраню непременно.

На этой оптимистической ноте переговоры закончились, и мы с Аеллой – одна нога здесь, другая там, – с вершины «высоты 203» отправились в казармы 5-го восточно-сибирского стрелкового полка. Кстати, временный штаб Кондратенко располагался там по причине того, что казармы злостно пустовали. Этот полк к настоящему моменту оказался почти полностью истреблен, сражаясь на самых сложных участках обороны, в том числе и на горе Высокой.

В казармах полка жизнь била ключом. Приходили и уходили офицеры, возглавляющие стягиваемые в ударную группировку подразделения, и просто разного рода доброхоты, мобилизовавшие себя на помощь святому делу. Во дворе у костров кучками грелись солдаты – и эта картина почем-то неприятно напомнила мне «революционное» кино о семнадцатом годе.

Внутри штаба в окружении генерала Кондратенко присутствовали не только уже знакомые генерал Ирман, инженер Рашевский и генерал Белый, но и иные, доселе неизвестные мне лица. Во-первых – рядом с Кондратенко стоял начальник центрального боевого участка генерал Горбатовский. Худенький такой старичок с аккуратной седой бородкой. И тем не менее, несмотря на свою субтильную внешность, у меня он определился как стратег класса А3. Не гений конечно, но надежная такая ломовая генеральская лошадка, которая в сложных условиях потянет дивизию, а в простых, когда на «той стороне» одни дилетанты – и корпус. Именно на участке генерала Горбатовского, в стык между первой и девятой пехотными дивизиями нанесет свой удар объединенная группа войск. Поэтому его участие в этом совещании оправданно и необходимо.

Во-вторых – тут же присутствовали двое подчиненных генерала Белого, артиллеристы: армянин полковник Тахателов и азербайджанец генерал-майор Мехмандаров. Оба герои, оба с начала осады на боевых позициях: Мехмандаров на правом фланге, а Тохателов в центре; оба контужены и оглохли от непрерывного грохота на батареях, а потому разговаривают на повышенных тонах, будто ругаются. Но своим чутьем бога войны я чувствую, что это не скандал, просто эти двое по-другому не умеют.

В-третьих – тут же, но чуть в стороне от «сапогов», стоят морские офицеры во главе с каперангом Эссеном: два капитана второго ранга, а остальные – лейтенанты и мичманы, быть может, главные действующие лица сегодняшнего дня. Вот где настоящие герои, сорвиголовы, лихие миноносники, артиллеристы и командиры минных транспортов, попивших немало кровушки у адмирала Того. Золотой, так сказать, фонд русского флота. И матросов (отнюдь не революционных) во дворе казарменного городка тоже более чем достаточно. И хоть я ни разу не моряк и в жизни не ступал на палубу боевого корабля, но с этими господами офицерами, в отличие от некоторых, я одной крови.

Всю эту картину я срисовал в долю секунды, едва оказавшись в помещении, а секунду спустя генерал Кондратенко заметил наше с Аеллой присутствие и негромко, но твердо сказал:

– Господа офицеры, позвольте представить вам путешественника по различным мирам, самовластного Великого князя Артанского, Серегина Сергея Сергеевича, не далее как сегодня утром со своей армией вступившего в войну против Японии.

– Добрый вечер, господа, – сказал я. – Очень рад со всеми вами познакомиться. Вы меня еще не знаете, зато я вас всех знаю очень хорошо.

– Откуда же вы нас знаете, Сергей Сергеевич? – с легким ехидством старика, обращенным к молодому коллеге, спросил генерал Горбатовский, – ведь вы же в Артуре не более суток и никого из нас, за исключением господина Кондратенко, еще и в глаза не видели…

Я со вздохом спросил, обращаясь к Кондратенко:

– Роман Исидорович, вы, что еще ничего не рассказали своим боевым товарищам?

– Никак нет, Сергей Сергеевич, – со вздохом ответил тот. – Побоялся, что мне никто не поверит. И без того ваше несколько шумное появление у нас в Артуре вызвало у господ офицеров определенное недоумение. Вот не было ни гроша – и вдруг на столе даже не алтын, а целый рубль… Уж вы сами продемонстрируйте господам офицерам что-нибудь такое эдакое, чтобы сразу не осталось сомнений в вашей правоте…

– И что, притащить вам сюда за бороду живого микадо? – усмехнувшись, спросил я. – Пожалуй, сие будет преждевременно. И старик ничего не поймет, и нам это будет без толку…

Некоторые из молодых офицеров сдержано хихикнули. И в этот момент мне в голову пришла идея.

– Роман Исидорович, – негромко сказал я, – соблаговолите отдать распоряжение, чтобы солдаты и матросы очистили середину двора; пустить постоят у стеночки, пока я показываю господам офицерам такое желанное представление.

– Что вы задумали, Сергей Сергеевич? – встревожился Кондратенко, – а то мне про вас тут всякое рассказывали…

– Не беспокойтесь, – сказал я, – то, что я задумал, вполне безопасно. Я решил совместить приятное с полезным, но большего сказать не могу.

Пока адъютанты Кондратенко бегали и разгоняли солдат и матросов, я связался с подполковником Седовым, приказав тому лично привести сюда один танк Т-80 – портал для этого дела я открою. Во-первых – это будет демонстрация могущества, так желаемая господами офицерами, а во-вторых – Владислава Петровича пора знакомить с местным бомондом.

И вот, когда местные офицеры начали нетерпеливо гомонить, за окнами вдруг раздался свист, лязг и скрежет… присутствующие бросились к окнам и успели увидеть, как из дыры в пространстве, скрежеща сочленениями, выезжает основной боевой танк Т-80 и, развернувшись на месте, останавливается, нацелив орудие прямо в окна штаба. Подполковник Соколов, как всякий нормальный танковый командир, торчавший при этом по пояс из люка башенного люка, вылез наружу, протопал сапогами по броне и спрыгнул на землю.

– Ох ты ж, ептить!!! – во весь голос сказал один из флотских лейтенантов. – Это что же получается, господа… сухопутный броненосец?!

Повысив голос, я не без торжественности произнес:

– Это РУССКИЙ основной боевой танк большинства верхних, то есть будущих, миров, широко известный под наименованием Т-80. Лобовая защита эквивалентна семнадцати дюймам катаной крупповской брони, вооружение: пятидюймовая длинноствольная пушка со стабилизацией, позволяющая вести огонь на ходу, с боекомплектом в сорок два выстрела. Пулемет полудюймового калибра сверху башни, пригодный для подавления легких укреплений, и спаренный с пушкой пулемет под винтовочный патрон. Вес машины – две тысячи восемьсот пудов, мощность двигателя – тысяча двести пятьдесят лошадиных сил, максимальная скорость по пересеченной местности – пятьдесят верст в час… И таких вот, как говорят французы, éléphants de fer, помимо этого, в одном шаге от этого мира у меня имеется еще девяносто единиц, целый танковый полк.

Тут я сделал паузу, не без удовольствия наблюдая за реакцией присутствующих – восхищенных, ошеломленных, обрадованных, но в то же время боящихся поверить в увиденное и оттого напускающих на себя скепсис.

Затем я добавил:

– А сейчас позвольте вам представить командира этого полка – подполковника Седова Владислава Петровича. Прошу любить и жаловать, господа.

И в этот момент немая сцена: снимая с головы теплый зимний шлемофон, входит подполковник Седов. Он не спеша пересек помещение и встал рядом со мной. И лишь Кондратенко понимающе переглядывается с Рашевским и Белым, после чего удовлетворенно кивает. Уж они-то осведомлены, что у меня в резерве имеется этакий неприятный сюрприз для японцев. На лицах остальных – скепсис «образованных людей» сменился задумчивостью, а кое у кого даже энтузиазмом. Самые сообразительные явно пытались в уме «пересчитать» девяносто один танк Т-80 на условных солдат с трехлинейками и трехдюймовые пушки. Дурацкое занятие, ибо число это равно бесконечности.

– Итак, господа, – сказал я, когда все взгляды снова обратились в мою сторону, – после сегодняшней истерики японцев в ответ на появление в окрестностях Артура моей армии я пришел к выводу, что с этой дурацкой осадой надо кончать, и немедленно. Сейчас, когда правый фланг противника понес в этих дурацких атаках большие потери и оказался совершенно расстроен, пришло время нанести по нему удар панцирным кулаком и, смяв японские пехотные части, одним рывком выйти к Дальнему…

Когда я произносил эти слова, энергооболочка спроецировала на ближайшую стену карту Ляодунского полуострова с нанесенными на них данными о расположении своих и вражеских частей, а также планом предлагаемой мною операции.

– Удар необходимо нанести немедленно, пока враг не опомнился, – добавил я. – Начало – ровно в полночь, артподготовка начнется часом раньше. На нашем левом фланге прямо на Дальний и Цзиньчжоу вместе с двумя танковыми батальонами будет наступать моя кавалерия. Этим сил хватит на то, чтобы уже до рассвета захватить тыловую базу осадной армии и перекрыть Цзиньчжоуский перешеек. Остальные японские войска, которые сейчас противостоят вашему восточному фронту, необходимо сбить с нынешних позиций и заставить отступить на три-пять верст, бросая полевые склады в прифронтовой зоне. Именно это сделают еще один мой танковый батальон и ваши солдаты и моряки, которые пойдут следом за броней. После успеха этой атаки уцелевшее к тому времени командование японской армии будет располагать только теми запасами, которые уже розданы солдатам на руки и находятся у них в ранцах. Не знаю, как насчет полевых пушек, но всю осадную артиллерию им придется бросить. И тогда роли поменяются. Пока я и мои люди будем держать перешейки, вы будете осаждать японцев в горах, постепенно отжимая их к побережью. Так что, господа, надеюсь, что следующая за этим вечером ночь для нас тоже будет доброй, а вот для японцев наступят не очень хорошие времена.

– Все это хорошо-с, господин Серегин… – при гробовом молчании прочей публики произнес генерал Горбатовский, – но как же наши солдатики пойдут в атаку за этими вашими железными слонами ночью, ничего не видя в темноте, да еще и на скорости пятьдесят верст в час? Так быстро чудо-богатыри, да еще и в темноте, бегать не умеют.

– Вы, Владимир Николаевич, не беспокойтесь, – сказал я. – Сопровождая пехоту в атаку, мои танки могут ездить и медленнее, чем пятьдесят верст в час. А что касается ночного времени и темноты – то на это вопрос я вам отвечу, когда за час до атаки на исходном рубеже соберутся все назначенные к бою войска. В таком случае, хе-хе, как говорится, лучше один раз увидеть и почувствовать, чем сто раз услышать…

И тут у меня появилось такое чувство, что ежели я не поспешу, то сейчас вылезший из своей берлоги Стессель по привычке начнет бодаться за административную власть и наломает мне таких дров, после чего я просто буду вынужден замочить этого козла где придется, не заморачиваясь подбором подходящего сортира.

– Значит так, Роман Исидорович, – сказал я вполголоса, обернувшись к генералу Кондратенко, – я только что узнал, что мое личное присутствие требуется в другом месте. Вместо себя оставляю вам за офицера связи мадмуазель Аеллу. Она является моей Верной и состоит со мной в непрерывной мысленной связи. Если у вас возникнет какой-нибудь вопрос или нужда, то обращайтесь ко мне через нее. Я тут же об этом узнаю. И еще. Мадмуазель Аелла не какая-то там домашняя девица, хрупкая и беспомощная. Она амазонка, а это значит – существо сильное, дикое, необузданное и подчиняющееся только дисциплине воинского единства, требующего безукоризненного послушания воинскому вождю, то есть мне. Рожденная в седле и вскормленная с конца копья, она взяла в руки свой первый лук тогда же, когда обычные дети берут в руки ложку. Дикая скачка во весь опор и стрельба, неважно из чего – для нее такой же естественный процесс, как для других дыхание… – Я повысил голос. – В первую очередь обращаюсь к присутствующим тут молодым людям. Вы можете, конечно, поухаживать за этой очаровательной мадмуазелью, но если эти ухаживанья ей не понравятся, то вам лучше как можно скорее потеряться в складках местности. А то могут быть разные нюансы: то ли она вам чего-нибудь сломает, то ли я, во исполнение обязанностей сюзерена, оторву вам голову за обиду своей Верной. Для меня эта клятва более чем серьезна. – Я сделал паузу, чтобы присутствующие могли в полной мере осознать сказанное. Затем закончил свою речь словами: – А теперь счастливо оставаться, я ухожу, но обещаю вернуться…

И, не заморачиваясь поисками укромного угла, я открыл переход прямо при изумленных свидетелях и ушел в него – туда, где мое присутствие немедленно требовалось «здесь и сейчас».

05 декабря (22 ноября) 1904 год Р.Х., день первый, 19:15. Порт-Артур, Старый Город, Сводный госпиталь.

Статский советник, доктор медицины Виктор Борисович фон Гюббенет.

Артанский князь Серегин свалился на наши головы неожиданно, как снег в июльскую жару. Только что все было чинно и мирно, не считая осады, но сегодня все перевернулось вверх дном, картина мира рухнула, черное стало белым, невероятное – очевидным, а сказка обернулась былью. Ожесточенный бой, с самого утра разгоревшийся за вершину горы Высокой, не обещал нам, врачам, ничего, кроме новых раненых, новой боли и новых душевных страданий оттого, что раненые иногда умирают прямо под ножом хирурга. Мы почти ничем не можем помочь людям, пострадавшим за Веру, Царя и Отечество, потому что у нас на исходе даже самые элементарные медикаменты, а вместо перевязочного материала мы вынуждены использовать парусину, взятую с флотских складов.

Время шло; накал сражения все не утихал, грохот артиллерийской канонады был слышен даже у нас, несмотря на то, что от места боя нас заграждает гора Перепелиная, но новых раненых не везли не только в наш Сводный госпиталь, но и в лечебные учреждения, расположенные в Новом Городе. А потом к нам на рикше приехали генерал-майор Ирман и юноша в мундире флотского офицера с погонами младшего инженера-механика (его представили мне как господина Лосев). Полковник попросил освидетельствовать молодого человека на предмет осколочного ранения в бедро, случившегося якобы примерно сутки назад. При этом никаких признаков какого-либо ранения в ногу, за исключением легкой хромоты, при внешнем осмотре не проглядывалось.

Попросив молодого человека снять грубо заштопанные штаны, я размотал повязку, заскорузлую от крови, и пришел в величайшее изумление. Во-первых – ранение действительно имело место, но можно было подумать, что осколок угодил в ногу не вчера, а полгода или даже год назад. Во-вторых – шрам, уже совершенно побелевший, выглядел так, как будто рану не шили, как положено по науке, а просто разгладили руками, и так она сама зажила в очень короткий срок. Почерк хирурга при операции, знаете ли, много значит. Только посмотрев на зашитую рану, я могу определить, кто из крупных хирургов или их учеников оперировал этого больного и сколько времени прошло с момента операции, – но такого, как в этот раз, мне видеть доселе не доводилось.

Расспросив господина Лосева, я услышал сказочную историю о заморском самовластном Артанском князе Серегине, который со своим войском пришел на выручку Порт-Артуру. Это его пехотный легион (что бы это слово ни значило в наши времена) укрепился на горе Высокой и уже несколько часов обучает настырно атакующих японцев хорошим манерам. А раненых от него к нам не везут, потому что у артанцев есть свой госпиталь – вот как. И даже, более того, заморский князь настолько великодушен, что предлагает нам отправить к нему на излечение всех тяжелораненых, умирающих, тех, в ком едва теплится жизнь, ибо если страдальцев довезут до его госпиталя живыми, тамошние врачи никого не отдадут безносой, по крайней мере, не на этот раз. Поди ж ты, однако…

Я, конечно, слушал внимательно, но относился к рассказу молодого человека скептически, пытаясь лишь определить, красочное это вранье или же великолепный бред. А может быть, и не то, и не другое, просто этот Лосев, став очевидцем необычных событий, интерпретирует их на свой манер, в меру своего воображения… Но, однако же, рана его, странным образом зажившая столь быстро, и вправду свидетельствовала о чуде, и об этом мне еще предстояло поразмыслить. Я никогда не видел подобного, однако приходилось слышать от коллег истории, когда нечто похожее происходило с людьми, которых коснулась Божья Благодать… Словом, мне оставалось только кивать в ответ удивительному повествованию господина Лосева.

А молодой человек заливался соловьем, и глаза его вдохновенно горели, но при этом он нимало не походил ни на прожженного лжеца, ни на душевнобольного.

– Доктор, они – этот князь и его люди – творят поразительные, невероятные вещи! – говорил он. – И, знаете, они делают это походя, будто так и должно быть. Ногу мне знаете кто залечил? Ни за что не поверите! Девочка-отроковица! Да-да! И знаете, кто она такая? Она назвалась эллинской богиней первой подростковой любви! И буквально за пять минут – пять, доктор, не более! – она наложением рук залечила мою рану! Вы когда-нибудь слышали о такой богине, доктор? Нет? То-то же… Лилия… ее имя – Лилия!

И тут, едва молодой человек произнес это имя, как у меня в кабинете раздался негромкий хлопок. Я от неожиданности вздрогнул, обернулся на звук и увидел перед собой девочку. Она взялась прямо из ниоткуда, из воздуха! О, это было преудивительнейшее создание… Даже и сомневаться не приходилось, что это именно та самая отроковица по имени Лилия, о которой только что толковал пациент. Конечно же, я оторопел и потерял дар речи. Борясь с непреодолимым желанием протереть глаза, я с изумлением разглядывал юную мадмуазель. На вид ей было лет двенадцать-тринадцать, и одета она была как… как врач: белый халат и белая же шапочка с прикрепленным круглым зеркалом. Кроме того, на носу ее красовались огромные очки, на шее висел стетоскоп. Она смело и, я бы даже сказал, дерзко взглянула на меня, затем кокетливо одернула свой халат и заправила под шапочку выбившуюся прядь волнистых темных волос. Под очками ее глаза казались огромными, потому их выражение трудно было определить – и оттого мне стало вдвойне неуютней. Несмотря на то, что вид ее на объективный взгляд был необычайно комичен, думаю, что никому и в голову не пришло бы смеяться. Веяло от нее чем-то таким… потусторонним, волшебным, грозным и неведомым… И от этого ощущения у меня даже слегка зашевелились волосы на макушке.

Девица же была совершенно невозмутима.

– Позвольте представиться, господа, – сказала она, делая легкий книксен, – это я – Лилия, богиня первой подростковой любви, а также величайшая врачевательница всех времен и народов. Талант у меня потому что – больше даже, чем у Асклепия. Могу вылечить любого и от любой болезни, даже от старости. Не лечу только смерть, потому что дядюшка (вы зовете его Богом-Отцом) сделал это процесс необратимым.

Речь ее была чрезвычайно напыщенной и хвастливой, однако я интуитивно почувствовал, что шутки тут неуместны, даже мысленные. За этой дерзкой тирадой скрывалось нечто большее – великое и серьезное. Мне даже показалось, что образ отроковицы – это лишь маскарад, на самом же деле эта особа намного старше и мудрее, чем может показаться на первый взгляд. Так что я даже и не знал что сказать, пребывая в растерянности и только молча глядя на юную «врачевательницу».

– Сударыня, – сказал вдруг господин Лосев, – вы разве не видите, что господин фон Гюббенет сомневается. Но это же госпиталь, переполненный людьми страждущими и умирающими от ран. Вылечите кого-нибудь, желательно того, кто готов вот-вот преставиться от смертельного ранения – и тогда господин доктор вам поверит…

И было в этих словах молодого человека столько уверенности в своей правоте, что и я тоже загорелся желанием проверить свои сомнения.

Я наконец сглотнул, чтобы избавиться от комка в горле, кивнул, чуть кашлянул и произнес:

– Идите за мной…

Выйдя из кабинета, я стремительно зашагал туда, где у нас лежали тяжелораненые, которых современная медицина признавала безнадежными.

Оглянувшись, я увидел, что девица Лилия смешно семенит за мною, одной рукой придерживая сползающие очки, но странным образом не отстает. Следом за ней идет генерал Ирман, и в самом конце, застегивая на ходу штаны – инженер-механик Лосев.

И вот мы пришли. Офицерская палата для безнадежных: шесть коек, шесть готовых прерваться судеб, шесть жизней, едва теплящихся, будто огарки свечей. Страшное место, откуда хочется убежать, чтобы не чувствовать своего бессилия перед костлявой… Но странная девочка не убежала. Она вошла в эту палату уверенно и спокойно – так, как укротитель входит в клетку с тиграми. Медленно обошла все койки и остановилась возле подполковника Бутусова – начальника Квантунского отдела Особого Заамурского округа Отдельного Корпуса Пограничной Стражи. Не говоря ни слова, она опустилась на колени рядом с его койкой, сложив свои ладони поверх его раны. Губы ее при этом были плотно сжаты, взгляд устремлен в пустоту и не было заметно, чтобы она при этом читала молитвы или заклинания.

Так продолжалось минут пять или даже более того. Потом девочка поднялась на ноги, а раненый подполковник медленно открыл глаза и слабым голосом попросил пить. Если учесть, что с момента поступления господин Бутусов находился без сознания, то это был величайший прогресс. Я подошел к нему и пощупал пульс, придя к выводу, что улучшение налицо. Конечно же, это было совершенно удивительно и убеждало в правдивости слов девочки, в которые мне, по правде говоря, очень хотелось верить.

– Значит так, коллега, – тихо сказала мне странная девица, – смерть от этого человека я отогнала – но ненадолго, дня на три. Уж слишком он плох. Сейчас дайте ему попить… Но все равно происходящее в вашем госпитале – это ужас, ужас, ужас… Такой концентрации боли и безнадежности я не встречала еще нигде. А посему – крэкс, пэкс, фэкс… – Она развела руки в стороны. – Галина Петровна, Николай Иванович, где же вы ходите, когда вы так нужны калечным русским воинам?

Не успел я и моргнуть, как прямо в воздухе раскрылась дверь, и оттуда в маленькую палату для безнадежных набилось множество народа в белых халатах. Все они, несмотря на свое странное появление, вели себя так, будто тысячу раз проделывали подобное и не видят в этом ничего экстраординарного; это только я по привычке вздрагиваю, немею и изумляюсь…

Среди появившихся людей главными, как я понял, были высокая худая дама в очках с толстыми стеклами и лысый мужчина с квадратным лицом, как две капли похожий на доктора Пирогова времен злосчастной для России Крымской кампании. Что за диво? Да уж не он ли это сам, собственной персоной? Но, простите… как так может получиться, ведь этот великий русский хирург давно умер?!

«Великая врачевательница» тем временем жаловалась даме:

– Галина Петровна, тут ужас, безнадежность, отчаяние; люди мрут десятками, этих шестерых вон признали безнадежными и стащили в эту комнатку умирать, чтобы не мозолили глаза… а этот тип, – кивок в мою сторону, – как все тевтоны, до сих пор испытывает недоверие. Я уж к нему и так и эдак, а он все упрямится…

Слышать собственными ушами, как на меня так откровенно жалуются, называя «этим типом», при этом даже не беря в расчет мое присутствие, было до того неприятно, что я начал краснеть, чего давно со мной не случалось. Эта пигалица говорит при мне обо мне в третьем лице! Неслыханное хамство! Что за воспитание! Я был так возмущен и уязвлен, что даже забыл о своих первоначальных ощущениях при знакомстве с юной мадмуазелью.

Однако дама выслушала «великую врачевательницу» совершенно невозмутимо; мне даже показалось, что на лице ее мелькнула снисходительная улыбка.

– Погоди, Лилия, – сказала она, просверлив меня внимательным взглядом из-под очков, – господин фон Гюббенет так не со зла. Просто он очень устал, и наше явление для него слишком неожиданно. Сказать честно, я бы его самого продержала бы в восстанавливающей ванне до восьми часов кряду, а потом назначила пару часов релаксирующего массажа…

И тут заговорил мужчина, похожий на доктора Пирогова.

– Коллега, – обратился он ко мне, – вы и в самом деле признали этих раненых безнадежными?

– Да, мы признали их безнадежными, – с легким раздражением ответил я. – Но какое вам до того дело, господин, не знаю как вас там зовут?

– Доктор Пирогов, Николай Иванович, к вашим услугам, – отрекомендовался тот. – Должен заметить, господин фон Гюббенет, что я ничем не заслужил вашей грубости. – Он глянул на меня с упреком, отчего мне даже стало немного стыдно.

Однако в ответ я все же огрызнулся.

– Доктор Пирогов давно умер! – сказал я. – А вы, сударь, для меня неизвестно кто…

Тут девчонка, которая наблюдала весь наш диалог, выпрямилась, строго глядя в нашу сторону, топнула ножкой и, указав на меня пальцем, сказала:

– Замри!

Все мои члены вдруг одеревенели: я не мог даже пошевелить мускулом лица! Отвратительное ощущение. Да что же это такое, в конце концов! Она прекратит издеваться надо мной или нет?!

А это пигалица, не торопясь подошла ко мне и, назидательно подняв вверх палец, стала говорить:

– Виктор Борисович, вы только что обмишулились, в упор не признав мэтра и учителя… и даже, более того, продолжаете упорствовать в своих заблуждениях. Не уподобляйтесь, пожалуйста, французским академикам, которые постановили, что камни с небес падать не могут – и хоть ты их в лоб прибей означенным камнем. Поскольку вы высказали столь прискорбное неверие, то мы с Галиной Петровной и доктором Пироговым забираем у вас этих шестерых раненых героев, чтобы на их примере показать вам, что бывает, когда за дело берутся знающие люди, имеющие под рукой все необходимое. И вы тоже, по своей воле или нет, пойдете вместе с нами как баран на веревочке, чтобы своими глазами убедиться, что лечение с помощью магических технологий – это не шарлатанство, а высокое искусство!

– Лилия! – возмутилась женщина в очках. – Как ты можешь так неприкрыто принуждать взрослого человека делать то, что ему не нравится? Это неправильно!

– Правильно, Галина Петровна, правильно, – дерзко возразила та. – Пока мой названный отец Серегин ведет тяжелый бой с японской армией, с этими исчадиями ада, которые стреляют по госпиталям и санитарным судам, у нас с вами свой собственный фронт. Тысячи раненых богоравных героев, страдающих от боли, нуждаются в нашей помощи, сотни находятся под угрозой скорой смерти, а этот человек уперся так, что ни туда ни сюда. При этом – во имя человеколюбия! – вы еще говорите мне, что я могу делать, а что нет!?

– Погоди, Лилия, – сказал вдруг «доктор Пирогов», – я вижу, что господин фон Гюббенет хочет тебе что-то сказать.

– Хорошо, Николай Иванович, – произнесла девочка, – я выслушаю его, но только пусть он попробует сказать какую-нибудь глупость. Эти тевтоны настолько рациональны и прямолинейны, что стоит дороге хоть немного изогнуться, как они тотчас рискуют вылететь на обочину.

Произнеся эту фразу, адресованную в основном в мой адрес, она щелкнула пальцами – и я почувствовал, что мои губы и гортань снова мне подчиняются.

– Хорошо, маленькая госпожа Лилия, – сдавленно проговорил я, – во имя человеколюбия я готов подчиниться вашей воле, лишь бы этим раненым не было причинено ничего дурного.

– Ну вот и замечательно! – засмеялась та и захлопала в ладоши. – Санитары! Санитары! А ну бегите скорее сюда, хватайте этих страдальцев и тащите в наш приемный покой!

Потом, заметив, что подполковник Бутусов в сознании, она наклонилась к нему и сказала:

– Не беспокойтесь, господин подполковник, мы вас непременно вылечим. Это совсем не больно. И ваших товарищей мы тоже вылечим. Мы всех вылечим, лечить мы любим и умеем…

И как раз в этот момент из «двери» стали выбегать мускулистые особи дамского пола с острыми как у лисиц ушками, – со всей аккуратностью и предосторожностью они вьючили безнадежных раненых на носилки и тащили их к себе в логово. По крайней мере, мне это так представлялось. Последним на ту сторону отнесли подполковника Бутусова, а уже за ним проследовала Галина Петровна, «доктор Пирогов», госпожа Лилия и я сам. Генерала Ирмана я попросил оповестить о случившемся начальника сухопутной обороны генерала Кондратенко, начальника всех госпиталей генерала Церепицкого, а также Главноуполномоченного Красного Креста, заведовавшего его Квантунским отделением, егермейстера Ивана Петровича Балашова (вполне достойный человек, немало сделавший для всемерного развития медицинского дела в Порт-Артуре).

Так я оказался в Тридевятом царстве Тридесятом государстве, где все было удивительно для образованного человека… Одним шагом из зябкого, промозглого Порт-Артура, в жаркую, буквально объятую зноем страну, к невероятным чудесам. И хоть поблизости не оказалось ни леших, ни русалок, все остальное поражало не меньше. С интересом я обозревал подземные купальни с рядами каменных ванн, наполняемых натуральной живой водой. В этих купальнях, от ощущения присутствия чего-то невероятного, у меня на голове сами собой начинали шевелиться волосы, как от наэлектризованной эбонитовой расчески. Вместо того чтобы держать раненых в кроватях, делая им перевязки и потчуя порошками и микстурами, местные лекари со стопроцентным успехом погружают больных и раненых в живую воду, которая сама по себе – и повязка, и лекарство, и постель. Удивительный подход, не имеющий ничего общего с европейскими практиками, но тем не менее очень эффективный. Правда, работать такая методика будет только там, куда хозяева этого места подселят на мощный артезианский источник так называемого Духа Воды. Или, как сказала Галина Петровна, магия – это не более чем управление еще не познанными нами природными процессами, и если мы разовьем у себя достаточный научный уровень, то сможем решать те же задачи не при помощи заклинаний и магических источников, а путем применения лекарств, приборов и аппаратов. А вот над эти нужно как следует подумать…

Еще большим шоком для меня были встречи с людьми, часть из которых происходила из 1855 года, а некоторые излечивающиеся раненые говорили, что принимали участие в Бородинской битве (а ведь с того момента скоро минет целых сто лет!). Так что «доктор Пирогов» действительно оказался доктором Пироговым, находящимся в Тридевятом царстве на стажировке, а уважаемая Галина Петровна оказалась моей коллегой – военным хирургом из мира, опережающего наш более чем на восемьдесят лет. И, самое главное, несносная девчонка Лилия действительно оказалась олимпийской богиней – существом невероятно могущественным, насчитывающим минимум тысячу лет существования, и в то же время не злым, по-детски любопытным и импульсивным. Я совершенно перестал на нее злиться и стал спокойно воспринимать ее выходки и образ поведения. Она такая, какая есть – и ничего с этим не поделаешь, главное-то не в этом… С какой гордостью она показывала мне результаты своих опытов по новому отращиванию утраченных конечностей! Шевелящая пальцами маленькая детская ручка, торчащая из культи, оставшейся от руки, произвела на меня как на хирурга незабываемое впечатление.

Одним словом, получив о Тридевятом царстве самое благоприятное впечатление, я попросил вернуть себя в свой кабинет. А там меня и доктора Пирогова, назначенного на переговоры, уже с нетерпением ждали господа Ирман, Церепицкий и Балашов. Официально представив присутствующим своего гостя из мира пятидесятилетней давности, я сказал, что рекомендую принять предложение Великого князя Артании разместить наших раненых в одном из своих владений. Доктор Пирогов в своем мире уже эвакуировал свой госпиталь и имеет представление, как это правильно делать.

– В Тридевятом царстве, все готово для того чтобы принять, дообследовать, если надо прооперировать и разместить в лечебных ваннах несколько тысяч раненых не деля их на офицеров и нижних чинов, – сказал он. – Артанский князь – большой оригинал и делит людей не на бар и холопов, а на своих Верных, русских и всех прочих. По моему мнению, начинать необходимо с тех, кто признан современной вам наукой безнадежным, после перейдя на тяжелых, и только в самом конце отправлять на излечение легкораненых, выздоравливающих и цинготных.

Подумав, мы трое согласились с этим предложением, назначив руководителем эвакуационной комиссии господина Балашова, после чего работа закипела. Первым от тяжелораненых и умирающих был очищен Сводный госпиталь, затем Иван Петрович поехал во Временный Морской Госпиталь, следом на очереди стоял размещенный в здании городской гимназии госпиталь № 9, после чего тяжелораненых и умирающих следовало эвакуировать с госпитальных судов «Монголия», «Ангара», «Казань», «Орёл», «Кострома». И только в самом конце очередь должна дойти до инфекционного госпиталя № 11, иначе еще именуемого «Госпиталем смерти». Для приема тяжелобольных, страдающих от тифа, цинги, дизентерии и других прилипчивых болезней, готовились отдельные помещения, а пока живую воду в госпиталь № 11 переправляли в бочках – чтобы все пациенты и персонал могли пить по стакану такой воды в качестве укрепляющего средства утром, днем и вечером.

И вот в разгар всей этой бурной деятельности я убедился, что все идет как надо, и вернулся в Сводный госпиталь, чтобы составить список врачей и медсестер, которые отправятся в Тридесятое царство на стажировку. И вот, когда этот список был почти наполовину заполнен, в мой личной кабинет в Сводном госпитале в сопровождении казаков буквально ворвался генерал Стессель (возможно самый бесполезный генерал в нашем Порт-Артурском командовании). Мало интересуясь делами, что творились на фронте обороны, в основном он посвящал свое время казуистическим дрязгам по разным хозяйственным вопросам с генералом Смирновым, городским полицмейстером или даже начальником жандармской команды (в таком случае генерал Фок, отдавший множество изменнических капитулянтских приказов, должен бы считаться самым вредным генералом). На этот раз ему не понравилось, что решение о переводе раненых в артанские госпитали было принято без его ведома. Топая ногами, генерал Стессель орал на вашего покорного слугу самыми грязными словами, требуя немедленно вернуть всех раненых в госпитали, и что впредь он воспрещает и не дозволяет. А в дверь при этом заглядывали бородатые рожи толпящихся в коридоре казаков.

И в этот момент в моем кабинете прямо из воздуха, как это и положено в Тридевятом царстве, объявляется Великий князь Артанский собственной персоной, и при нем – взвод отборных головорезок его охраны. При их виде казаков из коридора как ветром сдуло, даже не потребовалось говорить «брысь». Наслышаны уже, небось, служивые, что артанский самодержец – человек чрезвычайно решительный и не терпит воинствующих дураков. А это значит, что быть Стесселю битым… или даже больше того. Мне господин Серегин чем-то напоминает Петра Великого: то же пристрастие к простому мундиру, пренебрежение аристократическими условностями, быстрота и решительность в делах. Палки в его руках не видно, но я уже знаю, что этому человеку она не нужна: словом и силой мысли он способен отделать любого ослушника до полусмерти.

– А ты кто таков, чтобы орать на уважаемого человека, доктора и мастера своего дела? – металлическим голосом, еле сдерживая ледяную ярость, первым делом спросил артанский князь.

Обернувшись на этот голос, генерал Стессель осекся на полуслове, как завороженный уставившись на пришельца из ниоткуда. А посмотреть было на что. Едва заметные в полутьме, за спиной князя обрисовывались чуть заметные светящиеся архангельские крылья, а над головой зависло легкое свечение нимба. Стессель, по натуре подкаблучник, бывает смел и решителен только с лицами подчиненными, не смеющими дать отпор, а оказавшись перед людьми сильными, превосходящими его должностью, званием и знатностью, он теряется, не имея сил высказать ни слова. До тех пор, пока наместник Алексеев обитал в Порт-Артуре, Стесселя не было ни видно, ни слышно, а как только тот уехал с началом осады, самодурство коменданта Квантунского укрепленного района развернулось во всю ширь.

– Боевые генералы и господа офицеры – вроде Кондратенко, Ирмана и Надеина – воюют и думают о победе! – продолжил свою полную ярости речь князь Серегин, – Доктора и медицинские администраторы – вроде господ фон Гюббенета, Бунге и Балашова – думают о том, чтобы спасти как можно больше человеческих жизней и о возвращении в строй раненых солдат. А о чем думаете вы, господин Стессель? О том, чтобы от одних подчиненных присвоить себе полномочия, которые дадут вам возможность чувствовать себя главным петухом в этом курятнике, а от других – заслуги, позволяющие ни за что получать ордена и продвижение по службе? В то время как одни генералы лично водят подчиненные им войска в штыковые атаки, а также под огнем врага обходят батареи, вы, Анатоль кляузничаете, склочничаете и пытаетесь воспользоваться двоевластием, балансируя между Военным Ведомством и штабом Наместника на Дальнем Востоке!

– Но, позвольте, господин Серегин! – в отчаянии вскричал Стессель, и осекся, услышав в ответ грозное монаршие: «Не позволяю!».

– После войны, несомненно, начнется следствие о том, кто и как себя вел во время осады, – веско сказал артанский князь. – Отзывы от вашей деятельности будут преотвратные – откуда же взяться другим… И даже, более того, некоторые будут топить вас нарочно, лишь бы скрыть истинных виновников чуть было не разразившейся катастрофы. И военно-полевой суд не сможет вынести иного решения, кроме смертной казни за измену Отечеству и Государю. Вы что предпочитаете – залп в грудь от расстрельного взвода, или хорошо намыленную петлю на шею?

– Я дворянин и офицер! – попытался было взбрыкнуть Стессель; при этом было видно, как в глазах его мечется страх, – а таких не вешают…

– Вешают, и еще как! – отрицательно покачал головой Артанский князь, – были уже прецеденты. Сначала гражданская казнь: лишение титулов, званий, наград и прав состояния и только потом – обыкновенная виселица.

– Ну что же делать, ведь я же не предатель, я не хотел, не знал и не предвидел?! – в отчаянии возопил Стессель, мигом осипнув от нарисованной перспективы, более чем вероятной.

Немного подумав, Артанский князь сказал:

– Если вы прямо здесь и сейчас напишите бумагу, в которой укажете, что по состоянию здоровья снимаете с себя полномочия коменданта Квантунского укрепрайона и временно возлагаете их на генерала Конратенко, то я обязуюсь при личной встрече замолвить за вас слово перед вашим государем-императором Николаем Александровичем. Гром Победы заглушит все ваши прегрешения. Максимум наказания, на который вы можете рассчитывать в таком варианте по итогам войны – это отставка с пенсией, но без мундира, ибо ничего почетного в вашей службе не было. Договорились?

В ответ Стессель, не говоря ни слова, сев с другой стороны стола, попросил у меня перо и бумагу и написал тот документ, который просил Артанский князь. Дата и подпись. Отныне главным генералом в Порт-Артуре стал генерал Кондратенко.

Тем временем Артанский князь посмотрел на меня и сказал:

– Виктор Борисович, напишите, пожалуйста, врачебное заключение о том, что вы осмотрели генерала Стесселя и нашли у него крайнее истощение нервной системы, повышенную нервозность и бессонницу, вызванные переутомлением за время осады…

Я не отказался и написал требуемую бумагу, после чего Артанский князь вытолкал совершенно упавшего духом, бледного и трясущегося Стесселя через дыру в Тридесятое царство, распорядившись, чтобы того поместили в какую-то там «Башню Власти». Я было поинтересовался, с чего это ему такая честь – и услышал в ответ, что не все так просто. Все кто жил в этой башне до Стесселя, были вынуждены круто изменить свою жизнь, так что это не награда, а средство исправления его натуры (если там есть что исправлять).

05 декабря (22 ноября) 1904 год Р.Х., день первый, 19:35. Порт-Артур, казармы пятого восточно-сибирского полка.

Первопризывная амазонка Аелла.

Обожаемый командир Серегин говорит, что мы, амазонки – дикие штучки, в седле рожденные, с конца копья вскормленные. Все это так… но если говорить о тех, кто, подобно мне, пошел путешествовать с Серегиным по верхним мирам, есть и еще кое-что. Там, у нас на Родине, с хорошими мужчинами не особо хорошо. Там мужская половина человечества состоит либо из патологических мамсиков, либо из тупого скотоподобного быдла, считающего своим идеалом громилу Ареса. Поэтому мы все платонически влюблены в нашего обожаемого командира, который кажется нам средоточием всех мыслимых и немыслимых мужских достоинств. Поэтому, уходя из родного мира, мы расторгли нашу связь с Кибелой и уверовали в Небесного Отца, которому служит Серегин. Он – идеальный военный вождь, подчиняющийся только высшим силам и более никому. Помимо всего прочего, он наш мужской идеал, и именно с ним, как с эталоном, мы сверяем потенциальных кандидатов в отцы своим дочерям. Если бы наш обожаемый командир только захотел, то стал бы самым многодетным отцом в верхних мирах; но у него принципы и делит постель он только со своей женой, а посему нам остается лишь со стороны любоваться на эту идиллию.

Но когда к нашей компании в несколько приемов присоединились большие группы выходцев из верхних миров, у многих из нас глаза стали просто разбегаться. Пусть богоравных героев среди них было маловато и большинство тамошних мужчин были просто «нормальными», но и это было уже большим прогрессом по сравнению с тем, что мы знали дома. Некоторые из нас (наверное, от шока) буквально сошли с ума и завели себе так называемые «постоянные отношения». Этому поветрию оказалась подвержена даже закоренелая девственница и мужефобка Артемида. Но она не просто хранит верность одному и тому же партнеру – она собирается за этого богоравного героя замуж! Такое у них на Олимпе не впервые, но в первый раз супруг вечно юной богини происходит из верхних миров. А это совсем другое дело… Прочих богоравных героев тоже быстро расхватали, и осталась я ни с чем, потому что соглашаться на «нормального» я не готова. Это – товар для наших остроухих подруг, которые не так притязательны как амазонки и млеют от малейших проявлений мужской ласки.

Так вот… Оказавшись там, куда меня привел Серегин, я чуть было не сошла с ума от безумного счастья. «Мамсиков» и «скотов» в этом собрании не наблюдалось вовсе; «нормальных», впрочем, тоже почти не итмелось. Около трети всех собравшихся составляли богоравные герои – те, что обычно погибают молодыми; остальные были просто героями, как правило, доживающими до седых волос. Стратег, которого мне поручили охранять, оказался просто героем, к тому же уже достаточно преклонных лет. Знаменитый больше глубоким умом и рассудительностью, чем отчаянными подвигами, он не вполне подходил мне в личном плане, но я хорошо поняла его важность для моего обожаемого командира. А вот чуть поодаль от него стояла группа молодых мужчин в черных одеждах. Я слышала, как и их ушах свистел штормовой ветер, ощущала бьющие прямо в лица соленые брызги, видела, как под ударами их оружия в дыме и пламени погибали враги… И это было хорошо. Любой из этих людей в черном был достоин подарить мне дочь. Правда, этот выбор я не собиралась делать прямо сейчас. Дело превыше всего, да и обожаемый командир слегка напугал предполагаемых ухажёров, – впрочем, сейчас не помешает немного добавить и от себя. И только тот, кто прорвется через напущенный мною испуг, удостоится чести участвовать в следующем круге отбора, который случится когда-нибудь потом.

– Господа, – сказала я громким звонким голосом, когда Серегин вышел и взгляды присутствующих обратились в мою сторону, – я и в самом деле амазонка и дочь амазонки Аго, которая родила меня сразу после того как спрыгнула с седла боевого коня. Сидеть в седле и держать в руках детский лук я научилась раньше, чем ходить. Когда мне исполнилось шесть лет, мать отдала меня в гимнасиум и забыла о моем существовании. Там меня научили скакать на спине коня без седла, без промаха метать стрелы из лука, драться на мечах и на кулаках с заведомо сильнейшим противником и танцевать наши дикие амазонские танцы, а память развивали заучиванием наизусть длиннейших гекзаметров Гомера. Единственное, чему не учат юных амазонок в гимнасиуме, так это прилежанию, домоводству, рукоделию и кулинарии. Так что имейте в виду, что мой князь был прав. Ухаживая за амазонкой, вы должны превосходить ее во всем, и все время быть готовыми к отказу. А еще мы чрезвычайно серьезно относимся к порученному делу, и поэтому, пока враг не будет разгромлен, вам не следует подкатывать к любой из нас с предложением познакомиться. Так что всего наилучшего, господа потенциальные ухажёры; ничего личного, только дело.

Когда я закончила говорить, наступила тишина. Местные мужчины обдумывали сказанное и решали, нужен ли им такой «подарок» как я или лучше обойтись местными вариантами попроще. Ну ничего, даже если претендентов не будет, то, когда все кончится, я смогу подобрать себе юношу послаще, уже богоравного героя, но еще совсем неопытного с женщинами, прижать его в темном углу к теплой стенке и показать, как пылко умеют любить амазонки, когда им этого очень хочется.

– Мадмуазель, – наконец подал голос господин Кондратенко, – а вы и в самом деле постоянно находитесь со своим князем в умственной связи?

– Да, – сухо ответила я, – но это совсем не то, что вы думаете. Просто когда я бываю нужна своему Патрону, то непременно оказываюсь от него на расстоянии вытянутой руки, и он говорит мне, что нужно сделать, а когда мне плохо и я нуждаюсь в поддержке, он немедленно узнает о том и приходит мне на помощь. И так не только со мной, но и с любым членом нашего воинского Единства. Когда Серегину во время битвы нужно отдать приказ, то он не посылает гонцов и не машет флажками. И точно так же ему мгновенно становится известно изменение обстановки у любого из его подразделений.

– Так и есть, – поддержал мои слова подполковник Соколов, – Сергей Сергеевич – весьма решительный командир, не знающий сомнений и колебаний, с отменными тактическими талантами и крайне высокая скорость управления войсками дает ему значительные преимущества перед более медленным противником. Обычно он побеждает раньше, чем враг сумеет понять, что вообще происходит…

И в этот момент у меня в голове прозвучал твердый голос обожаемого командира:

– Аелла, срочно сообщи всем присутствующим, что генерал Стессель срочно взял отпуск по состоянию здоровья, назначив вместо себя исполняющим обязанности коменданта Квантунского укрепленного района генерала Кондратенко Романа Исидоровича. А главный врач гарнизона доктор фон Гюббенет выписал господину Стесселю соответствующую справку, на чем эпоху стесселизма в Порт-Артуре можно считать законченной. Пусть Роман Исидорович действует по нашему предварительному плану, потому что за час перед началом наступления я вручу ему означенный документ.

– Итак, господа, – сказала я, – только что мой командир сообщил, что местный главный начальник господин Стессель взял отпуск для поправки здоровья, оставив исполнять свою должность присутствующего здесь генерала Кондратенко. Прошу, как у вас говорится, любить и жаловать. Необходимый документ мой командир доставит сюда за час до начала наступления.

– Лихо! – тут же прокомментировал мои слова подполковник Соколов. – И тут, должен вам заметить, Сергей Сергеевич в своем репертуаре. Обнаружив препятствие исполнению своих планов, он устраняет его со всей возможной решимостью, впрочем, не пересекая при этом определенной черты. Ведь генерала Стесселя, имеющего в будущем репутацию капитулянта и предателя, можно было бы просто умертвить сотней различных, внешне естественных методов, упрятав тело в землю, а дело архив, но вместо того Сергей Сергеевич договаривается с этим человеком на вполне приемлемых для того условиях…

Конец этой речи потонул в восторженном шуме и гаме. Присутствующие бурно радовались тому, что любимый ими генерал стал главным начальником в этой изолированной от основных сил крепости, а я чувствовала, что господина Кондратенко тут любят почти так же сильно, как мы любим нашего обожаемого командира.

И в этот момент всеобщего ликования я увидела, как в раскрывшуюся дверь вошел высокий чернявый человек, одетый в распахнутую на груди шинель пехотного офицера. Сунув правую руку за отворот, он с решительным видом направился в нашу сторону. В моей голове зазвенели колокольчики тревоги. Заклинание Истинного Взгляда, наложенное на мою ауру, помимо прочего, помогало мне сходу определить истинную сущность человека. Приближающийся к нам с генералом тип не являлся никаким офицером, а был просто наемным ассасином-убийцей, и его целью был именно генерал Кондратенко.

Выхватив из плечевых кобур оба своих «федорова» и одновременно делая шаг в сторону, чтобы прикрыть собой генерала, я услышала в голове приказ обожаемого командира: «живьем брать гада!». Эта команда заставила меня потратить лишнее мгновение на изменение точек прицеливания – и поэтому все три выстрела прогремели одновременно. Пуля ассасина угодила мне под левую ключицу, вмяла несокрушимую тританиевую пластину бронежилета и отбросила меня назад, на ничего не ожидающего генерала, который от неожиданности сам суть не свалился с ног. Если бы я не прикрыла его собой, то лежал бы господин Кондратенко сейчас здесь в луже крови с дыркой в сердце…

Отчаянно ругаясь на койне, я восстановила равновесие и, выпрямившись, посмотрела на ассасина. Он лежал навзничь, бревно бревном. Обе моих пули угодили в плечевые суставы, как я и хотела, лишая того возможности вести бой или даже просто бежать, но, несмотря на то, что его ранения были явно не смертельны, лицо этого человека заливала мертвенная бледность, а сам он не подавал признаков жизни. Такое могло быть только в том случае, если тот, кто отправил убийцу на это задание, наложил на него специальное Заклинание Смерти. Но разве такое может быть в этом мире, почти лишенном всяческой магии?

Не убирая пистолеты, я подошла к ассасину поближе и, втянув носом воздух, ощутила слабый, едва заметный запах горького миндаля…

В моей голове прозвучал мрачный голос обожаемого командира: «Скорее всего, твоя пуля повредила стеклянную ампулу с сильнейшим ядом, зашитую в воротник шинели этого человека. Даже ничтожной части ее содержимого, попавшего в кровь, хватит для мгновенного летального исхода. Вот тебе и «Заклинание Смерти». Но ты в этом случае ни в чем не виновата – как говорится, все в руках Божьих. Напротив, моя тебе благодарность и рукопожатие перед строем. Сделано хорошо.»

Восприняв это сообщение, я почувствовала, как душу мою обдало теплом и благодатью: похвала нашего обожаемого командира это немалая награда для его Верной. Но, как оказалось, цепочка событий далеко не закончилась. Не успела я распрямиться и убрать оружие в кобуры, как дверь снова распахнулась – и на пороге появился чернобородый мужчина в шинели голубого цвета, а позади него толпились люди, в которых Истинный Взгляд распознавал стражников самого гнусного толка. Сам тип в голубой шинели тоже трактовался весьма неоднозначно. Это был преданный служака, не умеющий и не желающий отличить добро от зла, и потому с рвением ищейки преследующий любого, на кого ему укажет начальственный перст. Такими людьми легко манипулировать, и потому они бывают даже опаснее самых опасных ассасинов. В руке тип в голубой шинели держал револьвер, похожий на тот, что имелся у покушавшегося, и ствол этого револьвера был направлен в мою сторону.

– А ну брось оружие, негодяй! – обращаясь, скорее всего, ко мне, как можно более грозно произнес этот тип, – ты арестован по подозрению в убийстве.

При этом со своим револьвером он управлялся так же ловко, как корова с седлом, и у меня не было никакого сомнения, что даже с отшибленной правой рукой я успею уйти с линии прицеливания, после чего с одной левой нафарширую свинцом и самого этого типа, и половину его команды. Но будет ли доволен обожаемый командир, если я налево и направо начну убивать местных стражников? Думаю что едва ли. Эти типы, как и золотари, необходимы при любой власти, и как только она меняется, они с прежним рвением начинают защищать новые идеалы.

Ситуацию разрешил генерал Кондратенко.

– Опустите свой револьвер, подполковник! – немного насмешливо произнес он. – Никого вы здесь не арестуете, тем более офицера союзной нам артанской армии…

– Артанской армии, Роман Исидорович? – прищурившись, переспросил тип в голубой шинели, – но мне доложили, что в городе появился самозванец, выдающий себя за несуществующего самовластного Артанского князя, командующего несуществующей армией, потому что этой армии в плотно осажденной крепости просто неоткуда взяться…

– И кто же вам, Александр Платонович, сказал такую ерунду? – спросил незнакомый мне генерал (Белый), стоящий рядом с генералом Кондратенко, – эта самая несуществующая артанская армия с рассвета сегодняшнего дня воюет с японцами за гору Высокая, о чем, наверное, осведомлен уже весь город, кроме, наверное, вас. Мы уже имели честь наблюдать многие чудеса, и можем сказать, что Артанскому князю Всемогущим Господом Богом дан меч архангела Михаила и возможности много большие, чем любому другому обыкновенному человеку. Я сам лично бывал в его владениях, видел изготовленные к бою армии и прочие разные чудеса, разговаривал с людьми, жившими во времена Великой Смуты, Бородинской битвы и злосчастной Крымской войны – и могу сказать, что во всех мирах у России нет более преданного союзника, чем самовластный Артанский князь Серегин Сергей Сергеевич. Вот вам святой истинный крест!

Генерал широко перекрестился, и тут же в небесах прогремел отдаленный, едва слышный гром.

– Поздравляю, Василий Федорович, – с оттенком уважения сказал подполковник Соколов, – вы только что удостоились подтверждения своих слов и похвалы от самого Всемогущего Творца – а это, как любит повторять Сергей Сергеевич, стоит дорогого. И вообще это сигнал о том, что Бог-Отец внимательно наблюдает сейчас за этим местом, поскольку именно здесь и сейчас завязывается очередной узел местной истории, которую Он хотел бы изменить к лучшему…

Едва подполковник закончил говорить, гром повторился. Я видела, что многие были шокированы этим заявлением, им было крайне неуютно под неусыпным взглядом всесильного Божества, который смотрит на них с небес. Другие же, наоборот, оказались весьма воодушевлены этим заявлением, ведь война, которую они сейчас ведут, как бы приобрела священный сакральный смысл. Ведь сам их Бог внимательно смотрит на них с небес…

Но больше всех был смущен и обескуражен человек в голубой шинели.

– Но как же такое может быть, господа? – спросил он, опуская оружие, которое до того смотрело в мою сторону. – Я ничего не понимаю…

– Пути Господни неисповедимы, подполковник, – умиротворяюще сказал генерал Кондратенко, – я сам был во владениях Артанского князя вместе с Василием Федоровичем, и могу сказать, что из-за спешности нашего визита в стиле «галопом по Европам» мы не увидели даже десятой, а может быть, и сотой части того, что следовало бы посмотреть. А сейчас, прошу вас, оставьте наше общество и отправляйтесь к себе в жандармское управление. У вас свои дела – жандармские, а нам воевать надо.

– И, кстати, – сказал генерал, которого все называли «Василием Федоровичем», – не забудьте захватить с собой труп человека, который прямо накануне вашего прихода покушался на генерала Кондратенко и при исполнении этого злодейского замысла был застрелен насмерть офицером связи артанской армии. Хотя бы попытайтесь выяснить, кто это таков и кто приказал ему стрелять в начальника сухопутной обороны Порт-Артура.

05 декабря (22 ноября) 1904 год Р.Х., день первый, 23:45. Порт-Артур, километр к северо-западу от казарм пятого восточно-сибирского полка, дорога Юцзянь-Шуйшин, исходный рубеж наступления на центральном участке фронта.

Ровно в одиннадцать вечера, выйдя на огневые рубежи, батареи четырехфунтовых орудий артанской армии открыли беглый огонь триалинитовыми фугасаными гранатами по осадным траншеям японцев, их командным и наблюдательным пунктам, батареям и позициям станковых пулеметов. В четырех с половиной верстах к северо-востоку от этого места, там, куда должен был ударить клин наступающих, сверкали, сменяя друг друга, ярчайшие вспышки оранжевого пламени, синеватыми призраками перекатывались ударные волны, непрерывно гремел гром, и содрогание земли доносилось мелкой дрожью даже на таком расстоянии. Точно такой же огневой шквал, невидимый отсюда, бушевал и на другой стороне горы Высокой. Там, в осадных параллелях под анфиладным огнем, погибали остатки седьмой дивизии, которым тоже нет и не будет спасенья.

Но это были еще не все чудеса. Когда русских солдат и матросов сводной ударной группировки начали выводить на огневые позиции и строить в штурмовые колонны, на дороге перед ними, тихо посвистывая турбинами (заклинание Отражения Звука вверх и вперед) уже стояли десятка три громоздких угловатых теней, каждая размером с небольшой сарай. Те из солдат и матросов, что присутствовали при штабе три часа назад, рассказывали своим еще не осведомленным товарищам, что представляют собой эти сухопутные броненосцы, которые пойдут перед атакующими давить все подряд, и как будут «обрадованы» их появлению японцы…

Но вот колонны построены – и перед строем внутренне готовящихся к смертному делу русских воинов выходит человек, похожий на иностранного офицера или даже генерала, а также несколько сопровождающих, один из которых держит зачехленное знамя.

«Самовластный Артанский князь… Сам!», – проносится по солдатским рядам тихий шепот, и тут же офицеры дают нижним чинам команду: «Шапки долой!».

Едва колонны с полувздохом-полустоном сдергивают с голов мохнатые папахи и лихие бескозырки, как Артанский князь обнажает свой ярко вспыхнувший небесным пламенем меч Архангела Михаила, а знаменосец расчехляет Священное Алое Знамя. И ночь превращается в день: становится светло, как под мощным электрическим прожектором. По рядам проносится тихое «ох!», а Артанский князь, вздев свой меч высоко над головой, и поцеловав край знамени, громко чеканит слова:

– Солдаты, матросы и офицеры, боевые товарищи и братья по крови! Властью Защитника Земли Русской, данной мне Всемогущим Господом Богом, благословляю вас на бой кровавый, святый и правый! Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Аминь…

После чего, перебросив сияющий меч в левую руку, правой он широко крестит собравшихся, которые в это время громким хоровым речитативом читают молитву «Отче наш». Потом раздается звук, похожий на негромкий звон колоколов – и откуда-то с небес на штурмовые колонны опускается пелена сияющего тумана. Этот туман окутывает крестящиеся фигуры, как бы впитывается в них; и когда князь убирает в ножны свой сияющий меч, становится видно, что у русских солдат и офицеров, изготовившихся к атаке, таким же светом светятся глаза и чуть-чуть – граненые острия трехлинейных винтовок, на время действия благословения воспринявшие часть свойств священного меча бога русской оборонительной войны.

Закончив творить ритуал благословения, Артаский князь еще некоторое время смотрит на воинство, в котором каждый солдат офицер или матрос в глубине души переживает сейчас бурю чувств. Несмотря на то, что вокруг стоит кромешная тьма, эти люди видят все вокруг так, как в не очень густых сумерках. Но главное даже не это. Все подвергшиеся благословению осознали святость и благородство своего дела как непререкаемую истину. Враг будет разбит, победа будет за ними. И даже самому скептическому скептику становится ясно, что после атаки, до которой осталось меньше четверти часа, война с Японией претерпит коренной перелом, и этот мир уже никогда не будет прежним…

Часть 42

06 декабря (23 ноября) 1904 год Р.Х., день второй, полдень. город Хайчен, штаб японской Маньчжурской армии.

Главнокомандующий японскими войсками в Маньчжурии – маршал Ояма Ивао.

Получив известие о том, что связь с осаждающей Порт-Артур третьей армией генерала Ноги Марэсукэ прервана, а на Цзиньчжоуском перешейке обнаружены интенсивно окапывающиеся армейские части неизвестной государственной принадлежности, маршал Ояма распорядился немедленно собрать Военный Совет. Получив соответствующее указание, начальник штаба ставки генерала Кодама Гэнтаро немедленно вызвал в Хайчен командующего первой армией генерала Куроки Тамэмото, командующего второй армией генерала Ясуката Оку и командующего четвертой армией маршала Митицура Нодзу. От линии фронта, проходящей в шестидесяти километрах южнее ставки Куропаткина в Мукдене (ныне Шеньян), ставку японского главнокомандующего отделяли те же шестьдесят километров. Конечно, отзывать на совещание в ставку сразу всех командующих армиями представляло некоторый риск, но маршал Ояма был уверен, что его оппонент по ту сторону фронта не воспользуется временным отсутствием японских генералов. Более того, в силу хронической импотенции русской разведки он о нем даже не узнает.

Помимо японских генералов, на совещание сверх штата был приглашен состоящий при маршале Ояме глава британской военной миссии генерал-лейтенант инженерной службы Уильям Николсон. Иные иностранные военные агенты при ставке главнокомандующего японскими войсками в Маньчжурии: германский майор Гюнтер фон Эцель, французский подполковник Шарль Корвисар, итальянский капитан Энрико Кавилья и прочие австро-венгерские, турецкие и шведские деятели – были наблюдателями, англичане же работали на этой войне инструкторами. Британское правительство было напрямую заинтересовано в победе Японии и добивалось ее не только поставками вооружений, но и прочими средствами, не всегда чистоплотными. Как сказал генерал Никольсон: «…эта война уже выиграна за вас британской дипломатией, лишившей Россию союзников. Вам осталось только поставить в ней убедительную точку на поле боя, чтобы царь Николай с чистой совестью бросил оружие и заговорил о мире».

При этом маршал был уверен, что британская «дипломатия» это немного большее, чем успешное заключение пакта о «Сердечном Согласии», фактически парализовавшее русско-французский союз. Ведь недаром на ключевых должностях в русской армии оказались такие никчемные личности как Стессель, Куропаткин и Сахаров, а британская и японская разведки совместно готовят в России всеобщее «народное» возмущение, накачивая оружием и деньгами эсеровскую боевку. Но маршал прекрасно понимал, что никакой благотворительности тут нет, а все услуги оказываются в долг. После войны британцы выставят микадо счет за свою помощь, и оплатить его Страна Восходящего Солнца сможет только в том случае, если одержит победу над одной из сильнейших мировых держав. С победами же было откровенно плохо: японская армия достигала результатов не столько из-за гениальности японских генералов и самурайского героизма солдат, сколько из-за косожопорукости, а то и прямого предательства трех означенных русских командующих. Если Стесселя сменят на Кондратенко, а Куропаткина на Линевича или Гриппенберга, то тогда у него, Оямы, начнутся настоящие неприятности. Со Стесселем, учитывая, что третья армия разгромлена, кажется, уже кончено. Остается понять, кто из оставшихся двоих русских командующих-неудачников будет следующим кандидатом на замену.

– Итак, господа, – сказа маршал, оглядев склонивших в поклонах подчиненных и одного, прямого как палка, британского начальника, – должен вам сообщить, что наша третья армия потерпела неожиданное и загадочное поражение. Вчера утром из штаба генерала Ноги пришло сообщение об ожесточенных боях на горе Высокой, в течение ночи занятой свежим русским соединением с артиллерией и пулеметами. При этом траншеи, проложенные нашими саперами к вершине горы, оказались необъяснимыми образом забитыми ломаным камнем, а находившиеся в них часовые-наблюдатели погибли все до единого. Последующие атаки, предпринимаемые нашими войсками на эту ключевую вершину, господствующую над всей крепостью, не имели ни малейшего успеха и отбивались неизвестным противником с большими потерями для наших войск.

– Господин Ояма, – довольно бесцеремонно прервал главнокомандующего генерал Никольсон, – а почему вы называете противника неизвестным, разве это были не русские солдаты?

Тот, мрачно глянув на говорившего, сказал:

– Мы воюем с русскими на суше больше полугода, и уже успели изучить их основные приемы и ухватки. Эти загадочные незнакомцы воюют совершенно по-другому, обмундированы в другую форму и вооружены значительно лучше русской армии. Последнее сообщение, пришедшее из штаба третьей армии, гласило, что за час до полуночи артиллерия противника открыла по нашим позициям ураганный огонь фугасными снарядами, существование которых русское командование попросту презирает, а стрельба велась из районов, где никогда не было русских батарей. В полночь связь со штабом армии прекратилась и более не возобновлялась. При этом генерал Ноги погиб еще около полудня, после чего управление армией взял на себя генерал-майор Иддити. Армейский командный пункт, откуда генерал Ноги Марэсукэ руководил сражением, неожиданно подвергся артиллерийскому налету фугасными бомбами крупного калибра, и прямое попадание такого снаряда не оставило командующему третьей армии ни малейшего шанса.

Начальник штаба Кодамо Гэнтаро добавил к словам командующего:

– К настоящему моменту достоверно известно, что неизвестным врагом захвачен весь Ляодунский полуостров, и теперь на Цзиньчжоуском перешейке солдаты в буро-зеленых мундирах (цвет, не используемый ни в одной армии мира) ускоренным темпом роют окопы и строят блиндажи. При этом пехотную роту из гарнизона города Цзиньчжоу, выдвинувшуюся на разведку, неизвестные солдаты отогнали пушечно-пулеметным огнем, из-за чего та отступила с большими потерями. Кроме того, нам известно, что тот же враг захватил порт Дальний. Известие об этом на острова Элиота доставил сильно поврежденный артиллерийским огнем с берега бронепалубный крейсер «Сума»; крейсер «Акицусима», дежуривший на пару с «Сума» в Талиенваньском заливе, оказался потоплен.

– Но это немыслимо! – возразил Уильям Николсон, – полевая артиллерия не в состоянии нанести сколь-нибудь серьезные повреждения двум морским крейсерам, даже если это малогабаритные корабли вашего флота, а уж тем более невозможно один такой крейсер утопить, а другой тяжело повредить…

– А это, господин Николсон, была вовсе не полевая артиллерия, – ответил Кодамо Гэнтаро. – По донесению командира «Сума» капитана первого ранга Цутия Тамоцу, бой с японскими крейсерами вели до полусотни чрезвычайно подвижных сухопутных мониторов[11], вооруженных орудиями не менее чем пятидюймового калибра. Не представляя единой цели, они рассыпались по берегу, с убийственной частотой и меткостью посылая в японские корабли снаряд за снарядом.

– Но самоходные бронированные мониторы тем более невозможны! – сказал главный британский военный советник и уже тише добавил: – По крайней мере, в современных условиях…

– Вот именно, – сказал маршал Ояма, – мы все тут образованные люди, но в этом деле слишком много странностей. Во-первых – как нас по телеграфу заверил адмирал Хэйхатиро Того, морская блокада Порт-Артура достаточно плотна для того, чтобы гарнизону крепости поступили хоть сколь-нибудь заметные подкрепления. Тем не менее, господин Николсон, такие подкрепления в осажденную со всех сторон крепость поступили, странным образом их оказалось более чем достаточно для того, чтобы полностью разгромить третью армию. Во-вторых – вы меня заверяли, что до тех пор, пока в Порт-Артуре командует Стессель, а в Мукдене Куропаткин, русская армия не сможет предпринять против нас сколь-нибудь осмысленных действий. Судя по тому, что случилось с нашей третьей армией, господин Стессель в Порт-Артуре больше не командует. И через какое же время мы увидим, что господин Куропаткин тоже оставил свой пост, а на его место назначены весьма уважаемые мною господин Линевич или господин Гриппенберг, которые уже не будут вести себя так беспомощно и бестолково? И это при том, что теперь мы будем вынуждены еще раз разделить свои силы. А к русским в Мукден каждый день приходят эшелоны с подкреплениями. Начинать все сначала с осадой Порт-Артура у нас просто не хватит ресурсов, и я уже начинаю подумывать над тем, чтобы отвести все свои силы в Корею, чтобы сохранить хоть что-нибудь из достигнутых завоеваний. Ведь, помимо третьей армии, мы потеряли еще и порт Дальний, через который к нам шел основной поток грузов. Порт Инкоу в этом смысле несколько второсортен, поскольку расположен не в бухте, а на открытом участке побережья, открытом всем штормам, и, кроме того, в отличие от Дальнего, способен принимать только небольшие мелкосидящие суда. В любом случае этот порт может стать для нас вовсе бесполезен, потому что с командованием порт-артурской эскадры однажды произойдет та же чудесная метаморфоза, что и с гарнизоном, в силу чего морские пути в обход Ляодунского полуострова окажутся перерезанными. И вообще, в этом деле столько всего странного, что я начинаю подозревать самое худшее…

– Ивао-сама, – произнес генерал Кодамо Гэнтаро, – поясните нам, пожалуйста, что вы имеете в виду, когда говорите о самом худшем…

Маршал Ояма с мрачным видом ответил:

– Я думаю, что этой войной мы вызвали гнев одного из могущественнейших демонов. Этому господину подвластно пространство и время, он безжалостен как средневековый самурай и признает только безоговорочные победы. Добивших первых успехов, он почувствовал вкус крови, и теперь будет расширять масштаб своих операций до тех пор, пока вся страна Ниппон не будет лежать в руинах. Понятно, почему он может с такой легкостью менять русское командование. Один взмах руки с железными когтями – и голова ослушника слетает с плеч. И в то же время он внушает доверие тем, кого он взялся защищать. Женщины в него влюблены, а мужчины готовы идти вслед за ним в бой. Япония обречена, Британии приготовиться, потому что этот демон не успокоится, пока не переделает на свой лад весь наш мир. Впрочем, я этого уже не увижу, потому что как только мои подозрения подтвердятся, я совершу обряд сеппуку.

Немного помолчав, он добавил:

– Но об этом говорить преждевременно. Я попросил командование объединенным флотом полного адмирала Хэйхатиро Того выслать к Дальнему пару броненосцев, чтобы обстрелять порт и позиции береговых батарей. Надеюсь, они будут достаточно осторожны и не попадут ни в какую глупую ловушку. Что касается сил, которые мы направим к Цзиньчжоускому перешейку, то это будет четвертая армия. Митицура-сан, ставайте свои позиции резервным частям второй армии и как можно скорее направляйтесь в сторону Цзиньчжоуского перешейка. Там, в случае серьезного натиска на ваши рубежи не пытайтесь переупрямить демона, а с боями отступайте в сторону Кореи. Я опасаюсь, что в противном случае ваша армия сгинет в безвестности с той же легкостью, что и армия господина Ноги. На этом все, господа; расходимся по местам и начинаем готовиться к тому времени, когда русские станут давить нас по всем фронтам, а мы будем только беспомощно отбиваться…

Пятьсот девяносто восьмой день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башни Власти.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

С начала операции «Порт-Артур» прошло почти двое суток. Результат, мягко выражаясь, специфический… Ну кто же мог догадаться, что храбрые японские солдаты сначала попробуют оказать беспорядочное сопротивление, стреляя по надвигающимся в темноте воющим демонам из всего, что попалось под руку, а потом, спотыкаясь и падая, не сумеют убежать не только от моих танков, но и от атакующих русских цепей. Русские офицеры, солдаты и матросы, немало претерпевшие от японцев за время осады, к тому же находясь под воздействием моего Благословения и заклинания Истинного Взгляда, не стали заморачиваться проявлениями гуманности и милосердия, а просто без единого выстрела перекололи штыками спасающихся бегством, спотыкающихся и падающих, японских солдат. Ведь я сам сказал им, что их бой должен быть кровавым, святым и правым – они и выполнили эту заповедь, не оставив в живых ни одного нехристя. Не дорос еще это мир до пролетарского интернационализма и абстрактного гуманизма.

Не заморачивались абстрактными понятиями и легионеры Велизария; после завершения артподготовки они вылезли из окопов и густыми цепями пошли вниз по склону наводить среди японцев средневековое «милосердие». Там тоже редко где звучали выстрелы; в основном были слышны удары холодным оружием. Правда, тут пленных все-таки брали. Добивали обычно тяжелораненых и пытавшихся оказать сопротивление, а ходячих и покорных судьбе гнали вверх по склону, к порталам, через которые этих несчастных перегоняли ко мне в Тридесятое царство. Не то чтобы я задумал какой-то грандиозный проект в стиле товарища Сталина, для которого необходимо как можно больше неквалифицированной рабочей силы… Совсем нет. Просто я не одобряю бессмысленных убийств и не могу дозволить свои Верным убивать людей только для того, чтобы они не путались под ногами. Помимо того, у Японии тоже уже имеется некоторое количество русских пленных, в том числе интернированных гражданских с перехваченных блокадой пароходов «Доброфлота», которых ради гуманности и человеколюбия стоит обменять на захваченных моей армией японцев.

Пока в окопах осадных параллелей окончательно прекращали свое существование остатки японской группировки, еще днем штурмовавшие «высоту 203», внизу, на дороге, под горой свистели моторы уходящих в прорыв танков и с конским топотом, бряцая амуницией, мчались к Дальнему рейтарские и уланские полки. Поддержанные специальными заклинаниями кони были способны выдержать неистовую скачку при условии того, что после этого эпического рывка им дадут сорок восемь часов блаженного отдыха в весенних степях Крыма мира Смуты. Задачу свою бронекавалерийская группировка Седова-Половцева выполнила на «отлично». Голова колонны дошла до цели в три часа ночи, когда небольшой гарнизон Дальнего, ни о чем не подозревая, дрых без задних ног. Холодные, без паров, стояли у причалов миноносцы и прибывшие по разгрузку транспорты, дремали в Талиенваньском заливе на якорях крейсеры-собачки, часовые на береговых батареях и у складов, позевывая, ходили под фонарями. И В это сонное царство с лязгом гусениц, свистом турбин, конским топотом и бряцанием амуниции вломились мои танки и кавалерия. Захват сразу перешел в жесточайшую бойню. Лилитки с седел рубили сопротивляющихся японских солдат в мах, танки расстреливали миноносцы и крейсеры на якорных стоянках из пушек, и лишь госпитали остались вне этой вакханалии. Репутация варвара, громящего медицинские учреждения, мне совсем не нужна.

Удалось избежать погрома и в полевом госпитале в Шуйшине, поскольку этот населенный пункт брали не русские солдаты из гарнизона Порт-Артура, а мой разведывательный батальон: он отделился от левофланговой группировки и ворвался в этот китайский городишко чуть ли не с тылового направления. Госпиталь, штаб, склады армейского подчинения и походный бордель (женщины для утешения – неотъемлемая часть японской военной действительности) – все самое вкусное попало в руки капитану Коломийцеву. Там же нашелся наш потеряшка генерал Фок – его обнаружили у штаба осадной армии в Шуйшине. Как я и подозревал, этот тип действительно подался через фронт, хотя вряд ли навсегда. Так, краткосрочный визит с целью «посоветоваться» с британским куратором. В обычных условиях до утра его бы точно не хватились, а там бы он вернулся, отряхнул пыль с колен и сказал бы, что никуда не уходил.

Но теперь все не так. Куратор, а если точнее, группа британских советников (и журналистов), кстати, тоже в наших руках. Но если Фока я сразу отправил к герру Шмидту на душеспасительную беседу, то с британцами так нельзя. Они – лица нейтральные и как бы находятся над схваткой, но у капитана Коломийцева нашлись аргументы, чтобы добром, без всякого насилия, пригласить просвещенных мореплавателей погостить в наших палестинах. И ведь эти несчастные даже не заподозрили в моих бойцах русских. И капитану Коломийцеву, и старшему лейтенанту Антонову английский язык в его местной оксфордской версии (которой пользуется нынешняя британская аристократия) ставила сама Анастасия, а последнюю рихтовку мы наводили по произношению окружения королевы Виктории.

Форма моих солдат напоминает местную русскую весьма отдаленно, говорил капитан Коломийцев с полковником Джоном Таллохом, старшим британским атташе при 3-й японской армии, на вполне джентльменской версии британского языка. Сначала сэр Джон попробовал покочевряжится, но тогда ему было сказано, что если британские советники не хотят эвакуироваться в расположение артанских войск, то будут иметь дело с разъяренными русскими солдатами и матросами, которые как раз наводили кровавую баню японским солдатам на станции Палиджуань, расположенной в полукилометре от Шуйшина, откуда доносились страшный рев, ничуть не похожий на классическое «ура», отчаянные вопли избиваемых японцев и довольно редкий перестук винтовочных выстрелов.

Немного подумав, полковник Таллох согласился, ибо ему было очевидно, что Япония проиграла эту битву, и теперь британцам надо думать, как выжить и выбраться к своим. Выжить – в первую очередь. Вариант, при котором его тушку привозят в Лондон в виде отдельных, не связанных между собой, фрагментов Джона Таллоха категорически не устраивал. Помимо полковника, в группу британских военных советников входил специалист по воздухоплаванию капитан Александр Баннерман, драгунский капитан Артур Харт-Синнот, с большим опытом англо-бурской войны, и артиллерист капитан Герберт Сирил Такер. Информационные войска (куда же без них) представлял корреспондент «Таймс» Эллис Барлетт, до сего момента исправно оповещавший своих читателей обо всех перипетиях осады. И только оказавшись у меня в Тридесятом царстве, британские «гости» поняли, как глубоко ошибались в своих предположениях, правда, было уже поздно.

Но с ними разговор у меня состоится позже, когда из бриттов, квартирующих сейчас в Башне Терпения, полезут населяющие их бесы. Не могут не полезть, ибо англосакс без оседлавшего его злого духа – это как мерседес без мотора. И разговаривать с ними имеет смысл только в том случае, если эти бесы будут идентифицированы и выброшены во тьму внешнюю. А пока я собрал у себя магическую пятерку, к которой добавил отца Александра, свою Елизавету Дмитриевну, полковника Половцева, подполковника Седова, а также полковника Рашевского, представителя генерала Кондратенко. Тот, кстати, уже отрапортовал о случившемся на Высочайшее имя, так что сейчас мы ждем реакции от совершенно обалдевшего самодержца и готовимся прокладывать каналы в Зимний дворец. Ведь нынешний царь с супругою склонны к мистике, и Артанский князь со всеми его чудесами будет им как раз ко двору. Но это потом, а ныне мы обсуждаем итоги вчерашнего дня.

– Итак, – сказал я, обводя взглядом собравшихся, – наш первоначальный план канул в Лету. Идея закрепиться на «высоте 203», а потом, немного потеснив японцев, начать заниматься политикой, уступила голой военной целесообразности. Все-таки я не интриган, а, как меня однажды назвала собственная энергооболочка, бог-полководец. Если у меня есть возможность выиграть битву малой кровью и стремительным ударом, то, отложив все хитрые планы, я так и сделаю. В результате вместо щелчка в лоб мы врезали японскому императору стальной палкой по медным яйцам. Звон от этого удара пошел на весь мир, и от этого звука проснулись уже не только в Петербурге, но и во всех остальных мировых столицах.

– Быть может, Сергей Сергеевич, вам не стоило пускать в дело танковый полк? – сказал полковник Половцев.

– В таком случае, – ответил я, – и мои войска и русские солдаты могли бы понести в бою серьезные потери, а ведь вы знаете, что сие для меня неприемлемо. Никакая политическая выгода сама по себе не стоит того, чтобы за нее в бою лилась лишняя русская кровь. Так что давайте примем форсированный старт как данность и подумаем о том, что же делать дальше.

– В первую очередь, – сказал подполковник Седов, – нельзя допускать ситуации при которой мы и дальше будем воевать вместо русской армии. Необходимо удерживать Квантун, на остальных участках фронта ограничиваясь проведением спецопераций. А то ничего не пойдет впрок, сядут на шею и свесят ноги. У нынешнего царя есть склонность к такой болезни.

– Владислав Петрович, попрошу вас не задевать государя-императора, – строго сказал Рашевский.

– К сожалению, товарищ Седов прав, – сказал я, – во всей государственной машине Российской Империи государь-император Николай Александрович Романов – самая главная и одновременно самая слабая шестеренка. То, что творится в Порт-Артуре – только слабый отголосок петербургских безобразий, невероятно усилившихся за десять лет правления нынешнего государя. И хоть судьбу царской фамилии я собираюсь обсуждать исключительно с ныне правящим монархом, но с этим надо что-то делать. Собственно, сейчас, после того как мы отодвинули угрозу скорого военного поражения, вопрос быстрого укрепления верховной власти и стремительно перетряхивания ее правящей верхушки выходит на первый план. Если нынешняя ситуация продолжит свое существование, то последствия будут весьма печальными, включающими в себя полный крах российской государственности.

– Сергей Сергеевич, выражайтесь, пожалуйста, яснее, – несколько раздраженно произнес Рашевский. – Скажите конкретно, что вы собираетесь делать в ближайшее время и вообще… Человек вы решительный, в чем-то даже страшный, и после ваших последних слов мне даже стало как-то тревожно за ныне правящую фамилию…

Вариант первый, самый желательный, но и самый маловероятный, называется позитивная реморализация, – сказал я. – Анастасия Николаевна, вы у нас, можно сказать, эксперт по нынешнему государю-императору. Скажите, возможно ли приведение Николая Александровича в более-менее дееспособное состояние, адекватное угрозам начала двадцатого века, или все это бесплодные мечтания?

Молодая женщина, которая, в отличие от большинства присутствующих, носящих артанскую военную форму, была одета в пышное платье цвета морской волны, вздохнула и посмотрела на меня тоскливым взглядом и сказала:

– Лично я, конечно, хочу верить, что при условии излечения Алексея ПаПа и МаМа успокоятся и начнут вести себя как настоящие монархи, взвешивающие каждый свой шаг, а не как взобравшиеся на престол обыватели, но что-то подсказывает мне, что такое неосуществимо. Анна Сергеевна и честный отче Александр могут изгнать из их душ бесов, но они не в силах изменить их поверхностных легковесных характеров…

– ПаПа и МаМа? – переспросил Рашевский.

Я счел нужным пояснить:

– Анастасия Николаевна, что сидит сейчас перед вами и маленькая трехлетняя Настасья, которая играет сейчас в куклы в Зимнем дворце – на самом деле одно и тоже лицо. Почти одно и то же. Анастасия Николаевна родом из другого мира и там, у себя почти до самого финала наблюдала трагедию семьи Романовых. В самый последний момент она усилием воли смогла избежать смерти, уйдя в иные миры. Зная историю, вы должны помнить, чем кончаются «свержения тиранов». Только новые русские якобинцы решили переплюнуть своих предшественников и постарались казнить всех, кто имел какое-то отношение к правящей фамилии, даже горничных и лейб-медиков.

– Какой ужас! – воскликнул Рашевский, – а горничных и лейб-медиков за что?

– За то, что прислуживали кровавой царской своре, – мрачно произнесла Кобра. – Но, насколько я понимаю, именно такой исход наш Батя желает предотвратить?

– Да, – сказал я, – «до основанья, а затем» – это не для меня. Намаялся я с этим кровавым делом в мире Смуты, и больше не хочу. Да и России такие методы обойдутся слишком дорого, быть может, даже не дешевле, чем в основном потоке.

Тут подала голос моя Елизавета Дмитриевна:

– Мне кажется, что если очистить сознание нынешнего государя от всяких ложных сущностей, то они сами осознают, насколько не по силам им эта ноша, и захотят оставить трон и жить жизнью частных лиц, воспитывая детей и радуясь каждому дню.

– Особенно это касается царицы, – с солдатской прямотой сказала Кобра, – без ее истерик и выкрутасов император, быть может, подобрал бы себе русский аналог кардинала Ришелье, лет на тридцать разделив с ним обязанности, кому царствовать и кому и править.

– Нет, – с печальным видом покачала головой Анастасия, – думаю, что если Анна Сергеевна и отче Александр изгонят из императорской четы злые сущности, то они оба сразу начнут искать возможности немедленно оставить трон. По-другому никак. Избавившись от ложных страстей, они непременно осознают, насколько это страшное дело – монарший труд, и как много они уже успели наломать дров с самого момента своей коронации, отмеченной трагедией на Ходынском Поле.

Кобра поспешила добавить:

– И тут же на святое место, вдруг ставшее пустым, толпой полезет вся ближняя и дальняя родня. В первую очередь семейство Владимировичей: три гнусных мизерабля Кирилл, Борис и Андрей и мать их Великая княгиня Михень, больше похожая на разбогатевшую базарную торговку с Привоза. А за спинами этой компании будут стоять британские капиталы – и в результате как бы не получилось хуже, чем сейчас…

– Поэтому первоочередным становится вопрос о преемнике нынешнего императора, – сказал я. – Если Николай Александрович отречется и за себя, и за сына, то это будет Наследник, который сядет на трон, а если только за себя – регент на долгие двадцать лет, что само по себе равно целому царствованию.

– Естественным наследником моего ПаПа является наш дядя Михаил, – сказала Анастасия. – Но, насколько я помню, он категорически не желает принимать трон, и чтобы его не втащили в Зимний дворец силой, даже устроил себе преужасный мезальянс.

– Но в нашем мире государь Михаил Александрович принял трон у убиенного брата, – сказала Елизавета Дмитриевна, – после чего правил долго, сурово и счастливо, а самое главное – с большой пользой для страны.

– В вашем мире, Лизонька, – вздохнул я, – императора Николая Александровича замочили эсеровские бомбисты, чего мы допускать ни в коем случае не собираемся. И я не уверен, что тот же, или почти тот же, Михаил захочет меняться местами с живым и здоровым братом. В нашей истории, по крайней мере, это было именно так. Твоя бабка, вдовствующая императрица Мария Федоровна, с ужасающей силой давила на обоих своих сыновей, желая добиться их рокировки, однако не добилась ничего, кроме уже описанного мадмуазель Анастасией мезальянса.

Елизавета Дмитриевна вздохнула, посмотрела на мрачно молчащую Птицу и сказала:

– А что если Анна Сергеевна поработает не только с царствующей четой, но и с Михаилом Александровичем? Чтобы, так сказать, ободрить его и воодушевить…

Птица посмотрела на мою супругу как Ленин на буржуазию и сказала:

– Вы, Елизавета Дмитриевна, весьма поверхностно воспринимаете смысл моей работы. Я лишь помогаю людям разобраться в себе и избавиться от внутренних противоречий, и при поддержке отца Александра и иногда мисс Зул, могу избавить их сознание от посторонних сущностей. При этим я не убеждаю, и тем более не принуждаю их принимать какие-то решение, потому что это было бы нарушением принципа свободы воли, что противоречит установлениям Творца Всего Сущего. Я могу провести сеанс с великим князем Михаилом и помочь ему стать цельной и самодостаточной личностью – но и только. Все решения, которые он будет принимать впоследствии, будут исходить исключительно из его внутренней убежденности.

– Позиция, весьма достойная уважения, – произнес полковник Рашевский, – но идея перемены царствования мне все равно не нравится…

– Кобра, – сказал я, – после нашего совещания отведи, пожалуйста, милейшего Сергея Александровича к Ольге Васильевне, пусть она подберет ему соответствующую литературу, чтобы получился беглый обзор за период с четвертого по восемнадцатый годы. Потом посмотрим, сохранит он такую убежденность в необходимости незыблемости нынешнего правления или нет. Игорь Петрович, вы что-то хотите сказать?

– Мне, как начальнику штаба, кажется, – сказал полковник Половцев, – что присутствующие увлеклись обсуждением дальних перспектив, позабыв про ближайшие задачи. Да, враг осаждавший Порт-Артур, разгромлен и полностью уничтожен, а линия фронта отодвинута до Цзиньчжоу, но это еще не повод впадать во всеобщую эйфорию. Война далеко не выиграна, во главе Маньчжурской армии находится дурак и бездельник, который готов отступать хоть до Читы, чтобы японская армия погибла от чрезвычайно растянувшихся коммуникаций…

– Куропаткин не столько дурак и бездельник, – сказал я, – сколько человек, находящийся не на своем месте. Гений логистики, он ни хрена не разбирается ни в тактике, ни в стратегии, и, подобно Стесселю, в силу этого попал под влияние окружающих его советников. Единственный местный военный гений в шаговой доступности от нас – это генерал Линевич. Но он чрезвычайно стар и требует хотя бы краткого восстановительного курса.

– Ничего, – сказала Лилия, неожиданно объявившись за спиной Половцева, – если старик будет пить каждый день по одному стакану свежей магической воды, то до конца кампании не загнется. А как омолодим его по полной программе – так и будет у России еще лет на пятьдесят командующий масштаба Суворова или Рокоссовского. Уж за это я ручаюсь!

– Ну хорошо, – сказал я, – договорились. С отдаленными перспективами ясно только то, что с ними не ясно вообще ничего. В этом направлении придется действовать по принципу милейшего Бони и решать задачи по мере их возникновения. А в данный момент придется признать, что ничего еще не предрешено, и работать над улучшением сложившейся ситуации. В настоящий момент такой первоочередной задачей является моя личная встреча с государем-императором Николаем Александровичем и обсуждение практических вопросов борьбы с японской агрессией. В состав официальной артанской делегации, помимо меня, войдут Лилия и отче Александр. Считаю необходимым немедленно наложить на маленького Алексея все исцеляющие заклинания, чтобы у его родителей голова была занята страной и войной, а не их ребенком, который может умереть в любую минуту. Итак – за работу, товарищи!

07 декабря (24 ноября) 1904 год Р.Х., день третий, 17:35. город Санкт-Петербург, Зимний дворец, Малахитовая гостиная.

В этот день самодержец всероссийский император Николай Второй с утра принимал записанных на прием посетителей, потом, после полудня, поехал на охоту в Царскославянский лес, где убил одного лося (вороны и кошки в этот день царственному живодеру не попадались), в четыре часа вернулся в Зимний дворец. А уже в пять вечера на чаепитие (английский обычай) к царской чете завернули Великий князь Владимир Александрович (он же дядя Володя), а также его супруга Велика Княгиня Мария Павловна (тетка Михень). Все было как «обычно», несмотря на то, что поезд мировой истории уже свернул на новый путь; русский монарх все еще существовал как бы в колее основного потока, из-за чего в его сознании получался определенный диссонанс.

За чаем разговор с самого начала пошел об Порт-Артурских делах. В кабинете Николая лежала верноподданическая телеграмма генерала Кондратенко, который во первых строках своего послания сообщал, что принял командование у заболевшего Стесселя (о чем есть бумага, подписанная доктором Гюббенетом), а затем кратко излагал историю появления в наглухо осажденной крепости самовластного князя Артанского и последующего разгрома осаждающей город японской армии. Именно из-за краткости изложения (а иначе получился бы целый роман) телеграмма Кондратенко получилась верхом недоговоренности (в первую очередь Николая интересовало, чем так срочно заболел Стессель), но от некоторых моментов у всероссийского самодержца мороз пробирал по коже.

Фигура господина Серегина, в последний момент пришедшего на выручку Порт-Артуру, получалась поистине страшной. С одной стороны, он самовластный князь и в то же время младший архангел (чему было немало доказательств), в силу своих природных качеств не терпящий лжи, двуличия и измены. Благословленные им русские войска в жестокой ночной схватке буквально истребили японцев – растерянных, ничего не понимающих, слепых как кроты, – в то время как русские солдаты на время получили способность совершенно отчетливо видеть в полной темноте. Вполне естественно, что зрячие русские в осознании своей непререкаемой правоты перекололи штыками нехристей как котят. В результате осадная армия прекратила свое существование, а фронт отодвинулся от Порт-Артура на рубеж Цзиньчжоуского перешейка. При этом в результате стремительного рывка артанской армии в русские руки попали запасы японской армии, хранившиеся на складах в Дальнем.

С другой стороны, Великий Артанский князь оказался настоящим якобинцем, который сломал в своей стране (Николай с трудом воспринимал понятие «другой мир») социальные барьеры и провозгласил всеобщее равенство, включая самого себя и последнего мужика. А это уже можно было считать потрясением основ и угрозой трону. Страшно ведь… А ну как этот «младший архангел» и в России захочет привить свои противоестественные принципы, уравняв помазанника Божия и простонародье? А сила за ним немалая. Сказал несколько слов, махнул рукой – и вот уже русские солдаты готовы идти за ним в огонь и в воду. Со времен Лжедмитрия не приходило на Русь столь прельстительного для простого народишка претендента на царский трон. Видом прост, ликом светел, удачлив и силен; но, что страшнее всего, наделен могущественной колдовской силой, делающей возможным любое невозможное… Артанский князь в Порт-Артуре всего сутки, а на его стороне уже большая часть гарнизона, в том числе и большинство старших офицеров.

Тут надо сказать, что в «младшего архангела» царь не поверил совершенно: такая мысль не вписывалась в круг доступных для него понятий. Российское общество самого начала двадцатого века было насквозь поражено смесью псевдорелигиозного мистицизма, оккультизма и спиритуализма, и царская семья тоже не избежала этого влияния. Пораженные этим поветрием черногорские принцессы, дочери владыки Николы Негоша Анастасия Николаевна, она же Стана (замужем за 6-м герцогом Лейхтенбергским), и Милица Николаевна (замужем за Великим князем Петром Николаевичем), являлись сердечными подружками царицы и капали, капали, капали на мозги царской чете разного рода «старцами», «целителями» и прочими шарлатанами. Поэтому Николаю было проще поверить в колдуна и авантюриста, чем в самовластного князя, вооруженной рукой вершащего Божий промысел.

При этом Великий князь Владимир Александрович также имел в Артуре свои источники информации. Все офицеры, когда-либо прежде служившие в Гвардии (как тот же князь Гантимуров) в надежде на протекцию регулярно отчитывались перед своим бывшим шефом о происходящих в Порт-Артуре событиях. Поскольку туда до начала осады не успели попасть те гвардейские офицеры, которые, испросив в своих полках отпуск, пошли на войну добровольцами, то и качество информаторов «дяди Владимира» оставляло желать лучшего. В основном это были изгнанные из гвардии за разные неблаговидные проступки или оформившие перевод с повышением из-за ограниченности своих финансовых возможностей. Быть гвардейским офицером в начале двадцатого века стоило дорого, и с каждым новым чином ставки только росли. И вот эти люди наперегонки бросились на телеграф – стучать и выслуживаться в прямом и переносном смысле.

И если Кондратенко посылал свои сообщения в зашифрованном виде, то эти барабанили на весь свет открытым текстом: мол, так называемый князь Серегин – это колдун, авантюрист, мошенник и шарлатан, у которого денег куры не клюют. Дурит народ дешевыми фокусами, а его армия – это сброд, набранный по глухим американским закоулкам…». И эти телеграммочки Великий князь Владимир Александрович стал выкладывать перед племянником, подкрепляя его сомнения в честности намерений новоявленного союзника. Победа над японцами – это, конечно, хорошо, но вот Артанский князь там совершенно лишний. Да и князь ли он вообще? Больше смахивает на нового Емельку Пугачева в одном флаконе с графом Калиостро. Тайно схватить, привезти в Санкт-Петербург и пытать! Ведь есть же в Порт-Артуре офицеры, до конца преданные Вашему Императорскому Величеству. И поддакивание тетки Михень: «Ах, Ники и Аликс, да как вы можете терпеть такое унижение своего монаршего достоинства и потрясание основ? Какой-то мужик ставит себя вровень с правящим семейством, а вы это терпите?»

Но ведь «дядя Владимир» и «тетка Михень» говорили эти гадости «племяннику Ники» не только из-за искаженной информации и своего снобизма, заставляющего этих пустых в общем-то людей чувствовать себя носителями истины в последней инстанции и непререкаемыми авторитетами. Нет. Дело в том, что, чувствуя слабость и неуверенность «племянника Ники», а также зная о нежелании его брата принимать трон, эта парочка уже видела себя новыми «митрополитами Филаретами», родителями номер один и номер два будущего основателя новой династии Кира Великого, он же император Кирилл Первый. Особенно это чувство было сильно в тетке Михени, ведь волей отца нынешнего императора ее муж был объявлен пожизненным регентом империи на тот случай, если сам Александр Третий умрет до совершеннолетия своего старшего сына, или если тот скончается бездетным. А это ТАКАЯ власть!

Один раз случай (или, как тогда говорили, «момент») над ухом у Великокняжеского семейства Владимировичей свистнул, когда в 1888 году в Борках под откос полетел царский поезд. Тогда погибло множество черного народу, а вот «брат Сашка» с семейством, как назло, выжили, и никто из них даже не был серьезно ранен. Последовавшая через шесть лет после этого крушения безвременная смерть царя-богатыря вновь пробудила во Владимировичах былые мечтания. Севший на трон старший племянник оказался дураком и никчемой, средний долго болел, а потом загнулся от туберкулеза, младший же как огня боялся трона, и это чувство в нем поддерживали специально подобранные собутыльники. Что касается других братьев покойного императора Александра Третьего, то жена Сергея Александровича, Елизавета Федоровна, в опасении родить ребенка-гемофилика наложила на себя обет вечного девства и бездетности, а генерал-адмирал Алексей Александрович, иначе еще называемый «семь пудов августейшего мяса» и вовсе не был женат, по мере необходимости пробавляясь французскими балеринками. Правда, отпрыски «дяди Володи» и «тети Михень», все трое вместе взятые, по своим морально-деловым качествам не дотягивали даже до того самого Николая, которого их родители собирались подвинуть с трона.

Ради этой цели чета Владимировичей не упускала случая ослабить царскую власть, принизить ее авторитет, заставить племянника нервничать и задумываться о добровольной отставке. Рождение наследника мужеска пола после четырех девиц подряд заставило их приуныть, но известие о том, что он оказался гемофиликом, снова вернула интриге силы, ведь этот ребенок может умереть в любой момент – и тогда достаточно будет выбить из игры Михаила, чтобы наследовать Николаю стал Кирилл Владимирович. Правда, в нашей истории они оба вляпались в мезальянсы и морганатические браки. Кирилл – раньше, от большой «любви» к двоюродной сестре Виктории-Мелите, недопустимо близкой родственнице и к тому же разведенке, Михаил – позже, от большого отчаяния, что его вот-вот посадят на трон. Но пока еще ничего не было предрешено, поэтому ради того, чтобы подставить правящего царя, интригующая великокняжеская парочка была готова на все: способствовать англичанам и франкобанкирам в проигрыше войны, разжечь внутреннюю смуту, спровоцировав расстрел массовой мирной манифестации, подвести любезного племянника с супругой и детьми под монастырь, подставив его под гнев Божий.

Только в тот момент, когда все это говорилось, Серегин уже открыл просмотровое окно и внимательно слушал злые речи, причем делал это не один. Вместе с ним в его кабинете в Тридесятом царстве присутствовали все прочие члены магической пятерки, отец Александр, Лилия, Елизавета Дмитриевна и мисс Зул. Прослушка велась с самого начала чаепития – просто для того, чтобы выявить реакцию противоположной стороны в переговорах и заранее выстроить линию поведения, но чем больше болтали языками фигуранты, тем яснее становилось, что никаких переговоров не будет. Не о чем разговаривать с этими людьми до тех пор, пока ими владеют злые духи гордыни, тщеславия и оскорбительного пренебрежения к собственному народу – то есть все то, что и привело эту семью на голгофу Ипатьевского дома. Слушая отвратительные речи, Анастасия плакала, отец Александр молился, Кобра перекатывала в ладони непроизвольно появившийся огненный шар, а мисс Зул думала, что неужели этот мир пал так низко, что две эти БАБЫ, больше похожие на неряшливых базарных торговок, считаются в нем представителями высшей аристократии.

При этом надо учесть, что Творец также имел возможность наблюдать происходящее. Один раз глазами и ушами своего аватара, другой раз – через восприятие Серегина, и третий – непосредственно сосредоточив свое внимание на происходящем в Малахитовой гостиной Зимнего Дворца. Отдаленный гром гремел уже почти непрерывно, но чаевничающие и злословящие на чужой счет собеседники удивительным образом его не замечали.

– Пипец! – сказала по этому поводу Лилия, прикрыв рот ладошкой. – Дядюшка в гневе! Сейчас как даст молнией по этому Зимнему сараю[12] – и потом концов не найдешь. Кое-кому потом соляной столп милостью покажется…

– Сергей Сергеевич, – тихо сказала Анна Струмилина, – вы хоть детей-то пожалейте, они же ни в чем не виноваты…

– Мне страну жалко, которую «эти» пустили в распыл, – глухо ответил Серегин, – хотя после страны не грех пожалеть и детей. Дим, а ты что скажешь?

– Эти двое, которые Владимировичи, есть абсолютное зло! – побледнев от напряжения, ответил мальчик. – Внутри у них ничего нет, кроме жажды власти, и разговаривать с ними должно только герру Шмидту. Царь и его царица получше их, но ненамного. Разговаривать с ними имеет смысл только в том случае, если их души будут очищены от скверны и приведены в равновесие. А пока ими владеет лишь непробиваемая уверенность в том, что им все должны только за то, что они родились царем и царицей.

– Хорошо, – сказал Серегин, – объявляю операцию «Дипломатия с позиции силы». Сначала изымем всех фигурантов сюда, а потом будем болтать болты. Командовать парадом буду сам. Со мной на ту сторону идут Кобра, мисс Зул, Дима Колдун и отец Александр. Лилия появляется на сцене по необходимости. Анастасия и Птица ждут нас здесь. Раз, два, три! Мы начинаем КВН…

Анна Струмилина хотела было возразить, что Диму Колдуна тоже лучше бы поберечь и оставить на этой стороне, ибо он еще совсем ребенок, но Серегин, не слушая возражений, уже мысленно повернул ключ, открывающий портал. При этом раздался металлический чавкающий звук, будто и в самом деле ключом отперли хорошо смазанный английский замок…

Чаевничающая кампания и прислуживающие ей лакеи в красных «народных» рубахах навыпуск (среди которых наверняка были агенты всех соперничающих мировых держав), вдруг замерли, будто пораженные заклинанием стасиса (чего на самом деле не было). Еще бы! В Малахитовой гостиной прямо вокруг стола появились люди самого угрожающего вида в иностранной военной форме. Даже Лилия для этого визита выбрала наряд в стиле милитари и стала неотличима от гавриков Анны Сергеевны во время несения ими службы адъютантов Серегина. А уж мисс Зул и без всякой маскировки своей красной кожей, рожками, когтями на руках и длинным хвостом была способна навести страх на кого угодно, а не только на двух особ женского пола с весьма нечистой совестью. При этом пришельцы не обнажали оружия и не произносили угроз, но великий страх среди аборигенов Зимнего Дворца установился с первого же мгновения. Один из лакеев попробовал было метнуться на выход, но запутался в ногах и во весь рост растянулся на полу. Простейшее же, господа, шуточное деммское заклинание – однако на неопытном человеке сработало наилучшим образом…

– Ээмг… Х-хто вы? – только и смог просипеть испуганным голосом хозяин Земли Русской, глядя на иронически прищурившегося Артанского князя.

– Мы – тот, о ком вы только что с таким увлечением злословили, – ответил тот, – самовластный Великий князь Артанский Серегин Сергей Сергеевич, он же младший архангел, заместитель на грешной земле Святого Михаила, он же – Бич Божий, предназначенный для наказания разного рода зазнавшихся в своей спеси уродов. К вам я пришел исключительно в последней ипостаси, потому что вы тут такого наговорили про верного слугу Господа нашего, что Всевышний уже хотел поразить ваше логово молнией с ясного неба, а вы с Алисой Гессенской пока еще нужны мне живыми и хотя бы частично здоровыми. При этом выживание родственного вам семейства Владимировичей для меня не является вопросом первой необходимости, и после весьма досконально допроса я намереваюсь предать их в руки палачей, ведь в деле о покушении на узурпацию престола Российской Империи не может быть иного приговора, кроме как смертная казнь для всей фамилии.

Тут «тетка Михень» пронзительно завыла от ужаса, но мисс Зул щелкнула пальцами – и звук оборвался, будто на пульте телевизора нажали кнопку «mute».

– Узурпацию престола? – ошарашенно переспросил император Николай, глядя на беззвучно открывающую рот Великую княгиню Марию Павловну.

– Об этом мы с вами поговорим позже и не здесь, – хмыкнул Серегин, – а то, наверное, сейчас половина Зимнего Дворца уже забегала ошпаренными тараканами. А сейчас, честный отче Александр, прочтите, пожалуйста, святую молитву, чтобы присутствующие тут видели, что мы – те за кого себя выдаем, а не, к примеру, посланцы Князя Тьмы…

Отец Александр воздел вверх большой наперстный крест и нараспев, речитативом, начал читать молитву «Отче Наш»:

«Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.»

С каждым святым словом Малахитовую гостиную затопляло нестерпимое бело-голубое сияние, а в углах что-то скворчало, шебуршало и придушенно попискивало, будто окопавшиеся там за много лет негативные сущности торопились на выход, пока их тут окончательно не поджарило. И вот, после того как аватар Небесного Отца сказал «Аминь», это сияние постепенно растаяло, оставив после себя нимб над головой отца Александра, светящиеся крылья архангела, сияющее корзно[13] и нимб над головой Артанского князя, и даже над головой Лилии обнаружился маленький такой аккуратный нимбик… А вот Ники и Аликс вдруг пронзило острое чувство какой-то невосполнимой утраты – словно однажды они совершили неисправимую ошибку, разменяв истинное сокровище чистоты бессмертной души на горсть яркого стеклянного бисера и дешевых стразов.

– То-то же, дети мои, – сказал, глядя на императора и императрицу, как-то разом подобревший отец Александр, в голосе которого вдруг обнаружились громыхающие ноты, – но это у вас пока еще не выздоровление, а только мимолетное облегчение как от укола морфия при сильной телесной боли. Настоящего излечения вот, так одной молитвой, стоя на ногах, достигнуть невозможно. Для этого необходим долгий душевный труд и надлежащие условия, которых нет и не может быть в этом месте, насквозь пропитанном эманациями злобы, зависти, жажды власти и интриг.

– Одним словом, – добавил Серегин, – мы приглашаем вас на некоторое время погостить в моем владении в Тридевятом царстве, Тридесятом государстве, где мы сможем всерьез заняться вашим телесным и духовным здоровьем. Только побывав там, где вы никогда не были, вы сможете понять, какие ереси и просто глупости вы произносили несколько минут назад.

Лилия звонким голосом добавила:

– И распорядитесь, чтобы сюда привели девочек и принесли маленького цесаревича. Старшим детям будет просто интересно путешествие в сказку, а вашего маленького сына мы обязуемся излечить от одолевающего его тяжкого недуга. Могу вам обещать, что после моих процедур он сможет прожить долгую и счастливую жизнь, даже не вспоминая о своей болезни. Это я сделаю вне зависимости от того, как и о чем вы договоритесь с Серегиным, ведь ваш маленький сын, ангельская душа, еще ни в чем не провинился перед Богом и людьми, и его ни в коем случае нельзя карать за грехи взрослых.

Царь и царица (уж эта-то знала, что такое гемофилия, у нее от этой болезни умер брат Людвиг) некоторое время ошарашенно смотрели на маленькую девочку, только чуть старше их Ольги, с сияющим над головой ангельским нимбом, потом Алиса Гессенская слезла со стула и, сложив на груди руки, на коленях поползла к ней.

– Голубушка! – рыдала она, – Христом-Богом молю: исцели маленького – ничего не пожалею: ни злата-серебра, ни жемчугов-бриллиантов, только исцели…

– Ну вот еще! – топнула ножкой Лилия, – давай-ка без истерик, уважаемая. Твоего сына, как я уже говорила, исцелю и без злата-серебра, потому что целить – это моя работа. Обо всем прочем ты будешь договариваться с моим приемным отцом Серегиным, поскольку гемофилия, которой тебя наделила твоя бабка британская королева Виктория, к главной сказке идет только присказкой. Все вы – и ты, и твой супруг, Император Всероссийский, и ваши дочери, и сынок Алешенька – все больны болезнью, именуемой безвременная насильственная смерть. А против этой хвори у меня методов нет, такими случаями занимается уже Серегин, в ипостаси Бича Божьего и младшего архангела, и лекарства тут нужны политического толка. Но вы никогда и ни за что не поймете, сколько нужно вешать в граммах, пока не узнаете, что и откуда взялось…

– Кхм… – прокашлялся чуть пришедший в себя император Николай, – как я понимаю, господин Серегин, вы хотите изъять нас для того, чтобы сразу после вашего ухода мы не стали предметом новых интриг? Конечно, доказательства ваших полномочий весьма убедительны, но хотелось бы каких-либо гарантий нашей личной безопасности…

– Какие гарантии вам нужны, Николай Александрович? – с усмешкой спросил Артанский князь. – Когда вы едете, например, в Германию к кузену Вилли, вы что, требуете у него заложников или просите бумагу с обязательствами о том, что он вернет вас обратно в целостности и сохранности? Если бы я захотел, то сейчас от вас четверых не осталось бы и горстки пепла. Кобра, продемонстрируй.

С милой улыбкой та зажгла на ладони огненный шар сантиметров пятнадцати в диаметре и с милой улыбкой, от которой кровь стыла в жилах, пояснила:

– Тут мощь как в полуцентнере тротила. В этой комнате – все в прах, а в ближайших помещениях – сильнейший пожар. Но Сергей Сергеевич у нас добрый и избегает казнить даже отъявленных негодяев. На моей памяти он посадил на кол только троих. Монгольского хана Батыгу за людоедский набег на Русь да двух британских политиканов – лорда Пальмерстона и будущего премьера Дизраэли – сами понимаете за что. При этом с головы королевы Виктории, несмотря на ее недобровольную отставку, не упал и волос…

– Одним словом, Николай Александрович, – сказал Серегин, – я официально приглашаю вас с супругой совершить визит в свои владения. И думайте над ответом быстрее, время не ждет. У меня и у вас впереди еще много дел, в том числе и касающихся попыток узурпации престола присутствующей здесь вашей родней.

– Ну хорошо, господин Серегин… – немного помявшись, сказал император, – я принимаю ваше предложение и ценю, что нас не тащат в ваше Тридесятое царство на веревке. Но у меня два вопроса: что сейчас делать нам с Аликс и что будет с моим дядей Великим князем Владимиром Александровичем и его супругой Великой княгиней Марией Павловной?

Серегин ответил:

– Вы, как уже говорила госпожа Лилия, должны распорядиться, чтобы сюда привели ваших детей. И после этого вы отправитесь туда, где в ином случае побывать у вас не было бы никакой возможности. Что касается вашего дяди и его супруги, то они тоже отправятся с нами, только недобровольно. Им предстоит свидание с дотошными следователями и очень внимательными писцами, если хотите, даже в вашем присутствии. Единственное, что я могу вам обещать – что вашим родственникам не причинят никакой физической боли. У нас есть способы извлекать из людей правду, не терзая их тела раскаленным железом.

– Ну хорошо, господин Серегин… – сказал император и повернулся к одному из лакеев, – Прошка, пулей метнулся к мисс Маргарите, скажи ей, чтобы она немедленно собрала детей и привела их сюда, не забыв про Алешу, аллюр три креста, одна нога здесь, другая там. Бегом!

Дети в сопровождении гувернантки Маргариты Игер, рыжей страшной старой девы британского происхождения, появились почти сразу, потому что находились неподалеку и тоже пили чай, но только в детской компании. При их появлении мисс Зул благоразумно надела маску «грузинской княгини». А что, в Петербурге иногда попадаются и не такие особы… Еще минуты через две кормилица принесла младенца Алексея. И вот в тот момент, когда уже пришла пора уходить, тетку Михень стали бить крупные корчи, а изо рта пошла пена.

– Господин Серегин, что это с ней? – спросил император, глядя на стремительно теряющую человеческий облик дочь Мекленбург-Шверинского владетельного дома.

Вместо Серегина ответил отец Александр:

– Это из вашей тетушки на свободу рвутся прикормленные ею бесы. Знают, что недолго им уже осталось.

– Дим, – сказал Серегин, – погрузи в стасис их обоих, чтоб не брыкались, а там Птица и отче Александр разберутся, что за зоопарк развела внутри себя эта особа.

И почти тут же в Малахитовой гостиной объявились огромные, на две головы выше среднего мужского роста, бойцовые остроухие из личной охраны Серегина, и принялись довольно бесцеремонно перетаскивать на ту сторону одеревеневшие тушки Великокняжеской четы Владимировичей, а также тычками и пинками загонять беспокойно озирающихся лакеев. Последними на ту сторону пригласили немного нервничающих царя и царицу, а также испуганно жмущихся к ним дочерей, после чего вежливо, под локотки, ввели Маргариту Игер с младенцем на руках. Впрочем, на той стороне малыша Алекса уже ждала кормилица таких выдающихся достоинств, что обеспокоившаяся было Алиса поняла, что эта остроухая способна досыта укормить хоть роту голодных младенцев, а император только нервно сглотнул, глядя на огромные «достоинства». Уж на что грудаста была хорошо знакомая ему Малечка Кшесинская, – эта дама могла дать ей сто очков вперед. Последним Малахитовую гостиную покинул загадочно ухмыляющийся Артанский князь, после чего портал Тридесятое царство – Зимний Дворец захлопнулся, и операцию «Дипломатия с позиции силы» можно было считать успешно завершенной.

Пятьсот девяносто девятый день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Визит императора Николая Александровича в Тридесятое царство начался с того, что мы принялись распределять поступавший продукт по сортам. Первыми отделили от общей группы псевдонародных лакеев в красных рубашках. Ими в подвалах Башни Терпения займется герр Шмидт, горячо желающий выяснить, кто там шпион иностранных держав, а кто агент иных-прочих Великих князей. Ничего страшного этим лакеям не грозит, только небольшой допрос с наложением заклинания Откровенности и последующего покаяния в случае виновности. Люди маленькие, подлого сословия (в смысле прислуга), с кем не бывает; и с первого взгляда не определить, сколько господ у этого слуги: один, два или больше. Если больше одного, то этот лакей в мир русско-японской войны больше не вернется.

Потом в том же направлении унесли одеревеневшие статуи «дяди Володи» и «тети Михень». Ими займемся позже, когда спадет основная суета. К тому же на допросах желательно присутствовать и самому Николаю Александровичу, а для этого необходимо, чтобы он освободился от всех обременяющих его сущностей. Последней в ту же Башню Терпения (только на верхние этажи) на передержку отправилась гувернантка царских детей Маргарет Игер. В ответ на возмущенные заявления со стороны царицы пришлось ответить, что, пока я тут хозяин, ни один британский подданный не будет иметь в Тридесятом царстве свободы передвижения, пока не пройдет карантин на предмет отсутствия наличия сатанинских сил.

И вот осталось у нас царское семейство как оно есть: царь, царица, четверо царевен и маленький царевич, он же наследник престола и цесаревич. Следующая процедура – медицинский осмотр у Лилии и Птицы, – его пройдут сначала царские дети, потом царица, а после и сам Николай. Но перед этим я вызвал к себе Профессора и Матильду, поручив их заботам царских дочек. Чтобы волос с головы не упал, не говоря уже о чем-то прочем, вреде проделок юных озорниц Сул и Тел. А все дело в том, что и при беглом взгляде даже у такого непрофессионала как я сразу возникало понимание, что прежде чем Птица и отец Александр смогут заняться психикой мадам Алисы, Лилия как минимум на неделю должна отправить это особу мокнуть в ванне. Иначе супруга Николая, несмотря на непосредственную медицинскую поддержку Лилии, рискует просто не пережить процедуру избавления от посторонних сущностей. Уж очень истощен ее организм частыми родами и ее собственными истеричными взбрыками.

Поэтому великих княжон на то время, пока их мать будет находиться вне игры, я поручил руководству Птицы, при непосредственной опеке Профессора и Матильды. И в то же время заботу о находящемся на излечении цесаревиче Алексее, после того как Лилия наложит на него все заклинания, возьмет на себя княгиня Артанская Елизавета свет Дмитриевна, а также няньки и кормилицы, которые в настоящий момент обеспечивают благополучие нашего с ней общего отпрыска Сергея Сергеевича младшего. Моему сыну несколько дней назад исполнилось десять месяцев, и теперь он больше нуждается в тех слугах, которые будут развивать его личность учить ходить и делать что-то собственными руками. Алексей Николаевич, напротив, пока что лишь человеческая личинка четырех месяцев от роду, и в настоящий момент больше нуждается в уходе и регулярном кормлении.

Таким образом, в итоге разбора у меня на руках остался только император Николай Второй, с которым был определен следующий порядок действий: разговор со мной, потом душеспасительная беседа с отцом Александром и, возможно, Птицей, и потом только – медицинские процедуры. К тому же при ближайшем рассмотрении русский император по складу характера оказался так называемым «хамелеоном». Не имея своего мнения, он подстраивался под мнение текущего собеседника, лишь бы оно звучало убедительно. Отсюда и его шарахания из стороны в сторону под влиянием различных придворных группировок. И в то же время, оказавшись изолированным в нашем Тридесятом царстве, означенный персонаж русской истории стал стремительно подпадать под влияние вашего покорного слуги. Для начала было достаточно вывести его на балкон самого верхнего яруса Башни Силы и показать окружающий пейзаж. Несколько минут назад он был в промозглом Петербурге, где порывистый ветер с Финского залива нес мокрый снег; и вот он под жарким экваториальным небом, с которого жарит раскаленное солнце. Запретный Город стоит на ровном открытом пространстве, а со всех сторон его окружает Высокий лес, где высятся огромные деревья, а где-то на горизонте синеют острые пики гор с заснеженными вершинами. Воздух, которым дышит русский император, пропитан запахами мирры и ладана, и где-то высоко, на восходящих потоках, широко раскинув перепончатые крылья, парят несколько птеродактилей.

– Вот, любуйтесь, Николай Александрович, – говорю я, – волшебное Тридесятое царство… Посмотрите вниз – там фонтан с живой водой, наполняющий купальни, где получают исцеление раненые русские воины. Оглядитесь вокруг – это место некогда называлось Запретный город Ниц, а сейчас тут расположена моя главная штаб-квартира. Именно в этот древний мир, насквозь пропитанный магией, Творец всего Сущего, не желая совершать массового смертоубийства, когда-то давно сослал многогрешных жителей Содома и Гоморры, погрязших в сибаритстве и противоестественном разврате…

– Погодите, господин Серегин… – удивленно произнес Николай, – а как же ваша Великая Артания?

– Великая Артания, это титульное владение, но далеко не самое важное в цепи моих анклавов, – ответил я. – Там в конце шестого века на жирных черноземах распаханных южноукраинских степей славянские поселяне снимают богатые урожаи, пятая часть которых идет на пропитание моего войска. Там на излучине Днепра стоит стольный Китеж-град, а в знаменитых порогах живет речная богиня Дана, которая также продуцирует живую воду, как и здешний Дух Фонтана. Только водичка эта немного пожиже местной, и поэтому Артания не имеет такого лечебного потенциала как Тридесятое царство. К тому же сейчас там зима, сугробы в человеческий рост, и в студеную днепровскую водичку миловаться с Даной не полезет даже самый отчаянный любитель крещенских купаний. Вот летом там совсем другое дело. Если у нас в тот момент нет никакой большой войны, то я прихожу туда с войском – оно встает лагерями по обоим берегам Днепра, и тогда начинается зрелище, которое лучше наблюдать, чем выслушивать о том рассказы. Представьте себе десятки тысяч нагих воинствующих дев, что плещутся в играющих магическими искрами водах Днепра и купают в нем своих коней. При этом, что интересно – лицо мужска пола, которое будет наблюдать за ними открыто, эти не имущие срама девы не тронут, а того татя, что станет подглядывать за ними исподтишка, непременно вытащат на всеобщее обозрение, разденут догола, а затем вдосталь искупают в речных водах…

– Да уж… – сказал император Николай, глядя на проходящих под нами группу рослых воительниц с закинутыми за спину двуручными мечами, – порядочки у вас тут… Скажите, господин Серегин, а вы и в самом деле, как какой-нибудь социалист, полностью уравняли себя со своим простонародьем?

– Плюньте в лицо тому, кто вам сказал такую ерунду, – с некоторым пренебрежением сказал я. – Простонародьем тут и не пахнет. Согласно коллективному социальному договору, оно должно платить мне налоги, а я должен обеспечить этому простонародью безопасность, соблюдение законов и поступательное развитие общества – когда завтра будет лучше, чем вчера. И все. Что касается формулы тождества, то она произносится в момент принесения присяги взаимной преданности, которая связывает меня с моими Верными. И это не простая формальность. Данная клятва заверяется в небесной канцелярии и накладывает на клянущихся неразрывные обязательства. Верный будет драться по моему приказу до последней капли крови, не жалея самой жизни, а я должен приложить все возможные усилия к тому, чтобы выручить его из опасной ситуации, а если это невозможно, то отомстить его убийцам. Если мой Верный получил ранение или претерпел телесный ущерб, то я приму все меры к тому, чтобы он был излечен. У моих Верных все должно быть идеально, ведь они – это я, а я – это они. Поэтому в моей команде самый лучший лекарь, лучший маг Разума, лучший священник, лучшая специалистка по женской красоте и привлекательности, а также я для всех своих Верных лучший командир.

– Ваши Верные, Сергей Сергеевич, это нечто вроде дворянства? – осторожно спросил император, впервые назвав меня по имени-отчеству.

– Поймите, Николай Александрович, – сказал я, – сравнивать дворянина и Верного – это все равно что сравнивать плотника и столяра-краснодеревщика. Или даже не плотника, а мужика-лесоруба. Вот у вас в государстве под два миллиона потомственных дворян мужеска пола и дееспособного возраста. А сколько из них служит вам как государю? Тысяч двести, наверное. А остальные чиновные и офицерские должности заполнены дворянами в первом поколении, выслужившимися из разночинцев. А про Верного даже нельзя сказать, что он мне служит. В каком-то смысле он и есть я. В сражении мне не надо командовать в обычном смысле. Достаточно подумать и принять решение – и каждый солдат уже знает свой маневр. По моей мысленной команде войска кидаются в атаку, изменяют направление удара, переходят к обороне на достигнутом рубеже, или отходят на заранее подготовленные позиции. И в то же время все они полноценные личности: я не лезу за занавеску к ним, а они не подглядывают за мной в супружеской спальне. Правда, когда я испытываю какие-нибудь сильные эмоции, Верные начинают ощущать то же самое, и, не дай Бог, я кого-нибудь возненавижу всеми фибрами своей души. Этот человек станет их врагом на всю жизнь.

– Да уж, – поежился Николай, поглядывая на меня с некоторой опаской, – нам такое даже сложно вообразить. У Нас и большинство дворян, в чем вы правы, по-настоящему верноподданными не назовешь, а у Вас, если верить только что сказанным словам, верны все как один. И где Вы их только находите?

– А зачем Нам их искать? – пожал я плечами. – Услышав Призыв, они сами приходят и складывают свое оружие у наших ног. Если человек способен быть Верным – то он им станет, а если не способен – то окажется глух к Призыву как медведь к хоровому пению. И вот тогда он пойдет своей дорогой, а Мы пойдем своей.

– Призыв, Сергей Сергеевич? – с глуповатым видом переспросил император. – А что это такое, какая-то разновидность вашей магии?

– Не подлежит сомнению, что возможность творить Призыв связано с той Божьей искрой, которую Творец вложил в Адама, – сухо сказал я. – Без нее предок всех людей был всего лишь умным двуногим животным, живущим в соответствии с инстинктами и не задумывающимся о завтрашнем дне. Если где-нибудь в истории Вы видите, что тот или иной деятель собрал вокруг себя единомышленников, сотворяя из ничего или переделывая из готового новую веру, новое государство или даже новый народ – значит, эти люди творили свой Призыв, который услышали те, кому эти идеи были любы. Достоверно известно, что такой способностью обладают Святой князь Александр Невский, первый всероссийский император Петр Великий и французский король Генрих Четвертый…

– Вы сказали «обладают», – удивленно переспросил Николай, – а разве они не умерли?

– В своих мирах они вполне живы-здоровы, – ответил я. – Более того, довольно часто тут бывают. С юным Александром Ярославичем и его отцом Ярославом Всеволодовичем мы познакомились, когда громили полчища Батыя. Теперь, согласно Рязанской конференции князей, там вместо конгломерата не связанных между собой княжеств вызревает Единая Русь под руководством Верховного князя Александра Ярославича. Великих князей уже как собак нерезаных под каждым кустом, а на титул царя будущий святой князь пока не замахивается – вот и пришлось выдумывать новый титул. Кстати, здесь, у нас, Александр Ярославич бывает довольно часто, считая, что у нас многому можно научиться. Многие знания в его веке неприменимы, от других могут возникнуть многие печали, но юный Верховный князь считает, что если не знать чего-то важного, то печали от этого могут приключиться еще большие…

Ага – император Николай голову опустил и призадумался. Александр Невский – воитель и святой – это для него авторитет. А он сам как себя вел: папенька умер – значит, и учиться больше не надо… Да и учили царское чадушко так себе. Преподаватели, правда, были первосортные, вот только задавать задания своему ученику и экзаменовать его на знание материала им запрещалось. А потом вечного недоросля проэкзаменовала сама жизнь и вынесла свой вердикт – «садись, два!!»

Тем временем я продолжил:

– С Генрихом Наваррой мы стакнулись, когда лечили на Руси Смуту. Смуту мы вылечили и первый наезд поляков отбили, но этот обормот Сигизмунд Ваза все не желал успокаиваться. И тогда я вспомнил опыт вашего папеньки. Теперь мы с Генрихом друзья. Здесь, в Тридесятом царстве, он излечился от старости, здесь открыл в себе возможность творить Призыв (а этот еще тот опыт), растрогавший его до слез, и здесь обрел себе новую жену русскую цесаревну Елисавет Петровну, и здесь же получил достоверные сведения об участии прежней супруги в заговоре по своему устранению. Теперь Мария Медичи коротает свои дни в уютном монастыре, выйти из которого она может только на плаху, а Генрих Четвертый еще лет пятьдесят будет работать шилом в европейской католической заднице, чтобы ей было не до России…

– Но, позвольте, Сергей Сергеевич… – сказал император, – насколько я помню историю, Елисавет Петровна родилась почти через сто лет после смерти Генриха Наваррского?

– Тысяча семьсот тридцатый год – это еще один мир, который мы корректировали по заданию Бога-Отца, – ответил я. – Причем там задание было конкретным. Нам требовалось не допустить смерть от оспы юного императора Петра Второго и тем самым предотвратить воцарение Анны Иоанновны, бироновщину и весь бабий век, со всеми его куртизанами и партизанами. Но с Петром Вторым вышла незадача. Тело-то мы вылечили, а вот внутри этого тела вместо души обнаружилось нечто похожее на дикое животное, которое в процессе перевоспитания взяло и издохло. Тогда Господь, по моей невольной рекомендации, извлек с адских галер душу императора Петра Великого, загремевшую туда за излишнюю жестокость, попенял ей на былые ошибки и засунул в исцеленное нами тело внука отбывать пожизненный срок. Мол, когда помрешь во второй раз – тогда и решим, то ли даровать райское блаженство, то ли засунуть в такие глубины ада, что и галеры покажутся наградой. Именно тогда Елисавет Петровна, проходившая у нас курс восстановления своего расшатанного здоровья, встретилась на узкой дорожке с Генрихом Наваррой, и они полюбили друг друга. Вот так я свел знакомство с Петром Великим, обитающим теперь в теле своего внука, и выдал замуж за Генриха Четвертого цесаревну Елисавет Петровну. А она и счастлива. Ведь ее всю жизнь готовили к работе французской королевой. А уж как был счастлив Петр Алексеевич, так это и вовсе не описать никакими словами. Кстати, он тоже имеет талант творить Призыв, но не имеет даже грамма магических способностей, как и Генрих Наварра с Александром Ярославичем. Магии ноль, а Призыв, притягивающий к ним людей, есть.

– Все-то у вас легко, Сергей Сергеевич, – с тоской вздохнул Николай, – если послушать, прям как у Юлия Цезаря: «Пришел, увидел, победил». И Верные у вас, небось, не воруют, ибо невозможно воровать у самого себя. А у нас все беспросветно: чиновники воруют, мужики пьют, а офицеры в армии и пьют, и воруют одновременно.

Я тихим голосом добавил:

– А царь имеет в советниках и министрах разных дураков с прохвостами, и к тому же меняет свои решения по семь раз в неделю, в зависимости от того, с кем он в этот день пил чай. А над ухом у него и днем и ночью кукует ночная кукушка: «ку-ку, ку-ку, ку-ку». Это, если что, я об Александре Федоровне. А тем временем в стране кризис, рабочих гонят за ворота заводов, мужики голодают, а собранный доброхотами хлеб полковники Вендрихи гноят в эшелонах. При этом семейство Романовых, которое должно быть России добрыми родителями, не обращает на эти беды никакого внимания, и вместо того чтобы принять меры к исправлению неустройств, устраивает балы века, где выступает перед публикой, осыпанное жемчугами и бриллиантами.

По мере того как я высказывал все что думал «хозяину земли русской», тон мой нарастал, а в небесах с ясного неба все громче и громче грохотал гром.

– Направляя меня в этот мир, Господь не определил, каким путем я должен достигнуть цели – главное, чтобы после моего ухода русское государство продолжало крепнуть и развиваться, а народ, включая последнего мужика, знал, что завтра ему будет жить лучше, чем вчера… И спасать Россию требуется не от японцев – сами по себе они не более чем досадная помеха. Спасать Россию требуется от вас, дорогой Николай Александрович… да – от вашего ближайшего окружения, которое больше думает о своих желаниях и придурях, чем об интересах Государства Российского. В силу полномочий, данных мне Творцом всего Сущего, я засучу рукава и начну перебирать Романовых как яблоки в ящике. Подгнившие плоды я буду откладывать в сторону, а годные сортировать – которое из них более подходит для исполнения поставленной задачи. С этой целью уже этой ночью из своих постелей будут похищены и доставлены ко мне сюда все представители вашей ближайшей родни: брат, сестры, маман, зятек повышенной пронырливости, а также еще остающиеся на свободе дядья. Впереди этот мир ждет Великий и Ужасный Двадцатый, век, полный кровопролитных войн и ужасных смут умов, и России в это время лучше быть плотно сжатой в кулак, чем оставаться в том дебилизованном и демобилизованном состоянии, которое стало результатом вашего правления. Русский народ вполне достоин того, что бы жить при нормальном государе, избавившись от чувства безысходности, оскорбительного пренебрежения и унизительной нищеты. Это бедность – когда у человека есть только необходимое, но больше ему не надо – может быть гордой, а нищета, когда нет вообще ничего, унизительна сама по себе. И только двумя вещами я не буду заниматься в этом мире: не сяду на трон сам и не буду провозглашать республику – буржуазную там или социалистическую. На это псевдодемократическое дерьмо я насмотрелся еще у себя дома, и не хочу воспроизводить его у вас…

– Но почему, Сергей Сергеевич? – заломил руки Николай, – за что вы караете меня так жестоко? Чем таким ужасным Мы и Наша семья провинились перед Господом Нашим Иисусом Христом?

– Об этом Вам, Николай Александрович, лучше спросить у самого Небесного Отца, когда лично предстанете перед его престолом, – сказал я. – При необходимости могу обеспечить аудиенцию. Если же вы не торопитесь делать эту глупость, то я могу отвести вас в библиотеку и попрошу нашего библиотекаря Ольгу Васильевну сделать подборку соответствующей исторической литературы с нынешнего момента и по тысяча девятьсот восемнадцатый год, после которого ваша семья прекратила свое существование. И, чтобы вы знали: когда вы там, в гостиной, вместе с дядюшкой Владимиром злословили по Нашему поводу, Господь Всемогущий пришел в ужасный гнев и уже начал готовить молнию, чтобы поставить в этом деле окончательную точку, но я успел раньше, оперативно вмешавшись и вытащив вас из-под прицела. И знаете почему? Отнюдь не из-за вас с супругой: таких как вы действительно проще похоронить, чем перевоспитывать. В основном из-за детей, которые ни в чем не провинились перед Богом и людьми и не были повинны ужасной смерти. А ведь так просто было бы начинать с чистого листа, когда все виновные мертвы и можно проводить кастинг среди относительно незапятнанных претендентов. А сейчас идемте…

И мы пошли. Невидимые слуги деликатно, но неодолимо, подталкивали растерянного Николая Александровича Романова в спину – будто конвоиры, ведущие приговоренного к расстрельной стенке. В читальном зале библиотеки я подвел беспокойно озирающегося всероссийского самодержца к библиотечной стойке и, стараясь не нарушать священную библиотечную тишину, негромко сказал товарищу Потаповой:

– Вот, дорогая Ольга Васильевна, хозяин земли русской. Пока еще хозяин. Подберите ему литературу о том, как он упорным трудом создавал революционную ситуацию, добился собственного свержения, а потом сгинул в этой мясорубке вместе со всей своей семьей. Пусть посидит тут у вас, подумает о своей печальной судьбе, а я потом зайду, заберу это сокровище для дальнейшей проработки… А сейчас у меня появились неотложные военные дела, так что извините…

– Сергей Сергеевич… – так же тихо сказала мне Ольга Васильевна, – вы, пожалуйста, успокойтесь, а то у вас нимб светится и крылья прорезались.

– Спасибо за замечание, товарищ Потапова, – сказал я, склонив голову, – учту на будущее – не принимать все так близко к сердцу…

Но самый обалделый вид был у господина Романова. Больше всего его потрясли не мои слова, или даже непроизвольная демонстрация нимба, а сама обстановка в читальном зале. Огромное помещение было заставлено читальными столами, за которыми сидел самый разнообразный народ – от солдат и офицеров танкового полка до огромных двухметровых бойцовых остроухих. Эти экзотические девицы, еще недавно бывшие никем, освоив русскую грамоту, в библиотечной тишине торопливо приникали к источнику книжной мудрости. И это при том, что в Российской Империи о всеобщем начальном (хотя бы) образовании разговоры велись вот уже лет тридцать, а воз и посейчас там же, где был при милейшем деде нынешнего монарха, царе Александре Освободителе. Ну-ну… Это у Николая Александровича не последнее такое эпохальное открытие. А мне пора идти.

08 декабря (25 ноября) 1904 год Р.Х., день четвертый, 07:05. окрестности порта Дальний, КНП гаубичного артдивизиона артанской армии.

Командир эскадренного броненосца «Севастополь» каперанг Николай Оттович фон Эссен.

Вчерашний вечер, казалось бы, не предвещал ничего особенного. С тех пор как два дня назад армия Артанского князя играючи отбросила линию осады с ближних подступов изнемогающего Артура куда-то далеко на Цзиньчжоуский перешеек, в городе, казалось бы, вернулась прежняя, доосадная жизнь. Мирную тишину нарушают лишь редкие взрывы. Это саперы рвут пироксилиновыми шашками мерзлый скалистый грунт, чтобы уложить в братские могилы тысячи дохлых японцев, валяющихся там, где шли последние смертные бои. Большая часть гарнизона крепости занимается сейчас тем, что собирает покойников и сортирует их, поскольку японских господ офицеров, именуемых «самураями», положено хоронить отдельно от их нижних чинов. Еще около тридцати тысяч раненых японцев артанцы захватили в полевом лазарете в Шушине и тыловых госпиталях Дальнего, но это уже другая история.

Сколько их там лежит перед горой Высокой и центральным участком обороны, напротив фортов «два» и «три» – сорок тысяч, пятьдесят или сразу все семьдесят? Наиболее страшно выглядят склоны Высокой: они сплошь покрыты ковром из человеческих тел. Тысяч десять японцев легло там за девять дней до артанцев, и еще столько же было убито за последний день, когда оборону взял на себя артанский пехотный легион. Злую трескотню множества пулеметов, буквально сметавших в небытие атакующие цепи, слышали даже в Новом Городе; и уж точно во всем Артуре было слышно, как на одной их одиннадцатидюймовых осадных батарей с тяжким грохотом рванул бомбовый погреб, после чего прекратились сколь-нибудь осмысленные бомбардировки оборонительных позиций, города и кораблей на внутреннем рейде.

Но ведь суть не в этом. Если бы я лично не участвовал в ночной атаке на японские позиции, в которую нас повел Артанский князь, то не счел бы такое вообще возможным. Я не собирался во всем этом участвовать, просто привел к казармам 5-го восточно-сибирского полка десантную роту с «Севастополя», но потом Артанский князь заинтересовал меня сухопутным броненосцем, подбить который можно было разве что из морских орудий среднего калибра, а потом я попал под его «благословение». Получилось это случайно: я стоял в стороне, думая просто посмотреть на «спектакль». Ведь мы все – образованные люди, и все эти благословения, заклинания и спиритические сеансы кажутся нам или красивой сказкой, или откровенным мошенничеством. Но вот Артанский князь (на тот момент я не воспринимал его как живого человека) обнажил свой светящийся меч – и тут меня захватило чувство сопричастности к чему-то огромному и великому, а стоящие в строю солдаты и матросы были мне не нижними чинами, а младшими братьями ордена защитников России. Ну, конечно, приводило в трепет и то, что вместе с этим благословением на нас снизошла и возможность видеть безлунной ночью почти так же, как в сумерках сразу после захода солнца.

– Ничего особенного, Николай Оттович, – хмыкнул у меня в голове голос Артанского князя, – вы всего лишь на сутки обрели Истинный Взгляд. Но это значительно больше, чем просто ночное зрение: в таком состоянии вы можете отличить ложь от правды, маску от лица, дурака, напускающего на себя важный вид, от умного человека. После боя у вас еще будет время, так что попробуйте.

– Да как же такое может быть? – так же мысленно вскричал я. – Что вы можете разговаривать со мной из ума в ум? Это же просто невероятно!

– Почему же невероятно? – ответил мой мысленный собеседник, – раз я ощущаю вас как кандидата в наше Братство Защитников Отечества, в каком бы времени оно ни располагалось, то наше мысленное общение неизбежно. Ведь мы с вами, Николай Оттович, одной крови. Мы одинаково смотрим на самые важные вещи, и одинаково готовы положить жизнь за Россию. Но об этом позже; время на разговоры вышло, пора идти и убить их всех.

И мы пошли. Впереди – свистящие и лязгающие сухопутные броненосцы артанцев, позади – ощетинившиеся штыками «мосинок» солдатские и матросские цепи… И была та бойня ужасна как никогда. В кровавом остервенении мести за все страдания, перенесенные за время осады, наши воины, получившие на этот бой христово благословение, попросту истребили всю японскую армию, сколько ее там было. Да я и сам был хорош. Расстреляв все патроны в барабане нагана (при этом ни разу не промахнувшись), я подобрал с земли японскую винтовку «Арисака» и принялся колоть врагов ее ножевидным штыком, не отставая от своих матросиков.

Эх, на море война чистая: там ты видишь, как попадают в цель твои снаряды или уходит под воду корабль, который выпущенная тобой мина разломила напополам, но не видишь искаженных от боли лиц, выпученных глаз и лезущих из распоротого живота окровавленных кишок… А потом, когда все кончилось, я долго не мог понять, как могло получиться, что всего в одном ночном бою мы смогли в прах разметать осадную армию, изводившую нас более полугода – даже при том, что больше половины работы взяли на себя артанцы. По моему разумению, японские солдаты должны были драться яростно, как загнанные в угол крысы, а они с какого-то момента просто сломались и почти без сопротивления позволили нам себя убивать.

На следующее утро, придя в себя от кровавого остервенения, мы обнаружили, что артанцы со своим деятельным князем больше не смущают наш взор своим присутствием. Разбив японцев, они ушли с ближних подступов Артура на перешеек и принялись готовиться там к обороне, буде японцы попробуют восстановить осаду. Тогда солдаты гарнизона занялись очисткой окрестностей от японской мертвечины, а нам, морякам, контр-адмирал Вирен приказал вернуться на корабли, ибо сухопутный фронт обороны попросту перестал существовать. Мы готовили корабли к выходу в море, понимая, что идти на бой под руководством Вирена – это самоубийство; да и не поведет он нас никуда, ибо сбит с толку. Да и под Шпицем (в Адмиралтействе) тоже молчат. С одной стороны, там рады тому, что Порт-Артур будет сохранен как место для базирования Второй Тихоокеанской эскадры, которая идет-идет и все никак не может прийти на Дальний Восток. А с другой стороны, в Петербурге просто не знают, что надо делать в сложившейся ситуации, когда за японским флотом сохраняется подавляющее превосходство; при этом на нашей эскадре у «Победы» и «Пересвета» практически пусты погреба главного калибра, на «Севастополе» действует только одна башня. Более-менее боеспособными являются только «Ретвизан», «Полтава» и «Баян» («Палладу» Эссен считает недоразумением, а не боевым кораблем), а у адмирала Того в строю четыре броненосца линии и восемь броненосных крейсеров. Адмирал Скрыдлов, назначенный командующим флотом вместо погибшего Макарова, более дипломат и организатор, нежели боевой флотоводец, тем более находится он во Владивостоке, а тут у нас – такое чудо как контр-адмирал Вирен. Глянул я на него Истинным Взглядом, пока благословение не выдохлось, и понял, что лучше бы я этого не делал, не бередил душу. Этому человеку больше бы подошло начальствовать над каторгой, чем служить во флоте. Впрочем, о чем-то подобном я знал и раньше, ведь Виреновский «Баян» был в Артуре притчей во языцех. Неудивительно, когда на корабле замордованы матросы; нижнего чина каждый рад обидеть, но вот когда в таком состоянии находятся офицеры, то это вовсе не лезет ни в какие ворота.

Команды с берега было велено отозвать еще и для того, чтобы матросики не набрались «артанской заразы». А вот тут – блажен кто верует. Поздно запирать сгоревшую конюшню. После того ночного боя преданными сторонниками Артанского князя стали не только попавшие под его благословение нижние чины (их возвращение на корабли позволило этому поветрию разрастись вширь), но и многие господа офицеры, в том числе и я сам. Кроме того, раненые из госпиталей, подчиненных Морскому ведомству, почти полностью переместились в артанские госпитали, и выцарапать их оттуда у Вирена не хватает ни власти, ни решимости. Ведь это будет такой скандал в благородном обществе, – при том, что в наших госпиталях не хватает самого элементарно, а у артанцев им обеспечен самый лучший уход. Вот когда эти раненые и больные начнут возвращаться с излечения (а лечат в Артании быстро и качественно) – вот тогда и начнется самое интересное, если, разумеется, каких-либо значимых эксцессов не случится раньше.

В Артуре поговаривают, что Артанский князь всегда узнает, если с кем-нибудь из его Верных случается несчастье (да он и сам об этом говорил). Правила встречной страшной клятвы, которую дают друг другу Верный и патрон, в таком случае требуют от господина Серегина самых решительных действий. Не знаю, распространяются ли такие обязательства на кандидатов и тех, кто один раз попал под благословение, но если распространяются, тогда в случае обычного для Вирена свирепства в отношении «освященных» Артанским князем матросиков последствия для адмирала-мучителя могут оказаться самыми печальными – как говорят доктора, вплоть до летального исхода. Поговаривают, что, когда господин Серегин начинает «зверствовать» в своей манере, то у него совершенно неприкрыто проявляются признаки архангельского достоинства – как и тогда перед боем, когда он повел нас на японцев. И в этот момент ему лучше не перечить: ослушник будет скатан в трубочку и закинут в такие Тьмутаракани, откуда иди хоть сто лет, все равно никуда не придешь.

И поэтому, когда вчера (или уже сегодня) около двух часов ночи на койке в командирской каюте «Севастополя» меня растолкал вестовой и сказал: «Ваш высокбродь, там вас Артанский князь спрашивает. Грозный…», я подумал было, что дело как-то связано с контр-адмиралом Виреном… И ошибся.

– Николай Оттович, – сказал господин Серегин, когда я к нему вышел, – вы уж извините ради Бога, что пришлось потревожить вас в столь неурочный час, но мое дело к вам не терпит отлагательств…

– Да, Сергей Сергеевич, – непроизвольно зевая, ответил я, – слушаю вас…

– Нет, так дело не пойдет, – внимательно посмотрев на меня, сказал господин Серегин, – Лилия!

И тут мне стало не до зевания. Рядом с нами прямо из воздуха появилась темноволосая девочка примерно так двенадцати лет от роду. Об особе с этим именем, кстати, уже наслышан весь Артур: поговаривают, что она ведунья-целительница, способная исцелять болящих и раненых одним лишь прикосновением рук.

– Да, папочка, – сказала девочка, глядя на господина Серегина, – я вся внимание.

– Этого человека зовут Николай Оттович фон Эссен, – сказал Артанский князь, указывая на меня, – мне необходимо, чтобы ты обеспечила ему двадцать четыре часа бодрости и работоспособности.

– Нет ничего проще, – сказала девица и прикоснулась указательным пальчиком к моей руке, – крекс-пекс-фекс, готово!

И тут же сон от меня куда-то ушел; и я почувствовал во всем теле прилив необычайной бодрости и ясности ума. Это было почти такое же чувство, как и при том благословении, которое накладывал лично Артанский князь, но все-таки ощущалось несколько иначе. Не было чувства святости и непререкаемой правоты, а только бодрость и прилив сил.

– Уважаемый Николай Оттович, – вежливо сказала мне Лилия, – с этой минуты вы можете бодрствовать не дольше двадцати четырех часов, после чего вы должны обеспечить себе полный покой и проспать так называемым «мертвым сном» не менее суток. Иначе у вас неизбежны серьезные проблемы со здоровьем. А папочка хочет, чтобы вы были живы и даже очень здоровы.

При этом я обратил внимание, что вестовой, который не успел никуда уйти, стоит остолбеневши, открыв при этом рот.

– Закрой рот, братец, – сказал я, – а то тараканы набегут. И, будь добр, ступай, у нас с его высокопревосходительством господином Серегиным имеется конфиденциальный разговор.

И как только вестовой вышел, а девица Лилия исчезла так же внезапно, как и появилась, я спросил у господина Серегина:

– Ну-с, Сергей Сергеевич, расскажите, что у вас за дело, раз я потребовался вам посреди ночи, да еще на целые сутки…

Артанский князь бросил на меня испытующий взгляд и сказал:

– Николай Оттович, я только что получил сведения о том, что японское командование выслало к Дальнему два броненосца, которым приказано обстрелять фугасами город и портовые сооружения. При этом береговые батареи, построенные японцами, предназначены скорее против миноносцев, чем против крупных броненосных кораблей.

– В таком случаемой совет вам – эвакуировать все что возможно, – сказал я, – ибо ваши сухопутные броненосцы из своих пятидюймовых пушек не смогут пробить бронепояс, рассчитанный на противостояние двенадцатидюймовым снарядам. И, кстати, почему вы обратились именно ко мне, а не к контр-адмиралу Вирену, который мог бы распорядиться выслать к Дальнему несколько миноносцев?

– С господином Виреном мы разберемся позже, – сказал Артанский князь. – К вам я обратился за консультацией как к человеку, близкому мне по духу. Я знаю, что у броненосцев очень тонкая горизонтальная броня, выполненная к тому же из экстрамягкой никелевой стали, которая не трескается при скользящем ударе. У меня есть возможность при навесной стрельбе из гаубиц существенно увеличить вероятность попадания по крутой траектории фугасным снарядом калибра в сорок восемь линий, в любую произвольно выбранную точку горизонтального бронирования. Какая у них там толщина бронепалубы – один дюйм?

– Да, – подтвердил я, – верхняя бронепалуба на броненосцах имеет именно такую толщину, но под ней лежит вторая палуба, толщиной уже в два дюйма, и все ваши фугасы будут вполне безопасно для японцев рваться в межпалубном пространстве. Есть там несколько по-настоящему уязвимых мест, но просто так на словах этого не объяснишь.

– В таком случае, Николай Оттович, – торжественно сказал Артанский князь, – приглашаю вас принять участие в операции «Давид против Голиафа». Я надеюсь, что, соединив ваши знания, умения командира моего гаубичного дивизиона и мои особые способности, мы отучим ваши японских коллег совать свой нос в наши дела, а заодно, быть может, у нас даже получится пребольно щелкнуть по этому носу.

– Сергей Сергеевич… а разве у вас не каких-нибудь более серьезных методов по борьбе с вражескими броненосцами, чем обстрел их с помощью фугасов не самого крупного калибра? – осторожно спросил я.

– Такие методы есть, – с серьезным видом ответил господин Серегин, – и даже вполне приемлемые, с этической точки зрения. Но мне кажется, что их применение в вашем мире преждевременно, поскольку не все возможные игроки еще вступили в игру. А следовательно, самые крупные козыря лучше держать в рукаве. И, кроме того, гораздо почетнее Давиду победить Голиафа, чем если бы это за него сделал сам Бог, метнув с небес молнию. Если нам с вами удастся насмерть забить японский броненосец фугасными снарядами, как вы сказали, не самого крупного калибра, тем больше для нас в том будет чести. Ну что, вы согласны?

Я подумал и согласился. Кроме того, мне было весьма любопытно, как это артанский князь собирается достичь поставленной им цели. Гаубицы калибром в сорок восемь линий – это нонсенс в военной науке, или господин Серегин в этом деле понимает гораздо больше нас, грешных.

И вот, несколько раз сделав «одна нога здесь, другая там», мы стоим на вершине горы, поднимающейся над мысом Входный на отметке в семьдесят восемь саженей. Тут уже оборудован артиллерийский наблюдательный пункт, и у приборов, мудреных для меня как китайская грамота, хлопочут артанские офицеры и солдаты. Орудия самоходного дивизиона, все восемнадцать установок, размешены в небольшой долине возле озера позади нас и полностью закрыты от настильного огня с моря. Как в свое время мы в Артуре намучались с японскими осадными гаубицами, так же размещенными в узких лощинах, которые оказывались неуязвимыми даже находясь в пределах досягаемости огня нашей корабельной артиллерии.

Артанский князь представляет мне старшего из офицеров:

– Это, Николай Оттович, капитан Серегин Сергей Юрьевич – мой, как видите, почти тезка и гений снайперской артиллерийской стрельбы. А это – Сергей Юрьевич – капитан первого ранга Николай Оттович фон Эссен, гроза японских миноносцев и просто хороший военно-морской специалист, который сегодня поработает у нас экспертом по японским броненосцам…

С каждой минутой стремительно светает – и вот уже с северной стороны, примерно двадцати милях от нас, совершенно отчетливо видны дымы двух крупных двухтрубных кораблей, идущих кильватером в сопровождении эскорта. Двухтрубники у японцев «Фудзи», «Асахи» и «Микаса». У броненосца «Сикисима» три трубы, но его тут нет. В настоящий момент японский броненосный отряд только что прошел мористее[14] островов Санчандао (DashanDao) и готовятся обогнуть их, чтобы войти в Талиенваньский залив.

– Николай Оттович, пора, – говорит Артанский князь. – Я подключаю вас к своей энергооболочке…

Я хотел было спросить, что это значит «подключить к энергооболочке», как вдруг почувствовал, что мое тело оцепенело, а прямо перед глазами появилось объемное изображение головного японского броненосца, рассекающего взлохмаченные мутные воды Желтого моря. И над грот-мачтой этого корабля трепещет вымпел командующего флотом адмирала Того. Изображение такое четкое, что видно, как по палубе бегают мелкие фигурки матросов, расчехляющие орудия. А прямо у основания фок-мачты броненосца изображен желтый треугольник вершиной вниз, с расходящимися от него шкалами тысячных.

– Головной на постоянном сопровождении в зоне гарантированного поражения, – слышу я приглушенный голос Серегина-второго[15], – точка наведения – фок-мачта…

– Нет-нет, Сергей Юрьевич, – говорю я, – не так. Попробуйте навестись на носовую башню. Если удастся попасть в ее тонкую крышу, то японцам будет совсем нехорошо. Там сейчас на стеллажах лежат особые удлиненные фугасные снаряды и заряды для первых четырех залпов, а мадам Шимосе – дама нервная и не выносит сильных потрясений… Но для этого требуется попасть почти в середину крыши башни, потому что от близких попаданий погреба защищены барбетом…

– Хорошо, Николай Оттович, – сказал на этот раз уже Артанский князь, – сейчас сделаем как вы скажете.

Я не слышал ни слов, которыми командир дивизиона подавал команды на батареи, ни мнений, которыми тот обменялся с Артанским князем – но только прицельная марка сдвинулась вперед, установившись на носовую башню, потом где-то позади меня раздался приглушенный грохот залпа (в этой энергооболочке все звуки приглушены).

– Вероятность поражения выбранной точки – шестьдесят процентов, – сказал Серегин-второй; почти сразу орудия грохнули еще раз.

Я успел подумать, что у нас так быстро не стреляют, ведь требуется корректировать наводку по данным предыдущих падений; и в этот момент на «Микасу» (а это был именно «Микаса», раз уж он нес флаг Того) по крутой траектории посыпались снаряды первого залпа. Несомненно, это было накрытие, причем с первого залпа. Разрывы были такие, будто обстрел велся как минимум десятидюймовыми фугасами (триалинит-с).

В крышу башни, правда, не попал ни один снаряд. Один ударил под первую трубу, откуда после ярчайшей вспышки сразу повалил густой черный дым, другой бесполезно разорвался в воздухе, пробив левое крыло мостика, третий ударил в палубу сразу за форштевнем, разворотив форпик; еще несколько легли довольно близкими накрытиями, подняв высокие пенные столбы воды. В общем и целом разброс падений снарядов оказался гораздо меньшим, чем расстояние между орудиями на местности, и, попав под накрытие в первом же залпе, адмирал Того должен был понять грозное предупреждение и отказаться от своей затеи…

Но времени на это у него уже не оставалось. Если рулевой и успел по команде переложить штурвал, то для внешнего наблюдателя это осталось незаметным. Почти сразу за разрывами снарядов грохнул третий залп – и спустя пару мгновений носовая башня на «Микасе» взлетела в небо на столбе радужного огня; потом корпус в этом месте вдруг переломился и, отчаянно вращая в воздухе обнажившимися винтами и заваливаясь на левый борт, японский броненосец стал стремительно уходить под воду. И именно в этот момент в воду с небольшим недолетом начали падать снаряды уже ненужного третьего залпа, прозвучавшего почти как салют над братской могилой. Примерно так же – стремительно и неотвратимо – когда-то погиб в виду базы наш броненосец «Петропавловск» вместе с любимым всем флотом адмиралом Макаровым.

Вот, выбросив облака белого пара и рыжей окалины, грохнули залитые ледяной водой раскаленные топки, после чего японский броненосец окончательно лег на левый борт и в таком виде скрылся в волнах…

И тут же сопровождающие броненосный отряд японские миноносцы принялись кружить вокруг места катастрофы, пытаясь выхватить из ледяной воды мотающиеся в волнах головы отдельных счастливчиков, сумевших пережить гибель своего корабля. Они будто знали, что артанская артиллерия не будет в них стрелять, пока они занимаются спасательными работами, и старались вытащить как можно больше людей. А быть может, они надеялись спасти своего адмирала, который не должен был пойти на дно вместе со своим флагманом? Этого я не знаю.

Тем временем второй броненосец, резко переложив штурвал на левый борт, заложил крутую циркуляцию, на максимальной скорости стал удаляться в сторону открытого моря. Артанская артиллерия, конечно, попыталась обстрелять его вдогон, но Серегину-второму не удалось добиться ничего большего, чем несколько ничего не значащих попаданий в палубу и сильного пожара между трубами. Уходящий в море японский броненосец со стороны выглядел, конечно, страшно – но, поверьте моему опыту, отойдя подальше в море, японская команда сумеет потушить пожар, а повреждения палубы можно исправить в течение месяца. Но, в любом случае, это уже ничего не значит: вряд ли японцы еще раз сунутся туда, где вот так, огнем с закрытых позиций (что прежде считалось невозможным), всего в несколько залпов был потоплен один из сильнейших броненосцев в мире.

Когда Артанский князь снял с меня эту «энергооболочку», я вдруг почувствовал себя так, будто только что топором переколок воз дров: спина мокрая от пота и жуткая усталость.

– Сергей Сергеевич, скажите, что это было? – спросил я Артанского князя, отирая пот со лба.

– А вы не удивляйтесь, – сказал он, – это я вас вместе с Сергеем Юрьевичем взял внутрь себя и на время боя составил с вами единое целое. Таким образом, наши возможности сложились – и в результате совместными усилиями МЫ один броненосец утопили и еще один сильно напугали.

– Мы? – переспросил я.

– Да именно «МЫ», – ответил господин Серегин, – лично у меня боевой опыт на море равен нулю, и у Сергея Юрьевича тоже. Все, что я помнил об этом деле – это отрывочные сведения из разной беллетристической литературы. Сергей Юрьевич при этом имел свои знания. Но соединили МЫ все воедино исключительно с вашей помощью. А сейчас, знаете что, Николай Оттович… поскольку время до обязательного сна у вас еще есть, прошу принять мое приглашение посетить Наши владения – и там, уже не спеша, в комфортных условиях, обсудить будущие совместные действия.

– Но, позвольте, Сергей Сергеевич… – попробовал возразить я, – командующий отрядом кораблей в Порт-Артуре – контр-адмирал Вирен. Вот именно с ним вам и надо иметь дело для согласования совместных операций…

– А вы не возражайте, Николай Оттович, – с усмешкой ответил Артанский князь, – все равно все будет так, как я хочу. Каждого боевого офицера в Артуре с потенциалом флотоводца я своими особыми способностями чувствую поименно, и вы в число этих лиц входите, а господин Вирен – нет. Не тот у него психотип. А сейчас хватит разговаривать разговоры, и прошу следовать за мной. Заодно и с некоторыми своими товарищами сможете повидаться – теми, что сейчас находятся у нас на излечении…

И с этими словами он шагнул в раскрывшуюся прямо в воздухе дыру, с другого конца которой на меня дохнуло жаром, перемешанным с ароматом мирры и ладана… Ну и я тоже пошел за ним, по пути гадая: неужели в раю, откуда к нам пришел этот посланец Господа, так же жарко, как и в адском пекле?

Тогда же и почти там же, место гибели броненосца «Микаса».

Командующий объединенным флотом вице-адмирал Хэйхатиро Того.

Командующий объединенным флотом долго ругался, когда получил просьбу маршала Ояма обстрелять порт Дальнего фугасными снарядами, а также последовавшее за этой просьбой предупреждение о том, что неизвестной армией, снявшей осаду с Порт-Артура и захватившей Дальний со всеми его складами, командует крайне антияпонски настроенная потустороння сущность невыясненной мощи. По крайней мере, Третья армия этому существу оказалась на один зуб. Помимо этих предупреждений, адмирал Того лично осмотрел избитый крейсер «Сума» и сделал вывод, что хоть снаряды, которыми обстреливался крейсер, были пятидюймового калибра (о чем свидетельствуют дырки в небронированных бортах), их заброневое действие соответствовало десяти, или даже одиннадцати, дюймам, что для малого крейсера было уже перебором. В результате адмирал Того, подумав, решил, что сам поведет в бой отряд, состоящий из «Микасы» и «Акаси», и прикажет отступить сразу, как только ситуация станет угрожающей. Объединенный Флот никоим местом не нанимался исправлять огрехи Госпожи Армии, которая была настолько беспечна, что позволила уничтожить свою осадную группировку у Порт-Артура.

В итоге командующему японским флотом в очередной раз невероятно повезло[16]: очевидно, богиня Аматерасу при рождении поцеловала этого типа не только в лобик, но и во все остальные места. Когда броненосный отряд огибал острова Санчандао, флагман объединенного флота «Микаса» неожиданно оказался под накрытием. Огонь велся навесным способом с закрытых позиций – так что не удалось даже установить местоположения стрелявших батарей. И опять, судя по звуку перед падением, снаряды были не более чем пятидюймового калибра, а вот рвались они с ужасной силой, как десятидюймовые. Адмирал Того вместе со старшими офицерами броненосца в тот момент стоял на открытом мостике[17], и имел возможность воспринимать картину во всем ее многообразии. При этом он сразу отметил неуклюжие попытки демона замаскироваться под действие обыкновенной береговой артиллерии, и тут же дал команду к повороту в открытое море. Но эта попытка проявить миролюбие категорически запоздала: рулевой едва успел переложить штурвал и форштевень броненосца чуть заметно начал сдвигаться влево, как вокруг «Микасы» стали падать снаряды второго залпа береговых батарей.

«Слишком быстро… – подумал главнокомандующий объединенным флотом, и вдруг почувствовал, что летит будто птица, кувыркаясь в воздухе, понимая, что «Микаса» уже без передней башни, а из барбета, как из обрубка шеи, будто огненная кровь, в небо бьет струя радужного кордитного пламени. Потом адмирал Того видит, как в глубине морских вод, прямо под ним, вспыхивают огненные клубки, и из них в небо рвутся высокие белопенные фонтаны; поверхность моря приближается, из-за чего он непроизвольно группируется и рыбкой входит в ледяную декабрьскую воду. Несколько секунд спустя пробковый жилет выталкивает его на поверхность – и адмирал осознает, что он жив, здоров и почти невредим… а вот «Микаса» тонет – и выглядит это, будто бык, опустив голову, бодает море.

По счастью, долго болтаться в волнах ему не пришлось. «Микаса» ушел на дно вместе со всей командой, и поэтому на миноносце «Цубаме» из состава 9-го отряда, сопровождавшего броненосный отряд в рейде к Дальнему, довольно быстро заметили болтающуюся среди волн седоволосую голову.

Уже в каюте командира, переодевшись в сухое и выпив чашечку саке, адмирал Того подумал, что ему еще повезло. Отражая набег японского флота, демон мог принять еще более ужасную форму, растерзав не только атакующий отряд, но и маневровую базу на островах Элиота вместе с остатками японского Объединенного флота. Но его просто отогнали в стиле «кыш, противный», – и то, что при этом был потоплен «Микаса», не имеет никакого значения. Демон мог просто не рассчитать сил. Тут надо зайти с другой стороны. Демон помогает русским, но вот являются ли его врагами японцы? Пока Страна Восходящего Солнца воюет с Российской Империей, ответ на это вопрос однозначен. Но что будет потом? Хочет демон полного уничтожения японской нации или только принесения извинений за вероломное нападение? Во втором случае продолжение этой войны выглядит так же глупо, как и попытка атаковать цунами, выйдя против него с мечом наперевес. Слепая стихия даже не заметит дерзкого, решившего заступить ей путь, и подобно тяжелому поезду прокатится по его трупу.

Он сам готов вызваться в парламентеры под белым флагом, а потом, в случае получения от демона благоприятного ответа, испрашивать аудиенции у божественного Тэнно, чтобы передать ему волю того, кто равен богам. Если же ответ демона для страны Ниппон будет неблагоприятен, то тогда, как это и положено самураям, японские моряки, и он вместе с ними, до конца выполнят свой долг – умрут как один, но не покорятся злой воле…

Шестисотый день в мире Содома. полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

И вот опять. В дополнение к семье королевы Виктории Серегин сбросил на меня дочерей Николая Второго и Алисы Гессенской, поскольку ни мать, ни отец, проходящие у нас процесс позитивной реморализации, не в состоянии уделять девочкам даже малую толику внимания. Бегло осмотрев царицу, Лилия сказала: «ужас-ужас!» и отправила ее мокнуть в ванне с магической водой. По ее словам, у русской царицы соматические проблемы оказались перемешаны с психологическими, и поверх всего этого лежит парочка одержимостей. Такую особу к детям не рекомендуется подпускать и на пушечный выстрел.

И в то же время, исходя из предварительного диагноза, папа этих девочек – это человек, который подобно флюгеру с легкостью меняет свое мнение под влиянием собеседника, к тому же дополнительно отягощенный живодерскими наклонностями и нарциссическим расстройством личности в легкой форме. В легкой – это потому, что памятников самому себе он не ставил и на первые страницы светской хроники не лез, а всего лишь требовал, чтобы его слуги-чиновники не заслоняли его как монарха, то есть не были ярче, умнее и успешнее, чем сам царь. Ну а поскольку самодержец – личность весьма серая и посредственная, то и верхняя планка, отсекающая «заслоняющих», расположена то ли на уровне пояса, то ли прямо у колена. Умных, способных, деятельных людей в Российской Империи предостаточно, но на самый верх им не пробиться. В лучшем случае их уровень – это зам-замычи в министерствах и начальники департаментов, в худшем – борцы с прогнившим царским режимом, а по сути – с собственной страной.

Вот, даже не заметила, как стала глядеть на такие вещи с колокольни Серегина. Правда, и он то же на многое начал смотреть моими глазами. Теперь он так же жалеет малых и сирых, старается избегать ненужных жертв, и свирепеет лишь тогда, когда видит перед собой вооруженного, наглого и многочисленного врага. Изъяв тех же Романовых из Зимнего Дворца, он сильно подобрел к царской чете и их детям, и только семейство Владимировичей вызывает у него гадливое омерзение. Почему я так говорю? А потому, что даже не являясь его Верной, в любое время дня и ночи, когда мне хочется поговорить и что-то обсудить, я имею право доступа к его средоточию.

Эго Серегина без специальных приборов невозможно отличить от его внешнего воплощения, а личные помещения в средоточии обустроены по-спартански просто. Узкая солдатская койка, заправленная шерстяным одеялом, стеллажи с книгами и стол, где стоят монитор и клавиатура управления тактическим компьютером. Насколько я понимаю, так подсознание Серегина воспринимает энергооболочку. Впрочем, когда к нему прихожу я, все эти атрибуты «божественности» куда-то исчезают, и мы за этим столом ведем умные разговоры и пьем натуральный цейлонский чай «экстра» с вареньем и плюшками. И возникает ощущение, будто мы действительно брат и сестра. В качестве мужа Серегин был бы для меня невыносим, поэтому я и отшила его уменьшенную копию капитана Коломийцева, но вот как старший брат – умный, добрый честный и сильный, – он почти идеален. Да-да, Серегин на самом деле добрый, иначе его не выделил бы из всех прочих наш Небесный Отец, назначив своим специальным исполнительным агентом.

Помимо личных помещений, есть еще и служебный «командный центр», куда к Серегину приходят его Верные, но я, хоть это и не запрещено, туда не хожу. Там строятся планы наших будущих побед, там находятся Велизарий, князь Багратион, полковник Седов, псевдоличности с «Неумолимого» и прочие герои прошедших и будущих войн. Но мне Серегин больше интересен в своей человеческой ипостаси, чем как бог-полководец или же как представитель нашего Небесного Отца. Кстати, в последнее время, то есть с того момента как мы дошли до уровня двадцатого века, Серегин у нас стал слишком возбужден, из-за чего частенько непроизвольно демонстрирует признаки принадлежности к сословию младших архангелов. Призрачные нимб и крылья, конечно, превосходно действуют на разных негодяев – они тут же становятся особо сговорчивыми, – но не ведет ли это к утрате его человечности? И, между прочим, с начала этой операции на русско-японской войне у меня так и не нашлось времени зайти и поговорить с ним по этому поводу. То я занята чем-то важным, то он ускакал в тот мир на войну. И даже царских дочерей после медосмотра у Лилии ко мне привели Митя и Ася, гордые от осознания важности порученного дела.

– Вот, Анна Сергеевна, последние русские царевны, – сказал Митя, – все четыре штуки: Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Сергей Сергеевич сказал, что, пока он разбирается с их родителями, эти девчонки немного поживут у нас.

– Жалко, что Асалька со своими Верными умотала к любезному Глебушке в Древнюю Русь, – добавила Ася. – У нее малышня была как раз подходящего возраста, чтобы туда можно было подключить и этих четверых.

При этом я обратила внимание на то, с каким, я бы даже сказала, благоговейным страхом царевны смотрят на Митю и Асю. Еще бы – эти двое, поднабравшись опыта в процессе путешествия по мирам, как и все мои гаврики (включая Ува), находятся на той незримой грани, что отделяет детство от отрочества, и при этом всем естеством излучают нечто такое, что поневоле повергает в трепет незрелые умы домашних девиц. Профессор и Матильда, в форме и при оружии, для царевен оказались просто какими-то былинными персонажами, причем пришедшими не из обычных сказок и легенд, а из совершенно неведомых преданий, рассказывающих о невообразимых событиях… Мои гаврики для царевен непонятны и непредсказуемы. Впрочем, от моих любимых учеников и одновременно юных клевретов Серегина не веет злом – и это главное. Это ощущается уже на интуитивном уровне, и поэтому я не сомневаюсь, что мои новые подопечные подружатся с этой парочкой…

Куда больший фурор вызвало появление пред очами царевен няши Тел, которая была в своем репертуаре: сперва притаиться, а затм напугать… Узрев краснокожую рогатую и хвостатую девочку абсолютно чертовского вида, дочери Николая Второго побледнели и принялись ахать и закатывать глаза. А тут еще подоспела ее сестрица, няша Сул – точно такая же, только помладше. Но Ася с Митей показали, что бояться этих особ нечего – они спокойно и шутливо представили маленьких чертовок царским дочерям. Мол, эти девицы – дочери графини Зул бин Шаб из такого далекого мира, что там все не так, как у людей. Маленькие деммки, в свою очередь, проявили большое любопытство и дружелюбие к царским дочерям – и вот девочки, опасливо прижимаясь друг к дружке, уже пожимают красную теплую ручку одной, а затем другой рогатой проказницы. Что ж, дети – они на то и дети, чтобы уметь быстро принять непривычное; взрослые обладают таким свойством в гораздо меньшей мере…

Ну и, конечно, незамеченной не осталась и моя Белочка, которая отчего-то в этот день была особенно возбуждена. Внимание к своей персоне она решила привлечь нетривиальным, хоть и естественным для живой куклы образом: подкравшись исподтишка, пока все внимание царевен занимало знакомство с деммками, она вцепилась в юбку младшей, Настюши, и стала молча карабкаться вверх. Уж не знаю, не что рассчитывала кукляшка, но только Настя совсем не испугалась, и даже не удивилась. Когда мы вдруг обратили на нее внимание, она нежно качала Белочку на руках и что-то тихо ей мурлыкала, а та, блаженно прикрыв глазки, изображала из себя покладистого пупсика. Но едва кукла поняла, что ее заметили, она вмиг встрепенулась и, в своей обычной манере, постаралась продемонстрировать свою истинную суть дурашливой шалуньи. Она, подобно настоящей белке, принялась скакать – из рук Анастасии она прыгнула на плечо Марии, затем, долго там не задержавшись, переметнулась к Татьяне, а затем к Ольге. Три старшие девочки чисто интуитивно вздрагивали и замирали, когда кукла оделяла их вниманием – очевидно, они решили, что это экзотическая обезьянка, одетая как девочка, благо Белочка так мельтешила, что трудно было ее рассмотреть. Потом всем вдруг стало очень весело – вся возня перешла в увлекательную игру «Поймай обезьянку», в которой участвовали все, не исключая меня. А вскоре к нашей компании присоединились прибежавшая на шум Яна, а также осиротевшие[18] рязанские княжны Дуся (Евдокия), Ирина, и малышка Пелагея, которые по возрасту как раз были сверстницами царских дочерей. Все весело хохотали, но шуструю «обезьянку» так никому и не удалось схватить.

Наконец Белочка притомилась, и, вернувшись к Настасье, удобно устроилась у той на руках, сказав:

– Ну что, давайте знакомиться… Меня зовут Белочка, и я живая кукла! Большая просьба – больше не называйте меня обезьянкой…

И почему-то уже никто из царевен не высказал удивления от живой куклы – очевидно, они уже начали привыкать к чудесам нашего Тридесятого царства, убедившись, что тут все как в сказке, и даже еще интереснее. И это было хорошо…

И вот, когда я наконец перестала беспокоиться по поводу того, как уживется столь разнородная компания, к нам в Башню Мудрости заявился… нет, не сам наш отец-командир, а честный отче Александр, таща за собой на буксире императора Николая Второго. Нет, ноги последний хозяин земли русской переставлял сам, и невидимые слуги его в спину не подталкивали, но весь его внешний вид говорил о том, что идет он ко мне как на Голгофу. Как я понимаю, сначала Серегин повозил этого деятеля носом по продукту его же собственной августейшей жизнедеятельности, а потом передал эту почетную миссию отцу Александру. Да, кстати, а где сам наш пресветлый Артанский князь – победитель херра Тойфеля, кагана Бояна, хана Батыя, Наполеона Бонапарта и прочая, прочая, прочая?

– Сергей Сергеевич умчался в тысяча девятьсот четвертый год топить японские броненосцы, – сказал отец Александр, словно угадав мои мысли, – и попросил, чтобы к его возвращению Николай Александрович был приведен в дееспособное состояние и мог трезво смотреть на вещи. Как я понимаю, основную работу предстоит сделать вам, а моим делом будет только постоять на подстраховке. Вот супруга у этого деятеля – совсем другое дело, в нее без силовой поддержки Серегина и госпожи Ники нам с вами лучше не заходить.

Я еще раз посмотрела на будущего пациента, и мне он показался до предела чем-то запуганным, и оттого внутри себя трясущимся мелкой дрожью – ну прямо какой-то человек-желе. Мимоходом я в очередной раз отметила, что «сильные мира сего» – всего лишь люди… с такими же эмоциями и затаенными страхами, как и многие прочие.

– Это вы, честный отче, так запугали моего будущего пациента божьими карами, что у него зуб на зуб не попадает? – спросила я.

– Нет, уважаемая Анна Сергеевна, – ответил мне отче Александр, – побеседовав с этим кадром о своем, о мужском, Сергей Сергеевич отвел его в библиотеку к Ольге Васильевне, попросив подобрать Николаю Александровичу всю необходимую литературу о последующей жизнедеятельности царского семейства, вплоть до Екатеринбургского расстрела. Я принял этого человека уже после того, как он впитал и осознал. Но дело сделано далеко не до конца – ведь если прямо сейчас мы отпустим его в окружающую среду, то былой страх забудется и все вернется на круги своя. Цепь несчастий, связанную с именем этого человека, со всех сторон опутавшую Россию, необходимо разрывать самым решительным образом, но для этого необходимо его добровольное содействие.

– Хорошо, честный отче, – сказала я, – разговоры разговаривать можно и потом, а сейчас лучше приступить непосредственно к делу. Николай Александрович, – обратилась я к самодержцу, которого мне было как-то даже жалко по-человечески, – будьте добры, ложитесь вон на ту кушетку, можно прямо в сапогах, и постарайтесь устроиться на ней поудобнее.

– Это будет что-то вроде спиритического сеанса? – настороженно спросил Николай, бочком неловко устраиваясь на кушетке.

Немного поворочавшись, он поджал колени к груди, приняв защитную «позу эмбриона».

– Нет, – сказала я после некоторой паузы, – на спиритический сеанс это не будет похоже совсем. Ведь медиум дурит головы доверчивым зрителям, якобы обращаясь к духам мертвых, а я буду разговаривать с вашим Эго – то есть с той сущностью, которая составляет основу вашей души. До этого разговора я вам никаких диагнозов ставить не буду, потому что иногда кажется, что человек этот нормальный, только чуть-чуть со странностями, но когда начинаешь разбираться, то видишь, что его Эго настолько неразвито, что имеет вид маленького злобного зверька. А вот это уже смертельно опасно, поскольку утрата личностью человеческого облика говорит о том, что душа в этом человеке умерла и больше никогда не возродится.

– Да, – подтвердил отче Александр, – Анна Сергеевна помогла уже многим и многим. То, что она собирается сделать – в первую очередь, в ваших же собственных интересах, а иначе, даже умирая от выпущенных в упор пуль, вы не поймете, как вы пришли к такому концу, не говоря уже о том, чтобы избежать развития событий по самому катастрофическому образцу.

– Ну хорошо, – пробормотал Николай каким-то чужим голосом, – делайте что положено в таких случаях. Надеюсь только, что это не будет очень больно… – И он вздохнул так красноречиво, что мне тут же захотелось его убедить, что это ни капельки не больно. Вообще, он вызывал у меня симпатию вперемешку с жалостью… Впрочем, подобное можно было сказать едва ли не обо всех моих пациентах.

Воспользовавшись тем, что клиент дал разрешение и на мгновение приоткрылся, я решительно вошла в его средоточие и остановилась в недоумении. Вместо обычного в таких случаях ограниченного помещения – комнаты, кабинета или каморки, – я оказалась на большой полутемной площади, сплошь заставленной исполинскими статуями. Хотя нет, что-то подобное я уже видела. А, вспомнила! Эго Петра Басманова потерялось в непроглядно черном темном лесу. Аналогии, правда, весьма натянутые – свет тут все-таки есть – хотя и не очень яркий, похожий на пробивающееся сквозь тучи лунное освещение. Помимо полутьмы, резко ощущаются пронизывающий сырой ветер и зябкий холод – все это свидетельствует о том, что здесь царит вечная поздняя осень.

А вот и Эго Николая: оно имеет вид юноши лет семнадцати от роду, по крайней мере, под носом у него тоненькие усики-стрелочки, а на месте бороды какие-то реденькие лохматушки. Он стоит и, молитвенно сложив на груди руки, задрав вверх голову, смотрит на возвышающуюся над ним исполинскую статую бородатого мужчины, на постаменте которой написано: «ПаПа. 1845-1894».

М-да, увидел бы такое Церетели… Огромный монстр, который, судя по всему, должен изображать покойного императора Александра Александровича, подавляет зрителя (то есть меня) своей монументальностью и непререкаемостью авторитета. Он мудрый, он великий, он могучий, он мог остановить враждебные поползновения австрийского императора, всего лишь завязав на торжественном обеде узлом серебряную вилку: «Вот что я сделаю с вашей империей, если она вторгнется в российские пределы».

И ведь эта магия действовала. Соседи трепетали от демонстрируемой мощи, и Российская Империя достигала своих целей без единого выстрела. Став императором, Николай преклоняется перед фигурой отца и повсюду старается действовать так же, как действовал бы император Александр III. Он не понимает только того, что сам не производит на соседей такого внушительного впечатления, как его отец, да и обстановка в мире за прошедшие десять лет несколько изменилась…

Рядом со статуей царя стоит статуя вдовствующей императрицы Марии Федоровны. В отличие от супруга, застывшего в неколебимом величии своего посмертия, эта женщина вполне жива, и большую часть своего времени она тратит на благотворительность, а также на то, чтобы читать нотации своим сыновьям. Она страстно желает заменить на троне старшего сына на младшего и с неутомимой энергией грызет по этому поводу мозг и тому, и другому. Но это давление не вызывает в ее сыновьях ничего, кроме отчаянного сопротивления. Быть может, если бы Николая на какое-то время оставили в покое, он сам смог бы в себе разобраться и договориться с младшим братом о рокировке, – но этот никогда не стихающий гундеж матери не вызвал в нем ничего, кроме желания сопротивляться ему изо всех сил.

Э нет, просто оставить Николая в покое недостаточно… Следом за его Эго по пятам таскается некая худосочная особа лет тринадцати вполне европейского вида «ни кожи, ни рожи». И это именно она дудит ему в уши примерно то же, что старуха из пушкинской сказки «о рыбаке и рыбке» дудела в уши своему старику: «…не хочу быть Великою княгиней, а хочу быть Всероссийской императрицей, и чтобы она (Мария Федоровна) была у меня на посылках». И если прислушаться, то и остальные статуи, вышедшие из-под долота того же скульптора, тоже гундят каждая свое, поскольку изображают ныне здравствующих Великих князей, братьев покойного императора Александра Третьего. Они для юного Николая тоже авторитет, и он внимательно слушает все, что ему говорят. Как я и подозревала, русский император – это типичный случай инфантилизма и застревания в подростковом возрасте. Взрослеть вам нужно, Николай Александрович, срочно взрослеть!

Тут гомон со всех сторон достигает максимума – и площадь со статуями оказывается битком набитой народом. Кого тут только нет: и злой колдун Победоносцев, и жуликоватый двоюродный братец ВКАМ с таскающейся за ним безобразовской шайкой, и первостатейный прохвост Витте (пока еще не «граф полусахалинский»), проводник идей ускоренного развития капитализма в России. Знаем, проходили ваше ускоренное развитие в девяностые, едва выжили…

Помимо этих основных групп, тут же толпятся интриганы поменьше: разные черногорские принцессы, близкие и дальние родственники, колдуны, экстрасенсы, знаменитые медиумы и прочие, и каждый из них кричит только свое и о своем. Играет бравурная музыка, политиканы говорят пылкие речи, и на фоне этой какофонии голоса разумных людей глохнут, превращаются в ничто… и этот – то ли цирковой балаган, то ли цыганский табор – стремительно несется к своему концу.

И Эго Николая с недавних пор об этом знает. Я вижу, как к площади со всех сторон подъезжают угловатые броневики под красными флагами и грузовики, битком набитые революционными матросами, после чего начинается шквальная стрельба и смертоубийство. Вылезшие из грузовиков матросы тыкают в мечущихся людей штыками, и во всеобщей вакханалии разрушения валят с постаментов и разбивают вдребезги исполинских каменных уродцев. А Эго Николая растерянное стоит и, преданное всеми, смотрит, как к нему приближается стена острых штыков. И ни его ПаПа, ни маман, ни дядья, ни былые советчики и подхалимы – никто не в силах прийти ему на помощь. И даже, более того, многие из них просто не хотят этого делать, потому что нацепили на себя красные банты и орут, что они всегда ненавидели тиранов и выступают за полную и окончательную революцию.

– Товарищи! – говорю я, пытаясь заслонить собой растерянное Эго, – это безобразие нужно немедленно прекратить! Убийствами и разрушениями еще никто и никогда не сумел добиться всеобщего счастья…

– А ты кто такая? – обернулся ко мне самый главный матрос, смахивающий то ли на Троцкого, то ли на самого Сатану. – Товарищ Ленин сказал, что не нужную народу империалистическую войну необходимо превратить в войну гражданскую, чтобы беспощадно истребить всех буржуев как класс. Вот мы и тебя сейчас тоже истребим! А ну коли ее штыком, братцы!

«Ой… – растерянно подумала я, – опять влипла!»

А ведь, казалось, ничего не предвещало беды. Мое слабое место – угроза применения против меня грубого насилия: я сразу же теряюсь и утрачиваю всю свою силу… И тут, когда я думала, что уже все пропало, справа и слева от меня появились наши главные специалисты по грубому физическому насилию: Серегин и Ника-Кобра.

– Ну что, не ждали? – спрашивает Серегин, с лязгом обнажая меч бога войны.

– Вот вам ваш Ленин! – говорит Ника-Кобра и кидает под ноги протестунам нечто округлое, подлысоватое, с рыжеватой бородкой клинышком, после чего тоже обнажает свой меч.

Как всегда в таких случаях, тут же стало светло – как в полдень в Тридесятом царстве, когда безжалостно яркое солнце стоит в самом зените. В воздухе запахло озоном. Катящаяся по земле голова, картавя, выкрикнула что-то вроде «мировая революция в опасности!» – и остановилась, а главный «матрос» стремительно истаивая в этом неистовом свете; перед тем как окончательно исчезнуть, еще успел бросить нам упрек: «Против народа воюете, товарищи»…

И наступила тишина… площадь очистилась от людей, осталось только растерянно озирающееся Эго и обломки статуй.

– Теперь ты понял? – сказал ему Серегин. – Понял, что слушать можно всех и каждого, но решать должен только ты сам, причем раз и навсегда?! А если не можешь, то лучше отойди в сторону и дай сделать эту монаршую работу тому, кто сможет железной рукой вести Российскую Империю в счастливое будущее, не отвлекаясь ни на выкрики с мест, ни на шепот приближенных.

– Я понял… – сказало Эго, – да, я понял, что править Россией – не мое призвание… Посмотрев на свое окружение со стороны, я хотел и смеяться и плакать, а когда увидел, к чему все это привело, то пришел в ужас. Я не хочу такой судьбы ни своей стране, ни своей семье, и уж тем более самому себе, но я не знаю, кто из моей родни способен впрячься в этот воз и тянуть его с той же силой, с какой тянул его мой Папа. И, кроме того, смена монарха сама по себе способна вызвать Смуту. Вы вспомните, что однажды случилось на Сенатской площади…

– План такой, – сказал Серегин, вкладывая свой меч в ножны, – сначала необходимо быстро и со вкусом выиграть войну против Японии. Причем победить требуется не по очкам, а так, что каждая собака в этом мире видела, что нападать на русских – это смертельно опасное занятие. В этом я предлагаю вам положиться на Нас, потому что именно Нам известно, кого и на какую должность в вашей армии необходимо назначить, чтобы у японцев не осталось шансов. Победа должна быть достигнута, как говорится, естественным путем, при минимальном вмешательстве артанской армии. По большей части это должна быть победа ваших солдат и офицеров. Пока будут идти бои, мы будем подыскивать среди вашей ближайшей родни того, кто будет править Империей после Победы. Если вы отречетесь только за себя, то это должен быть регент, которому предстоит руководить Россией двадцать один год, пока не повзрослеет Алексей; если вы отречетесь за себя и сына, то тогда нам нужен будет наследник престола, которым по закону пока является ваш брат Михаил. В крайнем случае (особенно если речь пойдет о регентстве) править Россией сможет даже ваша маман, здоровье которой мы вполне можем подкрепить. Вы же сами, вместе с супругой и дочерями, сможете либо уйти вместе с нами в верхние миры, остаться здесь или спуститься вниз – в семнадцатый или даже шестой век. Ничего невозможного в этом для вас не будет.

– Хорошо, – серьезно сказало буквально на глазах взрослеющее Эго, – в общих чертах я согласен с вашим планом, только пока не решил, отрекаться ли мне только за себя, но и за сына тоже. А уже от этого вопроса, в свою очередь, зависит, останусь я здесь или воспользуюсь вашим предложением и уйду в другие миры. Тут еще надо подумать – и я обещаю, что делать это буду сам…

Одно мгновение – и я вижу что снова стою в своей комнате, где на кушетке, подложив под голову ладонь, спит Император Всероссийский Николай Второй. Пока еще император…

Шестисотый день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Не успел я вернуться с охоты на японские броненосцы, как почувствовал, что Птице в ее ментальных боях нужна моя помощь. Одновременно со мной этот зов услышала Кобра – и мы с ней (точнее, наши ментальные образы), как это обычно водится, явились в ментальное поле Николая Второго одновременно. Интересно, где это подсознание нашего клиента могло взять образы революционных матросов, классических двухбашенных броневиков, а особенно демона революции товарища Троцкого? Или это Ольга Васильевна успела расстараться – ознакомила, так сказать, хозяина земли русской с конечным итогом его хозяйствования? Если так, то все правильно. Думаю, именно этот фактор сделал Николая Александровича таким покладистым. И, кстати, интересно, что чувствовал господин Ульянов, когда Кобра покатила по брусчатке площади конструкт его головы? Надо будет спросить у нее, был это макет (вроде как из папье-маше) или между копией и оригиналом сохранялась непосредственная связь…

– Сохранялась, Батя, – на мой мысленный вопрос так же мысленно ответила Кобра, – и сейчас я ему не завидую. Виртуальная декапутация может ощущаться ничуть не хуже, чем реальная. Если он в этот момент спал, то пережил сильнейший кошмар, а если бодрствовал, то все эти переживания были у него наяву. Так и до инфаркта недалеко.

– Ну, – мысленно пожал я плечами, – будем надеяться, что обойдется без инфаркта.

– А я надеюсь, что не обойдется, – упрямо подумала Кобра, – а если даже и обойдется, то эту недоработку надо будет исправить. Ну зачем тебе этот упырь, Батя? Ведь он не только борец за права рабочего класса, причем весьма посредственный, но еще ярый русофоб и богоборец, яростно ненавидящий тот народ, за права которого он якобы боролся. Именно поэтому сразу после его победы страна оказалась охвачена жесточайшей Гражданской войной, которая только чудом не стерла ее с карты мира. Это именно Ильич втянул в политический процесс Лейбу Бронштейна, который до того болтался в своих межрайонцах как какашка в проруби. Тебе напомнить, какой крови это стоило впоследствии? Но больше всего я ненавижу этого человека за то, что он разделил единую до того страну границами – и теперь мои родственники на Украине под влиянием пропаганды люто ненавидят родственников в России. Я не отрицаю, что наш с тобой нынешний клиент довел Россию до ручки, а сменившие его демократы по врожденной криворукости развалили все, до чего смогли дотянуться. Но этот факт ничуть не искупает ошибок и преступлений, совершенных человеком с двойной фамилией Ульянов-Ленин. Ведь есть же в партии большевиков люди с вполне приличным анамнезом: Сталин, Дзержинский, Фрунзе, Красин и другие, которые действительно борются за справедливость, а не за то, чтобы разделить, разорвать, уничтожить русский народ. Батя, отдай его мне. Если он выжил в этот раз, я буду являться к нему во сне каждую ночь – для того, чтобы отрубать его голову своей «Дочерью Хаоса»… Колдун он там или нет, но рано или поздно это сведет его в могилу.

Я подумал, вспомнил, как «рассосались» революционные матросы после того как им бросили голову этого деятеля – и согласился. Смерть господина Ульянова от вроде бы естественных причин в настоящий момент останется для этого мира почти незамеченной, но потом, лет через десять-двадцать, приведет просто к тектоническим изменениям в местной политической архитектуре.

– Хорошо, Кобра, – мысленно сказал я, – действуй. Но обещай, что не потащишь этого деятеля к нам – мучить в башне Терпения, как ты в прошлом мире насмерть замучила Омер-пашу. Или, может, вместо тебя послать к нему мисс Зул, чтобы она заездила его до смерти?

– Нужна ему твоя мисс Зул! – немного презрительно хмыкнула Кобра. – Он и собственную жену имеет только от случая к случаю, считая, что любая, даже самая мелкая страсть, будет мешать ему в его борьбе с самодержавием. Мисс Зул необходимо посылать к Бронштейну или Парвусу, не пропускающими ни одной юбки – вот где может получиться красиво и, главное, естественно, ибо неумеренное кобелирование еще никого не доводило до добра.

Вот на этой, вполне оптимистической, ноте мы и договорились. Товарищ Сталин для меня в данном периоде был ключевой фигурой, возможным будущим премьером и вождем важнейшей политической силы, а вот господина Ульянова я с легкостью готов списать в расход, тем более если подтвердятся подозрения, что он является неинициированным злым колдуном, ментальным вампиром, тянущим жизненные силы со всех, кто уверовал в его идеи. Но с этим мы будем детально разбираться потом; нынче же главной целью для нас является Николай Второй и его окружение. Поэтому первым делом я должен был встретиться с реморализованным самодержцем во плоти и сверить часы. Иначе невозможно будет двигаться дальше, особенно если с наступлением утра в Санкт-Петербурге поднимется шум, что из Зимнего Дворца украли царя.

Встреча состоялась у меня в кабинете в Башне Силы, для начала втроем: я, он и отче Александр, как модератор нашей дискуссии. Конечно, Небесный Отец мог бы принять участие в разговоре и через мое восприятие, но тогда бы нарушился баланс договаривающихся сторон. Да и вообще, сам факт присутствия на нашей встрече священника успокаивал моего клиента и настраивал его на деловой и конструктивный лад.

– Итак, – сказал я, внимательно глядя на главного собеседника, – мы должны исходить из того, что в настоящий момент здесь решается не одно лишь будущее находящегося здесь Николая Александровича Романова, и даже не дальнейшую участь возглавляемой им династии. Главным предметом нашей заботы является будущее Российского государства и связанная с ним общая историческая траектория этого мира. Не так ли, Отче?

– Именно так, Сын Мой, – с погромыхивающими нотами в голосе ответил отец Александр, – этот мир находится в точке бифуркации своей истории, и твоя обязанность – развернуть его в правильном направлении.

– Спасибо за комплимент, – кивнул я в ответ, – поднапряжемся и развернем. И хоть мои должностные обязанности подразумевают, что первым делом я должен думать именно о России, благополучие других стран для меня тоже не пустой звук. Если в этом мире станет доминировать Российская Империя, то более-менее прилично станут жить все народы. Если господствовать станут Германия, Франция, Британия или Североамериканские Соединенные Штаты, то жителям этих стран, и то далеко не всем, будет обеспечена райская жизнь, а остальные, в том числе и русские, окунутся в кромешный ад. А это для меня неприемлемо.

– Я это знаю, – погромыхивая голосом, подтвердил отец Александр, – и поэтому не уточняю задачу. В большинстве случаев ты и сам знаешь, что тебе следует делать. Но сейчас время дорого, а посему пора переходить к конкретике…

– Погоди, о Господи! – вдруг взмолился Николай Второй, уже осведомленный о том, кто иногда говорит голосом отца Александра, – прежде чем говорить о конкретном, мне хотелось бы понять, кто он таков, Артанский князь Серегин Сергей Сергеевич, и какую роль он играет в твоих замыслах…

– Артанский князь Серегин, – есть персона в которой сущность человека и сущность архангела существуют нераздельно и неслиянно, – все с тем же громыханием в голосе сказал отец Александр. – Два этих начала существуют вместе, не подавляя одно другое, и в то же время непрерывно взаимодействуя между собой. Как имеющий живое человеческое тело, в небесной «Табели о рангах» он – особа второго ранга; выше него только настоящие архангелы с полным статусом. По должности он – Мой специальный исполнительный агент, и, кроме Нас, над ним стоит только его собственная Совесть, и больше ничего. Личность без Совести была бы неприемлема на такой должности – связанной с жизнями миллионов разумных существ.

Вот это характеристика… Сейчас надуюсь от гордости как индюк и лопну как воздушный шар. Хотя, чего там гордиться – работать надо тщательней, не допуская косяков, чтобы оправдать оказанное доверие и не зазнаваться, как зазнались некоторые, впоследствии проклятые и низвергнутые.

«Правильно мыслишь, Сын Мой, – услышал я своим сознанием безмолвно громыхающий голос, – тот самый «проклятый и низвергнутый» страдал, скорее, от недостатка совести, чем от ее избытка. Действуй в том же духе, как ты действовал прежде – и будет тогда тебе вечное блаженство и кое-что еще…»

«Не люблю блаженства, Отче, – по-солдатски прямо рубанул я, – я же у вас в раю на третий день от скуки на стенку полезу, ну или на пальму, если не найду подходящей стены. Мне для полного счастья дело нужно сложное, но по силам, а когда я его сделаю – чтобы было новое, а за ним еще и еще. Чтобы мне шашку и коня – и на линию огня.»

«Хорошо, Сын Мой, – согласился Небесный Отче. – Я учту твои пожелания. Ты трудись, а я тут пока подберу подходящий мир для того, чтобы отдать его тебе в полное ленное владение – сначала как императору, а потом как курирующему архангелу. Но сейчас – т-с-с-с… Марлезонский балет продолжается.»

Пока мы с Небесным Отцом обменивались мнениями, император Николай Второй, несомненно, переживал мучительные душевные страдания. Что-то там Птица с ним не доработала, потому что после ее сеанса он должен был идти на контакт легко и с радостью, а сейчас у всероссийского самодержца такой вид, будто в счастливое завтра его тащат на веревке.

– Господи… – с мукой в голосе произнес он, – прости меня, но я ничего не понимаю. Я могу понять то, что такого наглого, нахрапистого, по-варварски справедливого вождя призвал к себе в князья племенной союз древних славян. Я могу понять то, что племенная старшина согласилась на все его условия, ибо их враги были грозны, а двенадцать тысяч всадников панцирной кавалерии вдобавок к племенному ополчению – по тем временам неодолимая сила. Я не могу понять только того, о Господи, как ты мог связаться с этим непочтительным и наглым авантюристом, который смеет разговаривать с Тобой таким дерзким тоном…

– Артанский князь Сергий сын Сергия из рода Сергиев – это один из лучших Моих Сыновей! – загрохотал голос отца Александра, – чего я не могу сказать о тебе, Николай сын Александра из рода Романовых. Он вывел доверившихся ему из смертельной западни. Защищая слабую женщину, он голыми руками победил античного бога войны Ареса, затем, получив в награду от Афины Паллады энергооболочку этого патологического убийцы и насильника, сам перевоспитал ее до полного архангелоподобия. Он победил злого божка херра Тойфеля, сыночка нашего Сатаны, и обрел в мире, куда я сослал античных богов, такой авторитет, что его с радостью научили, как ходить по мирам и направили на один уровень выше. Он сам развился до того состояния, в каком он есть ныне – и только тогда Я заключил с ним свой контакт. Шагая от мира к миру, он карал злых и подлых, защищая силой своего меча всех слабых и сирых, и Я ни на единый миг не пожалел, что доверил этому человеку исполнять Мою волю. А что сделал ты, Николай сын Александра? Промотал наследство, оставленное тебе предками, разорил и разрушил данную тебе Российскую державу – да так, что собирать ее потом обратно пришлось уже совсем другим людям…

После этой отповеди Отца взгляд императора Николая Александровича вдруг остекленел, а с краешка приоткрытого рта на бороду потянулась ниточка слюны. Понятно: началась индивидуальная проработка. Если уж не подействует и она – тогда этого кадра действительно останется только мочить в сортире.

Означенная процедура по нашему времени продолжалась минут пять, после чего лицо императора Николая снова обрело живое выражение.

– Господин Серегин, – безжизненным голосом сказал всероссийский самодержец, – я раскаиваюсь в том, что высказал в отношении вас столь прискорбное недоверие. В наказание Господь повелел мне вместе со всем семейством находиться в полной вашей власти и безоговорочном повиновении. Я обязуюсь сделать все, что бы вы мне ни приказали, и надеюсь только, что в отношении моих родных и близких будет проявлено милосердие.

– К некоторым вашим родственникам милосердие проявить не получится, – мрачно ответил я, – потому что само их существование наносит ущерб Российскому государству. В первую очередь я имею в виду все семейство вашего дяди Владимира Александровича, другого вашего дядю генерал-адмирала Алексея Александровича, превратившего русский флот в личную кормушку, а также вашего двоюродного дядю генерал-фельдцехмейстера Николая Михайловича. Кто-то же должен ответить за внедрение в российской артиллерии совершенно ублюдочной французской схемы «одна пушка, один снаряд»? Впрочем, в отличие от указанных выше членов семьи Романовых, в данном случае я не буду настаивать на летальном исходе, как и в отношении некоторых других ваших родственников, которых тут слишком долго перечислять. Их будет ждать отставка без пенсии и мундира, принесение извинений за нанесенный ущерб и добровольная эмиграция в иные миры, где они будут никто. Зато я обязуюсь проявить свое милосердие ко всем малым и невинным, чтобы они не пострадали за чужие грехи. У вас лично сохраняется свобода выбора формы отставки и места дальнейшего жительства – как для себя лично, так для вашей жены и детей. На этом предлагаю прекратить обсуждение судьбы вашего семейства и перейти к чисто практическим вопросам ведения войны.

– Хорошо, Сергей Сергеевич, – неожиданно покладисто согласился император Николай, – я вас внимательно слушаю.

– На первом этапе, – сказал я, – для успеха дела необходимо, чтобы командование Порт-Артурским отрядом кораблей из рук контр-адмирала Вирена перешло к капитану первого ранга фон Эссену. Я понимаю, что этот человек совсем недавно был капитаном второго ранга и командовал весьма небольшим, по вашим меркам, крейсером, но внутри него сидит боевой адмирал, способный привести русский флот к победе, а внутри Вирена нет ничего, кроме педанта и садиста. Недопустимая ситуация, когда на корабле русского императорского флота оказались запуганы и забиты даже офицеры. Император, в отличие от всех прочих чинов, никому и ничего не обязан объяснять. Вы можете своим указом отправить Вирена в распоряжение МГШ через Чифу, а на освободившееся место назначить каперанга фон Эссена.

– Если это надо для успеха дела, я подпишу такой указ, – сухо сказал император. – Что еще?

– На втором этапе, – сказал я, – будет необходимо заменить на Манчжурской армии Куропаткина на Линевича. Но это немного позже, когда мы проведем соответствующую работу с вашим младшим братом Мишкиным. Пора ему вылезать из коротеньких штанишек. Вам через некоторое время придется вернуться в Петербург, а все текущие вопросы на Дальневосточном театре военных действий предстоит решать генерал-лейтенанту российской императорской армии Великому князю Михаилу Александровичу Романову.

– Хорошо, – губы Николая впервые за все время тронула легкая улыбка, – я буду очень рад, если мой братец наконец повзрослеет. Тем более что наследовать мне должен будет именно он. Если вы, Сергей Сергеевич, доставите моего брата сюда для разговора, то я обязуюсь помочь вам уговорить его взять на себя эту ношу, не прибегая к таким тяжким средствам как непосредственная беседа с Творцом Всего Сущего.

– Договорились, Николай Александрович, – сказал я, нажимая магическую кнопку звонка, вызывающего дежурного офицера. – А сейчас вас отведут в предоставленные вам апартаменты, где вы сможете отдохнуть и обдумать все случившееся. И не удивляйтесь отсутствию слуг: вам только стоит подумать о том, что вам требуется – как все будет исполнено. Здешние слуги невидимы и очень старательны, а еще у них нет любопытных ушей и глаз, а также злых языков.

Часть 43

08 декабря (25 ноября) 1904 год Р.Х., день четвертый, 10:05. Санкт-Петербург, Аничков дворец, опочивальня Вдовствующей Императрицы.

Утро для вдовствующей императрицы началось, гм, интересно. Проснувшись поутру, она обнаружила на туалетном столике рядом со своей кроватью листок бумаги, на котором рукой ее старшего сына были начертаны исторические (или роковые) слова:

«Доброе утро, маман.

Мы с Аликс и детьми срочно отправились в гости к уже известному тебе Артанскому князю Серегину. Девочкам тут интересно, Аликс лечат от всех ее болезней, а я много занимаюсь и много думаю. Отсюда все видится совсем иначе, так что когда Аликс окончательно от всего вылечится, то я, пожалуй, приму твой план обменять нас с Мишкиным местами.

Твой любящий сын Ники.

P.S. Если захочешь узнать подробности, то, пожалуйста, свяжись с гг. Серегиным. Для этого достаточно провести пальцем по его портрету.»

Одной рукой придерживая на груди пеньюар, вдовствующая императрица взяла со столика, небольшой, размером с игральную карту, портрет-миниатюру, лежавший вод запиской ее сына. Так вот ты каков, Артанский князь из ниоткуда, одним своим появлением поставивший на уши весь мировой политик… И ведь не скажешь, что ты самозванец, проходимец и авантюрист. Самозванцы приходят одни или с малой кучкой своих сторонников, и требуют, требуют, требуют, а не дают щедрой рукой. Самозванцы не выставляют на поле боя военные силы, способные сокрушать целые армии. Самозванцы не выигрывают битв и не забирают в свои госпитали раненых, не требуя никакой платы за их излечение. Самозванцы не называют себя «младшими архангелами», а если называют, то не совершают чудес, под слова святой молитвы даруя возможность русским воинам видеть истину сквозь ночную тьму и людской обман. Самозванцы не вздымают в небеса пылающий яростью меч архистратига Михаила, и не говорят: «Вы победите, потому что так хочет Бог».

И теперь ее непутевый старший сын «в гостях» у этого страшного человека. Позвонив в колокольчик, и тем самым вызвав к себе фрейлин и горничных, вдовствующая императрица выслушала рассказы, уже довольно широко разошедшиеся по Санкт-Петербургу, о том, как царь с царицей, прихватившие с собой детей, а заодно и семейство Владимировичей, исчезли из Малахитовой гостиной прямо во время чаепития. Министр двора барон Фредирикс роет копытом землю, начальник Дворцовой полиции генерал Ширинкин лезет на потолок, но факт остается фактом: царское семейство бесследно исчезло из дворца, не воспользовавшись ни одним из многочисленных его выходов. При этом в Малахитовой гостиной, где проходило чаепитие с четой Владимировичей, не обнаружено никаких следов применения насилия, только некоторый беспорядок, какой обычно получается, когда помещение покидают в спешке. Да и послание Ники объявилось на ее туалетном столике самым чудесным способом, ведь ее домашние клялись, что никто в ее опочивальню не входил и ничего на столик не клал. Записка Ники и портрет господина Серегина возникли как бы сами по себе, либо же тот, кто их принес, входил и выходил не через дверь, и даже не через окно или каминную трубу. Дело действительно пахло неким Артанским князем, большим любителем приходить ниоткуда, а потом так же бесследно исчезать в никуда.

Приведя себя в порядок и заставив всех удалиться (ибо дело, которым предстояло заняться, не терпело свидетелей), вдовствующая императрица решительно взяла в руки портрет Артанского князя и провела по нему пальцем. Сначала в воздухе раздались длинные гудки (Дима-колдун, однако, шутник), а потом изображение на портрете ожило.

– Приветствую вас, ваше вдовствующее императорское величество, – сказал Артанский князь, – я очень рад, что вы нашли время выйти со мной на связь.

– Господин Серегин, – стараясь быть как можно более строгой, произнесла вдовствующая императрица, – а ну немедленно отвечайте, где мой сын?

– Нет ничего проще, – со странной усмешкой ответил тот. – Ники, это тебя. Твоя маман беспокоится, где ее мальчик гулял всю ночь, и не попал ли он в дурную компанию.

При этом изображение на портрете странно мигнуло – и вместо Артанского князя перед вдовствующей императрицей предстал Император Всероссийский.

– Ники… – возмущенно произнесла Мария Федоровна.

Но доселе послушный сын неожиданно резко ее перебил.

– Маман, – сказал он, – со мной все в порядке, а вот вы оказались удивительно невежливы к равному Нам самовластному государю, который в тяжелую минуту силой своего оружия пришел на помощь Российскому государству. Нам уже достоверно известно, что гора Высокая, на которой Артанское войско дало решающее сражение японцам, была ключевым звеном обороны Порт-Артура, ее утрата означала возможность беспрепятственного обстрела врагом – как крепости, так и внутреннего рейда. В артанских госпиталях сейчас лечатся тысячи раненых русских воинов, которые в ином случае были бы обречены на смерть и мучительные страдания.

– Так значит, все, что говорят про господина Серегина, это правда? – растерянно спросила вдовствующая императрица.

– Это правда, – глухим голосом ответил император Николай, – и даже больше того. Господь Всемогущий является для Артанского князя не только номинальным патроном, как для иных прочих государей, а также непосредственным начальником и руководителем. Он лично указывает господину Серегину, в какие миры вести свою армию, чтобы там он мог сразиться с врагами России. Мы лично встречались с генералом Петром Багратионом, которого Артанский князь спас от смерти, переигрывая Бородинское сражение, а также с соратниками нашего деда императора Александра Николаевича: графом Алексеем Орловым и великой княгиней Еленой Павловной, которые проходят в вотчине господина Серегина процедуру радикального омоложения.

– Омоложения? – пробормотала вдовствующая императрица. – Ники, скажи, я тебя правильно поняла – господин Серегин, владеет секретом вечной молодости?

– Да, маман, – подтвердил император Николай, – ты поняла меня правильно. Только сам Артанский князь омоложением не занимается, не дал Господь ему такого дара; на это у него есть приближенные с соответствующими талантами. Господин Серегин имеет дар собирать вокруг себя сильных и умных людей, и если бы таковы были мои министры, то Российская Империя была бы мощнейшей державой в мире.

После этого заявления Мария Федоровна на некоторое время впала в благородную задумчивость, а потом встрепенулась и с самым решительным видом заявила:

– Знаешь что, Ники, я непременно должна все это видеть своими глазами…

Изображение Николая замерло, а с той стороны картонки раздавалось только тихое отдаленное шуршание, будто там разговаривали, зажав рукой трубку телефона. Потом изображение Николая снова ожило и заговорило.

– Вот что, маман, – сказал Император Всероссийский, – самовластный Артанский князь приглашает тебя посетить его владения с краткосрочным дружественным визитом. Этот визит должен быть действительно краткосрочным, потому что я не смогу покинуть это место до тех пор, пока не будут решены все вопросы с Аликс и маленьким, которого прямо сейчас лечат от гемофилии. А посему я надеюсь, что на время моего отсутствия власть в Петербурге в свои крепкие руки возьмешь именно ты. Отбывая в гости к Артанскому князю, в первую очередь ты должна сделать так, чтобы тебя не хватились и не стали искать, как, несомненно, уже разыскивают Наше семейство. И, самое главное, я бы хотел, чтобы ты взяла с собой Мишкина. Мальчику давно пора взрослеть, а Артанский князь обещает, что сделает из него настоящего мужчину. Если ты хочешь, чтобы он сел на Наше место, то короткие штанишки поручика синих кирасир должны стать ему тесны. Закончив все свои дела с Аликс, Мы должны будем вернуться в Санкт-Петербург, а здесь Нас сменит полномочный представитель генерал-лейтенант Михаил Александрович Романов.

Примерно то же самое время. Женева. доходный дом по адресу: улица Каруж, 91-93, съемная квартира в Владимира Ульянова и Надежды Крупской.

Кобра оказалась права. Вождь мирового пролетариата не пережил ночного кошмара, в котором женщина в черных одеждах, беспощадная как Немезида, отрубала кривым мечом его непутевую голову, а потом бросала ее под ноги разгоряченной толпе. Она ничуть не была похожа ни на обычных царских сатрапов-душителей свободы, ни на посланцев доброго боженьки, которого он ненавидел с гимназических времен, но в последние мгновения своего сна, перешедшего в то, что хуже обыкновенной смерти, Ильич понял все и сразу – кто и за что карает его столь жестоко. А потому в смертной тоске он заорал нечленораздельным воем, чем страшно перепугал как Наденьку, проснувшуюся от этого крика, так и жильцов соседних квартир.

В тот момент, когда Крупская принялась тормошить своего супруга, тот был уже необратимо мертв, а на его шее – то есть вокруг нее, там, где беспутную голову срубил виртуальный меч – у него уже проступал багрово-алый стигмат. Пустые остекленевшие глаза смотрели в беленый потолок, растрепанная бороденка и венчик волос вокруг бурно развивающейся лысины выглядели особенно жалко, и испуганную Наденьку пронзило острое чувство, что именно сейчас в ее жизни закончилось все хорошее, и начался один сплошной кошмар. Ильич был ее ставкой на всю жизнь, она чувствовала его разрушительный потенциал, и только с ним она могла рассчитывать на судьбу, хоть в чем-то отличающуюся от серой нудной участи девушки из образованной семьи без особых талантов и достоинств. Но суровая действительность оказалось даже гораздо хуже той участи, которую она для себя предполагала.

Доктор и полиция, вызванные встревоженными соседями, появились очень быстро, а за ними явились понятые и прочие свидетели. Бедной Наденьке бы сразу, как только она поняла, что Ильич скопытился, хватать ноги в руки, документы и деньги в ридикюль – и бежать в сторону французской границы, но не догадалась. Ее, заплаканную и несчастную, полиция в первую очередь и арестовала. А то как же – больше же некого, а раз есть убийство, то должен быть и арест. Была с мужем в квартире наедине, и по невыясненным мотивам задушила его во сне шнурком от ботинок. Вот и след от удушения на месте… И полицейскому инспектору было совсем неважно, что удушаемые обычно не орут как резаные на весь дом, а лишь тихо хрипят, брыкаясь и пытаясь освободиться. Данному представителю сил правопорядка эти подробности были безразличны. Факт убийства налицо, других подозреваемых поблизости нет, а жены, любой ценой стремящиеся избавиться от своих мужей, в европейской криминальной хронике – самое обычное дело. А посему – арестовать и в тюрьму. Самый справедливый в мире швейцарский суд разберется с этой русской эмигранткой. Знаменитый инспектор Лестрейд не был целиком выдуман Артуром Конан-Дойлом, как раз жившим и творившим в это время, а имел прототипов в реальной жизни.

Впрочем, у Наденьки еще оставалась надежда, что патологоанатом разберется в том, что стигмат от виртуальной декапутации совсем не похож на странгуляционную борозду[19], что собратья-революционеры и сами не поверят в ее виновность и скинутся на адвоката, а самое главное – на то, что Серегин не захочет посылать на смерть изрядно грешную, но все же слабую женщину и вытащит ее из любой темницы, чтобы самолично свершить над ней свой приговор. А впрочем, как будет говаривать ныне здравствующий молодой офицер германского генерального штаба Вальтер Николаи: «Нет отбросов, а есть кадры»; быть может, и вдова Ильича сгодится Серегину в этом или последующем мирах. И неважно, что он сам об этом пока не знает. Информация о сложившейся у Наденьки ситуации дойдет до него гораздо быстрее, чем провернутся ржавые шестеренки швейцарской судебной системы.

Шестьсот первый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Визит в Тридесятое царство Марии Федоровны был вполне вероятным, но совсем не обязательным. Любопытство во всех подлунных мирах погубило уже множество кошек, хотя губить вдовствующую императрицу мне совсем не хочется. Экая роскошная во всех смыслах женщина; и даже удивительно, что у такой умной матери старший сын вырос балбесом. Вплыв черной лебедью в мой кабинет через портал, Мария Федоровна поманила за собой младшего сыночка, осмотрелась, а потом присев в легком реверансе, обращаясь ко мне, произнесла грудным голосом с чуть заметным «европейским» акцентом:

– Ваша Светлость, простите, пожалуйста, глупую женщину, за то, что она была с вами так неучтива.

– А я на вас и не обижался, ваше вдовствующее императорское величество, – ответил я, – вы беспокоились за своего сына, предполагая, что я могу сделать ему что-нибудь дурное. Напрасно-напрасно. Напротив, я спас его от больших неприятностей и продолжаю спасать прямо сейчас, ибо все свои несчастья ваш сын носит с собой.

– Да, маман, – разведя руками, сказал Николай, – Сергей Сергеевич абсолютно прав. И ты тоже была права. Я оказался абсолютно непригоден к занятию трона, и даже чтобы стать добрым обывателем, мне понадобится долго лечиться.

В ответ на это заявление случилась немая сцена, а младший брат императора, только что бочком-бочком влезший через портал в наше Тридесятое царство, также аккуратно, стараясь не привлекать к себе внимания, нстал сдвигаться обратно на выход, потому что понял, на какого зверя была расставлена эта ловушка. При этом спасаться бегом сломя голову ему не позволяло чувство собственного достоинства. Но его уход «не прощаясь» был мне совершенно не по фэн-шую, поэтому входной портал за его спиной тихо и незаметно растворился в воздухе. Двери закрываются, поезд дальше не идет.

– А вот ваш младший сын, ваше вдовствующее императорское величество, вызывает во мне значительно больше надежд, чем ныне царствующий император – сказал я. – Я надеюсь, что он не зароет свой божий дар в песок, не промотает его по пустякам и не принесет в жертву своим затаенным страхам. Расслабьтесь, юноша; брать на себя ответственность за исполнение дела – это совсем не больно, тем более что у вас для этого есть все необходимое: талант, воля и императорская харизма, не хватает только храбрости для того, чтобы перешагнуть через себя и выйти в свободный полет.

– Сергей Сергеевич, – с самым серьезным видом обратилась ко мне вдовствующая императрица, – у вас есть какие-то серьезные обоснования для такого заявления?

– Разумеется, ваше вдовствующее императорское величество, – ответил я, – мой статус младшего архангела не позволяет мне говорить всуе ни одного слова на такие серьезные темы. Моя Богом данная жена, Великая княгиня Артанская, в девичестве княжна Елизавета Дмитриевна Волконская, как раз происходит родом из того мира, где вашего младшего сына помнят как императора Михаила Второго. При этом разного рода политическая оппозиция еще при жизни назвала его Михаилом Лютым, европейцы зовут его Михаилом Ужасным, а российский народ запомнил его как Михаила Великого…

И снова немая сцена, потому что таких подробностей я не рассказывал даже самому Николаю Александровичу, сейчас с удивлением глядящему на своего младшего брата. Но, как оказалось, уважаемую Марию Федоровну удивило в моем заявлении вовсе не это.

– Вы сказали, что ваша жена происходит совсем из другого мира будущего, иного чем ваш… – произнесла она. – Но я не понимаю, как это вообще может быть возможным…

– Вы можете удивляться, но это действительно так – сказал я. – У нас тут все как на Ноевом Ковчеге. Я и мои изначальные соратники происходим из одного не очень приятного мира, который мы считаем миром основной последовательности, опережающего ваше время на сто с лишним лет. Моя супруга родом из другого, гораздо более счастливого мира, отделившегося от этой самой основной последовательности в самом начале русско-японской войны. Мой начальник штаба и весь командный состав происходят из третьего мира, оторвавшегося от общей истории после краха Российской Империи. И только танковый полк, шугнувший японцев от Порт-Артура как шелудивых псов, попал к нам из четвертого мира, как две капли воды похожего на мир основного потока, на тридцать лет отстающий от моего родного. И еще у нас имеются вполне достоверные материальные свидетельства существования еще как минимум двух альтернативных миров. Из одного мира, отделившегося от основного потока после русско-турецкой войны тысяча восемьсот семьдесят седьмого года – у нас оружие, найденное на потерпевшем времякрушение корабле, оказавшемся набитым всякой всячиной. А из второго мира, помеченного первой половиной сороковых годов двадцатого века в мир, с которого начались все наши приключения, пришли разгромленные нами враги, предки которых бежали в ту дыру от ужасного и победоносного русского воинства.

– Сергей Сергеевич, – умоляющим тоном произнесла вдовствующая императрица, – вы совсем сбили меня с толку. Неужели разных миров так много, как вы говорите?

– Скорее всего, их, то есть миров, так же много, как и песчинок на морском берегу, – с мрачным оттенком сказал я. – Скорее, даже не так. Есть поток основной последовательности, в котором миры, движущиеся из прошлого в будущее, следуют один за другим как вагоны в поезде. На этом потоке есть точки бифуркации – обычно это моменты сильных возмущений: войны, революции и прочие события, от исхода которых зависит дальнейшая история. Вот, например, пресеклась на Петре Втором старшая мужская линия династии Романовых – и затрясло Россию на ухабах бабьего века. И каждая императорская пересменка в Петербурге – это гвардейский переворот с неясными результатами. В мирное и спокойное время, когда ничего не шатается, ты глыбу истории с места попробуй-ка стронь; но когда идет война, как сейчас, от исхода которой зависит очередной исторический поворот, добиться изменений можно совершенно ничтожными силами, надавив в нужном месте и в нужное время. Если итог сражений держится на волоске (как, например, в битве при Ватерлоо, когда только неверный маневр генерала Груши погубил Наполеона Бонапарта), исторические ветвления могут появляться сами собой, а в другие моменты для этого требуется вмешательство извне. И во всех четырех дочерних мирах, о которых я вам говорил, отделение от основной последовательности происходило под влиянием так называемых «старших братьев», ниспосланных свыше, чтобы направить местные здоровые силы по правильному пути. И что самое главное – жизнь людей в основанных ими временных потоках (не только в России, но и вообще) оказалась значительно счастливей и безопасней, чем на основной последовательности, а развитие науки и техники зашло дальше, чем в моем мире…

Немного помолчав и не дождавшись реакции (уж больно это все было неожиданно для моих царственных слушателей), я добавил:

– Вот и я тоже стремлюсь добиться тех же результатов, что и «старшие братья», разумеется, в меру своих возможностей. Разница в том, что они оседали в назначенных им мирах, смешиваясь с аборигенами и врастая в местную жизнь, а я иду одной от узловой точки основной последовательности до другой, создавая при этом боковые миры-побеги, которые должны быть лучше, чище и счастливее чем исходный вариант бытия. И ваш мир тоже перестал быть частью главного потока ровно в тот момент, когда мои войска отбросили от Порт-Артура армию генерала Ноги. Вы еще, конечно, можете попытаться вернуть все на круги своя, но, во-первых, это будет противоречить выданному мне господом мандату (а я в таких случаях случается бываю слегка неумолим), и во-вторых, на основной последовательности вас самих не ждет ничего хорошего. Вам, сударыня, и вашим дочерям там предстоит изгнание и смерть на чужбине среди посторонних вам людей. И даже датская королевская семья, у которой вы найдете пристанище, будет относиться к вам как к бедной приживалке, которую и выгнать нельзя, и кормить жалко.

– А вы жестоки, господин Серегин… – сказала та, деланно утирая вымышленную слезу, – режете слабой женщине в глаз всю правду-матку, как будто перед вами равный вам мужчина. Впрочем, я и без вашей подсказки знаю, какова будет цена моей родне после того как умрут мой отец и брат…

– Сударыня, – склонил я голову перед этой маленькой женщиной, – и это вы будете называть себя слабой женщиной? Да у вас одной в характере железа больше, чем у всех ваших сыновей вместе взятых. Я просто излагаю вам ситуацию такой как она есть, ибо вы вполне достойны того, чтобы смотреть правде в лицо.

– Да, маман, – подал вдруг голос Николай, – Сергей Сергеевич с самого начала высказывался о тебе в самом положительном ключе и говорил, что если в нашей семье есть настоящий мужчина, то это именно ты.

– В таком случае я польщена, – вдовствующая императрица сменила гнев на милость, – у вас в нашем обществе уже сложилась определенная репутация, так что такая оценка стоит дорогого. А теперь как вежливый хозяин подайте мне, пожалуйста, руку и сопроводите по своим владениям. В первую очередь я хотела бы увидеть то место, где сейчас находятся русские раненые, а еще я рассчитываю на то, что вы представите мне свою супругу…

– Моя супруга случайно может вас шокировать, – ответил я, беря Марию Федоровну под руку. – Помимо того что она жена и мать, она имеет офицерский чин штурм-капитана и является командиром боевого летающего корабля, способного доставить в самое пекло битвы сотню вооруженных до зубов гренадер. Так уж переустроил Россию ваш сын Михаил, отменивший закон о дворянской вольности, так что для того чтобы продолжать числиться в рядах аристократии и дворянства, необходимо служить и выслуживать чины, неважно по военной, гражданской или научной части. Как говорит моя супруга, аристократия и наследственное дворянство в той России не менее многочисленны, чем у вас, но они золотой фонд Российской державы, а не свора прожорливых бездельников. А сейчас прошу следовать за мной…

Два часа спустя там же. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Итак, провел я своих гостей по всем кругам Тридесятого Царства. При визите в госпиталь Николай догадался сделать непроницаемую морду, и потому снискал большой успех у русских раненых из тысяча девятьсот четвертого года, которые находились на финальной стадии излечения, а потому пребывали в сознании. Они видели в императоре Николае царя-батюшку, который снизошел к их нуждам, но от меня-то не укрылось, что все участие, которое этот тип изображал на своей морде, было лишь хорошо поставленной актерской игрой.

Такова была сущность этого человека, и он все больше и больше вызывал у меня органическое отвращение. Сейчас Птица, я и Небесный Отец удерживаем его психику в нормализованном состоянии, но все это работает ровно до тех пор, пока на него еще действует Страх Божий, выработавшийся в организме под воздействием личной беседы с Отцом. Я вижу, что все это ненадолго, ведь, пока был жив император Александр Третий, он точно так же устраивал выволочки своему старшему отпрыску, но проходило совсем немного времени – и с Николая все внушения стекали как с гуся вода. Насколько я понимаю, подсознание Николая воспринимает Небесного Отца как еще одно воплощение своего земного Папа: мол, пошумит, покричит, погрозит лишить права наследовать трон, но при этом не тронет любимое чадо и пальцем, а потом, за другими делами, забудет обо всех своих угрозах. А вот это уже не есть хорошо, уж больно скоропортящейся может оказаться наша позитивная реморализация.

Мне даже стало страшно при мысли о том, что случилось бы, если бы я прибыл в этот мир после падения Порт-Артура и, самое главное, Кровавого Воскресенья. Я представил, как мы с Коброй плечом к плечу входим в Зимний Дворец и обнажаем мечи, как вздымается к небу пламя благородной ярости, под корень выжигающей прогнившую царскую камарилью, чтобы запугать свой народ, решившей заманить его под винтовочные залпы. Не зря же Небесный Отец буквально втолкнул меня в этот мир, не дав перевести дух после предыдущего задания. Потому что иначе мы имели бы еще один Мир Смуты, но только на несколько ступеней выше, когда в стране нет власти, легитимной в глазах всего народа, а со всех сторон на Россию толпой лезут грабители и насильники. Но этот вариант развития событий не исключен и сейчас, особенно если в тот момент, когда Николай останется вне нашего непосредственного контроля, в нем по старой памяти взбрыкнет ретивое «не заслоняйте»…

Поэтому, сломав постепенность экскурсии по тридесятому царству, я повел вдовствующую императрицу и ее сыновей не по обычному экскурсионному маршруту, а к штурмоносцу, где сейчас Елизавета Дмитриевна до автоматизма дрессировала свою команду из остроухих, молоденьких амазонок и волчиц. Поскольку искусственный интеллект штурмоносца сразу опознал во мне «старшего брата», мне было интересно, узнает ли он в лопушистом поручике синих кирасир Мишкине будущего императора Михаила Второго? Эффект превзошел все ожидания. Ко мне железный болван уже привык, а вот истинные императоры к нему на борт не заглядывали еще ни разу. Николай не в счет: его система распознавания личностей не увидела даже в упор, как и вдовствующую государыню Марию Федоровну. И только находчивость Михаила, сразу же объявившего положение «вне строя». И спасла нас всех от долгих и нудных парадных ритуалов. Знакомство моей супруги с императрицей и ее сыновьями на этом фоне вылилось во вполне дежурную процедуру.

На этом с Марлезонским балетом можно было завязывать и сразу переходить к водным процедурам, то есть к Большому Совету с участием специалистов и всех заинтересованных лиц. При этом было понятно, что Николай покинет Тридесятое царство, только перестав быть императором, или не покинет его вообще, а у Аликс, которая пока мокнет в ванне с магической водой, права голоса нет по определению. При всем богатстве выбора кандидат номер один – это Великий князь Михаил Александрович, кандидат номер два – вдовствующая императрица Мария Федоровна. На этом список допущенных к выборам персон заканчивается. Перед всеми прочими, желающими вскарабкаться на трон, должна маячить неотвратимая перспектива летального исхода через Большую Такатумбу.

И вот мы собрались в моем кабинете. С одной стороны стола сидят вдовствующая императрица Мария Федоровна, император Николай, Великий князь Михаил и замороженные в стасисе (пока) дядя Володя да тетя Михень. При этом по другую сторону, прямо напротив Романовых, расположилась вся наша верхушка: Дима-колдун, Анастасия, Птица, Кобра, мисс Зул, а также моя супруга Елизавета Дмитриевна (в своей форме штурм-капитана ВКС и при всех регалиях). Мы с отцом Александром, представляющим тут непосредственно Небесного Отца, как и положено высшему начальствующему составу, сидим друг напротив друга на торцах стола. За моей спиной застыли, вытянувшиеся в струнку, Профессор и Матильда, а также накрытая пологом невидимости няша Тел (я строго-настрого предупредил маленькую деммку, чтобы без моей мысленной команды она не смела использовать свои особые способности в делании мелких пакостей). Заклинание предельной откровенности должно быть произнесено строго в оговоренный момент – ни минутой раньше, ни минутой позже.

При этом романовское семейство, видимо, почуяв изменение моего настроения, вело себя несколько пришибленно, да и свежемороженные тушки дражайших родственников не добавляли оптимизма. При этом было видно, что Мишкин, то есть Великий князь Михаил Александрович, мучается сразу несколькими взаимоисключающими устремлениями. Во-первых – он отчаянно боится того, что должно произойти, во-вторых – реакция на него искусственного интеллекта штурмоносца задела в нем некие потаенные струны, юношеские мечтания о великих свершениях, славе и подвигах, в-третьих – его неожиданно, как понос, одолел Призыв. Ведь он – воин далеко не из худших: в нашем прошлом водил в бой Дикую дивизию, составленную из диких кавказских горцев и не менее диких туркмен, а эти головорезы кому попало подчиняться не будут, будь этот «кто попало» хоть три раза членом императорской семьи. А вот Призыв – это серьезно, и то, что он накрыл Михаила так быстро, буквально с лета, говорит о том, что этот человек жестоко неудовлетворен текущим положением дел.

Встречаюсь с Михаилом взглядами, время в реальном мире для нас останавливается – и мы проваливаемся ко мне в командный центр. А там все как положено: Агния при знамени, почетный караул, мои старые товарищи и Верные примерно равного ему калибра: Велизарий, дикая штучка Асаль, князь Александр Ярославич, Михаил Скопин-Шуйский, воевода Басманов, наполеоновские маршалы и русские генералы Бородинского призыва. Команда «Смирно, равнение на середину!». Караул застывает в немой торжественности, гомон голосов Верных стихает, будто отрезанный ножом. Михаил вытаскивает из ножен длинный кирасирский палаш и опускается на одно колено. Я тоже достаю свой меч и произношу: «Я – это ты, а ты – это я, и я убью любого, кто скажет, что мы не равны друг другу!». После этого вспыхивает ослепительный свет, грохочет оглушительный гром – и одним Верным в рядах становится больше. По лицу Михаила расплывается какая-то совершенно детская блаженная улыбка; другие Верные на все голоса поздравляют нового товарища, но я чувствую, что неодолимая сила выталкивает нас обоих на поверхность бытия в реальный мир.

А тут еще гуляют отголоски грома с ясного неба и ошарашенно переглядываются вдовствующая императрица и император Николай.

– Сергей Сергеевич, – обращается ко мне пока еще «Хозяин земли Русской», – скажите, а часто у вас здесь бывает эдакий гром с ясного неба? А то вот сидим, никого не трогаем – и вдруг как громыхнет…

– Не часто, – отвечаю я, – только в случае Господнего одобрения, когда сделано очень большое и важное дело. Обычно все обходится отдаленным погромыхиванием, но на этот раз мой Небесный Патрон превзошел сам себя. Не так ли, отче Александр?

– Да, именно так, – отвечает наш добрый священник, и в голосе его слышатся те же громовые готки, – твоего нового Верного мы тоже любим и ценим, он хороший молодой человек, да только пока не очень уверенный в себе.

– Мишкин!? – полувозмущенно, полуудивленно отгадывает этот ребус вдовствующая государыня.

– Да, маман, – вскидывает голову ее младший сын, – именно я. Быть Верным господина Серегина – для меня это большая честь и большое счастье…

– Да, мой сын, но теперь ты не сможешь занять трон! – восклицает Мария Федоровна, в экстазе всплескивая руками.

– Почему же, маман? – вопрошает Михаил. – Смогу, если захочу! Верный – это не слуга и даже не подчиненный. Быть Верным – это значит мыслить с Сергеем Сергеевичем в резонансе и иметь с ним одинаковые понятия о добре и зле. При этом он никогда не нудит, и не читает нотаций, а, как Папа, просто научит и покажет, что надо делать, скажет «делай как я» и встанет рядом…

– Сын, ты меня огорчаешь! – воскликнула Мария Федоровна, закрывая лицо руками.

– Если бы это было возможно, – с хмурым видом призносит Михаил, – то не было бы для Российской Империи лучшего государя, чем господин Серегин. Но это исключено – в первую очередь потому, что он связан обязательствами с Высшими силами, и наш мир – далеко не последний на его трудном пути. А еще он этого просто не хочет, и поэтому я займу трон отца, но только на своих условиях, маман, а не на твоих.

Неожиданно к вдовствующей императрице обращается Птица, и голос ее размерен и тверд:

– Вы всю жизнь пытались манипулировать людьми. Ваш первый жених – нервный, порывистый и чувствительный цесаревич Николай Александрович – был идеальным объектом для манипуляций, но, к вашему несчастью, он умер еще до заключения брака. Ваш второй жених и будущий муж Александр Александрович оказался прямой противоположностью своего брата; с этой неколебимой глыбы приходилось слезать там же, где вы пытались ее оседлать… И тогда вы обратили внимание на своих детей. Дочь Ксения – красавица и умница, но по сути довольно легковесная особа – сбежала от вас замуж за предосудительно близкого родственника, и тем самым оказалась вне вашей власти. У Великого князя Александра Михайловича множество разных достоинств и недостатков, но, безусловно, он обладает достаточным весом, чтобы предоставить своей жене защиту от ваших поползновений. Зато вы целиком и полностью поломали жизнь второй дочери Ольге. Ведь это была ваша идея – выдать ее замуж за извращенца-мужеложца. Вместо того, чтобы выслать этого урода в Европу с запрещением ему появляться на территории Империи, вы связали с ним жизнь наивной бедной девочки, и без того шокированной смертью любимого отца. Был бы жив император Александр Тритий – этот брак просто не смог бы состояться, потому что бренные останки Петра Ольденбургского очень долго отскребали бы от стенки. Вы знаете, как ваш покорный муж относился к подобным извращенцам. То-то же. Теперь поговорим о ваших сыновьях…

А вот ту уже не вынесла душа поэта. Вдовствующая императрица вскочила со своего места с истеричным криком: «Да как вы только смеете!!!», но была осажена на место моим рыком: «Сидеть!!!» и громыхнувшим одновременно с этим громом с ясного неба.

Немного успокоившись, я сказал:

– Боец Птица, в миру богиня разума Анна Струмилина – такое же доверенное лицо Господа, как и я. Только мне доверено силой оружия защищать и карать, а ей доверено право жалеть и прощать тех, кто пострадал без вины или готов исправиться и искупить содеянное зло. Рассказывая вам сейчас всю вашу подноготную, Анна Сергеевна всего лишь делает свою работу, без которой вы даже не поймете, что сами были причиной своих несчастий. Так что сидите и слушайте то, что вам говорят.

– Да, это так! – подтвердила Кобра, зажигая в ладони маленький огненный шарик, – когда говорит Птица, то ее внимательно слушают даже боги, мотая при этом на ус. Иначе потом покойников хоронят пачками.

– А я, маман, – сказал Михаил, – аплодирую госпоже Струмилиной стоя. Она сказала про тебя всю правду, будто прожила с нашей семьей всю жизнь.

– Итак, – подвел я итог дискуссии, – ваше вдовствующее императорское величество, сидите тихо, слушайте и постарайтесь понять, какие из ваших действий привели к печальному результату. И имейте при этом в виду, что когда ваш сын Михаил сядет на трон (а это случится, я уже почти уверен), никто – ни вы, ни братья вашего покойного мужа, ни кто-нибудь еще – не будет иметь возможности манипулировать им как императором. Это я вам обещаю. А сейчас продолжай, Птица…

– А что тут продолжать, Сергей Сергеевич, – ответила мне наша богиня разума, – вы уже все правильно сказали. Присутствующая здесь госпожа Дагмар (таково ее истинное имя) как женщина весьма умная, всю свою жизнь стремилась управлять своим супругом, а потом, когда он умер, переключилась на сыновей. Старший сын подобно старшей дочери убежал от этого давления, заключив так называемый «брак по любви», а на самом деле схватился за первый попавшийся вариант, лишь бы ему не ели мозг. Спасение это оказалось по принципу «из огня да в полымя» ибо любезная Аликс тоже оказалась первоклассной манипуляторшей. Но тут есть одно «НО». Родителей себе никто из нас выбрать не в состоянии, а вот жену Николай выбрал себе сам, и потому предпочел не замечать ее манипуляций. Мол, она такая лучшая-прелучшая, что ничего плохого с ее стороны не может быть никогда. Нет ничего худшего, чем ситуация, когда две ревнивые женщины, жена и мать, сходятся в схватке за одного мужчину, а если этот мужчина еще и император, то последствия их бескомпромиссной борьбы отражаются на всей стране. Желание вдовствующей императрицы сменить старшего сына на младшего обусловлено не столько стремлением дать России лучшего императора, сколько желанием избавиться от влияния на государственные дела докучливой невестки. Уж младшенькому она подберет жену сама – ерунда, что глупую да страшную, главное, что послушную. Сам Михаил, глядя на все эти танцы с бубнами, изо всех сил препятствовал претворению в жизнь планов своей матери, поскольку не желал своего превращения в безвольную марионетку на троне… Бежать, бежать куда подальше: в неравнородный брак, мезальянс и скандал, делающий его непригодным к занятию трона.

– А вы жестоки и беспощадны, сударыня, – с горечью произнес Николай, – моя маман от ваших слов плачет! Хотя не могу не признать того, что вы вскрыли наш нарыв с хирургической точностью. Все было точно так, как вы говорите, и я просто не знал, что делать, когда две самых дорогих мне женщины объявили друг другу войну не на жизнь, а на смерть. Конечно, все было благопристойно, без выдирания волос, но я чувствовал, что возле трона, то есть возле меня, должна остаться только одна из них.

– Вы сами признаете, что это был нарыв, – сказала Птица, – а значит, в самое ближайшее время вам полегчает. Когда ваша жена окончательно выздоровеет, то сходите с ней на наши танцульки, заново влюбитесь в нее как в незнакомку, а потом устройте себе ночь самой неумеренной страсти. Если у вас это получится, то весь остаток жизни вы будете невыносимо счастливы, а если не получится, то значит, изначально вы были чужими друг другу, и соединиться вас заставили силы, далекие от тех, что делают мужчину и женщину одной семьей.

– Спасибо, госпожа Струмилина, – сказал Николай, – я непременно воспользуюсь вашим советом. Но что вы прикажете делать с моей маман, счастье которой вот уже больше десяти лет покоится в могиле?

– Вашей маман, – сказал я, – лучше всего пройти курс полного омоложения и отправиться в путешествие по мирам: с ее талантами мы без труда сможем найти ей достойный удел, ибо многие миры испытывают недостаток в хороших правителях. Только я не знаю, что теперь делать с вашим планом оставить вашу мать за себя в Петербурге на то время, пока мы решаем вопросы с вашей семьей и обучаем вашего брата на хорошего императора…

– Не беспокойтесь, господин Серегин, – вместо своего сына сказала сама вдовствующая императрица, – откровенность на откровенность. Вы тут наговорили мне много неприятных слов, но среди них ни одно не было ложью. Я все же люблю своих сыновей и хочу им добра – по своему, по-матерински. И то, что вместо добра получалось одно только зло, это не вина моя, а беда. Если вы сможете сделать их счастливыми, то пусть будет так. Я сильная, я справлюсь и сделаю все что надо, и уж точно не отдам свою вторую родину разным шакалам, которые хотят растерзать ее на множество частей. Перспектива второй молодости и возможности путешествия по разным мирам будет при этом моей основной целью. Не хочу я остаток жизни прозябать в своем Аничковом дворце, всеми забытая и никому не нужная.

– Ну вот и поговорили, – подвел я итог, – правда, я хотел устроить всем присутствующим сеанс откровений с дядей Володей и тетей Михень, но так как все сладилось и без этого, их безмолвные статуи лучше пока отправить на склад. Думаю, мы вернемся к этому вопросу после того, как ныне царствующая чета пройдет полный курс лечения и сможет адекватно воспринимать все то, что скажут на допросе эти двое. И, кстати… Лилия!

Хлоп! – и несносная девчонка все в том же облике милого ангелочка объявилась прямо рядом с моим местом.

– Да, папочка? – сказала она, – если ты по поводу маленького Алексея, то должна доложить, что заклинание, компенсирующее его болезнь, врастает в ауру вполне успешно; еще немного – и можно будет забыть, что он когда-то страдал этим недугом. Младенческие ауры – они податливые не только на порчу, но и на благотворные воздействия.

– Отлично, – сказал я, – но только я позвал тебя не за этим. Вот, видишь – сидит немолодая, но очень красивая женщина. Мне нужно, чтобы ты сделала так, чтобы в ближайший месяц все, кто ее знают, ахали бы, спрашивая: «Ах, душечка, как вы помолодели, вы не откроете случайно свой секрет?»

– Экспресс-методом? – спросила Лилия, обходя стол и внимательно осматривая объект предстоящей работы.

– Да, – сказал я, – сейчас у нас нет времени на длинные процедуры, но потом она попадет в руки к тебе и мисс Зул – и надеюсь, что вы сделаете из нее настоящую красотку…

Наша деммская графиня промолчала, а Лилия попросту прикоснулась пальцем к руке неподвижно застывшей вдовствующей императрицы, сказала «Крекс, Пекс, Фекс!» – и ту окутало облако золотистых искр.

– Готово, – сказала мелкая божественность, сдувая челку со лба, – теперь через месяц я жду ее к себе на серьезные процедуры, а сейчас позволь мне удалиться, у меня еще множество дел…

Так закончился краткосрочный визит вдовствующей императрицы Марии Федоровны в наше Тридесятое царство, означающий начало коренного переворота в российской политике. В отличие от обычных «старших братьев», у нас все делается быстро: одна нога здесь, другая уже там.

09 декабря (26 ноября) 1904 год Р.Х., день пятый, около полудня. Порт-Артур.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Внезапное появление в осажденном Порт-Артуре государя императора Николая Александровича подействовало на местное общество подобно удару электротока, гальванизирующему измученное полумертвое тело. Уже сама личность русского самодержца вызывала в героях Порт-Артурской обороны необычайный подъем энтузиазма и патриотизма. Император посещал полуразрушенные оборонительные позиции, пожимал руки господам офицерам и называл солдат и унтеров «братцами» и «настоящими русскими героями». Закончив осмотр сухопутного фронта обороны, император направился на корабли Порт-Артурского отряда, первым делом вручив Николаю фон Эссену именной рескрипт о назначении того командующим отряда. После фортов и кораблей очередь дошла и до города. Все забегали и закричали, и первой в ноги нежданно появившемуся царю бросилась дородная туша генеральши Веры Алексеевны Стессель, жалуясь, что она вот уже несколько дней ничего не ведает о невесть куда пропавшем супруге – поехал, дескать, в госпиталь с ревизией и пропал, как сквозь землю провалился. А во всем, говорят, виноват Артанский князь.

А ведь я как-то за прочими делами позабыл про эту особу – ее следовало бы отправить туда же, куда и ее супруга, но тремя этажами ниже, то есть прямо в объятья к герру Шмидту. Данная дама без зазрения совести кукловодила своим мужем, который, как оказалось, чист, то есть пуст, как надутый рыбий пузырь. Ничего, кроме яркого генеральского мундира и распирающего самомнения, в этом человеке не имелось. А это самомнение как насосом поддерживалось как раз сентенциями Веры Алексеевны: «Ах, Анатоль, ты такой умный. Ах, Анатоль, тебя недооценивают. Ах, Анатоль, ты же тут самый главный, так прикажи этому Смирнову…».

Сказать честно, когда я немного приоткрыл перед Николаем интригу вокруг этой войны, как она видится из нашего будущего, хозяин земли русской был изрядно удивлен, возмущен и раздосадован. Он-то планировал небольшую победоносную войну для укрепления своего правления и месть за старый удар саблей по голове, а не ускорение развития капитализма ценой военного поражения Российской империи. Попадись ему в тот момент Витте – этот тишайший вроде бы император казнил бы его как Стеньку Разина, с разрубанием на тысячу кусков.

Разумеется, остыв и предавшись так называемым «здравым размышлениям», Николай решил, что казнить господина Витте предпочтительнее чужими руками и каким-нибудь извращенным способом, не подписывая при этом никаких смертных приговоров. Например, руками эсеровских боевиков, при молчаливом высочайшем одобрении. Примерно так же в нашем прошлом был убит популярный правый политик Столыпин, нарушивший правило «не заслонять» коронованное ничтожество.

Чтобы погасить вспышку гнева, пришлось объяснить пока еще самодержцу, что господин Витте там такой не один. Крупная буржуазия, проводником идей которой является этот господин, спит и видит, чтобы превратить абсолютную монархию в России в конституционную, по английскому образцу. Владельцам заводов, газет, пароходов важно, чтобы царь сидел на троне смирно и ни во что не вмешивался, а всеми делами в российском государстве вертела бы как раз крупная буржуазия – либо напрямую, либо через примыкающую часть сервильной интеллигенции. А если царь по неразумию будет возражать, то Россию и вовсе можно превратить в республику, как во Франции. Одним словом – Февральский вариант, когда, поиграв десять лет в представительный орган, крупные капиталисты еще раз повысили ставки и руками голодного народа окончательно ниспровергли самодержавие.

И таких деятелей в этой среде предостаточно: даже не каждый второй, а каждый первый, поэтому рубить эти толстые жилистые шеи затупится любой топор, ибо этим людям на данный момент в Российской империи уже принадлежит подавляющая часть всего самого ценного, вкусного и важного. Поэтому такого жирного слона необходимо есть, предварительно разрезав на маленькие кусочки, и начинать необходимо не с самих хозяев жизни, а с тех, кто обслуживает их интересы – вроде того же Стесселя, Фока и Куропаткина… Сначала следует отстранить этих людей от принятия судьбоносных решений, а потом – потрошить на адреса, пароли, явки. Впрочем, в основном этот процесс должен быть заботой уже нового императора, Михаила под номером два. Справился же он как-то с этой кодлой в мире Елизаветы Дмитриевны – справится и сейчас. Жаль только, что в нашей компании нет ни одного кадрового сотрудника спецслужб отечественной выделки, так что учить местных коллег, что и в какую дырку положено совать, придется все тому же герру Шмидту.

К настоящему моменту Стесселя и Фока в Порт-Артуре мы уже от дел отстранили, а с Куропаткиным и Сахаровым в Маньчжурской армии это еще предстоит проделать. Надо сказать, что император Николай, узнав, что генерала Фока взяли с поличным в японском штабе в одной компании с британскими советниками, потерял к этому человеку всяческий интерес. Перспектива грандиозной подставы с катастрофическими репутационными потерями затмила в нем все прочие соображения. Это даже не крик души «не заслоняйте», это плевок в самую нежную и чувствительную часть его сущности, с последующим растиранием сапогами. Людей, участвовавших в этом заговоре, он предал Божьему, то есть моему, суду и умыл от этого дела руки.

Поэтому и на Стесселеву генеральшу император бросил лишь беглый взгляд и, сказав: «Сударыня, ваш муж замешан в государственной измене», бочком обошел распростертую на земле тушу. Кивок Диме-Колдуну, заклинание легкого паралича – и вот уже «упавшую в обморок» Веру Алексеевну с болтающимися руками и ногами утаскивают через краткосрочный портал прямо в Тридесятое царство. Не было ее тут никогда; а там герр Шмидт разберется, что таится внутри этой дамы… Если она и в самом деле толкала своего «Анатоля» к измене, то не сносить ей головы; в противном случае, если вся ее деятельность – только дурь и не более, то отпустим обоих с извинениями, в качестве компенсации слегка подправив здоровье.

Впрочем… вспомнив, что в доме у Стесселей обитали девочки-сиротки, официально находящиеся на воспитании, а реально в услужении, я попросил Кобру взять с собой Матильду и, отделившись от общей группы сопровождающих монарха особ, навестить обиталище Стесселей и попросить несчастных девиц немного погостить у нас в Тридесятом царстве. Ничего мне от них не надо – ни показаний на хозяйку, ни чего-то еще, – только бросать бессильных и несчастных без помощи нехорошо. И пусть кто-нибудь, кто вместо Стесселихи остался в их доме старшим на хозяйстве, попробует не отпустить этих девиц или хотя бы возразить… Вот тогда-то Порт-Артур узнает, какова Кобра в гневе, и покатятся по земле не только виртуальные, но и самые настоящие отрубленные головы.

Что касается флота, то там людей, причастных к заговору, не имеется. Дураков нет. Ведь помимо того, что это был заговор буржуазии против монархии, составное его частью проходила интрига армии против флота. Вот сдадим мы врагу вашу базу – тогда попляшете, самотопы. Для того чтобы выдвинуть подобную идейку, достойную выпускника заведения для умственно ущербных, необходимо было потерять всяческие берега, позабыв о воинском долге, верности присяге и интересах Отечества. Или это подсказка со стороны британских кураторов-заговорщиков? Не стоит забывать, что конечным итогом всей этой комбинации должно стать вступление России на правах младшего партнера в антигерманский союз. Русские сухопутные войска при таком раскладе главным бенефициарам очень нужны, а вот без нашего флота они вполне обойдутся.

Непричастным к заговору оказался и контр-адмирал Вирен. Правда, получив императорский указ об откомандировании в Санкт-Петербург, он совсем этим не опечалился. Командование Порт-Артурской эскадрой кажется ему делом гиблым, – а тут миноносцем до Чифу, а дальше путешествие пароходом вокруг всей Евразии (возможно, даже через Британские острова). А у меня нет ни времени, ни сил его перевоспитывать, потому что в полукустарных мастерских «Неумолимого» уже готовятся десятидюймовые полубронебойные снаряды улучшенной аэродинамики для «Победы» и «Пересвета» и такие же двенадцатидюймовые – для «Ретвизана» и «Полтавы».

Кратко переговорив с Николаем Оттовичем в присутствии императора, я посоветовал ему снять большую часть команд с бесполезной «Паллады» и однобашенного «Севастополя» (тем более что тот страдает особой тихоходностью), составив боевой отряд из четырех полностью боеготовых броненосцев. С «Баяном» пусть решает сам. Только при этом надо учесть, что если броню эскадренных перворанговых броненосцев японские «асамоиды» пробить не смогут, то одного «Баяна», при перевесе шестнадцать восьмидюймовых стволов против двух, японские броненосные крейсера забьют толпой, как «Рюрика» в Корейском проливе. Конечно, все можно было бы решить очень просто, выпустив в небо этого мира штурмоносец Елизаветы Дмитриевны или первый восстановленный до летно-пригодного состояния ударный тактический бомбардировщик «Каракурт» с «Неумолимого» (что еще страшнее), но это уже была бы совсем нечистая игра. Тут требовалось действовать тоньше… И я подумал: а не сводить ли мне каперанга фон Эссена в гости Гаю Юлию и Климу Сервию? Может, они подскажут мне почти честные способы для аннулирования численного преимущества японского флота?

На этом наш визит в Порт-Артур завершился. Император Николай утомился заниматься делами (как это у него обычно и бывало), и мы вернулись в Тридесятое царство. А там моего гостя уже ожидало невероятное для обыкновенных смертных приключение: двенадцатичасовой восстановительный сон в ванне с магической водой, а затем – двухчасовой релаксирующий массаж с парочкой остроухих. После этих специалисток в вопросе соединения «инь» и «янь» Матильда Кшесинская покажется ему обыкновенной кухаркой, употребленной в постель по причине регулярного недомогания горничной. А уже после восстановительного сна «хозяину земли русской» было обещано большое сафари: охота на диких трицератопсов, стрельба влет по птеродактелям (местный аналог ворон), а также вылазка на африканский континент за головой тираннозавра. Но от последнего пункта Николай благоразумно отказался, после того как узнал, насколько быстро бегает эта вечно голодная тварь, даже получив пулю в сердце из винтовки-слонобоя. Так что в ближайшее время этот человек будет занят своим любимым делом под руководством специально проинструктированных диких лилиток (лучших егерей в природе не найти) и не будет мешать мне разбираться с реморализацией своего брата Михаила, уже наделенного всеми необходимыми полномочиями. И начать, пожалуй, можно с визита на «Неумолимый», который мы совершим все втроем.

20 мая 1606 год Р.Х., день триста сорок девятый, вечер. Крым, Херсонесская (Севастопольская) бухта, линкор планетарного подавления «Неумолимый».

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

И вот, воспользовавшись стационарным[20] порталом, привел я каперанга фон Эссена и Великого князя Михаила Александровича из мира Содома в свои Бахчисарайские владения в Крыму мира Смуты. А тут хорошо: майские степи сплошь покрыты алыми маками, на пологих склонах холмов пасутся ремонтные табуны отборных дестрие; кобылы богатырских статей нежным ржанием подзывают к себе заигравшихся на травке будущих Буцефалов. У будущего императора, а пока кирасирского поручика, при виде такой идиллии загорелись глаза. Через три года, после взросления и возмужания, любой из этих жеребят будет годен под седло хоть Александру Македонскому, хоть императору Всероссийскому. В общем, у меня возникла мысль, что если все закончится хорошо, я подарю новому русскому императору небольшой элитный табун, который можно будет использовать если не в военных, то в спортивно-эстетических целях.

Бахчисарайский же дворец при этом особого впечатления на моих гостей не произвел. Сарай, он и есть сарай; все самое интересное у него внутри, но нам туда сейчас не надо. Немного больше эмоций вызвал новый Бахчисарайский фонтан с обитающим в нем духом воды, но его мощность гораздо меньше, чем у Даны в мире Славян, и уж тем более по силе он уступает первичному фонтану в мире Содома. Собственно, мы и задержались на этом месте только потому, что именно сюда по моему вызову должен прилететь флаер с «Неумолимого».

– Вот, – сказал я Великому князю Михаилу сразу после прибытия, – это место дает мне возможность прибавлять к моему титулу наименование «Владетель Крымский». Но только я не очень люблю этого делать, ибо если Великое княжество Артанское во всех сущих мирах уникально и второго такого больше нигде нет, то владения в Крыму непременно кому-то принадлежат. И если на мнения различных разновидностей турецких султанов мне наплевать с высокой колокольни, то ссориться с Николаем Павловичем, Александром Николаевичем и вашим братом из-за этого титула мне совершенно не с руки. Я сейчас даже нахожусь в некотором затруднении, что мне делать с этим владением дальше. Ведь здешний Крым не наделяет меня статусом самовластного правителя, как Великая Артания, и не предоставляет каких-либо ключевых преимуществ подобно кипящему магией Тридевятому царству… После его отречения я бы отдал эти земли в кормление семье вашего брата, но боюсь, что по своей неискоренимой привычке он со своей супругой и тут запорет все что можно и что нельзя.

– И зачем вы, Сергей Сергеевич, вообще брали это Крымское владение, раз оно вам такое ненужное? – деланно равнодушным голосом спросил Михаил. – Ведь наверняка татары и турки бились отчаянно и нанесли вам немало потерь.

– Да нет, – сказал я, – потерь у меня как раз-таки почти не было. Перед самым нападением татарское войско по зову султана ушло в грабительский поход на ляхов и угров, а крепость Ор-капу, по-русски Перекоп, с турецким гарнизоном я брал своим любимым методом десанта вовнутрь. С одной стороны, турецким янычарам и татарам было необходимо сражаться с моими могучими и суровыми воительницами, а с другой стороны, им в спину ударили полоняне и полонянки, домашние рабы и даже наложницы, вооружившиеся чем попало. Призыв накрыл их внезапно, во время схватки – и я сразу после сражения принимал этих людей – прямо таких израненных и окровавленных – в свое воинское Единство, без различия нации, пола, возраста и вероисповедания. И то же повторилось в приморских городах, где навстречу моим штурмовым отрядам ударили галерные гребцы. Там я дополнительно усилил этот эффект, прочитав заклинание «Освобожденного железа», освободившее прикованных каторжников от их оков…

– Сергей Сергеевич, вы как будто бравируете своим покровительством всем оскорбленным и униженным… – с усмешкой спросил меня каперанг фон Эссен.

– Не всем, – сказал я, – а лишь тем, кто смог восстать с оружием в руках. И не делайте, Николай Оттович, такое кривое лицо. Классового подхода для меня не существует в принципе, причем во всех его смыслах. Людей я делю на своих и чужих, а своих еще и по состоянию духа: на воинов, защитников Отечества, тружеников, в поте лица добывающих свой хлеб, и иждивенцев. Иждивенцев, если они не инвалиды, не дряхлые старики и не малые дети, я презираю. Труженики, при условии выплаты ими налогов, получают от меня защиту своей жизни, чести и имущества. Что касается воинов, то им мое всемерное покровительство и помощь. Из числа тех, кто принес мне клятву при освобождении Крыма, к моменту Бородинской битвы был составлен костяк моих пехотных частей. Помимо обычных для моего воинства воительниц, в составе первого и второго пехотных легионов числятся где-то двенадцать тысяч мелкопоместных польских панов, бывших германских и итальянских наемников, угодивших в татарский полон московских боевых холопов и дворян, и даже донских и запорожских казаков. Все они героически дрались с наполеоновской армией в тысяча восемьсот двенадцатом году, мужественно стояли против англо-французских интервентов на Сапун-горе во время Крымской войны, и они же учили хорошим манерам ваших местных японских макак, отбивая их атаки на гору Высокая. Единственный недостаток этого воинства – тот, они преданны исключительно мне, и для большинства из них слово Россия – пустой звук…

– И что же, Сергей Сергеевич, получается, что вы затеяли войну с Крымским ханством только ради увеличения своего войска? – с небрежным видом спросил Михаил.

– Да нет, – ответил я, – увеличение войска на самом деле оказалось приятной неожиданностью. Основной причиной было выполнение поставленной передо мной задачи по спасению от Смуты местного российского государства. Крымские татары на том празднике жизни были лишними, и прежде чем двинуться дальше вверх по мирам, я обязан был устранить их разбойничье псевдогосударство, ибо так хотел Бог. При ином варианте развития событий дорога в следующие миры просто не открывалась, и ничего иного поделать с этим было нельзя…

– Ну, если так хотел Бог, тогда понятно, – кивнул Великий князь Михаил, еще раз оглядываясь по сторонам. – А вы, Николай Оттович, не смейтесь. Избавив русских хлебопашцев от эдакой напасти, Сергей Сергеевич, даже без учета исполнения непреклонной Божьей воли, совершил деяние, достойное князя Потемкина Таврического.

– А я и не смеюсь, – сказал каперанг фон Эссен, – просто мне еще не доводилось по приказу начальства брать на себя ответственность за какое-либо владение, а потом думать о том, кому бы его сплавить…

И тут мне в голову пришла идея.

– Михаил, – сказал я, – вы свою маман знаете гораздо лучше меня. Скажите, она согласится променять свое положение вдовствующей императрицы (пятого колеса в российской политической телеге) на титул самовластной Владетельницы Крымской, к которому будут прилагаться вторая молодость и ослепительная красота? Конечно, тут можно было бы поселить вашего брата с семьей, но боюсь, что они с Аликс завалят маленькое Крымское владение – точно таким же образом, как они уже привели в малодееспособное состояние огромную Российскую империю. Я же все-таки отвечаю за местных крымских людей, и не могу передать их в руки к кому попало. Тут и пахать следует как на воле, и воевать (пусть даже из собственного кабинета), и дипломатией заниматься так, чтобы мне с войском три раза в год не приходилось бы являться к Крымскому владетелю на помощь и силой меча улаживать местные склоки.

Слово было сказано, вино было налито, и теперь его надо было пить или не пить… Михаил задумался, а потом сказал:

– Знаете, Сергей Сергеевич, я думаю, что об этом следовало бы поговорить с самой маман. Я вместо нее не могу сказать ни за, ни против. Но думаю, что это был бы весьма многообещающий вариант – как для нее, так и для меня самого. Только вот что: титул Крымской владетельницы звучит не очень… – Он сделал паузу и добавил тихо и как-то нараспев, точно собирался поведать начало интригующей сказки: – как мне кажется, маман больше подойдет звание Бахчисарайской царицы… – И Михаил мечтательно прищурился.

И как раз в этот момент, тихо свистя импеллерами, над лужайкой перед Бахчисарайским дворцом невесомой стрекозой завис четырехместный флаер. «Волчица» на месте пилота улыбнулась (немного жутковатое зрелище) и двумя пальцами отдала мне честь. Дверь в пассажирское отделение открылась, и я показал своим гостям, куда там надо лезть и как привязываться… Полет на флаере – это не то что на вертолете: ни тебе шума, ни тряски, только свист ветра и лавирование вдоль долины древней реки, которая протекала в этих краях, быть может, еще во времена динозавров. Теперь рельеф изменился и от былого великолепия остались только следы, одним из которых является знаменитая Ахтиарская бухта, но тем не менее видно, как когда-то, когда Крым являлся частью древнего континента, огромная река несла свои воды среди гор к древнему океану Тетис. Помимо красот природы, у нас под крылом была все та же цветущая степь; по мере приближения к морю все чаще попадались полевые лагеря артиллерии, пехоты и кавалерии, тут же тренировались мои не задействованные пока в сражении на Квантуне части, сформированные из новобранцев.

И кроме всего прочего, военные лагеря в окрестностях Ахтиарской бухты необходимы для обороны моего владения. На том берегу Черного моря неспокойно. Правящему в Стамбуле султану Ахмеду Первому не терпится вернуть Крым в состав своих владений – и это несмотря на то, что Османская империя одновременно ведет затяжные войны с австрийским императором, польским королем и персидским шахом, а также подавляет несколько народных восстаний. А быть может, дело в том, что в связи с изгнанием татар султанское правительство совершенно не осведомлено об обстановке в Крыму и думает, что его возможно вернуть одним только флотом, ну и всяким сбродом, набранным по окраинам турецких владений, ведь ни лишних сипахов (дворянская конница на турецкий манер), ни янычар у султана нет и не предвидится. Зато у него есть регулярный флот, эскадры тунисских, алжирских и египетских морских разбойников, а также отряды головорезов, которые из-за низкой дисциплины и ужасающей свирепости почти бесполезны в регулярной войне.

Сейчас вся эта «мощь» копится на Босфоре, ожидая подхода последних отставших кораблей и приказа своего повелителя. Султан Ахмед думает, что сумеет устрашить меня безудержной резней, а я прикидываю, как при морском побоище сохранить жизни галерным гребцам. Остальные не волнуют меня ни в коей мере. Я не буду устраивать ступенчатых казней для потерявших человеческий облик двуногих отморозков, но и беспокоиться за их жизни тоже не стану. Утонули и утонули – и хрен с ними; курсантки с «Неумолимого» на своих истребителях и штурмовых атмосферных флаерах с удовольствием постреляют по плавающим мишеням из плазменных, лазерных и электромагнитных пушек. При этом его смертоубойному монструозному величеству даже не потребуется покидать своей любимой ванной в Ахтиарской бухте.

Все это (в общих чертах, так как «Неумолимый» лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать рассказ о том, что он такое есть на самом деле) я поведал моим гостям в то время, когда флаер летел к Ахтиарской бухте, а потом закладывал над ней пологий вираж, чтобы каперанг фон Эссен и Великий князь Михаил могли как можно лучше рассмотреть мою самую ценную движимость во всех сущих мирах. (Самой ценной недвижимостью является Заброшенный Город с Фонтаном в мире Содома, так называемое Тридесятое царство.)

– Сергей Сергеевич, – обратился ко мне Великий князь Михаил, – а не опасно ли будет поселять в этом мире маман, при наличии эдаких хищных соседей?

Я ответил:

– Как верховный сюзерен всей протянувшейся через миры цепочки владений я никогда не оставляю без помощи своих вассалов. И, кроме того, вы, Михаил Александрович, как любящий сын и император Всероссийский, после своего воцарения сможете выделить для здешнего крымского флота бесполезные в вашем мире крейсера типа «Паллада» и разрешить набор добровольцев в Крымские армию и флот, а также казаков и мужиков-переселенцев для заселения полуострова. В любом случае крымских татар в этом мире уже нет: я их убрал туда, где они никому не сумеют навредить.

– И куда же вы их дели? – машинально спросил каперанг фон Эссен, разглядывая сверху погруженную в воду почти по самую маковку громаду «Неумолимого».

– Я их выселил в один прекрасный мир, – сказал я, – где просторы американских прерий еще не заселены никакими аборигенами. Можно сказать, что это просто райское место с тучными травами и непуганым зверьем, да только вот грабить и брать в полон там некого. Впрочем, их судьба в новом мире – в их же собственных руках… и хватит уже о татарах, господа – мы уже почти прибыли.

Флаер снизился почти над самыми гребнями волн и влетел в приветливо освещенный ангар – такой огромный, что там на кильблоках как в сухом доке с легкостью поместились бы пара-тройка крейсеров типа «Новик» или такое же количество полностью боеготовых «Каракуртов». Один такой как раз и стоял в левой стороне ангара, и вокруг него суетились монтажные роботы и обучающиеся на техников бритоголовые «волчицы» и остроухие (скорее всего, бывшие «мясные»). Увидев «Каракурта», низко присевшего на своих посадочных лапах-опорах, каперанг фон Эссен непроизвольно выругался.

– Ну и чудовище, прости Господи! – сказал он, облегчив душу. – Чем оно питается, Сергей Сергеевич, броненосцами?

– Броненосцы ему, Николай Оттович, на один зуб, – ответил я. – Но вы не обращайте внимания на эту машину: это я готовлюсь к войнам будущих для вас времен, и ваши современники господа японцы и британцы еще не нагрешили так сильно, чтобы я выпустил против них такую вот страсть…

Но «Каракурт» оказался в этом рабочем ангаре только потому, что я распорядился именно им в случае моего отсутствия пугать вышедший из Босфора султанский флот. Гвоздем программы была красная ковровая дорожка и выстроившийся вдоль нее почетный караул. Уже выбираясь из флаера, я почувствовал, что тут что-то не так, и мгновение спустя понял, в чем дело. В почетном карауле стояли не обычные голограммы имперских штурмовиков, а вполне живые бойцовые остроухие в полной штурмовой экипировке. А вот и голограммы псевдоличностей в несколько усеченном составе: Гай Юлий, Тит Павел и Клим Сервий. Еще в прошлом мире изучив изображения морских офицеров и адмиралов русской службы, они в очередной раз сменили облик. Теперь их мундиры не красного, а черного цвета, а знаки различия, погоны и прочее соответствуют принятым в Русском Императорском флоте.

– Всем смирно! – громом рявкнуло из динамиков под потолком. – Государь-император на борту…

Ага, значит, не зря мы так долго ждали флаера в Бахчисарае… а тем временем девочки торопливо вздевали на себя штурмовые кирасы и шлемы, застегивали пряжки и всячески наводили на себя парадный вид. И в то же время я вижу, что новеньких там нет: почти все они самого первого призыва, пришедшего ко мне после Битвы у Дороги.

– Вольно! – говорю я, – объявляю положение вне строя, караулу благодарность за отличную службу, командованию корабля мое монаршее одобрение.

Воительницы немного расслабились, но строй не покидают, дают рассмотреть и себя, и свою экипировку. Выглядят девочки для европейского взгляда несколько экзотично, но зато внушительно и величественно – и Михаил, глядя на них, завистливо вздыхает.

– Хороши, чертовки… – говорит он, умудряясь одновременно рассматривать длинные мускулистые руки, выдающиеся вторичные половые «достоинства» и чуть раскосые лица воительниц, – и где вы их только для себя берете?

– А что, Михаил Александрович, вам и самому захотелось стать Патроном? – спросил я.

– А что, это возможно? – спросил тот, вспыхивая лицом от смущения и надежды.

– А почему бы и нет, – пожал я плечами, зондируя его сущность, – как и все личности с императорским потенциалом, вы в состоянии творить Призыв и удерживать возле себя преданных сторонников одной лишь силой своего духа. Но прежде чем мы приступим к подготовке, вам следует усвоить, что Верные – это не заводные солдатики и не дворовые девки, а живые люди, которые, услышав ваш Призыв, сделаются для вас самыми близкими людьми, как и вы для них. Вы им будете как отец и мать, старший брат, учитель и преданный боевой товарищ одновременно. А еще они будут вожделеть вас всеми фибрами своей горячей души, и вам будет сложно удержаться от того, чтобы не лечь с ними в постель, причем со всеми сразу. Но даже если вы это сделаете, то ничуть не измените своего положения: остроухие абсолютно не ревнивы, и готовы делить вас с любым количеством товарок. А еще вам необходимо помнить, что поначалу ваши Верные будут абсолютно как дети, чистые души без всякого жизненного опыта, и для них вы прежде всего будете учителем и наставником. Не говорите сейчас ни да, ни нет, продумайте все очень тщательно, в том числе и меру своей ответственности, а потом сообщите мне свое решение. Не торопитесь с этим; возможно, решение придет к вам далеко не сразу.

Для себя я решил, что если в Михаиле действительно внутри сидит тот Великий Император, о котором мне рассказывала супруга, то он непременно даст согласие на инициацию Призыва, а если нет, то в этом какая-то ошибка. Правда, не исключено, что там у себя, в Питере, он подвергался воздействию неких деморализующих и демобилизующих заклинаний, которые могли рассеяться естественным путем во время путешествия на Дальний Восток[21]. Как я уже убедился, тут возможно все. Поэтому сразу после возвращения в мир Содома будет необходимо показать будущего императора Лилии, Диме-Колдуну и Птице.

– Сергей Сергеевич, а почему вас только что назвали государем-императором? – тем временем тихо спросил каперанг фон Эссен.

– А потому, Николай Оттович, что на борту этого корабля я – император четвертой галактической империи, – пояснил я. – Так уж получилось. Прежде этот титул ни разу не выходил за пределы этого корабля, но недавно Господь сообщил мне, что собирается отдать в мое полное ленное владение один из вышестоящих миров, в связи с чем мне, очевидно, придется пересмотреть отношение к моему императорству…

Тем временем мы подошли к голограммам псевдоличностей. Я представил командному составу «Неумолимого» своих гостей и выслушал рапорт Клима Сервия о ходе восстановления дееспособности корабельных механизмов и летательных аппаратов. Общая боеготовность линкора достигла сорока процентов и продолжала увеличиваться, харвестер на Меркурии исправно собирал материалы (в первую очередь титан и редкоземельные металлы) – и, хоть дело шло ни шатко ни валко, прогресс был очевиден.

– Необходимо проработать вариант с полной эвакуацией из этого мира и перемещением дальше по мировому потоку, – сказал я Климу Сервию. – Но должен сказать, что осуществится это далеко не сразу. В том мире, где я сейчас оперирую, уже возможно в достаточном количестве получать от местной промышленности многие металлы, за исключением алюминия, титана и всей редкоземельной группы.

– Будет сделано, мой император, – кивнула голограмма, – мы подготовим план, предусматривающий эвакуацию с Меркурия харвестера, и временную консервацию всех восстановительных работ, но только просим предупредить нас об этом заранее. Желательно за месяц, минимум за две недели.

– Отлично, – сказал я, – месяц – это нормально. Теперь у меня есть еще один вопрос. Вот этот человек – командир отряда морских линкоров третьего уровня. У противника существенное численное преимущество, но при этом по политическим соображениям я хочу, чтобы эта битва была выиграна почти «как обычно». Нет ли у тебя какого-нибудь средства, помимо улучшения аэродинамики снарядов и увеличения их мощи, чтобы сдвинуть вероятность победы в правильную сторону?

– А теперь, мой император, – сказал Клим Сервий, – расскажи более подробно, чего ты хочешь добиться, а я поищу в своей памяти способ тебе помочь.

Я и рассказал, а когда у меня не хватало слов, то начинал говорить каперанг фон Эссен.

– Итак, – сказал в итоге Клим Сервий, – задача небольшого жульничества не так сложна, как это кажется на первый взгляд непрофессионалу. Во-первых – для наших мастерских совершенно несложно изготовить баллистический вычислитель, который сам будет замерять расстояние до цели и дирекционный угол, снимать метеоданные и производить вычисления для выстрела. Потом их надо будет ввести в систему центральной наводки – и дело в шляпе. Попадать в цель ваши артиллеристы будут в десять раз чаще, чем ваши враги. Вопрос с защитой тоже не особо сложен. Вот твой друг говорит, что противник использует фугасные снаряды с чрезвычайно чувствительными взрывателями. Если мы установим на каждый ваш морской корабль генератор защитного поля с бомбардировщика или штурмового шаттла, после чего расфокусируем их на широкий радиус действия, то все снаряды будут взрываться в воздухе на подлете, а осколки, в силу их незначительной массы, окажутся перехвачены защитным полем…

И тут, пока Клим Сервий все еще продолжал объяснять физические принципы работы генератора защитного поля, из города Дальнего мира 1904 года пришло экстренное сообщение о том, что там срочно нуждаются в моем личном присутствии. Ну прямо бросай все и беги. Но я знал, что зазря меня никто беспокоить не будет, а потому, свернув разговор, приказал главному инженеру «Неумолимого» подготовить пять комплектов аппаратуры для защиты и нападения для морских кораблей, а сам, взяв под мышку своих гостей, рванул в Мир Содома, а уже оттуда – к месту конечного назначения.

10 декабря (27 ноября) 1904 год Р.Х., день шестой, утро. порт Дальний.

Командующий объединенным флотом вице-адмирал Хэйхатиро Того.

Чтобы отправиться на переговоры в Дальний, главнокомандующий объеденным флотом выбрал миноносец французской постройки «Хаябуса» (Сокол), на мачте которого мало того что подняли белый флаг, но еще разрядили минные аппараты и опечатали замки орудий. Не стоит пытаться обмануть демона – последствия такого глупого решения могут оказаться воистину непредсказуемыми. Кроме всего прочего итогов этого визита с нетерпением ждал маршал Ояма, с которым главнокомандующий объединенным флотом поделился своей идеей провести с демоном переговоры.

С тяжелым чувством адмирал покидал маневровую базу на островах Элиота. Предчувствие надвигающейся беды было таким же острым, как и ожидание удара тайфуна. Мол, придет необузданная стихия и с легкостью снесет хрупкие сооружения из бамбуковых реек и рисовой бумаги. По здравому размышлению адмирал Того теперь совершенно не верил в успех переговоров, но все равно шел на них – хотя бы ради того, чтобы своими глазами узреть сущность, которая одним движением полированного когтя отбросила японскую нацию от предчувствия грядущей победы к той грани, за которой нет ничего, кроме отчаяния неизбежного поражения.

Действительность превзошла все его ожидания. Во-первых – приблизившийся к Дальнему японский миноносец никто не обстрелял. Сначала сомнения на береговых батареях вызвал силуэт корабля, поскольку у русских и самих были подобные миноносцы (французская фирма «Норманн» работала на обе стороны сразу), под тем же серийным названием «Сокол», и только потом был замечен белый флаг парламентера. Как только «Хаябуса» вошел в Талиенваньский залив, адмирал разглядел на берегу окопы-капониры, а в них сухопутные мониторы, пять дней назад потопившие «Акицусиму» и сильно повредившие «Суму». Миноносец и вовсе был этим чудовищам на одно-два попадания. Но по белому флагу демонические порождения не стреляли, что означало, что командующему ими демону ведомы правила ведения цивилизованной войны.

Во-вторых – японскому адмиралу и его сопровождающим позволили сойти на берег. А там все вперемешку: как русские солдаты и матросы, устанавливающие пушки Канэ на позициях береговых батарей, так и люди в незнакомой адмиралу буро-коричневой форме, лишь отдаленно напоминающей обмундирование русских солдат. При этом умы и тех и других почти в равной степени были оседланы демоном, который говорил этим людям, где им сражаться и во имя чего умирать. Такие вещи адмирал, сам являющийся флотоводцем, умеющим увлечь за собой людей на смертельный бой, чувствовал четко. И хоть самого демона, как двое суток назад (тогда ощущение его присутствия у адмирала было также весьма отчетливым), поблизости не имелось, но опосредованно его влияние было разлито повсюду.

В-третьих – адмирала удивили высокие, плечистые воины, которых по некоторым повадкам можно было бы счесть самураями, если бы они не оказались… женщинами. Женщина-самурай – от такой мысли любой японец сойдет с ума и полезет на стену. И ведь именно эти грозные воительницы, считающие себя неотъемлемой частью сущности демона, оказались связаны с ним сильнее всех прочих. При этом они были воинственны, непреклонны и очень горды, и свои длинные мечи носили заброшенными за спину вместе с винтовками, а не на поясе, как положено по европейской традиции. И еще адмирал чувствовал, что в этом войске самураями были все, а не только офицеры, ибо отсутствие классовых барьеров бросалось в глаза. И в этом тоже была нечеловеческая сущность демона, ибо кому еще придет в голову устраивать свое войско таким странным образом.

В-четвертых – молодой офицер в буро-зеленой форме, командовавший подразделением женщин-самураев, занимающим Дальний, на неплохом английском языке сообщил адмиралу, что Артанского князя Серегина (таково было имя демона среди людей) в настоящее время в этом мире нет, но весть ему уже отправлена, так что надо лишь немного подождать, и он обязательно прибудет. Это было еще одно подтверждение демонической сущности вождя этой армии, ибо кто еще мог находиться за пределами этого бренного мира. Наверняка он пребывал в своей стране демонов, в своем каменном замке над неприступной кручей, где строил коварные планы по истреблению всей японской нации, которая не более чем пыль под его ногами…

И вот – свершилось. Не стесняясь никого и ничего, демон появился из дыры в пространстве прямо напротив адмирала, а следом за ним пришли еще двое русских офицеров. Один, в морском мундире и погонами капитана первого ранга, был той же породы, что и сам Того, только на одно поколение моложе, но в его глазах уже горел такой же огонь, как и у солдат в буро-зеленой форме – и японский главнокомандующий объединенным флотом понял, что это его главный оппонент в грядущих битвах. Демон нашел самого способного из русских морских офицеров, оседлал его ум и начал оказывать этому еще достаточно молодому офицеру свою неприкрытую протекцию. Вторым офицером был юноша в форме поручика русской гвардейской кавалерии, но и его разум так же полностью контролировался демоном. Этот человек смотрел на мир его глазами, думал его мыслями и с радостью соглашался на то, чтобы впустить демона внутрь себя как можно глубже. А еще он был очень высокопоставленной особой, проходящей у демона специальное обучение перед тем как взлететь на самый верх.

Какое-то время демон смотрел на японского адмирала с таким отсутствующим видом, словно мысленно сверялся с записями в некой неведомой книге. В глазах его, казалось, зажигаются и гаснут потусторонние огни, и веяло от него такой ошеломляющей мощью, что у адмирала Того едва ли не впервые в жизни поползли мурашки по всему телу – он не мог отделаться от ощущения, что стоит перед лицом существа намного более могущественного, чем он даже мог предположить.

Потом демон безо всякого поклона, обязательного по японскому этикету, неожиданно сказал на хорошем английском:

– Здравствуйте, Хэйхатиро-сан, ну вот мы и свиделись. Поведайте же мне свою историю – что надоумило вас прибыть сюда и просить со мной встречи? Мое время дорого, и сам я отнюдь не Сивилла-прорицательница, чтобы отвечать на праздные вопросы.

От этих слов адмирал Того вздрогнул: демон ставил его так низко, что мог заподозрить в праздном любопытстве, не свойственном ни одному настоящему самураю.

С трудом превозмогая гнев, он произнес:

– Господин Серегин… или как вас там еще зовут, ибо у демона подобного вам может быть множество разных имен. Мое любопытство совсем не праздное. Я хочу знать, на каком основании и по какой причине вы объявили войну моей стране, убили множество храбрых японских солдат и офицеров и потопили наши корабли? Я хочу знать, каковы ваши планы в отношении жителей страны Ниппон и божественного Тэнно, который правит нами с Хризантемового трона?

Демон, оглядев собеседника насквозь пронизывающим взглядом, с некоторой ленцой в голосе ответил:

– А на каком основании, вы, жители страны Ниппон, вероломно, без объявления войны, напали на владения русского императора и убили множество храбрых солдат, матросов и офицеров? Вы можете сказать, что это совсем другое… Но я не утверждаю этот ваш тезис. – В глазах его явственно промелькнула насмешка вместе с угрозой, отчего сердце адмирала Того начало леденеть. – Кровь погибших взывает к отмщению. Кроме того, необходимо что-то делать с разными умниками, которые думают, что, напав на своего врага из-за угла, без всех положенных ритуалов и объявления войны, они смогут одержать победу и получить добычу, которая прославит их имя в веках. И ничего им не будет, потому что за их спиной стоят почти все ведущие страны мира: от Великобритании и САСШ до Франции, которая прикидывается союзником Российской Империи. Нет! С этим международным разбоем требуется кончать – и пример вашей страны, нарушившей правила и битой за это смертным боем, будет в этом деле большим подспорьем. Я буду лупцевать вас всей своей мощью ровно до тех пор, пока вы не упадете на землю и не взмолитесь о пощаде. Ну а потом будет безоговорочная капитуляция и полное разрушение вашего государства: кровавый режим, каждые десять лет развязывающий по кровавой войне, должен быть низвергнут во тьму внешнюю… Единственное что я могу вам обещать: я не убиваю беспомощных, бессильных и безоружных, так что о полном геноциде японского народа речи не идет.

– Но мы не могли иначе! – воскликнул японский адмирал, – нам были необходимы колонии на континенте, ибо без них мы не могли дальше развиваться…

– Зато покойникам не надо уже ничего, – веско произнес демон, – ни колоний, ни чужих земель, ни даже славы величайших разбойников и убийц. Мне ведомо, как в ходе вашего завоевания острова Хоккайдо вы обошлись с покоренным вами народом айнов, – разве же думал тогда кто-нибудь, что ваш народ сам выбирает свою судьбу? И даже если я смилуюсь над вами и не стану класть пусту ваши острова, вам вовсе ни к чему колонии на материке или где-нибудь еще. Задумайтесь, Хэйхатиро-сан, о том, что делает вас японцами: о скалах и зеленых полях вашей родины, о лепестках сакуры и легких домиках из бумаги и бамбука. И даже землетрясения, тайфуны, цунами и извержения вулканов (ибо ваши острова есть самая беспокойная часть земной поверхности) тоже добавляют самые, быть может, главные грани японского национального характера. Люди, покинувшие вашу родину для того, чтобы поселиться в колониях, в первом поколении непременно будут японцами, но вот их дети и внуки начнут утрачивать свой национальный характер. Таковы уж известные мне особенности вашей нации. Так и передайте вашему императору – на тот случай, если я смилуюсь и передумаю под корень извести японское государство, передав ваш несчастный народ под власть русского владыки. – Он сделал паузу, спокойно выдержав взгляд японского адмирала, способный испепелить кого угодно, но только не Артанского князя. И последние слова его прозвучали как суровый и безапелляционный приговор: – А теперь идите – и знайте, что встретимся мы уже в бою, который станет для вас последним. Прощайте.

С этими словами демон развернулся и удалился прочь через такую же дыру в пространстве, через какую и пришел в этот мир, и его грозные спутники проследовали за ним. На мгновение на адмирала Того пахнуло ароматами мирры и ладана, потом дыра между мирами закрылась, и все было закончено. Демон ушел… но его обещание вернуться висело в воздухе тяжелой невидимой тучей, которая давила на адмирала, пригибала его к земле – так, что тот с трудом сохранял свою гордую самурайскую осанку. Что ж – главнокомандующий объединенным флотом нашел ответы на все свои вопросы, и теперь ему предстояло стать дурным вестником… Демон объявил стране Ниппон войну до полной безоговорочной капитуляции – и теперь об этом должны узнать как маршал Ояма, так и божественный Тэнно.

Шестьсот второй день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Итак, поговорили по душам с господином Того, расставили все точки над «и», а также проинформировали иных-прочих игроков о своих намерениях. Прочь с дороги – русские идут…

После нашего возвращения в Тридесятое царство каперанг фон Эссен спросил как-то опасливо:

– Сергей Сергеевич, неужели вы и в самом деле собрались положить японские земли пусту?

– Да нет, конечно, Николай Оттович, – ответил я, – это я господина Того так пугал. На самом деле ничего подобного быть не может. Вооруженных и пылающих злобой врагов я могу перебить любое количество, ибо, как сказал святой князь Александр Невский: «Кто с мечом к нам придет – от меча и погибнет». Но вот перед слабыми, сирыми и малыми мой меч опускается сам собой. Также я не склонен отдавать японские земли под власть чужеземного для них властителя. В мои конечные планы не входит убийство императора Мацухито или его устранение с престола. Когда Япония под грузом поражения падет ниц и запросит пощады, я проведу с этим весьма достойным и незаурядным господином профилактически-воспитательную беседу, подправлю ему пошатнувшееся здоровье и оставлю править японскими островами еще лет на пятьдесят. Ну и, конечно, не обойдется без небольших ампутаций. Курильские острова и Цусимский архипелаг я считаю возможным отдать Российской империи как плату за беспокойство от внезапной ночной побудки. Под вопросом судьба Окинавы и Формозы: первой стоило бы восстановить независимость, а вторую вернуть в состав Китая, лишив таких образом Японскую империю плодов всех завоевательных войн за двадцать истекших лет… Но только конечный результат таких действий окажется до крайности неустойчивым. На эти островные владения по принципу «кто первый встал, того и тапки» сможет наложить лапу любая европейская держава, склонная к обретению заморских колоний. А оно мне, простите, надо?

– В таком случае, Сергей Сергеевич, – сказал Великий князь Михаил, – если вы уж так хотите лишить Японию всех плодов ее былых побед, то вы могли бы передать и эти ненужные вам владения в состав Российской империи…

Я ответил:

– От Формозы, друг мой Михаил, у вас как у императора может случиться несварение желудка. Ведь это владение, находящееся на отшибе и имеющее недружественное население, окажется для вас чемоданом без ручки, в то время как у вас даже как следует не освоена основная территория Российской империи. Великий Сибирский путь – только первая робкая строчка, связывающая воедино всю территорию вашей страны, и, вам как императору, ее еще шить и шить. А ведь, помимо этого, по итогам выигранной войны вам еще предстоит осуществить фактическое присоединение к Российской Империи отвоеванных у японцев территорий Манчжурии и Кореи. А это задача на порядок более важная, чем контроль над бесполезной для России Формозой или еще более удаленной Окинавой.

– Так вы все-таки считаете, что мне все-таки нужно принять власть после своего брата? – неуверенно спросил Михаил. – Я в этом до сих пор не уверен. Точнее, не так. Иногда я уверен, что просто обязан сделать это, чтобы иметь возможность приложить максимальные усилия для превращения России в величайшую державу этого мира, а иногда меня одолевают ужасные сомнения, что это вообще возможно, а также что у меня на это хватит сил и терпения. Даже руки опускаются…

– Вот что, Михаил, – решительно сказал я, – данные противоречивые сомнения могут являться неопровержимым свидетельством того, что на вашу психику были наложены враждебные воздействия, в бытовых народных верованиях именуемые порчами. Внутренняя борьба мнений на самом деле является отражением противостояния вашего истинного «Я» и внедренных извне враждебных программ.

– Но разве такие вещи возможны в нашем мире, где, как вы говорили, магии почти что и нет? – удивился Михаил.

– Я в этом деле небольшой специалист, – ответил я, – но, насколько мне известно, для воздействий на психику магическая энергия или вовсе не требуется, или применяется в микроскопических количествах. Сильные магнетизёры и гипнотизёры добывают этот ресурс из резервов собственного организма, а политические вожди и ересиархи – за счет обратной отдачи, проповедуя перед толпой своих сторонников. Одним словом, друг мой Михаил, по вашему делу нужно собирать консилиум. На всякий случай нужно подключить отца Александра и Лилию, но основную работу по нормализации вашего сознания сделает боец Птица, в миру Анна Сергеевна Струмилина. Ну и мы с Коброй тоже на всякий случай постоим рядом.

– А вы-то зачем? – непроизвольно удивился Михаил.

Я пояснил:

– Птица теряется в том случае, если враждебная сущность, окопавшаяся внутри пациента, начинает агрессивно огрызаться. Такое было уже не единожды. И тогда приходим мы с Коброй, обнажаем мечи и спрашиваем у наглой сущности: «А в чем, собственно, дело?». Энергетический градиент «Хаос-Порядок» – штука страшная, способная аннулировать угрозу любой степени тяжести. Но в вашем случае главное заключается в том, что я, как ваш Патрон, несу всю полноту ответственности за благополучие своего Верного…

– Ну хорошо… – сказал Михаил, опустив голову, – собирайте свой консилиум. Я согласен.

– А все-таки, Сергей Сергеевич, что вы, в конце концов, собираетесь делать с Формозой и Окинавой? – стараясь перебить неприятное послевкусие и неловкость от предыдущего диалога, немного невпопад спросил каперанг фон Эссен.

Я ответил:

– В мире, из которого происходит моя супруга, так называемые «старшие братья» еще при царствовании императора Николая Александровича провернули комбинацию с продажей Формозы Германии, причем продавцом была Япония, а деньги в счет уплаты контрибуции зачислялись сразу на счета российского правительства. Эта сделка была заключена в рамках формирования стратегического русско-германского Континентального Альянса, перевернувшего всю историю того мира. Но лично я вашему императору ничего подобного рекомендовать не могу. Маячащие передо мной даты «1914» и «1941» настраивают меня на резко антигерманский лад.

– Сергей Сергеевич, если вы уже начали об этом говорить, то раскройте, пожалуйста, тайну, что означают две этих загадочных даты, странным образом отличающиеся друг от друга двумя последними переставленными цифрами? – спросил каперанг фон Эссен.

Бросив на собеседника тяжелый взгляд, я ответил:

– Эти даты обозначают года, в которые Германия объявляла войну России, и были эти войны во много раз более тяжелыми и жестокими. Армия в восемь миллионов штыков с одной стороны, примерно столько же с другой; фронт, перечеркнувший европейский континент от Балтики до Черного моря, и миллионы погибших. В последней войне на выживание мирных русских людей, замученных завоевателями, оказалось примерно в два раза больше, чем погибших на фронте солдат. И, как ни странно, началась та война так же внезапно, без официального объявления, с ночного нападения, напоминающего в миллионы раз увеличенную Порт-Артурскую побудку. Поскольку, в отличие от тех людей, что делали историю в мире моей супруги, я не могу положить всю свою жизнь на отслеживание политических выкрутасов императора Вильгельма и его наследников, то воздержусь от каких-либо шагов на германском направлении, способствующих усилению Второго Рейха. А если кайзер Вилли хоть что-нибудь вякнет по поводу русских варваров, то я вобью ему эти слова обратно в глотку – возможно, вместе с зубами. Я, знаете ли, хорошо умею устраивать маленькие локальные акции возмездия, не затрагивающие большое число непричастных людей, но крайне чувствительные для главных фигурантов.

– Так что же, Сергей Сергеевич, следующей вашей целью после атаки на Японию станет разрушение Германии? – спросил каперанг фон Эссен.

Я подумал и сказал:

– Если вдруг выяснится, что стабилизировать этот мир и избавить его от двух мировых войн мне не удастся никаким другим путем, я без гнева и пристрастия разберу на запчасти любую мировую державу, за исключением России. Гибель России – это путь в ад, потому что тогда некому будет укрощать ненасытную жадность англосаксов. Но в ближайшей перспективе угрозой для мира является Германская империя и ее полубесноватый кайзер. Вы меня извините, Николай Оттович, но к германскому государству, хронически страдающему позывами к великому завоевательному походу на восток, я отношусь резко отрицательно, что, разумеется, не касается немцев как нации. С немцами мы можем жить в одном государстве, служить в одной армии, создавать смешанные браки и чувствовать себя частью одного народа, а вот Германское государство, которое, даже прыгнув выше головы и поглотив прочие европейские страны, все равно не сможет сравниться с Россией в своем величии, для меня кажется явлением излишним и вредным. Пока у меня нет в этом направлении определенных планов, но в случае чего рука моя не дрогнет. Как вам известно были уже прецеденты…

– Сергей Сергеевич, а почему вы назвали дядю Вилли полубесноватым? – неожиданно спросил Михаил.

– А потому, что этот самовлюбленный любитель произносить длинные трескучие речи иногда способен сказать такое, что невольно усомнишься в исправности его рассудка – ответил я. – Но все-таки по-настоящему бесноватый вождь ожидает Германию лет через тридцать, и то лишь в том случае, если мы недостаточно хорошо сделаем свою работу.

– Как я понимаю, – решил блеснуть своей догадкой каперанг фон Эссен, – этот человек как-то связан с той ужасающей войной, которая, по вашим словам, должна начаться в тысяча девятьсот сорок первом году…

– Вы совершенно правы, Николай Оттович, – сказал я, – это австрийский подданный Адольф Алоизович Гитлер, незаконнорожденный, но после признанный биологическим отцом. В апреле будущего года ему исполнится шестнадцать лет, и сейчас он мечтает закончить школу, затем отправиться в Вену и выучиться на художника. Но не дал Бог дитяти таланта, так что художника из него не получится, а выйдет один из величайших злодеев, отметившихся массовыми убийствами гражданского населения.

– Так почему бы вам его сейчас не того? – каперанг фон Эссен сделал руками такой жест, будто сворачивает шею цыпленку.

– А чем передо мной провинился шестнадцатилетний мальчишка, который может стать величайшим злодеем, а может и не стать? – удивился я. – Скорее, «того» с летальным исходом надо сделать тем высокоумным людям, которые раскопали древнюю человеконенавистническую клоаку зороастризма и осеменили множество людских умов людоедскими идеями, а также германской элите, поддержавшей план по завоеванию мирового господства, невзирая ни на какие моральные издержки. Впрочем, на эдакую чистку германского правосознания потребуется положить целую жизнь, поэтому в мои планы входит только первоначальное наведение порядка; остальным же придется заниматься уже государю-императору Михаилу Александровичу.

Немного помолчав, я добавил:

– На настоящий момент план такой. Мы с Михаилом пойдем собирать консилиум, но только после того, как я переправлю в Порт-Артур вас, Николай Оттович. И там вы в течение суток должны составить команду из инженеров-механиков и артиллерийских офицеров с кораблей действующего отряда, предназначенную для откомандирования на «Неумолимый», где они пройдут обучение работе на предоставляемом мною оборудовании. Тем временем, пока изготавливаются сами машины и учатся ваши офицеры, вы должны отдать распоряжение избавить действующие корабли от всякой ненужной дряни, – в первую очередь, якорных и самодвижущихся мин, – оставив только то, что непосредственно будет необходимо во время боя. Флот господина Того вам предстоит расколошматить в почти обыкновенном сражении, после чего с вами наверняка захотят познакомиться англичане. Но это будет уже следующий тур Марлезонского балета…

Шестьсот второй день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Сегодня у меня опять особо важный пациент – младший брат ныне действующего русского императора, тот самый, из которого Серегин хочет сделать самого лучшего русского царя всех времен и народов. Вон он – стоит в дверях, смущаясь как новобранец перед доктором на врачебной комиссии. Наверняка только что Лилия раздевала его догола и подвергла издевательствам в стиле своей пальцедиагностики: «дышите, больной, не дышите… согнитесь-разогнитесь… достаньте левой пяткой правое ухо, ну или хотя бы постарайтесь…». Вот сейчас бедняга и смущается: думает, что я такая же маньячка, как и наша мелкая гимнофилка[22]. А мне его смущение совсем не нужно, оно мешает и ставит барьеры в работе.

Чтобы достигнуть доверительности в отношениях, щелкаю пальцами и заказываю невидимым слугам два чая с лимоном и заклинаниями умиротворения и покоя. Здесь вас, Миша, никто не обидит, а я далеко не следователь, выпытывающий у вас адреса, пароли и явки. Все, что я делаю – исключительно в ваших же интересах.

Ага, вот и медицинская книжка… Романов Михаил Александрович, год рождения: 1878. Дата рождения: 4 декабря (22 ноября). Место рождения: Российская империя. Санкт-Петербург, Аничков дворец. Должность: Великий князь.

А ведь он почти мой ровесник: в тот день, когда Серегин под Порт-Артуром начал в своем стиле учить японцев хорошим манерам, Великому князю Михаилу как раз исполнилось двадцать шесть лет… Бросаю беглый взгляд в сторону молодого человека. Кажется, если бы тот мог, то провалился бы под землю. Если для его брата главные слова – «не заслоняйте», то для Михаила это – «оставьте меня в покое». А ведь мы уже встречались с ним на совещании у Серегина, и тогда он к моей критике его маман отнесся вполне положительно. Или все дело в том, что тогда мы были на людях, а сейчас находимся на расстоянии вытянутой руки друг от друга? А быть может, за время. прошедшее с той встречи, с ним произошло еще что-то, о чем я пока не знаю?

До меня пациента осматривала Лилия; вот ее записи убористым почерком на латыни, а также рисунок. изображающий напряженность биополей и форму ауры. И резюме на русском, специально для меня (хотя в силу обстоятельств латинской грамотой я владею не хуже, чем русской):

«Соматически здоров. Противопоказаний к инициации Призыва и занятию должности императора не имеется.»

И магически удостоверенная подпись-закорючка. Ах, вот оно что – Призыв… Серегин обнаружил у этого молодого человека важнейшую для императора способность, но против обыкновения не стал решать все сам, а решил пропустить молодого человека через медкомиссию.

После Лилии с Михаилом беседовал отец Александр. Вот и его запись:

«Общее восприятие вопросов добра и зла в норме, обостренное чувство справедливости. Признаки душевного надлома.»

Теперь понятно, почему Серегин направил этого молодого человека к нам. Душевный надлом – это совсем не то, что полезно при призыве, и уж тем более в нем нет ничего хорошего для человека, который может занять императорский трон. Мятущаяся душа, даже при общей благотворности всех своих деяний, может наломать таких дров, что лучше бы не надо. Сомневающимся в помощь – примеры Ивана Грозного, Петра Великого и Иосифа Сталина. Всех этих троих лучше было бы иметь на троне в не надломленном душевном состоянии. И сделать хорошего им удалось бы больше, и побочный ущерб оказался бы в разы меньше.

Последним Михаила осматривал Дима-Колдун. Его запись округлым «школьным» почерком – уже на следующей странице:

«Аура обследуемого несет на себе отпечатки множественных вербальных и невербальных воздействий, осуществлявшихся в течение продолжительного периода времени. Инвазию в средоточие личности рекомендуется проводить при наличии мер предосторожности. Возможно наличие опасных чужеродных сущностей.»

Если Дима написал именно такими словами, то дело может быть серьезно. А может и не быть, потому что внутрь человеческой сущности – для того, чтобы потрогать проникшее внутрь руками, – хода ему нет. Это уже моя работа, и только я могу привести в средоточие остальных. Главный специалист по «мерам предосторожности» у нас Серегин, и прежде чем приступить к делу, я должна с ним посоветоваться. Но первым делом – пациент…

Подняв глаза от медкнижки, я увидела, что он стоит и напряженно смотрит, как я читаю записи, оставленные предыдущими специалистами.

– Садитесь, Михаил, – сказала я, указывая на стоящее перед моим столом мягкое полукресло, – в ногах правды нет. Или вы предпочтете, чтобы я называла вас с полным титулованием?

– Да нет уж, – сказал мой пациент, усаживаясь на указанное ему место и дисциплинированно складывая руки на коленях, – вы, Анна Сергеевна, достаточно высокопоставленная особа для того чтобы мериться с вами титулами…

– Ну хорошо, Михаил, – улыбнулась я, – в таком случае, надеюсь, вы не откажитесь выпить со мною чаю?

– Чаю? – удивленно переспросил мой пациент.

– Да, – подтвердила я, кивнув в сторону парящего подноса с двумя стаканами в массивных серебряных подстаканниках, сахарницей и тарелки с плюшками. – Ведь это не унизит вашего достоинства?

– Вообще-то не унизит, – согласился Михаил, взяв с подноса стакан в подстаканнике, – но я думал, что вы будете меня лечить, а не пить со мной чай.

– А это и есть часть лечения, – сказала я, пригубив ароматный напиток, – ничто так не настраивает на мирный лад и не приводит мысли в порядок, как хорошее чаепитие. Я не собираюсь заниматься насилием над вашей личностью. Моя задача – помочь вам избавиться от того, что мешает вам жить, и Вы должны лично увидеть своего врага, победив его почти собственными силами, а иначе через какое-то время проблема вновь вернется к вам.

Михаил кивнул, отхлебнул чая… и мы вместе с ним провалились – но не к нему в средоточие, а во внутренние апартаменты Серегина, на его личную половину. Там мы так же пили чай. При этом за столом, помимо нас с Михаилом и самого Серегина, находилась супруга нашего Артанского князя Елизавета Дмитриевна. Эго Михаила (а это было уже именно Эго, а не он сам), выглядело как шестнадцатилетний юноша с едва заметными усиками-стрелочками. Из этого можно было сделать вывод, что взросление его личности остановилось в год смерти императора Александра III. Мда, интересно было бы посмотреть на Эго его сестры Ольги… Если я права, то оно должно выглядеть как испуганная жестокостями мира тринадцатилетняя девочка, которую внезапно предали самые дорогие люди: родная мать и старший брат, оставшийся за умершего отца.

– Еще посмотришь, – ответил Серегин на мой невысказанный мысленный вопрос, отхлебнув чая, – это безобразие я тоже пресеку со всей возможной решимостью. Но сейчас главное – привести в порядок именно внутреннюю сущность Великого князя Михаила.

– Елизавета Дмитриевна, – сказала я, посмотрев на супругу Серегина, – вы говорили, что в вашем мире из Михаила Александровича получился прекрасный император, социально ответственный и в то же время просвещенный монарх. Но я не понимаю, как такое могло случиться – ведь факторы сознания, мешающие ему занять престол, действовали и в вашей реальности, а магов разума, как я понимаю, среди «старших братьев» не водилось?

– История гласит, – сказала наша княгиня, – перед самым воцарением Михаил был тяжело ранен в бою – да так, что едва выжил. Я не большая специалистка в области заклинаний, наложенных на психику, но вроде бы слышала, что болевой шок, а особенно клиническая смерть, способны разрушить их действие.

Хлоп! – и рядом с нами объявилась Лилия в своем простеньком белом платьице.

– Как специалистка по болевым шокам и клиническим смертям, могу сказать, что все это верно, – заявила мелкая божественность, сделав книксен. – Но я бы не рекомендовала применять такой варварский метод к нашему больному, поскольку это чаще ведет к летальному исходу, а не к выздоровлению. А он – такой красивый и добрый мальчик, который, если ему позволят, будет править решительно и справедливо.

Серегин, с таким видом, будто его озарило свыше, вдруг сказал:

– А еще император Михаил в том мире чувствовал поддержку сомкнувшихся вокруг него боевых товарищей. И чем дольше он правил, тем сильнее была поддержка широких народных масс. И когда он умер своей смертью, через много-много лет после своего воцарения, то за его гробом, скорбя в едином порыве, шла вся страна.

– О гробе нам думать рановато, – решительно сказала я, – и от применения варварских инструментов мы тоже воздержимся. Уважаемый Михаил Александрович (ничего, что я так официально?), вы позволите нам вступить в самую сокровенную часть вашего сознания, чтобы помочь вам навести в ней порядок?

– Вступайте, – со вздохом сказало Эго Михаила, – я всегда рад, когда ко мне в гости приходят друзья. Но только сразу хочу сказать, что у меня там немного не прибрано…

– Нет уж, – решительно произнесла Елизавета Дмитриевна, – я лучше подожду вас здесь. Должна сказать, что я крайне польщена знакомством с самим Михаилом Великим, но кто я такая, чтобы лезть к нему в душу?

– Тогда мы с Сергеем Сергеевичем идем, – произнесла я, вставая, – не бойтесь, Миша, помощь близка. Раз, два, три!

Едва я произнесла эти слова, как мы все втроем оказались в какой-то длинной галерее. Было холодно и сыро, пахло мышами и плесенью, а на стеклах окон лежал такой толстый слой пыли, что они казались покрытыми изморосью. Из-за этого совершенно не было видно, что находится по ту сторону этих стекол. Только неверный серый свет – и больше ничего. А еще здесь меня преследовало ощущение пустоты, гулкого эха шагов и какой-то нарочитой запущенности, словно здесь властвовал неизвестный нам злой колдун.

– Ну и местечко! – сказал Серегин и замысловато выругался.

Без него я бы тут уже отчаянно трусила, но в присутствии нашего главного специалиста по применению грубого насилия я чувствовала себя так же, как и дома, когда смотрела по телевизору фильм ужасов. Каким бы жутким ни было происходящее на экране, оно никак не могло повредить моему настоящему существованию, потому что стоит появиться чему-либо устрашающему, как мой защитник Серегин покажет ему, где раки зимуют. А если этой помощи окажется недостаточно, тут быстро окажется вся наша команда, и в первую очередь оторва Кобра, направо и налево пускающая в ход энергию Хаоса.

Галерея заканчивалась большой двухстворчатой дверью. Я надавила на ручку, Серегин навалился плечом – и дверь со скрипом открылась. Посреди большой комнаты с плотно занавешенными окнами стояла оттоманка, и в ней полусидел-полувозлежал большой широкоплечий человек с закрытыми глазами. За время тяжелой болезни он, казалось, превратился в тень самого себя, и только лысина и окладистая борода остались прежними.

– Пожалуйста, потише… – сказало Эго Михаила. – Папа спит.

Возлежащего великана можно было счесть мертвым, да только, присмотревшись, я заметила чуть вздымающуюся грудь. Искорка жизни, если и теплилась в этом человеке, то была совсем слабой, такой, что достаточно дыхнуть – и она угаснет навсегда.

– Он и не жив, и не мертв… – полушепотом сказала неожиданно появившаяся подле меня Лилия. – Зацепившись за сознание младшего сына, который никак не хочет признавать неизбежного, он застрял между небом и землей. Но на самом деле это морок, фата-моргана: даже здесь сон его будет вечным, он никогда не откроет глаза и слабым голосом не позовет жену, чтобы та принесла ему попить. И в то же время этот призрак камнем висит на ногах нашего героя. Пока его отец кажется живым здесь, в средоточии его сознания, Михаил не сможет занять его трон.

Подойдя поближе к ложу умирающего, Лилия презрительно сморщила нос и добавила:

– Фи, какая мерзость! Никакая это не болезнь, папочка, а самое что ни на есть отравление медленным ядом. Ненавижу отравителей!!! Найди, пожалуйста, всех причастных и предай их лютой смерти, а для уже умерших попроси дядюшку пересмотреть дела в сторону ужесточения приговоров. Всеведущий-то он у нас всеведущий, да только, на мой взгляд, порой излишне добрый. Но тебя он непременно послушает…

– Небесный Отче! – взмолился Серегин. – Я понимаю, что эту душу незаурядного человека, сделавшего хорошего гораздо больше, чем плохого, необходимо отпустить отсюда, чтобы она смогла предстать перед твоим Престолом, но как я могу это сделать?

Хлоп! – и рядом с Лилией появился Дима-Колдун, сжимая в левой руке свой камень-подвеску и настороженно оглядываясь по сторонам.

– Сергей Сергеевич, Александр Александрович не сам по себе тут застрял… – сказал наш главный маг-исследователь. – Тут повсюду такие серые липкие нити, и отец Михаила Александровича опутан ими как муха паутиной. Паук тоже поблизости – сидит в засаде и ждет того героя, который придет освобождать его добычу…

– Дождется он на свою голову! – сказала внезапно объявившаяся Кобра, – одному колдуну голову отрубила, и другому тоже не поздоровится. А ты, Сергей Сергеевич, обнажай меч и делай свое дело. Если что, мы тут с тобой устроим этому гаду филиал ада в компактной упаковке.

За тем, что происходило дальше, мне оставалось только смотреть. Серегин вытащил из ножен меч – и комнату вмиг залил неземной истинный свет, высветив те самые серые нити. Одновременно обычные пыль и паутина тоже начали пованивать и потрескивать. Запашок пошел такой, будто на полную катушку включили духовку газовой плиты, плотно заселенную тараканами. Тем временем Серегин острием меча принялся поддевать нити, приклеивающие императора к его ложу – и те стали лопаться, так же, как пластиковые шпагаты лопаются от прикосновения лезвия из раскаленной стали. Чем меньше оставалось сковывающих нитей, тем большую призрачность и ангелоподобие приобретала фигура спящего. Вот острие перерезало последнюю, отчаянно вибрирующую нить – и призрак императора всплыл над своим смертным ложем вертикально, не открывая глаз. И тут же в дальнем углу за ширмами раздался такой шум, будто из норы выбиралась крыса размером с человека.

Колдун, появившийся на Божий Свет из-за ширмы, имел вид эдакого сгорбленного старичка ниже среднего роста, имевшего весьма жалкий вид. Его бесцветный сюртук был вытерт и засален, сквозь реденькие встрепанные пучки волос желтел бугристый череп, на впалых щеках топорщились седые бакенбарды, маленькие глазки растерянно щурились на пылающий светом первого дня творения меч Бога Войны.

– Константин Петрович? – растерянно ахнуло Эго Михаила, скорее всего имея в виду злого гения своей семьи и всей России Константина Петровича Победоносцева.

– Не сметь! – заорал колдун при виде воспаряющего императора. – Я приковал душу императора к сознанию мальчишки для того, чтобы эпоха Александра Миротворца длилась как можно дольше! Великой стране требуется великий император…

Договорить он не успел. Кобра обнажила «Дочь Хаоса», сделала шах вперед и, не вдаваясь в дискуссии, как и обещала, смахнула колдуну голову с плеч. При этом раздался треск, словно раздавили крупного жука; свечение меча Бога Войны усилилось до ослепительного, а тело колдуна рассыпалось серой пылью. Когда я проморгалась, то увидела, что место смерти императора теперь напоминает скорее не заброшенный заколдованный замок, а скорее музей. Все чистенько, аккуратненько, повсюду ни пылинки, ни соринки, а оттоманка, на которой скончался император Александр Третий, обнесена красным канатом на бронзовых столбиках… От Победоносцева и вовсе не осталось следов, ибо он отсутствует и среди живых, и среди мертвых.

И тут призрак императора, все еще висящий на прежнем месте, открывает глаза и обводит сложившуюся мизансцену непонимающим взглядом.

– Папа! – с надрывом произносит Эго Михаила, – Ты жив?!

– Нет, Мишкин, – отвечает призрак, – я умер, и это несомненно. Но где это я? ведь это не ад, не рай и не чистилище, и кто этот наполовину смертный мужчина с пылающим мечом твоего небесного покровителя архангела Михаила?

– Ты внутри моего Я, – сказало Эго Михаила. – Злой колдун после твоей смерти приковал здесь твой дух, чтобы эпоха Александра Миротворца длилась как можно дольше. С тех пор прошло уже десять лет, и все это время для меня ты, Папа, находился в состоянии между жизнью и смертью. Ужасное, надо сказать, чувство: когда все время переживаешь трагедию, но не можешь ничего изменить. В государстве Российском дела тоже не задались. Ники оказался плохим продолжателем твоих дел. Дошло до того, что вызов нашей Империи бросили дикие японцы, за спиной которых стояло большинство стран Европы и даже САСШ. Должен сказать, что назначенные Ники генералы и адмиралы почти проиграли эту войну…

– Какая мерзость! – в нетерпении воскликнул дух Александра Третьего. – И кто же тот негодяй, который так жестоко поступил со своим императором?

– Увы, Папа… ты сам приблизил к трону этого человека, – ответило Эго Михаила. – Злым колдуном оказался ни кто иной, как Константин Петрович (Победоносцев), который буквально помешался на своем подмораживании России. А это был уже путь в пропасть…

Призрак императора Александра (при жизни разделявшего идеи Победоносцева) хотел уже что-то возмущенно сказать, как Эго Михаила торопливо произнесло:

– А теперь, Папа, позволь представить тебе Посланца Господа Нашего, Защитника Земли Русской, бога Священной Оборонительной Войны, младшего архангела, в миру самовластного Великого Артанского князя Серегина Сергея Сергеевича. Это он со своим войском людно и оружно явился на выручку нашим изнемогающим войскам и нанес японским макакам удар такой сокрушительной силы, что одну свою армию, самую крупную из всех, они до сих пор не могут сыскать, потому что больше нет ее нигде. Отодвинув угрозу немедленного поражения, он со своими людьми начал разгадывать наши семейные шарады, ибо не устоит перед врагом то государство, владыка которого сам не знает, чего он хочет в данный момент. Твое заключение в моем уме было последней загадкой, которую нам удалось решить, – и думаю, что отныне все у нас будет хорошо.

Призрак императора внимательно посмотрел на Серегина и, удостоверившись, что все сказанное его сыном – святая правда, кивнул и спросил:

– Так я могу уходить, господин Посланец?

– Ступайте, Ваше величество, – ответил Серегин, – Небесный Отец, Творец Всего Сущего, ждет вас, чтобы наделить Вечным Блаженством.

– На что мне Блаженство, да еще и вечное? – хмыкнул призрак императора, – я уже на третий день начну биться головой об стену.

– Я тоже ответил Творцу на похожее предложение примерно теми же словами, – усмехнулся Серегин, – так что мы с вами, Ваше Величество, одной крови.

Потом, подняв очи долу, он немного помолчал, словно незримо с кем-то советовался, а потом добавил:

– Я испросил для вас у Господа должности архангела-хранителя этого мира, и Он, знаете ли, согласился. Теперь вас ждет встреча с Творцом, небольшое обучение, принятие присяги и служба до скончания вечности, ибо глаз остер и рука тверда будет у вас до тех пор, пока стоит этот мир. А теперь прощайте, Александр Александрович, Господь ждет вас.

Призрак произнес: «Благодарствую, прощайте», и затем – фьюить! – вознесся куда-то в небесные выси, а на стене, возле которой стояла оттоманка, обнаружилась то ли картина, то ли икона, изображающая святого благоверного императора Александра Александровича с нимбом и всеми положенными атрибутами, поднимающего руку в благословляющем жесте. Оглянувшись по сторонам, я обнаружила, что вокруг больше нет никаких негативных сущностей; Серегин, Кобра, Дима-Колдун и Лилия, видимо, решив, что дело сделано, покинули средоточие Михаила… и мы с его Эго стоим тут одни.

– Ну что же, Анна Сергеевна, – сказало мне Эго, – большое спасибо вам и вашим товарищам за оказанную мне помощь, но еще больше я рад за Папа, который наконец обрел покой. Теперь я с чистой совестью смогу принять его трон и править во благо России честно и грозно. Так и передайте всем остальным.

Хлоп! – и мы снова у меня в комнате, за стаканами с чаем, глаза в глаза; да только передо мной уже совсем другой человек – сильный, спокойный и уверенный в себе.

– Спасибо, Анна Сергеевна, – говорит он уже наяву, – если вы пожелаете, то награда моя будет царской: десять миллионов золотом, дворец в личное пользование и Российской Империи графское достоинство.

Я сказала:

– Дворец и деньги отдайте детям сиротам, ныне беспризорникам, чтобы вырастали полезными членами общества. А обо всем, что необходимо непосредственно сделать ради этой цели, вы можете прочитать в книжке «Педагогическая поэма», – будет время, сходите в нашу библиотеку и спросите ее у Ольги Васильевны. А Российской Империи графское достоинство отдайте, к примеру, академику Менделееву, он вполне этого заслужил.

На этой оптимистической ноте мы и расстались. Еще раз поблагодарив, Михаил вышел за дверь, а я осталась сидеть в своей комнате, думая, с кем же мне доведется встретиться дальше… Неужели с самим товарищем Сталиным?

Шестьсот третий день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Великий князь Михаил до реморализации и после нее отличался сам от себя как небо и земля. Даже Николай Александрович не сразу узнал своего младшего брата в этом суровом незнакомце в мундире генерал-лейтенанта русской императорской армии. И ведь в этом не было даже капли мошенничества, то есть магии. И внутреннее состояние соответствует видимости. Отец Александр также побеседовал с Михаилом и нашел его готовым к великим подвигам. В настоящий момент будущий император, подчинив себе Призыв, способен собрать под свои знамена не только любое количество остроухих воительниц, но и всю огромную страну, что важнее всего.

Но начинать развитие способности к Призыву лучше все же с остроухих. Поэтому после того как стало ясно, что реморализация прошла успешно и состояние будущего монарха необратимо изменилось в лучшую сторону, я сразу приказал готовить поисковую экспедицию в одну из долин на северном побережье местного миниконтинента. Там как раз назревала грандиозная (по местным масштабам) битва между двумя городами-государствами, в которой с обеих сторон могло принять участие несколько тысяч лилиток и до тысячи Волкодавов.

Михаил с самого начала, как только узнал о возможности Призыва, находился в предвкушении этого процесса, словно юноша перед встречей с первой возлюбленной, поэтому остальные дела пока были отложены в сторону.

– Знаете, Сергей Сергеевич, – как-то особо доверительно сказал он мне прямо перед выступлением в поисковую экспедицию, – я бы предпочел, чтобы Ники отказался от престола за себя, назначив меня регентом при царе-младенце. В таком случае от меня и вовсе не потребовалось бы жениться обыкновенным способом на равнородной особе. Европейские правящие фамилии вырождаются, а потому это занятие дурацкое. Ведь я знаю, что с каждым поколением процент неполноценных, слабосильных, посредственных и просто неудачливых детей у них только увеличивается. А я своей семье такого подарка не хочу.

– И что же, Михаил, вы собрались размножаться исключительно через своих Верных? – с интересом спросил я. – До такого авангардизма не додумался еще никто из ваших предшественников. Большинство из них, подобно мне, поддерживают со своими Верными чисто платонические отношения, спит со своими Верными один лишь Генрих Четвертый, но и тот, не прекращая таких отношений, вступил в законный брак с равной ему по положению особой.

– А почему бы и нет? – пожал плечами Михаил, – не всем же достаются такие жены как ваша Елизавета Дмитриевна: красавицы, умницы, спортсменки, и при этом не светские бездельницы…

– А еще моя супруга добрая жена и хорошая мать, – добавил я, – только учтите, что она – продукт той системы, которую в ее мире создал ваш двойник, император Михаил Великий, снова запустивший в аристократии и дворянстве положительный отбор… Но даже он, насколько мне известно от супруги, не стал заводить себе гарем, а имел всего одну жену, дочь японского микадо, полученную от императора Мацухито в качестве составной части контрибуции… А потом правило о равнородности супруги было и вовсе отменено, но коснулось это уже потомков императора Михаила Великого.

Михаил подумал и, вздохнув, ответил:

– Дочь японского микадо должна была выглядеть на российском троне ничуть не менее экзотично, чем какая-нибудь амазонская принцесса. Но и это не судьба, потому что лично я совершенно не испытываю желания заключать династический брак – хоть с Японией, хоть с кем-нибудь еще. Ведь я не Михаил Великий из мира вашей супруги; можно сказать, я его брат-близнец, отделившийся от общего прототипа уже в зрелом возрасте, и с тем Михаилом у нас схожие, но совсем не идентичные характер, вкусы и привычки. Кроме того, вы с самого начала обещали, что не будете принуждать меня к чему-либо, не соответствующему моим желаниям…

Я пожал плечами и сказал:

– Ну как хотите, Михаил. Я и в самом деле не буду вас принуждать, ибо вы уже большой мальчик, сами должны понимать, что к чему. Только учтите, что если ваш брат отречется только за себя, то своих детей им с Алисой придется оставить на воспитание как раз вам. Сказать честно, я этой парочке не доверил бы воспитывать кошку с собакой, а не то что потенциальных наследников престола. Но какое воспитание вы сможете дать детям своего брата (ведь они будут расти в эдакой семейной сверхкоммуне, составленной из вас и ваших Верных)? Узнав о таком финте ушами с вашей стороны, Николай моментально подпишет отречение за себя и своего сына. И тогда перед вами вновь встанет необходимость непосредственно взойти на трон. И делать вам это придется будучи обремененным гаремом из Верных, который вы в рамках православной традиции никак не сможете узаконить. Лучше подумайте об этом заранее, ведь в большинстве случаев проще предотвратить глупость, чем устранять ее последствия.

– Хорошо, Сергей Сергеевич… – ответил Михаил, слегка хмурясь, – я об этом непременно подумаю, и надеюсь, что из-за этого вопроса вы не станете отменять сегодняшнее мероприятие…

– Нет, не стану, – сказал я, – я же понимаю, что внутри себя вы так и остались робким нецелованым шестнадцатилетним юношей (певички и балеринки, пустые как резиновые куклы, не в счет), и сейчас в половом вопросе вас одолевает подростковый максимализм. Вашему внутреннему Я хочется бабца сисястого – прямо сейчас и побольше… Но если серьезно, то Призыв заставит ваше внутреннее Я резко повзрослеть. И вообще, вам было бы неплохо взаимно влюбиться в добрую, умную и красивую девушку и сочетаться с ней законным браком… Но это весьма затруднительно из-за обязательного требования к равнородности супруги и откровенно мусорного состояния генетики нынешних европейских правящих семей. В связи с этим приходится обратить свой взор на Восток. В Китае и Корее с династическим делом бардак, правящие семейства почти перестали размножаться, а те дети, что есть, родились не от законных жен, а от наложниц. К тому же принцесс, находящихся в брачном или близком к нему, в этих семья нет и не предвидится. О Кохинхине и Сиаме речь вообще не идет, ибо эти территории подвластны Франции, и титулы самовластных государей у их владык весьма условны. Остается император Японии Муцухито, власть которого пока крепка, а в семье имеются четыре дочери в возрасте от шестнадцати до восьми лет. По этому пути пошли «старшие братья», формировавшие мир моей супруги, проигнорировав тот факт, что все дети императора Муцухито были рождены не его женой, а ее фрейлинами, совмещавшими эту должность с обязанностями наложниц императора.…

Немного помолчав и не дождавшись от собеседника никакой реакции на свои слова, я добавил:

– Но есть и еще два выхода из вашей ситуации. Первый описан в одной забавной фантастической книжонке: там ваш брат Георгий устанавливает сначала мысленную, а потом физическую связь с человеком мира будущего, через что избегает смерти, ибо туберкулез в нашем времени – опасная, но давно не смертельная болезнь. Когда он влюбляется в простолюдинку, племянницу главного героя, и хочет на ней жениться, то специально для соблюдения правила равнородности на оторванных у Японии Курильских островах организуется зависимое от России прокси-государство, королевой которого провозглашается невеста вашего брата Мария Первая. Идея, вполне пригодная для дальнейшей разработки, потому что, как и в случае с дочерью микадо в русских императрицах, при формальном соблюдении правила равнородности вопрос признания такого брака будет заключаться в количестве и качестве штыков лейб-кампании, способных заткнуть рот досужим болтунам.

Михаил терпеливо дослушал мою тираду до конца и неожиданно рассудительно ответил:

– Вы знаете, Сергей Сергеевич… после того как вы рассказали мне о Призыве, я долго размышлял об истинной сущности этого явления. Теперь мне кажется, что с того момента как я смогу генерировать Призыв, взаимную влюбленность можно будет сопоставить с отношениями, которые возникают между Патроном и Верным, соединяющими себя узами Единства. Если же моя жена не будет моей Верной, то я просто не смогу воспринимать ее как свою истинную вторую половину, и по сравнению с истинно Верными она будет мне чужда и глубоко вторична. А так и до беды недалеко…

– Вот это – слова не мальчика, но мужа… – глубокомысленно произнес я, – тем более что у меня самого в семье все устроено аналогичным образом. Только я свою жену не искал, это она меня нашла, причем еще до обретения всех этих сверхвозможностей.

– В таком случае, обретя дар Призыва, я постараюсь подождать и внимательно осмотреться по сторонам, не злоупотребляя связями со своими Верными, – усмехнулся Михаил. – А то вдруг моя истинная суженая выскочит на меня прямо из-за угла, а я уже буду женат. И когда такая девица обнаружится, мы начнем искать пути к тому, чтобы возвести ее вместе со мной на трон.

– Как сказала бы в таком случае боец Птица – ваше Эго взрослеет буквально на глазах, – хмыкнул я. – А сейчас идемте, Миша, ибо время не ждет.

Поскольку у Михаила не было и не могло быть свиты, в поисковую экспедицию мы отправлялись в сокращенном составе: сам инициируемый, магическая пятерка и рота первопризывных амазонок, а также рейтарский полк в качестве эскорта. Могучие бойцовые лилитки, в полной рейтарской экипировке, верхом на рослых дестрие выглядели сурово и величественно, и я чувствовал нетерпение Михаила заполучить в свое распоряжение таких же воительниц. Надеюсь, что он не разочаруется от того зрелища, какое представляют собой бойцовые лилитки, находящиеся под властью магов-содомитян. Самому Михаилу, между прочим, тоже подвели оседланного вороного дестрие и принесли полный комплект рейтарской экипировки производства мастерских «Неумолимого». И только палаш он оставил свой, освященный незримым контактом с мечом Бога Войны. И хоть ему сегодня, скорее всего, не придется рубиться с сонмищами врагов, меч – это важнейший инструмент при инициации Призыва. В дальнейшем он сможет проделывать это мысленно, но в первый раз ему необходимо лично, своей рукой, вздеть освященное оружие к сияющим небесам, чтобы исстрадавшиеся души бойцовых лилиток смогли наконец увидать своего Воина с Длинным Мечом.

Мы вышли к месту предполагаемой битвы в тот момент, когда боевые линии уже были готовы сходиться. Больше всего «поле боя» напоминало специально подготовленную турнирную площадку: гладко утоптанное, поросшее редкой травой прямоугольную пустошь, старательно расчищенную от камней. Возможно, тут, на севере так принято: устраивать сражения на специально подготовленных для этого местах, чтобы не топтать оспариваемых полей, садов и лугов. А вот нам все эти правила были до одного веселого места, поэтому для того, чтобы сразу оказаться на фланге у сражающихся (в данном случае самая удобная диспозиция), портал мы открыли на холме, склоны которого были засажены рядами невысоких апельсиновых деревьев.

Заклинание Нейтрализации буквально отскочило у нашей пятерки от зубов – и следом за этим Кобра послала два жарко гудящих огненных шара: один по Волкодавам правой группировки, другой по их собратьям слева. В полете каждый шар разделился примерно на десяток шариков поменьше, и они довольно точно накрыли вытянувшиеся позади лилиток ряды тяжеловооруженных воинов, похожих на древнегреческих гоплитов. Пусть сразу видят, что к людям их сексуальной ориентации тут относятся без всякого пиетета. Дело в том, что эти сволочи и не собирались сражаться: в их обязанность входило только укрощение тех бойцовых лилиток, с которых в ходе боя из-за нервного перенапряжения слетит заклинание Принуждения. Рвануло при этом преизрядно, словно точно по целям легли очереди из «Василька»[23], а полминуты спустя ревущие волны освобожденных лилиток в беспорядочной ярости возмездия обрушились на дезориентированных, испуганных и контуженных Волкодавов. Подключившись к Михаилу как к своему Верному, я пропустил через него заклинание Поддержки, а потом и Призыв.

И тут обнаружилось, что у этого молодого еще человека, еще ни разу не бывавшего в серьезном деле, имеется в наличии довольно развитая энергооболочка, доселе пребывавшая в свернутом неактивном состоянии. И только в следующий момент я догадался, что эту великолепную энергоструктуру Михаил унаследовал от отца, являвшегося неплохим, пусть и неинициированным лидером. Когда злой колдун Победоносцев приковал дух Александра Третьего к душе его младшего сына, энергооболочка Царя-Миротворца оказалась инактивирована и помещена туда же, куда и его дух. А потом, когда я отпустил Мишиного папу в райские кущи, она осталась лежать свернутой под той самой виртуальной оттоманкой. И продолжалось это ровно до тех пор, пока я не начал накачивать инициируемого своей энергией – и под ее влиянием законсервированная энергоструктура развернулась и встала на свое место. Конструкт получился довольно мощный, сопоставимый с тем, который имели в своем распоряжении Александр Ярославич, Генрих Четвертый или Петр Второй (который Первый)…

В первое мгновение Михаил удивился необычному ощущению, и даже немного растерялся, но потом, вздев к небесам ярко пылающий палаш, громким голосом повторил Призыв, а наши энергооболочки стали устанавливать меж собой коммуникационные каналы. Потом в небесах над нами грохнул гром с ясного неба – и громыхающий голос в моем сознании произнес:

– Ну, парни, вы даете!

– Вот, Небесный Отче, – ответил я, отирая со лба испарину, – еще один младший архангел в твое воинство. Правда, он уже дома, а потому никуда не рвется, к тому же нуждается в обучении и воспитании, но когда все будет сделано, за этот мир ты можешь быть спокойным.

– Вижу, – согласился голос, – но в прямой контакт с ним вступать подожду. Пусть он сначала освоится в новом качестве и получит от тебя все необходимые инструкции. Пока… – И короткие гудки, будто на той стороне положили трубку телефона.

Тем временем, пока мы тут беседовали, лилитки противостоящих содомитянских армий закончили резню Волкодавов и, подхватив своих раненых, не смешиваясь между собой, двинулись в нашу сторону. Интересно, это они сами догадались или Михаил им приказал? Приближаясь к передовым рядам нашего войска, остроухие складывали на землю свои окровавленные топорики и трофейные мечи и, склонив голову, становились рядом на одно колено. Потом Михаил выехал к ним навстречу, еще раз вздернул в небо меч и произнес слова Клятвы. Как и положено, после этого полыхнуло и громыхнуло, после чего дело было сделано. Одним словом, прежде у меня не так-то часто появлялась возможность наблюдать этот процесс со стороны. Когда сам производишь Призыв, детали как-то ускользают от внимания, в том числе и по-детски счастливые лица бойцовых остроухих. Они были похожи на маленьких девочек, которым Дед Мороз положил под елку по красивой кукле. Кроме всего прочего, Михаил взял всех бойцовых лилиток в обеих противостоящих армиях, ничего не оставив своему Патрону, и этот его улов почти не уступал тому, что мы тогда взяли в Битве у Дороги. Семь с хвостиком тысяч: от матерых, покрытых шрамами двадцатипятилетних ветеранш, до семнадцатилетних выпускниц питомников.

– Значит, так, – сказал я мысленно немного растерявшемуся Михаилу, – все у тебя получилось просто отлично. Но праздник закончился, впереди – будни службы. Командуй своим Верным строиться в колонну и топать через портал к нам в Заброшенный Город. Раненых бать с собой всех, даже самых тяжелых. А там – все как положено: помывка, кормежка от пуза, медкомиссия и личный учет. На первое время, как принимающая сторона, уделю тебе все необходимое от своих щедрот, а потом уж действуй сам. Иначе, какой же ты будущий император? В первую очередь тебе необходимо озаботиться офицерским и унтер-офицерским составом, включая штабных и писарей. Но предварительно реши, какое именно соединение ты собираешься формировать из своих Верных: пехотное гренадерское или кавалерийское кирасирское. Также тебе будет необходим хороший священник – из числа тех, что верят истово, но без догматизма. Большинство попов, когда узнают о том, как на самом деле обстоят дела, или гвалт поднимут как торговки на базаре, или грохнутся в обморок от ужаса, ибо грешны с ног до головы. И не смотри на то, что они такие худые и измученные. Мои тоже такими были в самом начале. Но ничего: пара месяцев хорошей кормежки и умеренных тренировок – и твои тоже станут как мои. И не вешай нос! Труден только первый шаг…

12 декабря (29 ноября) 1904 год Р.Х., день восьмой, 12:15. Санкт-Петербург, Аничков дворец, апартаменты Вдовствующей Императрицы.

В последние дни на вдовствующую императрицу, вернувшуюся из Тридесятого царства, новости сыпались как из рога изобилия, только успевай поворачиваться. Правда, на первых порах их источником была сама Мария Федоровна. Едва очутившись вновь в своем Аничковом дворце, она тут же вызвала, то есть пригласила, к себе для беседы министра внутренних дел Петра Дмитриевича Святополк-Мирского. Манкировать приглашениями матери императора было не принято: даже после смерти супруга она сохранила достаточный вес в обществе, чтобы доставить ослушнику множество неприятностей, – поэтому министр примчался в Аничков дворец так же споро, как и на аудиенцию к императору Николаю.

А там ему сразу же под нос – читай, мол – оформленный по всем правилам императорский рескрипт, назначающий вдовствующую императрицу временной правительницей Российского государства, на срок, пока государь-император всероссийский находится в гостях у Великого князя Артанского. Все как положено: большая государственная печать и подпись «Николай».

– И вот что, Петр Дмитриевич, – сказала хозяйка Аничкова дворца обалдевшему министру, – Ники просил передать, чтобы, пока он отсутствует, все в государстве шло как обычно, за исключением того, что если где-то в России забунтует народишко, стрелять по нему солдатам или казакам категорически не можно. Таково указание нашего нового союзника – самовластного князя Великой Артании Сергея Сергеевича Серегина, который бывает крайне суров с теми, кто нарушает его волю. Так что издайте по этому вопросу циркуляр и распространите по всем своим подчиненным. Мы понимаем, что кто-нибудь из местных начальников не удержится и отдаст преступный приказ, но вы в нем будете уже не виновны.

– Да кто он такой, этот ваш Артанский князь?! – вскричал сбитый с толку министр, растерянно глядя на вдовствующую императрицу, – неужто он сам Господь Всемогущий, раз отдает указания даже императорам?!

Князь Петр Дмитриевич Святополк-Мирский слыл в кругах российской интеллигенции записным либералом, но как раз к простому народишку он относился без особого доверия.

Напустив на себя суровый вид, вдовствующая императрица с расстановкой произнесла:

– Господь Всемогущий лично возвел господина Серегина в звание младшего архангела и поручил ему защищать российское государство во всех его сущих мирах, а также оберегать и направлять русский народ, поступая при этом по совести. Творец Всего Сущего всего лишь указывает своему паладину, в какой мир ему вести свое войско, остальное оставляя на усмотрение своего верного слуги, лишь бы государство Российское в этом мире стало крепче и сильнее, а русский народ жил счастливее и богаче. И только самовластный князь Великой Артании решает, сколько и чьих голов для этого надобно оторвать, а с кем достаточно провести воспитательную беседу.

– Так он, что, и в самом деле князь, а не самозванец? – с сомнением произнес Святополк-Мирский. – Я что-то не припомню в Бархатной книге князей Артанских…

– Можете не сомневаться в этом, – ответила Мария Федоровна, – титул господина Серегина – такой же настоящий, как и у вашего пращура Рюрика. Вы не забыли о множественности миров? Так вот, среди этих миров есть один, находящийся на самом излете шестого века от Рождества Христова. И вот там, на землях нынешних Екатеринославской, Херсонской и Таврической губерний, расположено Великое княжество Артанское, сколоченное господином Серегиным из призвавшего его в князья племенного союза антов и примученного племени булгар-кутугуров. И этот факт, несмотря на то, что сие владение расположено в другом мире, делает господина Серегина равным другим самовластным государям, царям и императорам. Задумайтесь о том, что стало бы с нами, если бы статус младшего архангела из рук Всевышнего получил не один из нас, самовластных монархов, а республиканец-карбонарий, стремящийся разрушить все и вся, до основанья?

– В таком случае, Ваше Императорское Величество, откуда у господина Серегина такая нездоровая страсть к простонародью? – с сомнением произнес Святополк-Мирский.

Та ответила:

– У Артанского князя, видите ли, есть теория, что монарх должен править самовластно, но в интересах всего своего народа, а не только аристократии и богатейшей буржуазии. Впрочем, очевидно, Господь Всемогущий не имеет ничего против таких методов, лишь бы государство Российское при этом преумножало свою силу, а не впадало в ничтожество. Напротив, к так любимым вами либералам Артанский князь относится с презрением, как к людям, способным заболтать любую, даже самую ясную и понятную идею, а потому негодным ни для какого дела, кроме как выступать в варьете артистами разговорного жанра. Поэтому правительственное совещание, которое вы хотели созвать по результатам земского съезда[24], необходимо отложить до того времени, когда война с Японией будет выиграна окончательно и бесповоротно.

Святополк-Мирский по неистребимой либеральной привычке хотел было протестовать, но вдовствующая императрица решительным жестом заткнула ему рот.

– Я, знаете ли, лично знакома с господином Серегиным, – сказала она шипящим голосом, – и могу сказать, что, несмотря на некоторую варварскую неотесанность, монаршего величия в нем больше, чем в большинстве ныне здравствующих представителей правящих семейств. И если он что-то сказал, то это будет исполнено с неумолимостью Ньютоновского закона тяготения, поэтому даже у меня, дочери супруги и матери коронованных особ, не возникает желания спорить с этим человеком. Он прекрасно умеет договариваться «по-хорошему» и щедро платит за сотрудничество, но если это невозможно, не моргнув глазом переходит к грубому насилию, – и горе тому, кто встанет у него на пути, неважно, отдельный это человек или целое государство. А теперь ступайте и делайте то, что вам сказали. И передайте барону Фредериксу и господину Ширинкину, чтобы перестали искать черную кошку в темной комнате, потому что ее там все равно нет. Мой сын, его супруга и их дети находятся в гостях у князя Великой Артании в Тридесятом царстве, и там Ники интенсивно занимается государственными делами (стреляет птеродактилей), а Аликс лечат ваннами живой воды от всех ее неврозов, которые уже почти свели мою невестку в могилу…

– Живой водой?! – обалдело моргая, переспросил Святополк-Мирский, вглядываясь в вдовствующую императрицу, только сейчас обратив внимание, как та помолодела и похорошела.

– Именно, – подтвердила Мария Федоровна, украсившись очаровательной улыбкой, – я же вам сказала, что Артанский князь щедро платит за добровольное сотрудничество, и это отнюдь не злато-серебро. То, что он способен дать в дар или поднести в качестве приза, не купишь ни за какие деньги. Вторая молодость, железное здоровье, идеальная красота для женщин – если нужный человек еще не умер, то для господина Серегина не существует ничего невозможного. Посмотрите на меня: разве я не изменилась в лучшую сторону, отпив всего один стакан такой воды? Просто для серьезного лечения от старости у меня не было времени, ведь нужно было мчаться обратно в Петербург, чтобы заняться делами. Но потом я непременно пройду все до конца, чтобы прожить еще одну жизнь и встретить в ней новое счастье… Но только вы, Петр Дмитриевич, не говорите об этом никому, потому что хвастать такими вещами просто неприлично.

– Разумеется, Ваше Императорское Величество… конечно… – кланяясь и пятясь к выходу, проборомотал Святополк-Мирский, – я никому и ни за что… даже на смертном одре не скажу ничего…

«Ага, как же! – усмехнулась про себя Мария Федоровна, – не скажет он. Эти либералы – вот тут Сергей Сергеевич прав – болтливы как заморские птицы попугаи, и максимум через два дня всему Петербургскому бомонду станет известно, что Артанский князь мало того что самовластный государь, имеющий войско, способное наносить сокрушающие удары врагу, так еще у него имеется бьющий из-под земли фонтан живой воды. Вторая молодость, здоровье и красота – всем этим он щедро делится с теми, кто оказывает ему разные услуги. А если кто вздумает противиться его устремлениям, того унасекомят до полного уничтожения…»

Подтверждения последнего тезиса пришлось ждать недолго. Два дня назад весь Петербург всполошило сообщение, что ночью в своей постели скончался обер-прокурор Синода Константин Петрович Победоносцев. И если бы он просто скончался… К тому моменту как его нашли, тело его уже истлело, рассыпавшись пылью, и даже кости стали ломкими и хрупкими, словно пролежали так как минимум десять лет. Было понятно, что эта смерть тоже как-то связана с Артанским князем, однако вдовствующая императрица никак не могла взять в толк, чем же мог помешать господину Серегину верный слуга престола.

Правда, среди образованного народа (все той же либеральной интеллигенции) пошли разговоры, что после того как Победоносцева не стало, вдруг сразу стало легче дышать, будто отпустили сцепившиеся на горле костлявые пальцы… И захлопали пробками бутылки шампанского в ресторанах: интеллигентская братия праздновала наступившую внезапно свободу духа; а там, где шампанское и свобода, там и возмутительные речи. Вдовствующую императрицу так и подмывало взять портрет Артанского князя, вызвать его на связь и спросить: «А в это говорливое дерьмо нации можно стрелять из винтовок, или хотя бы лупцевать его казачьими нагайками?». Но не потребовалось….

Сегодня к ней в Аничков прямо из Тридевятого царства ввалился Мишкин, – но, Боже, в каком он был виде! Мария Федоровна его даже не сразу узнала, и лишь материнское сердце подсказало ей, что это он, ее сыночек, но только выросший и возмужавший так, будто за минувшие несколько дней прошли двадцать лет разом. Такое впечатление, что в тело ее сына влез кто-то большой, сильный, и теперь растягивает его по себе, как слишком тесный и узкий костюм. Она уже слыхала историю с подменой личности Петра Второго духом Петра Великого, и потому спросила растерянно:

– Сашка, это ты?

– Нет, маман, – ответил Михаил, прекрасно поняв, о чем идет речь. – Папа сейчас у престола Господня, готовится воспринять должность архангела-хранителя всего нашего мира, которую ему приискал господин Серегин. Твой богоданный супруг, вишь ли, заявил, что от райского блаженства на третий день начнет биться головой о стену – вот Сергей Сергеевич, который и сам такой, и испросил для него у Творца всего сущего занятие по темпераменту.

– Но как же тогда ты такой стал, что с тебя не узнаю? – отступив на шаг назад и всплеснув руками, произнесла вдовствующая императрица. – Был скромный тихий мальчик, почти такой же, как все в твоем возрасте, а получился какой-то ужасный дикий монстр, вроде Петра Великого, готового стричь бороды и рубить боярам головы большим топором…

– Это сейчас я настоящий, – с хмурым видом сказал Михаил, – а прежде мое Я находилось под властью злого колдуна, приковавшего внутри меня дух моего Папа. Этому человеку хотелось, чтобы царствование императора Александра Третьего продолжалось как можно дольше, но, как и все недоучки и самоучки, он что-то перепутал, в результате чего ударил и по мне, и по Ники, и по всем остальным. И даже стремление тетки Михень усадить на наш трон одного из своих сыновей тоже являлось побочным явлением действия этого заклинания. Владимировичи почувствовали необъяснимую слабость нашей семьи, и это возбудило в них собственное властолюбие.

– Да кто же этот негодяй, который посмел так обойтись с духом покойного императора и его сыном?! – взвилась императрица.

– Ты его знаешь, маман… и очень хорошо, – спокойно ответил Михаил, – это друг нашей семьи, учитель и воспитатель как нашего Папа, так и всех его детей – Константин Петрович Победоносцев. Он буквально помешался на идее подмораживания России[25], но ошибся даже в сроке действия своего заклинания: оно должно было разрушиться само собой не после моей, а после его смерти, в результате чего Россия утонула бы в жидкой грязи.

– Я хочу, чтобы ты знал, сын… – поджав губы, произнесла Вдовствующая императрица, – два дня назад господина Победоносцева нашли мертвым в собственной постели. Точнее, нашли не его самого, а горсть праха и почти истлевший скелет, голова которого была отделена от тела…

– Это все Кобра… – вздохнул Михаил. – Помнишь ту коротко стриженную темноволосую валькирию, которая сидела прямо напротив тебя и за все время не сказала ни слова? Это она сделала. Когда Сергей Сергеевич вместе с Анной Сергеевной вошел внутрь меня и начал снимать заклинание, освобождая дух Папа, сущность Константина Петровича вылезла и попыталась им помешать – и тогда Кобра, опять не говоря ни слова, отрубила злому колдуну голову своим волшебным древним мечом, именуемым «Дочь Хаоса». Это необратимо уничтожило его душу, а также разрушило все созданные им заклинания. Именно поэтому тело господина Победоносцева сейчас кажется таким, словно оно умерло в тот момент, когда он совершил колдовство, причинившее зло не только нашей семье, но и все России. Кобра… На самом деле ее зовут Ника – так же, как богиню победы. Если бы я мог, я бы влюбился и женился на такой девушке, да только мне объяснили, что на воинствующих магинь Хаоса лучше любоваться со стороны, не связываясь с ними в личной жизни…

– Мишкин! – возмущенно воскликнула Мария Федоровна, – как ты можешь так говорить, ведь она же простолюдинка самого низшего пошиба…

– Запомни, маман, – ответил ее сын, – маги такого уровня, да еще состоящие в свите младшего архангела, простолюдинами не бывают по определению. Люди, что составляют ближний круг Сергей Сергеевича – все они достойны как минимум графского, а то и княжеского титула, но сам он к этому вопросу относится несколько легкомысленно. И я тебе обещаю, что как только взойду на трон, то исправлю эту недоработку. Хотя лучше, чтобы это решение было принято коллективно, собранием русских монархов из разных миров: от Петра Второго (а на самом деле Первого) до моего деда Александра Николаевича, которого Артанский князь преизрядно выручил во времена Крымской войны.

Немного помолчав и не дождавшись от матери никакой реакции, Михаил добавил:

– Но сейчас хотел бы поговорить о тебе, маман. После того как закончится наша пересменка с Ники, Сергей Сергеевич предлагает тебе принять под свой скипетр его Крымское владение в начале семнадцатого века, которое стало его немного тяготить. Как тебе титул: Бахчисарайская самовластная царица Дагмара Первая? Естественно, к владению и титулу будут прилагаться вторая молодость и ослепительная красота. Думай, маман, думай: два раза таких предложений не делают.

Вдовствующая императрица застыла, прижав ладони к щекам. Вторая молодость и статус самовластной государыни – о таком она не могла даже и мечтать! А ее сын тем временем продолжал говорить.

– Крымских татар там уже нет: Сергей Сергеевич выселил их всех в другой мир. Русских полоняников, решивших остаться и строить хозяйство как свободные землепашцы, в твоем новом владении совершенно недостаточно. Еще там имеются греки, остатки готов и евреи, но их лояльность будет равно нулю. На словах они, конечно, благодарны за освобождение от магометанского ига, но на самом деле способны предать в любой удобный момент. Чтобы превратить Крым в ценное и безопасное владение, я выделю тебе несколько боевых кораблей, которые Сергей Сергеевич берется перебросить в тот мир, и, кроме того, необходимо набрать добровольных переселенцев – как из русских казаков и обычных крестьян, так и из беднейших представителей датского общества. На самом деле твоя Дания только кажется благополучной страной, где нет ни горя, ни нищеты.

Затем Михаил положил перед своей маман весьма потертую книгу в оранжевой картонной обложке, на которой было написано: «Мартин Андерсен-Нексё[26], Дитте – дитя человеческое.»

– Вот, прочти… – сказал он. – Тут все – святая истинная правда, какой она видится со дна датского общества, а не из окон королевского дворца Амалинборг.

– Хорошо, сын мой, – кивнула вдовствующая императрица, открывшая обложку и увидевшая на титульном листе сумасшедший для нее год издания «1964», – я обязательно прочту эту книгу, хотя бы из чистого любопытства.

– Если ты все сделаешь как я тебя прошу, – произнес Михаил, – то для этих людей ты станешь истинной королевой, милостивой и благочестивой – и неважно, как при этом сложится твоя жизнь и сколько будет у тебя увлечений и романов… И Сергей Сергеевич, и Творец Всего Сущего благочестие оценивают не по ханжескому поведению, а по тому, сколько ты сотворишь добрых дел… – Он вздохнул. – Ну ладно, маман, пока, а сейчас мне нужно бежать.

– Постой, Мишкин, ты куда! – вскричала императрица, когда ее сын развернулся и направился к дверям.

– Я же сказал, маман, что у меня еще множество дел, – обернувшись, ответил тот. – Я тут часом попробовал себя в качестве Патрона, и теперь обременен почти восемью тысячами Верных бойцовых остроухих. А теперь мне нужно найти все необходимое, чтобы сформировать из них конно-гренадерское соединение: в первую очередь – качественный офицерский и унтер-офицерский состав, а также обмундирование, вооружение и все прочее, что позволит превратить аморфную массу новобранцев в элитную лейб-гвардейскую бригаду. Можно сказать, что я на малом примере учусь, что значит быть настоящим императором. И вот еще что: не могла бы ты оказать мне услугу и пригласить сюда в Аничков, отца Иоанна Кронштадтского? Мне кажется, что он как никто другой подойдет в качестве духовного наставника для моих воинственных дев. А сейчас, маман, все же позволь мне тебя оставить…

Михаил вышел, и вдовствующая императрица осталась наедине с загадочной книгой, напечатанной через шестьдесят лет после текущего момента.

Часть 44

Шестьсот четвертый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Заполучив своих верных и сам став Патроном, Михаил, сжав зубы, с головой погрузился в административно-хозяйственную рутину – то есть в то, чем должен заведовать честный зампотыл. Одновременно он пытался приискать себе офицерский и унтерский состав. Дело осложнялось тем, что над Верными остроухими (особенно в реалиях нынешней Русской Императорской Армии) нельзя было ставить командиров, еще не принесших Михаилу клятву Верности (а следовательно, не прониклись и не осознали, с каким контингентом им придется работать). А где их взять – Верных офицеров или унтеров, которых по штату должно быть до девяти сотен человек младшего командного состава и почти две сотни офицеров?

То, что Михаилу удалось собрать самостоятельно, от необходимого количества составляло сущий мизер. Дюжина младших офицеров и два десятка унтеров, изъятых им во время набега на Санкт-Петербург из «родного» полка синих кирасир и некоторых других частей, погоды не делали. А тут его настигло еще одно обстоятельство. Офицеры и унтера, которых ему все же удалось захватить своим Призывом, обычно впадали в ступор, когда узнавали, кем им придется командовать. Бабы же! И неважно, что эти бабы на голову выше, шире в плечах и неизмеримо сильнее своих потенциальных командиров, а еще созданы так, что генетически не имеют страха смерти. Все равно они бабы – и точка. Поколебала их уверенность только показательная рубка лозы моим рейтарским полком полного состава. Но все равно набранного командного состава для формирования задуманной Михаилом бригады было явно недостаточно.

Если меня на момент формирования кавкорпуса офицерский состав состоял из довольно продвинутых курсантов-егерей из мира Победившего Октября, а сержантами я ставил прошедших первоначальный отбор амазонок, то у Михаила таких вариантов не было изначально. Так что пришлось делиться. Идея перехода Верных от одного Патрона к другому при их обоюдном согласии появилась у меня еще в мире Батыева Нашествия. Там я по мере взросления князя Александра Ярославича планировал переход к нему Верных из числа аборигенов того мира, ибо все равно он – это я, а я – это он: просто Александр Ярославич после возмужания окажется для местного контингента гораздо ближе, чем я, ушедший к тому моменту далеко вверх по Основному Потоку.

Здесь, в мире русско-японской войны, Михаил уже достаточно зрелый человек, к тому же он имеет за спиной сакральный авторитет правящей фамилии, который еще не успел изгадить его брат. Я подумал, что те местные Верные, которые не очень хотят идти со мной в поход по верхним мирам, предпочтут принести присягу будущему императору Михаилу и строить Царство Божие у себя на родине. По счастью, мне уже давно не требовалось устраивать по таким поводам общих собраний наяву; достаточно совещаний в командном центре, куда, согласно этике Единства, допускается как рядовой состав (ненавижу формулировку «нижние чины»), так и господа офицеры.

Когда я предложил Михаилу такой вариант решения его проблемы с личным составом, он лишь спросил:

– А что, Сергей Сергеевич, разве так можно?

– Можно, – ответил я, – и даже очень. Во-первых – перевод дело добровольное. Я предлагаю своим Верным, имеющим к этому интерес, перейти к вам, а вы их принимаете. Все три стороны совершают свои действия без принуждения. Во-вторых – так как вы тоже мой Верный, то вместо разрыва клятвы происходит ее передача. Понятно?

– Вроде понятно, – согласился Михаил, – неясно только, как к этому нашему решению отнесется Господь Бог…

Одобрительный гром прогремел после этих слов почти сразу.

– Вот видите, Михаил, – сказал я, – Небесный Отец относится к данному варианту развития событий вполне положительно. Не растранжириваем данный нам ресурс, а перебрасываем подкрепления на направление главного удара. У меня эти люди находятся в резерве третьей очереди, и до задействования в боях пройдет немало времени, а вот вам здесь они нужны позарез. Но вот в чем дело. У меня здесь почти одни артурцы из тех, что попали в наш госпиталь или были благословлены мною в той ночной атаке: в основном пехота, артиллеристы и моряки, а вот кавалерии почти нет. Идея конно-гренадерской бригады накрывается медным тазом, тем более что с конным составом у вас тоже не очень… Сдается мне, что ваша бригада должна быть просто гренадерской, и кавалеристами в ней могут быть только разведка и посыльные. Но вы не переживайте: на затяжном марше за счет длины ног и выносливости остроухие на своих двоих обгонят любую кавалерию, а потом еще разорвут ее на части. Но чтобы ваши унтера и офицеры не отставали от своих подчиненных, придется мне с вами поделиться направляющей и укрепляющей сывороткой из одного интересного мира…

Услышав эти слова, Михаил промолчал, и я счел это проявлением согласия.

И вот командный центр моего внутреннего Я заполнен народом. В первых рядах – господа генералы и старшие офицеры: Кондратенко, Белый, Ирман, Тахателов, Бойсман, фон Эссен и другие, за ними господа капитаны, штабс-капитаны, лейтенанты, мичманы, поручики и прапорщики, позади них – унтера и рядовой состав, а еще дальше, обозначенные только точками сияющих во тьме глаз – кандидаты в Единство, не решающиеся по тем или иным причинам принять клятву Верности. Между прочим, где-то там затерялся инженер-механик Лосев – слишком щепетильный для того чтобы служить сразу двум господам. Не имеющие права голоса, эти люди все же были допущены на наше собрание, потому что могли принять клятву Взаимной Верности в любой удобный для себя момент. И тут я подумал, что именно этот резерв будет сегодня востребован в первую очередь…

Пора начинать. Полуобняв за плечи Михаила, я вывел его, немного упирающегося, на самую середину помещения, под всеобщее обозрение и яркий свет прожекторов и громко сказал:

– Друзья мои и товарищи, позвольте представить вам моего нового Верного – Великого князя Михаила Александровича Романова. Да вы и сами его прекрасно знаете, ибо кто в России не знает младшего сына императора Александра Третьего – юношу честного, доброго и справедливого… Но это еще далеко не все; сей молодой человек сам оказался наделенным талантом производить Призыв. А посему мы тут посоветовались… – я потыкал указательным пальцем в небо, – и решили, что после того как Япония будет окончательно разгромлена, то ныне правящий император Николай Второй отречется от престола, а его место займет император Михаил Второй. Да будет так, потому что так будет лучше для России, а еще потому, что этого хочет сам Бог. Закончив здесь все свои дела, я и моя команда двинемся дальше вверх по мирам, и те из вас, кто не возжелает следовать за нами, а захотят остаться в родном мире и строить в нем царствие небесное, под руководством императора Михаила Великого могут прямо сейчас перейти под его руку. Я не буду возражать, ибо он мой Верный – а значит, он – это я, а я – это он, и на всем, что он будет делать в России, также лежит благословение Творца.

И тут из-за моей спины вышла Елизавета Дмитриевна при всем своем штурм-капитанском параде (у нее имеется свободный доступ на любое такое собрание). Жена она мне или не жена.

– Я, Елизавета Дмитриевна Серегина, – сказала она собравшимся Верным, – законная супруга этого очаровательного нахала, именующего себя Артанским князем, и мать его наследника, в девичестве княжна Волконская, подтверждаю, что в младшем сыне царя Александра Миротворца находится дух великого императора. Только он и никто другой способен переустроить изрядно обветшавший государственный механизм и превратить Российскую Империю в могущественнейшую и богатейшую державу этого мира. Так было в прошлом моего родного мира, и так будет и у вас.

– Я это… – от волнения закашлявшись, сказал Михаил, выходя на середину, – приму любого из вас, кто захочет стать моим Верным и вместе со мной честно и грозно сражаться во славу России. Среди моих верных не будет ни эллина, ни иудея, ни простолюдина, ни дворянина. Как говаривал мой прадед император Николай Павлович: у меня будут только верноподданные и скверноподданные. При этом я постараюсь быть умнее прежних императоров и буду слушать не сладкоголосых льстецов, а тех, кто подобно мне жизнь свою готов положить за Отечество. А еще я обещаю, что при мне русская армия будет устроена по тем же образцам, что и артанское войско – как в отношении между различными чинами, так и в плане качества вооружения. Последнее, разумеется, по возможности, поскольку в этом направлении нам еще многое предстоит сделать…

Последняя фраза была явно уже лишней, потому что я чувствовал, как перестраиваются связи среди Верных; большое количество присутствующих я начал ощущать как бы опосредованно, через восприятие Михаила. И даже, более того, большое количество кандидатов, ранее не решавшихся вступить в Единство, теперь приносили взаимные Клятвы непосредственно Михаилу, и среди них был памятный мне инженер-механик Михаил Лосев. Не иноземному же государю он теперь присягал, а облеченному высочайшим доверием младшему брату нынешнего царя.

16 (3) декабря 1904 год Р.Х., день двенадцатый, около полудня. Мукден, штаб Маньчжурской армии.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

На то, чтобы поручик Мишкин окончательно превратился в генерал-лейтенанта Михаила Романова и закончил свои личные дела, ушло целых четыре дня. Первым делом он отобрал из числа перешедших к нему Верных командный состав для своей будущей бригады шестибатальонного состава, при этом командиром был назначен бывший командир почти уничтоженного пятого восточно-сибирского стрелкового полка полковник Третьяков. Офицеры-Верные из числа порт-артурцев уже видали моих бойцовых остроухих в деле, и им не надо было рассказывать о том, как хороши в настоящем бою эти мускулистые, саженного роста, длиннорукие и длинноногие, чуть раскосые остроухие девицы. Видали эти офицеры и русских солдат-новобранцев, дома мясо едавших только по праздникам – тех, перед тем как учить воинским наукам, требовалось подкормить и подлечить. Так что без малейшего стона они приняли контингент, пересчитали и переписали, разбили на батальоны и роты, назначили командиров и унтеров, после чего приступили к курсу молодого бойца.

Учитывая, что физические кондиции у этих новобранцев были выше всяких похвал, трехлинейная винтовка Мосина смотрелась в их руках детской игрушкой, а понятие дисциплины и порядка было прописано прямо в генах. Особенно тяжело было приучить остроухих носить мундиры, правильно мотать портянки и надевать сапоги, – но и тут врожденная сообразительность универсальных солдаток брала верх над природной дикостью. А без обмундирования было нельзя. Михаил – это еще совсем молодой и неопытный Патрон, и чтобы его Единство не начало рассыпаться розно, новоявленным Верным следовало находиться в одном с ним мире. По крайней мере, так должно быть в течение полутора или двух месяцев. К своим Верным Патрон должен возвращаться после деловых поездок, и поблизости от них проводить все свое свободное время. Чем теснее между ними контакты, тем плотнее Единство спаивается горизонтальными связями, ведь первоначально каждый его член ориентирован исключительно на Патрона. Когда я вспоминаю, как проходил эту стадию своего развития, то даже самому не верится, каким я в том момент был неопытным и наивным. И только появление в Единстве солдат и офицеров танкового полка придало ему законченный вид и устойчивую форму.

А так как интересы дела требуют от Михаила присутствия в его родном мире, то и его Верных необходимо разместить не в Тридесятом царстве, а где-нибудь поблизости. В итоге временной базой для бригады был выбран Дальний, за время японской оккупации превратившийся в город-призрак. В качестве казармы Михаил решил использовать главное административное здание Дальнего, помпезно именовавшееся: «Управление постройки города и порта» – прекрасно оборудованное и совершенно не пострадавшее, ибо из-за панического отступления русских частей полгода назад город достался японцам в совершенно неповрежденном виде. Но даже наличие оборудованной казармы не означает, что остроухие смогут разгуливать в декабрьские холода в одних передничках, так что первоначальное обучение ношению обмундирования являлось обязательным. При этом Великий князь Михаил уже смирился, что его личная бригада не сможет принять участие в войне против японцев, ибо с этим делом требуется покончить раньше, чем его личные бойцовые остроухие будут готовы принять участие в настоящем бою.

И вот, наконец, закончив все организационные мероприятия, будущий император, которого немного отпустил «инстинкт наседки», созрел для дальнейших «движений» на политическом поприще. Так уж получилось, что вместо спешной переброски 3-й армии на север к Мукдену, японскому командованию пришлось срочно озаботиться передислокацией 4-й армии на юг, чтобы нерушимой стеной встать перед Цзиньчжоуским перешейком – именно с этого рубежа маршал Ояма мог ожидать самодеблокирующего удара объединенной группировки остатков Артурского гарнизона и моей армии. При этом у Куропаткина создалось двойное (260 тысяч против 130) преимущество над основной группировкой японской армии в Маньчжурии, но этот муфлон только вяло почесывался в интимном месте, явно не собираясь предпринимать активных действий. У меня даже возникло опасение, что если мы с Михаилом еще немного промедлим со своим вмешательством, то этот апологет заманивания врага вглубь русской территории встрепенется и прикажет своей армии отступать до самой Читы. И это не напрасные опасения. Ведь и в нашем прошлом задача победы Японской империи в этой войне не решалась иначе, кроме как игрой в поддавки.

Для набега (иначе это мероприятие не назовешь) на штаб Маньчжурской армии в качестве силового обеспечения я взял разведбатальон капитана Коломийцева. В личной свите у меня состояли Кобра, Дима-колдун, Матильда и Профессор, а Великий князь Михаил Александрович с рескриптом своего брата о назначении себя верховным представителем по всем военным делам против японцев был вещью в себе, ибо против брата царя с такой бумагой в руках «не пляшет» даже всемогущий до недавнего времени министр Витте. Операция была спланирована по всем правилам военной науки, когда в тихий послеобеденный час раскрылись порталы и здание штаба оказалось окружено приземистыми рычащими аппаратами и гикающими и улюлюкающими дикими всадницами в мохнатых папахах. Мы с Михаилом, как и прочая наша свита, выдвинулись к штабу Маньчжурской армии верхами, сидя в седлах великолепных дестрие. Под Димой-колдуном, кстати, был все тот же вороной жеребец, с которым тот подружился еще в самом начале наших приключений. Некогда рыхлый и немного неуклюжий мальчик теперь сидел в седле ловко, как заправский наездник, а жеребец, привыкший к невероятной тяжести одоспешенного рыцаря, даже не чувствовал его вес на своей спине. У самого крыльца мы спешились, небрежным жестом бросив поводья остававшимся в седлах амазонкам, и вошли внутрь штаба. Наши шаги гулко отдавались на местных паркетах, а чутье Бога Войны вело меня туда, где после сытного обеда на кожаном диванчике сладко подремывал главнокомандующий русской Маньчжурской армией генерал-адъютант Алексей Николаевич Куропаткин.

Но шкода в полном объеме не удалась. Когда мы в полном составе буквально ворвались в его кабинет (адъютант в «предбаннике» был буквально отброшен с дороги тяжелым взглядом Михаила – вот где истинный телекинез), командующий Маньчжурской армией торопливо застегивал снятый на время дремы мундир.

– Ваше императорское высочество… – только и смог он пролепетать, дрожащими пальцами пытаясь справиться с тугими пуговицами.

– Читайте! – сурово произнес Михаил, сунув под нос тому рескрипт своего брата.

Торопливо пробежав глазами пляшущие перед взором строчки, Куропаткин поднял на Михаила растерянный взгляд и неуверенно проблеял:

– Но я… я не понимаю, чем обязан столь жестоким недоверием Его Императорского Величества?

Бац! Удар с правой у Михаила оказался как следует не поставлен, но получилось все равно от души: роскошный фингал на левом глазу холеной генерал-адъютантской морды, скорее всего, обеспечен.

– Не понимает он… – прошипел разъяренный Великий князь. – Вы, Алексей Николаевич, подозреваетесь в государственной измене и пособничестве врагу.

– Михаил Александрович, – тихо сказал Дима-колдун, – этот человек и вправду не понимает причины вашего гнева, а также того, как следует воевать самым настоящим образом. Я не вижу сейчас в нем ни одной мысли, за исключением непрерывного повторения мантры-заклинания «как бы чего не вышло».

– Подтверждаю, – сказал я, – никаких тактических и уж тем более стратегических талантов этот господин не имеет; его служебный потолок в линейных частях – это командир роты в военное время. В то же время, когда на дворе стоит мир, ему можно доверить командование батальоном, но не более того. Даже имея двойное преимущество над противником в численности, этот человек не представляет себе, как он может нанести врагу поражение и обратить его в бегство. Впрочем, не могу не признать, что с обязанностями военного министра господин Куропаткин справлялся отлично, но это, скорее, тыловая должность, чем строевая. Любой из его подчиненных: Линевич, Гриппенберг или даже Каульбарс – смотрелся бы на посту главнокомандующего гораздо органичнее. И в тоже время я считал бы необходимым создать специально для Алексея Николаевича должность начальника тыла Маньчжурской армии – уж на ней он будет незаменим.

– Ах, даже так, Сергей Сергеевич… – сказал Михаил, потирай правый кулак, туго обтянутый лайковой перчаткой. – В таком случае, Алексей Николаевич, прошу простить меня за несдержанность. Но вы сами должны понимать – ваши действия, а точнее, патологическое бездействие, уже поставили нашу армию на грань поражения в войне против слабейшего противника.

– Но я действительно ничего не понимаю, Ваше императорское Высочество… – растерянно произнес тот, прижимая к подбитому глазу свернутый вчетверо носовой платок.

– Вот именно поэтому, в силу данных мне братом полномочий, главнокомандующим русской армии в Маньчжурии вам более не бывать, – веско произнес Михаил. – Ваша дальнейшая судьба, а также то, кто займет ваше место – вопросы обсуждаемые, а вот это – уже нет. Войну с Японией необходимо закончить как можно скорее, а в свете того кто ее начал и каким образом, это конец должен означать полный разгром японской армии и безоговорочную капитуляцию императора Муцухито. Остальные факторы в расчет не принимаются. Человек в иностранном военном мундире, на которого вы постоянно коситесь, это Наш новый союзник Артанский князь Серегин Сергей Сергеевич, чья армия уже отбросила японцев от стен Порт-Артура и сейчас занимает оборону на Цзиньчжоуском перешейке… И не задавайте дурацких вопросов, кто он, откуда и зачем тут взялся. Все это вы узнаете на совещании с командующими армиями, которое состоится через три часа в этом самом кабинете… А пока ваш штаб, с позволения сказать, находится на осадном положении. Люди господина Серегина имеют распоряжение всех впускать и никого не выпускать.

– Постойте, Михаил Александрович, – сказал я, – Алексей Николаевич с бланшем под глазом, будто какой-нибудь трактирный забулдыга – совсем не то зрелище, которое стоило бы демонстрировать командующим армиями или кому-либо еще. Ему, может быть, с этими господами вместе служить. Так что, если вы позволите, то я попрошу одну известную вам особу исправить последствия вашей горячности…

– Позволяю, Сергей Сергеевич, позволю, – сказал Михаил, усаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу, – зря я и в самом деле размахался кулаками, но и вы должны меня понять: кто ж мог предположить что главнокомандующий русской армии окажется настолько круглым нулем…

– Лилия, – сказал я куда-то в пространство, – ты мне нужна!

Уж не знаю, чего или кого ожидал господин Куропаткин, но внезапное появление нашей мелкой божественности прямо посреди кабинета привело его в совершеннейший ступор.

– Я слушаю тебя, папочка, – тем временем сказала та, с любопытством оглядывая кабинет, – кого я тут должна вылечить и от чего: от жизни или от смерти?

– О жизни и смерти речь пока не идет, – сказал я, кивая на Куропаткина, – вылечи вот этого человека от гематомы под глазом. Наш общий друг проявил некоторую несдержанность и перебор с воспитательными воздействиями.

– Общему другу я бы посоветовала пить пустырник от нервов, – отпарировала Лилия, – а вы, господин хороший, вот, садитесь на стул и постарайтесь не шевелиться. А то размахивают тут некоторые кулаками, а нам потом лечи.

Михаил в ответ на эту тираду разразился чистым, ничем не замутненным смехом, а Куропаткин, совершенно обалдевший от того факта, что прямо из его кабинета совершенно ниоткуда появилась прелестная темноволосая девочка в белом платье, позволил усадить себя на стул, а потом стоически терпел Лилины прикосновения.

– Ну вот и все! – сказала та минут через пять, когда экзекуция была закончена, – дело сделано. Давно не имела дела со столь терпеливым пациентом. Будет что-нибудь еще – обращайтесь, но постарайтесь больше не злить этих двоих. От царского брата вы августейшей ручкой в глаз уже получили, а мой папочка только кажется наполненным ледяным спокойствием, на самом деле в его тихом омуте водятся самые отборные черти. А сейчас пока-пока, я побежала.

Хлоп! – и нет больше никакой Лилии; только запах мирры и ладана, облачком повисший в воздухе, да раскрытый от удивления рот господина Куропаткина.

– Закройте рот, Алексей Николаевич, – сказал Михаил, – и привыкайте к чудесам: то ли еще будет…

16 (3) декабря 1904 год Р.Х., день двенадцатый, вечер. Мукден, штаб Маньчжурской армии.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

На то, чтобы собрать всех командующих армиями, потребовалось не три, а целых четыре с половиной часа. Все это время Михаил с отсутствующим видом, скрипя сапогами, ходил по кабинету туда-сюда (видимо, мысленно переговариваясь со своими Верными), Куропаткин тихо сидел в углу на стульчике, напряженным взглядом следя за своим мучителем, а моя полностью развернутая энергооболочка сканировала окрестности на предмет выяснения оперативной обстановки.

К пересекающим континент фронтам длиной в сотни и тысячи километров, тут еще не привыкли. Позиции русской армии протянулись на шестьдесят километров с востока на запад, и самыми сильными при этом являлись фланговые группировки, подчиняющиеся генералам Гриппенбергу и Линевичу. Непосредственно прикрывающая Мукден центральная группировка генерала Каульбарса была раза в два слабее фланговых соединений. За исключением мелких недочетов, вся эта тактическая схема выглядела выстроенной по всем правилам и даже с любовью, но при этом она была бесполезна без командующего, способного решительно и со знанием дела привести ее в действие.

При этом потенциальные «водители» имелись поблизости в достаточном количестве: протяни руку и бери. Все эти генералы из «старичков» поручиками и штабс-капитанами участвовали еще в русско-турецкой войне за освобождение Болгарии. На ум мне приходят фамилии: Линевич, Гриппенберг, Штакльберг, Церпицкий… Да, с разгромом японской армии при нынешнем соотношении сил и диспозиции справился бы, наверное, даже толковый комдив старой закалки, вроде генерала Гернгросса. И тут же возникает законный вопрос: как получилось, что тот человек, зыркающий сейчас на меня из угла обиженным взглядом и совершенно негодный к работе командующим, вдруг оказался на этом ответственном месте? Ах, он сам так захотел, да еще и с сохранением за собой поста военного министра? Прежний пост сохранить не удалось – на такой авангардизм Николай не пошел, сменив Куропаткина на военном министерстве его прежним замом генералом Сахаровым. Но вот ведь как получилось – как раз младший брат нынешнего военного министра служит сейчас в Маньчжурской армии начальником штаба…

И тут у меня в голове сработали сигналы тревоги: «Пам… Пам… Пам…» Я, конечно, не сверхподозрительный герр Шмидт, но и мне кажется, что от этой комбинации начинает попахивать серой. Фишки на русской стороне перед этой войной были расставлены таким образом, что почти на всех ключевых должностях оказались пустоголовые паркетные карьеристы. Стессель – в Порт-Артуре, Куропаткин – в Маньчжурии, адмирал Рожественский – на второй Тихоокеанской эскадре; а вот те командующие, которые в эту схему не укладывались, либо быстренько погибали, либо с позором снимались с должности и отсылались подальше от фронта. Тут надо будет проверить, не причастен ли ко всем этим пертурбациям местный аналог нашего «Рыжего Толика» (Чубайса) – то есть господин Витте, и не стоит ли за этим господином фигура повесомее… вроде того рогатого старичка, с которым мы чуть было не пересеклись в мире Славян при создании Великой Артании. Нечистый, конечно, старается скромно потеряться, когда чует поблизости готовый к бою меч Бога Войны, но в Мироздании есть такие места, где пересекаются даже параллельные прямые.

А вот на японской стороне все выглядит по-другому. Сейчас там всего две армии, но японский маршал Ояма, а также генералы Оку и Куроки выглядят людьми, находящимися на своем месте. Основная японская группировка не вытянута в нитку напротив русских позиций, а находится в центре – как раз там, в районе станции Яньтай, где фронт пересекают ниточки железный и шоссейных дорог. И сделано это не для того, чтобы дружным натиском навалиться на центр русского построения, а затем, чтобы в критический момент отступить, соблюдая как можно больший порядок, ведя только арьергардные бои. Очевидно, адмирал Того поделился информацией с маршалом Ояма, и тот понял, что игра пошла по другим правилам, и едва я сменю Куропаткина на более дееспособную фигуру или возглавлю удар сам, как японскую армию в Маньчжурии настигнет полный и окончательный разгром.

Но только куда он собрался отступать? На Инкоу – тактический тупик, тем более что после того как отряд фон Эссена получит возможность выйти из базы, ни снабжать, ни даже эвакуировать японскую армию из этого порта будет нельзя. Дорога же на Дагушань в несколько раз длиннее: все запасы японской армии придется везти с собой гужевым или человеческим транспортом (так называемыми военными кули), а в конце – даже не оборудованный порт, а просто устье реки, которое можно блокировать с той же легкостью, как и Инкоу. Есть и третий путь – маршал Ояма может отступать той же дорогой, которой сюда пришла армия Куроки. Он еще более длинный, чем путь на Дагушань, да только ведет он прямиком в Корею, которую японцам хотелось бы сделать предметом торга во время мирных переговоров. Если Ояме удастся отступить туда более-менее в порядке, то у русского командования возникнет соблазн оставить японцам этот утешительный приз, махнув на него рукой. Мол, в общем и целом «маленькая и победоносная» война выиграна, а Корею так уж и быть, японцы пусть забирают себе.

Предотвратить такое развитие событий возможно, если мы расколошматим основную группировку Оямы уже сейчас, не дав тому понять, что Куропаткин лишился своего поста и пора давать приказ на отступление. То, что войска уже стоят в правильной конфигурации, только добавляет нам шансов на успех. Заготовленные Куропаткиным клещи лязгнут с несвойственной для него решительностью, враг будет разгромлен, окружен и прекратит свое существование.

– Твое императорское высочество, – обратился я к Михаилу по безмолвной связи, соединяющей Патрона и Верного, – кажется, я знаю, что надо сделать, чтобы эта дурацкая война в общем и целом закончилась еще до Рождества… Когда прибудут генералы, я постараюсь притушить огонь своего Призыва, зато ты напрягись и покажи себя во всей красе. Не знаю, как насчет Каульбарса (мне кажется, что он ни рыба и ни мясо), но Гриппенберг и Линевич должны отреагировать на тебя как два старых бойцовых кота на бутыль валерьянки. А я, так уж и быть, скромно постою рядом, но только давай сначала изложу тебе план операции…

– Хорошо, Сергей Сергеевич, – сухо усмехнулся Михаил, – славой мы с тобой еще сочтемся, и угольками тоже. А сейчас я тебя слушаю.

Итак, к тому моменту как начали прибывать генералы, у нас уже в общих чертах был готов план второго сражения на реке Шахэ. Главное – дисциплина исполнителей и четко выверенные действия, поэтому решили, что, отстранив Куропаткина, Михаил временно возложит обязанности командующего русской армией в Манчжурии на себя самого. После позитивной реморализации, духа на это у него вполне хватало. А не то, если замешкаться с передачей командования и разъяснением деталей этого плана Линевичу или Гриппенбергу, маршал Ояма и в самом деле почует неладное, спохватится и начнет отступать в Корею, чего нам совсем не надо.

Первым, как ни странно (ближе всего было ехать Каульбарсу), в штаб прибыл командующий второй армией Оскар Казимирович Гриппенберг. Седая борода раздвоена, грудь в орденах, шестьдесят шесть лет возраста – а вбежал в кабинет как молодой. Вбежал и остановился – в недоумении, кому докладывать. Вот на своем месте за столом сидит главнокомандующий генерал Куропаткин, внешне похожий на загримированного порноактера в генеральском мундире, а вот, напротив него, через стол, лыбится во все свои тридцать два зуба генерал-лейтенант Михаил Романов, младший брат царя, который еще недавно звенел по Невскому шпорами в мундире поручика синих кирасир. И вот он же – здесь, уже в генерал-лейтенантском мундире, с хозяйским видом расположился напротив стола главнокомандующего. И ведь дело не только в мундире; морда наглая до невозможности, какая в присутствии двух генералов никогда не бывает ни у одного поручика, даже самых голубых кровей. А то эти старики расскажут Папа или брату Ники – и будут у шалопая неприятности по семейной линии. Вот и сейчас внутреннее самоощущение у сидящего перед Гриппенбергом молодого человека с лицом Михаила Романова как раз соответствует генерал-лейтенантскому мундиру. Очень важная персона. И Куропаткин тоже правильно понял сомнения генерала Гриппенберга.

– Рапортуйте Его Императорскому Высочеству, – вяло мотнув головой, произнес он, – а я с сего дня в опале…

– Ваше Императорское Высочество… – начал было Гриппенберг, но Михаил отрицательно мотнул головой.

– Пожалуйста, без титулов и чинов, Оскар Казимирович, – сказал он, вставая, – я приветствую вас как младший член стаи старшего… А теперь присаживайтесь и рассказывайте – как настроения в вашей армии, каков боевой дух, готовы ли войска наступать и полностью разгромить врага?

Услышав слова «наступать и разгромить», Куропаткин дернулся, попытавшись вскочить, но Михаил рявкнул: «сидеть!» – и бывший главнокомандующий стек обратно на свой стул.

– Господин Куропаткин не просто в опале, – сквозь сжатые зубы процедило «его императорское высочество», – он подозревается в самом тяжком преступлении, которое только может совершить русский офицер: в государственной измене и содействии врагу. Некоторые люди в Санкт-Петербурге решили, что для ускорения политического развития России ей необходимо еще одно унижение вроде поражения в памятной вам Крымской войне. И это унижение должно было стать тем более горшим оттого, что поражение Российской империи нанесли бы полудикие узкоглазые японцы, только тридцать лет назад выбравшиеся из племенной дикости и национальной раздробленности.

После каждого слова Великого князя Куропаткин вжимал голову в плечи, а потом закрыл лицо ладонями и… расплакался как баба. При этом я читал его как раскрытую книгу. Если в самом начале нашей беседы его называли бездарью и неумехой, то теперь Михаил прямо обвинил его в предательстве. А быть может, тут имело место некритически слепое следование советам людей, входящих в ближний круг его общения. Высшая аристократия, министры, банкиры-финансисты, зерновые гешефтмахеры и прочие видные скотопромышленники – всем этим людям хотелось бы, чтобы голос из Зимнего Дворца звучал потише, причем с жалобными умоляющими нотками, а они бы могли орать о государственных делах во все воронье горло, и ничего бы им за это не было. То есть впрямую господин Куропаткин империю не предавал – слишком уж он для этого недалек, – но, исходя из подаваемых ему на интеллектуальную бедность советов, затягивал войну, не понимая, что это играет на руку только японцам.

– Хватит мучить старика, Михаил Александрович, – решительно произнес я вслух, – дурак – он и есть дурак, причем дурак, полностью находящийся под влиянием своего окружения. Никакой измены он не совершал, расписок о сотрудничестве иностранным агентам не давал, а просто был некритически доверчив к советам разных классово близких личностей.

– Вы имеете в виду господина Витте? – немного успокоившись, спросил Михаил.

– И его тоже, он просто самый заметный из всей этой своры, – ответил я, – но этими людьми мы договорились заняться позже; сейчас в первую очередь требуется выбить дух из японской маньчжурской армии маршала Оямы.

– Какие приятные слова, – раздался с порога скрипучий шамкающий голос, – но не слишком ли это смело, молодой человек – обещать то, чего вы не сможете сделать?!

Ба, какие люди, да без охраны! Генерал от инфантерии Николай Петрович Линевич сияет для меня так же ярко, как бриллиант в груде битого стекла. Но это была его первая реакция на мои слова; причем начало фразы он, наверное, слышал еще из приемной, где вместо погруженного в стасис куропаткинского адъютанта сейчас дежурят Змей, Гретхен де Мезьер и Агния (наложенное на них заклинание заставляет воспринимать их как обычных офицеров из свиты Его императорского высочества). Но тут, внутри – никаких маскирующих заклинаний, поэтому, едва договорив, Линевич застывает как вкопанный. Потом его взгляд по очереди останавливается на несчастном заплаканном Куропаткине, утирающем морду лица носовым платком, недоумевающем Гриппенберге, читающем царский рескрипт, незнакомом генерал-лейтенанте, по-хозяйски расставившем ноги и надевшем на себя лицо младшего брата царя, и, наконец, на моей персоне в мундире несомненно русского типа, но незнакомого образца, а самое главное – с мечом Бога Войны на бедре. Видно же, что это настоящее боевое оружие, а не те парадные селедки, которые таскает с собой нынешний генералитет.

– Здравствуйте, Николай Петрович, – приветствует вошедшего Михаил, – а мы вас и заждались. А тот «молодой человек», которого вы с порога так решительно раскритиковали, на самом деле является Нашим союзником, самовластным Артанским князем, войско которого при поддержке гарнизона Порт-Артура уже вбило в прах японскую армию генерала Ноги и отодвинула линию соприкосновения с врагом на рубеж Цзиньчжоуского перешейка. И сейчас наша с вами задача – проделать то же самое с маршалом Оямой, силы которого теперь вдвое уступают в численности противостоящим им русским войскам.

– Да-да, Николай Петрович, – сказал Гриппенберг, – невероятно, но факт: молодой человек, что стоит сейчас перед вами – действительно младший брат нашего государя-императора Великий князь Михаил Александрович, пользующийся безоговорочным доверием своего августейшего брата, а его спутник – и в самом деле пресловутый Артанский князь, до икоты перепугавший наших японских супостатов. А вот Алексей Николаевич теперь далеко не на хорошем счету, и эти двое теперь спорят, кто он: полный бездарь, как это утверждает господин Серегин, или изменник, как на том настаивает Великий князь Михаил Александрович…

Приняв торжественный вид, Михаил добавил:

– А еще присутствующий здесь Сергей Сергеевич Серегин – не только полностью самовластный монарх, равный любому императору, царю или королю, он еще и Посланец Нашего Господа, младший архангел, бог русской священной оборонительной войны, наделенный полномочиями ходить между мирами и карать врагов России, о чем уже ведает весь Порт-Артур. Сергей Сергеевич, продемонстрируйте, пожалуйста, присутствующим свой меч, но только осторожно, чтобы никто из господ генералов случайно не ослеп…

– Ну хорошо, Михаил Александрович, – согласился я, пожав плечами, и под громыхание с ясного неба на ладонь подвыдернул меч из ножен, почти сразу вдвинув его обратно.

Надеюсь, что глазеющие на сияющий клинок генералы отделались только пляшущими перед глазами зайчиками, ибо смотреть на меч Бога Войны в замкнутом помещении без очков противоатомной защиты – не самый приятный способ лишиться зрения. К тому же время было вечернее, и после тусклого света газовых рожков яростное сияние моего меча было особенно ослепительно.

Когда генералы проморгались, и воззрились на меня с видом крайнего изумления, я сказал:

– Всего два года назад по моему личному времени этот меч не представлял собой ничего особенного, потому что был сработан не самыми чистоплотными мастерами и принадлежал Аресию, богу грабительской несправедливой войны. Потом наши дороги пересеклись, я свернул этому уроду его толстую шею, получив в награду за победу в поединке этот меч, силовую энергооболочку Бога Войны и преданную мне любящую приемную дочь. Лилия, покажись господам генералам…

Хлоп! – и наша мелкая божественность появилась перед нами в обычном для себя белом платье-халате, с накинутым на голову белым покрывалом, над которым парил аккуратный такой сияющий нимбик.

– А вот и я, папочка! – сказала она как благовоспитанная барышня, сделав перед господами генералами книксен, – кого тут нужно вылечить и от чего?

– Несмотря на свой видимый возраст маленькой девочки, Лилия очень хороший врач с тысячелетней практикой, – пояснил я, – ведь происходит она из всё тех же эллинских богов. Но нимб у нее над головой – не профанация и не бутафория. Господь даровал ей ангельское достоинство – за то что она лечит всех кого встретит, не взымая с них за это никакой платы.

– Да, папочка, ты прав, – сказала мелкая божественность, делая еще один книксен, – теперь, с дядюшкиного соизволения, я Святая Лилия. Прошу любить и жаловать. Твой друг Боня все же основал в Париже соответствующий госпиталь, положив тамошним врачам такое содержание, что весь штат укомплектовался только лучшими специалистами. Но повторяю свой вопрос: кого и от чего тут надо лечить?

– Вот, – говорю я, – Оскар Казимирович Гриппенберг и Николай Петрович Линевич – те самые старые кони, которые не испортят никакой борозды. Тут, как говорится, они первые, но далеко не последние. Теперь необходимо придать им вторую молодость, попутно избавив от последствий ранений и прочих хронических болячек. Но это немного потом, потому что такое лечение требует довольно продолжительного времени. Для начала им нужно придать сил и бодрости, чтобы они могли, не утомившись, выдержать одно тяжелое сражение с врагом.

– Опять экспресс-методы… – тяжело вздохнула Лилия, – как я этого не люблю! Но, по счастью, для решения данной задачи у меня есть вариант получше. Крекс-пекс-фекс, живую воду в студию!

Хлоп! – и в руках мелкой божественности образовался серебряный поднос, на котором стояли два высоких стакана с магической водой, до предела заряженных заклинаниями жизненной силы, бодрости и глубинной регенерации, о чем свидетельствовали пляшущие в толще воды синие, фиолетовые и зеленые огоньки.

– Берите же, господа, и пейте! – сказала Лилия, – состав в обоих стаканах абсолютно одинаковый. К составлению индивидуальных программ я приступлю только после проведения полного обследования перед основным курсом лечения. А пока – вот так.

И вот сначала Гриппенберг, а потом и Линевич, взяли свои стаканы с подносов и, сначала мелкими глотками, а потом все быстрее и быстрее, стали пить предложенную им живую воду. Губа, однако не дура – ведь у нас на танцульках такую воду, только дополнительно сдобренную транквилизирующими и эйфоризирующими заклинаниями, используют в качестве легких веселящих напитков, ибо спиртное там не то чтобы под запретом, оно просто не нужно.

– Ну вот и замечательно! – сказала Лилия, когда генералы поставили свои стаканы на поднос, – теперь я лично буду ежедневно приносить вам обоим по такой же порции, где бы вы ни находились, и на время вы забудете о том, что вам уже далеко не по двадцать пять лет. А сейчас я пошла, господа, всего наилучшего.

И не дожидаясь благодарностей, мелкая божественность немедленно растворилась в воздухе.

– Кхм-кхм… да уж… – пробормотал Гриппенберг, – никогда не думал, что доживу до такого: Господень Посланец, сияющий меч, античная богиня, которая на самом деле ангел, и стакан живой воды напоследок… А ведь эта вода и в самом деле живая: теперь я чувствую, как в каждую мою клеточку снова вливается жизнь. А как ты, Николай Петрович?

– Я-то прекрасно, – сказал Линевич, – такую бы, пусть даже и немного разбавленную, водичку выдавать солдатикам вместо ежедневной чарки, вот тогда армия будет – ни один супостат не подступится.

– В моем войске так и делают, причем ничего не разбавляя, – сказал я.

– А вы, господин Серегин, – сказал Линевич, – случай особый, и если все обстоит так, как сказал Его Императорское Высочество, то, кроме Всевышнего, никто вам не указ…

– Ах да, – сказал я, – совсем запамятовал… Михаил Александрович, будьте любезны, проделайте то же самое, что и я сейчас – пусть Оскар Казимирович и Николай Петрович, увидят, что и на вас тоже лежит Господнее Благословение…

Михаил вздохнул и наполовину вынул свой палаш из ножен. И все, даже привставший со стула Куропаткин, увидели разливающееся по клинку жемчужно-белое сияние.

– Пусть пока этот свет не такой сильный, как у моего меча, – продолжил я, – но с каждым свершенным вами добрым делом блеск вашего палаша будет все ярче, а ноша ответственности – все тяжелее.

– Да ладно, господа… – стушевавшись, сказал Михаил, снова вдвигая палаш в ножны, – я пока только учусь быть как Сергей Сергеевич, понимая при этом, что многие его возможности для меня будут недоступны. Но это и правильно: ведь у него своя задача, поставленная Творцом, а у меня своя. А теперь давайте же поскорее займемся делами; мне кажется, все эти разговоры слишком затянулись.

– Вообще-то, Миша, прежде чем заняться делами, мы должны дождаться генерала Каульбарса, – мысленно сказал я. – Пусть роль третьей армии в предстоящей операции чисто пассивная, но все равно, как говорил фельдмаршал Суворов, каждый солдат должен знать свой маневр…

И мы дождались. Едва увидев эти пышный седые усищи и блестящую, будто отлакированную, голову, я понял, что, в отличие от Гриппенберга и Линевича, это середняк, откровенничать с которым нам сейчас без особой надобности. Предел его компетенции – корпус в мирное время и дивизия в военное. Вот будучи начальником дивизии в русско-турецкую войну, он был на своем месте и блистал, а в Манчжурии ничего особого не свершил и даже не пытался. И в то же время он крупный ученый-географ, чей талант – исследовать неизвестные земли, наносить на карту русла пересохших рек и руины древних городов. Михаил, когда я сообщил ему свои выводы по мысленной связи, с ними согласился, и поэтому только молча протянул новоприбывшему свои «верительные грамоты».

Будущий император сурово сказал:

– До особого распоряжения я возлагаю обязанности главнокомандующего сухопутными и морскими вооружёнными силами, действующими против Японии, на себя самого. Господин Куропаткин отстранен от сей должности, поскольку своей неоправданной пассивностью в боевой обстановке почти уже поставил нашу армию на грань поражения. Перед тем, как принять это решение, я изучил все подробности дела, но сейчас время слишком дорого для того, чтобы вводить в курс дела одного из вас, а потом еще искать замену на должность командующего армией. Мой начальник штаба, ближайший помощник и главный военный советник – самовластный Артанский князь, господин Серегин, и он же предоставляет подвижный резерв. Оскар Казимирович, в самом начале нашего разговора я уже спрашивал у вас, как настроения в вашей армии, каков боевой дух войск, готовы ли солдаты и офицеры к тому, чтобы одним молодецким ударом полностью разгромить наглого врага. Ну и что вы скажете?

Прослезившись, Гриппенберг ответил:

– Армия устала от бесконечного отступления и необъяснимых поражений. Мы из раза в раз тыкаемся пальцами в стену, когда при общем превосходстве наших войск атаки проводятся небольшими силами, из-за чего атакующие неизбежно оказываются перед лицом многократно превосходящего врага и несут большие потери. Если ударим на врага сразу всей силушкой, то супостату не устоять…

– Присоединяюсь к Оскару Казимировичу, – согласился со своим коллегой Линевич, – при двукратном превосходстве нашей армии сбить японца с позиций – задача несложная…

– Задача, Николай Петрович, совсем не в том, чтобы сбить японцев с позиций, – сказал я. – При двойном перевесе в силах, – тут вы правы, – с этим справится любой генерал, хоть чуть-чуть понимающий в тактике и стратегии. От нас же требуется нечто иное. Мы должны не просто оттеснить противника к Ляоляну или еще дальше на юг, а нанести ему удар фланговыми армиями, окружить основные силы маршала Оямы, и, не дав им спастись, разгромить их и уничтожить. Тогда, господа, мы выиграем не только это сражение, но и всю войну, ибо ТАКИЕ потери возместить японскому командованию будет невозможно.

– Вы, господин Серегин, это серьезно? – пристально прямо мне в глаза посмотрел Линевич, – ведь такие воззрения на тактику отдают авантюрой…

– Он это вполне серьезно, – вместо меня подтвердил Михаил, – вы можете быть уверены в том, что когда он излагает вам свой план, то в нем все взвешено, подсчитано и учтена каждая мелочь. Тем более что Алексей Николаевич заранее расставил войска так, будто планировал проведение именно такой операции. Так что в данный момент у нас есть шанс в одно сражение выиграть эту безобразную войну и поставить перед фактом и японского микадо, и его европейских покровителей.

Немного помолчав, Михаил добавил:

– Наступление должно состояться сегодня в полночь. Если мы промедлим хотя бы один день, то маршал Ояма от своих шпионов узнает о том, что Куропаткин отстранен, и тут же прикажет своим войскам отступать, потому что уже понял, что после разгрома третьей армии его война проиграна. Любой из вас, будучи назначенным на пост главнокомандующего, без особых хлопот вдребезги расколотит всю оставшуюся японскую армию, и он это знает. Вы бы расколотили его еще до того, как на юг ушла четвертая армия генерала Нодзу – тем более расколотите и сейчас. При этом, если японский командующий узнает, что здесь, в Мукдене, объявился господин Серегин, который слывет у них ужасным потусторонним демоном, то это отступление начнется немедленно. Теперь обо всем подробнее вам расскажет уже господин Серегин.

В упор глядя на господ генералов, я сказал:

– Войска необходимо поднять в штыковую атаку без артиллерийской подготовки и криков «ура». Ваша скорострельная трехдюймовая артиллерия снабжена только шрапнельными снарядами, почти бесполезными, когда враг глубоко зарылся в землю. В таком случае артиллерийский обстрел может только предупредить японцев о наших намерениях. Обстрелять японские позиции с как можно большим шумом и фейерверком, желательно только на центральном участке фронта, который в атаку не пойдет. В то время как вторая и третья армия, должны молчаливыми штыковыми ударами сбивать фланговое охранение японских войск, превращая дугу в мешок, в центре все должно быть шумно, ярко, но вполне безвредно. Лобовые атаки третьей армии до получения соответствующего приказа прямо воспрещаются. А вот тогда, когда войска второй и третьей армий замкнут окружение южнее станции Яньтай, будет возможно все.

Генерал Гриппенберг вытащил из внутреннего кармана мундира большие луковицеобразные часы и щелкнул крышкой.

– Пять минут девятого, – возгласил он, – даже если мы немедленно отправимся к своим войскам, то до полуночи никак не успеем отдать соответствующих приказов. Увы, но это так. Даже при всей той радости, которую войска испытают, получив соответствующий наступательный приказ, к назначенному вами, Ваше Императорское Высочество, сроку нам никак не успеть.

– Это сюда вы ехали из своих штабов «как обычно», – сказал Великий князь Михаил, – а обратно пойдете, как это принято у Сергея Сергеевича в Тридесятом царстве: одна нога здесь, а другая уже там. Так что времени у вас для подготовки атаки будет предостаточно.

– Тем более что у врага на флангах только слабые заслоны, – добавил я. – Я же, как бог русской оборонительной войны, наложу на русских солдат и офицеров свое благословение – оно удвоит их силы и увеличит стойкость к ранам. А японцы как враги наоборот, получат на свои головы заклинание из арсенала Бича Божьего, которое сделает их невнимательными, сонными и до крайности ленивыми. И к тому же… Агния!

Дверь в приемную открылась – и на пороге появилась амазонка Агния, первая моя Верная из мира Подвалов. В руке у нее было три моих портрета-миниатюры и три портрета Михаила, спешно изготовленные по слепку его ауры после того как он показал возможность осуществлять Призыв и тем самым вошел в клан Патронов.

– Эти портреты – не просто картинки, – сказал я, – а нечто вроде полевого телефона, не нуждающегося в проводах, коммутаторах и прочей лабуде. Проведя по портрету пальцем, вы выйдете на связь с обозначенным лицом, чтобы доложить обстановку или запросить следующую задачу. Соответственно, мы с Михаилом Александровичем тоже сможем выйти с вами на связь, чтобы запросить отчета или изменить направление удара. А теперь за дело, господа; как правильно сказал Оскар Казимирович, времени так мало, что его почти нет. При этом смею заметить, что эффект внезапности стоит очень дорогого.

На этот раз возражений у господ генералов не осталось; даже барон Каульбарс вяло, как загипнотизированный, отправился по предназначенному для него каналу в штаб третьей армии. Покончив с планированием ночного наступления, я открыл канал в Тридесятое царство и переправил туда всю местную штабную публику во главе с самим Куропаткиным. Пусть пока мы воюем, герр Шмидт и Дима-Колдун (который здесь тоже уже не нужен) рассортируют этих людей на агнцев и козлищ и, самое главное, попробуют вычислить кукловода, все это время успешно рулившего русским главнокомандующим. Я уже чувствую, что после разгрома и замирения Японии главным моим занятием станет чистка петербургских авгиевых конюшен. Бросить Михаила один на один с этим застарелым клоповником просто немыслимо. И возможно, что, стабилизируя эту линию и приводя в чувство местный бомонд, придется чистить не только петербургские, но и лондонские, берлинские и прочие клоаки. Но это будет потом, а сначала необходимо разгромить Японию.

17 (4) декабря 1904 год Р.Х., день тринадцатый, раннее утро. 60 км южнее Мукдена, Маньчжурский фронт.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Несмотря на то, что операция была спланирована буквально на коленке, все у нас получилось почти по высшему разряду. За полчаса до начала операции я по максимуму накачал свою энергооболочку энергией, в результате чего мое сознание всплыло под облака – туда, откуда просматривалось все поле грядущей битвы. И вместе со мной на эту высоту поднялось и сознание Михаила. А как иначе я мог научить его всему тому, что умел сам (конечно, за исключением магических приемов, которые оказались ему недоступны[27])? Как и у князя Александра Ярославича, императора Петра Второго (который Первый) и короля Генриха Четвертого, энергооболочка Великого князя Михаила Александровича обеспечивает только коммуникацию с Верными и непрерывную генерацию потока монаршей Харизмы.

Когда я сказал об этом самому Михаилу, он ответил, что только рад этому обстоятельству. Магические способности – это большой соблазн скатиться к колдовству, особенно в здешнем – верхнем, почти безмагическом – мире, где обычный, без сверхспособностей маг чувствует себя как выброшенная на сушу рыба. Тут таких мелких колдунов, медленно тянущих из населения жизненную энергию, на каждом углу как собак нерезанных. И ведь эту плесень нам также предстоит зачищать. Не может быть сильной и великой страна, которую подобно кровососущим паразитам со всех сторон облепили самоназначенные «пророки», экстрасенсы, гадалки и прочие шарлатаны, эксплуатирующие веру людей в чудо. Чудеса бывают, с этим я не спорю, но они никогда не совершаются по требованию разными проходимцами. Почти всегда их творят обычные люди, которые потом сами не верят делу рук своих.

Так же получилось и сейчас под Мукденом. Когда «к мундиру последнего солдата уже пришита последняя пуговица», но этот момент все длится и длится, а внятных решений нет, то в войсках начинает нарастать тяжелое напряжение, грозящее в итоге закончиться нервным срывом. По счастью, тут до крайней точки напряжения дело еще не дошло, да и новости из Порт-Артура были не удручающими, а, напротив, ободряющими. И когда в полках, батальонах и ротах объявили, что время настало и через два часа, ровно в полночь, начнется наступление, эмоциональный всплеск был настолько силен, что без особых проблем засекался не только мной, но и молодой и еще неопытной энергооболочкой Михаила.

С другой стороны, это же его современники, люди одного с ним поколения, его будущие Верные – их он воспринимает всеми фибрами своей души, а вот я – достаточно отстраненно. Чего-то мне в них для полной идентификации не хватает. Возможно, не избытого нами до сих пор кода Великой Победы, ведь здешние русские от Крымской Войны и до самого нашего пришествия росли и воспитывались, будучи глубоко уверенными в своей вторичности и ущербности по отношению к коллективному Западу. А вот потомки победителей, намотавших на кулак кишки фашистского зверя, ощущают себя совсем не так. Солдаты и офицеры танкового полка после устранения последствий депрессивного кодирования воспринимаются мной так же, как и мои современники, а местные русские – нет.

Впрочем, они для меня достаточно свои, чтобы, защищая их будущее, я не принимал в расчет ни японских, ни британских, ни чьих-либо еще интересов. А уж интересы и хотелки буржуазной и аристократической псевдоэлиты для меня и вовсе не предмет для беспокойства. Именно поэтому сейчас герр Шмидт допрашивает потенциального «кукловода» – генерала Сахарова-младшего, а соседнюю с ним камеру-келью занимает Великий князь Борис Владимирович – второй после своего брата Кирюхи «внештатный» претендент на царский престол. Но сейчас это неважно, поскольку за полчаса до начала операции я произнес формулу улучшенного Заклинания Поддержки, включающее в себя и Истинный Взгляд, и Огненное Лезвие, и еще много чего еще, что не применялось даже в деле под Порт-Артуром. Там я благословлял достаточно компактную группу бойцов, и при этом они видели меня, а я видел их; однако тут, под Мукденом, мне приходилось работать, как говорится, с закрытых позиций, да еще транслируя сигнал через личность Михаила. Это нужно для того, чтобы благословленные изначально услышали именно его Призыв, а не мой. Для тех, кто наблюдал процесс, находясь в русских окопах, все это выглядело как пляшущие в небе сполохи северного сияния, – отблестев, они плавно опускались на землю, собираясь серебристыми сгустками вокруг русских солдат и их командиров.

Без четверти двенадцать русские солдаты второй и первой армий вылезли из окопов и без криков «ура!» и прочей фанаберии молча зашагали к японским позициям. Ровно в полночь загрохотала артиллерия в полосе третьей армии. Там рвались в воздухе шрапнели, вспухали подсвеченные изнутри облака белого порохового дыма – но все это была злостная демонстрация. Основной удар японцам нанесла вторая армия генерала Гриппенберга, действующая на правом, равнинном фланге русских войск. Решительным натиском продвигающиеся в юго-восточном направлении первый сибирский корпус, восьмой и десятый армейские корпуса смяли вытянутую в нитку оборону восьмой японской дивизии, учинив во вражеских окопах страшную рукопашную бойню. Тем более что спохватились господа японцы только тогда, когда зазвенела разрываемая на морозе проволока (мои проделки) а потом в их траншеи стали спрыгивать огромные разъяренные демоны-гайдзины в мохнатых папахах. Сводно-стрелковый корпус и шестнадцатый армейский корпус в походных колоннах продвигались на юг за спинами сражающихся частей, находясь в постоянной готовности вступить в бой для развития успеха.

Еще южнее, уже в оперативной пустоте, за флангом японского построения, действовал кавалерийский отряд генерала Мищенко (семь тысяч сабель и двадцать два конных орудия). В это сводное соединение собрали кавалерийские части почти со всей Маньчжурской армии. На селение Сандепу (крайнюю западную точку японской обороны) базировалась японская кавалерийская бригада генерала Акиямы, имеющая гораздо меньшую численность, чем заходящий в японский тыл русский отряд. И эта бригада, то ли убегая от штыков русских пехотинцев, то ли пытаясь перехватить рвущуюся в глубокий тыл вражескую конницу, сошлась с русскими казаками и драгунами в жестокой сабельной рубке, в результате чего была уничтожена едва ли не до последнего человека. Отмахнувшись от назойливых японцев, кавалеристы Мищенко, более не встречая сопротивления противника, продолжили продвижение в общем направлении на Ляолян. А там – штаб маршала Ояма и прочие жирные вкусности, которые обычно бывают в ближних вражеских тылах.

В то же время на левом, гористом фланге русских войск происходили, быть может, не столь эпичные, но не менее важные события. Выдвинутые за фланг японского построения, а потому считавшиеся резервными, отряды полковника Мадритова и генерала Алексеева[28] пришли в движение и, сбивая японские заслоны, двинулись в направлении населенного пункта Бенсику (ныне Бэньси), чтобы оседлать дорогу, по которой японская армия могла бы отступить в Корею. Туда же, сбивая со своих позиций части второй японской дивизии, продвигался третий сибирский корпус. Гористая местность, диктующая направления возможных ударов, не давала генералу Линевичу разгуляться так же широко, как и генералу Гриппенбергу на равнине, но тем не менее свою задачу он выполнял исправно.

Японцы, привыкшие к вялому, в стиле «уйди, пготивный!», методу ведения войны генерала Куропаткина, не знали, как им реагировать на посыпавшиеся сразу со всех сторон полновесные удары. Правда, «мешок» к рассвету получился несколько кривобокий в силу глубокого обхода второй армией вражеских позиций на равнинном участке и небольшого продвижения в горах на противоположном фланге, где первой армии удалось отбить у врага лишь несколько ключевых сопок. Еще пару часов спустя в дело вступят сводно-стрелковый корпус из резерва командующего второй армии и шестнадцатый армейский корпус из резерва главнокомандующего. Всю ночь два этих соединения маршировали на юг позади ведущих бой дивизий второй армии, вне зоны соприкосновения с противником, и к полудню этот глубокий обход приведет их к Ляоляну на подкрепление кавалерийского отряда генерала Мищенко. Если даже генерал Оку сможет вскрыть этот маневр, то парировать его ему нечем, ибо большая часть его резервов втянута в тяжелые бои с давящими ему на фланг тремя русскими корпусами.

Единственный оставшийся в строю резерв Оямы – гвардейская дивизия, но этот козырь японцы будут выкладывать не раньше, чем проиграются до трусов. И, скорее всего, этой плетью русского обуха они уже не перебьют, потому что выполнивший свою задачу третий армейский корпус уже марширует по дороге из Бенсику в Ляолян (на это ему потребуется двое с половиной суток, но дело к тому времени будет сделано). Но у меня есть возможность резко сократить эти бессмысленные трепыхания. Нет, речь не идет о применении штурмоносца, «Каракурта» или даже танкового полка. Достаточно разведывательного батальона капитана Коломийцева. Штаб русской Маньчжурской армии в Мукдене он уже взял, теперь пришло время побеспокоить штаб японской армии в Ляоляне. Одна быстрая операция – и сражающиеся японские войска полностью лишатся управления. Свернув энергооболочку, я вместе с Михаилом соскользнул вниз – туда, где нас ожидали наши смертные тела. Здесь, в бывшем куропаткинском кабинете – только Змей, Агния, Гретхен де Мезьер, а Профессора с Матильдой отправили спать домой в Тридесятое царство. Все же одно дело – использовать пажей-адъютантов при разного рода парадных и дипломатических ситуациях, и совсем другое – в настоящих боевых операциях.

17 (4) декабря 1904 год Р.Х., день тринадцатый, утро. город Ляолян, штаб японской Маньчжурской армии.

Главнокомандующий японскими войсками в Маньчжурии – маршал Ояма Ивао.

Когда маршала Ояму разбудили среди ночи и сказали, что русские неожиданно начали наступление, он сразу подумал, что без Демона тут не обошлось, и бедняги Куропаткина уже наверняка нет в живых. Сначала, когда ему докладывали только о частом, но почти неопасном артиллерийском обстреле на центральном участке фронта, маршалу казалось, что наступление русских начнется утром и будет иметь целью оттеснение японской армии к Ляоляну. Зато потом, когда сплошной чередой стали поступать доклады от частей флангового охранения о массовых и внезапных, без выстрелов и криков «ура!», штыковых атаках русской пехоты, то у седого волка, помнившего еще войну Босин[29], встала дыбом шерсть на загривке. Демон не просто сменил у русских коня, – нет, он сам взял вожжи в свои лапы. Иначе как объяснить, что японские солдаты обнаруживали цепи противника только тогда, когда те уже готовы были свалиться им на голову? А кровавая рубка бригады Акиямы с русской конницей? Немногие спасшиеся японские кавалеристы, перед тем как совершить ритуал сеппуку рассказывали, что у русских всадников глаза сияли призрачным белым огнем, а лезвия их мечей горели багровым адским пламенем… Маршалу даже показали саблю, перерубленную почти у самого эфеса – а ведь это была вполне добротная сталь…

Судя по информации, доставляемой в штаб курьерами, русская армия, используя численное преимущество, тугой петлей охватывала четыре дивизии (из них две – в окрестностях станции Яньтай) и три резервных бригады, находящихся в центре позиции. Дорога для отступления на Лаолян оставалась свободной, но кто в здравом уме отдаст приказ отступать под давлением врага в ночной темноте, когда любой неправильно понятый приказ может вызвать хаос, панику и повальное бегство, которое уже не остановишь? А русские солдаты, летящие за беглецами как на крыльях, будут догонять их и колоть штыками в спины. Очевидно, именно так, сделав первый неразумный шаг назад, погибла третья армия генерала Ноги… Когда имеешь дело с навевающим ужас демоном, можно ожидать всего.

А потом, уже ближе к утру, курьеры из войск и вовсе перестали прибывать в штаб, потому что между Яньтаем и Лаоляном опустилась завеса русской кавалерии. Попытка послать из Лаоляна на станцию Яньтай импровизированный бронепоезд (паровоз с прицепленными к нему двумя платформами с солдатами, залегшими за баррикадой из шпал), привела лишь к тому, что этот девайс сначала сошел с рельс (потому что они были развинчены), а потом с кинжального расстояния был расстрелян шрапнелями, поставленными на удар. С этого момента надежда была только на то, что генералы Оку и Куроки с рассветом сами сориентируются в обстановке и поведут свои войска на прорыв через пока еще слабые заслоны кавалерии.

Но едва стало светать, как маршалу Ояма доложили, что с запада к расположению русского кавалерийского заслона движутся большие массы пехоты. Длиннополые шинели и лохматые папахи не оставляли сомнения в том, к кому идет подкрепление. Надежда вырваться из мышеловки с минимальными потерями растаяла на глазах. Понимая, что часть русских сил, отрезающая отступление его армии, в ближайшее время, несомненно, атакует Ляолян, маршал приказал своему штабу готовиться к эвакуации, а также послать генералу Нодзу телеграмму с приказом немедленно сниматься с позиций у Цзиньчжоуского перешейка и отступать в Корею.

Но запоздало и это решение. Поблизости от штаба зарычал страшным голосом раненый зверь, за ним еще один, и еще, и еще; раздалось ржание коней, послышались дикие крики удалой вольницы и перестук выстрелов, перемежающихся с очередями из пулеметов и картечниц. Стрельба была такой частой, что можно было подумать, что штаб атакует целая дивизия. И одновременно маршал Ояма почувствовал присутствие Демона. Тот был совсем рядом и готовился схватить японского командующего своими острыми когтями. В этот момент ему вспомнились слова адмирала Того, который оказался столь храбр, что вызвал этот потусторонний Ужас на переговоры: «демон пришел в этот мир, чтобы сломать страну Ниппон и поставить ее на колени за то, что японские политики и военные сочли возможным напасть на своего врага без соблюдения соответствующих ритуалов. А еще Демон явно покровительствует русским и готов без счета мстить за их обиды.»

Маршал Ояма с самого начала этой истории решил, что не дастся Демону живым. Для ритуала сеппуку по всем правилам времени не было, поэтому он потянул из кобуры табельный револьвер. И опять не успел. Поблизости раздался такой звук, будто великан разодрал очень толстую ткань, потом дверь в маршальский кабинет распахнулась, как от удара ногой – и на пороге появился он, Демон… Правда, при этом он прикинулся обыкновенным гайдзинским князем. В руках у него не было никакого оружия, но следом за демоном в кабинет шагнули описанные адмиралом Того женщины-самураи – существа настолько угрожающего обличия, что даже у записных храбрецов при взгляде на них, наверное, отнялись бы ноги. Вот и японский главнокомандующий неожиданно почувствовал, что рука с револьвером, ствол которого он пытается поднести к голове, стала тяжелой, будто налитой свинцом; ее кисть, прежде мертвой хваткой державшая рукоять оружия, разжимается, и револьвер бесполезным куском железа брякается на пол.

– Ай-ай-ай, Ивао-сан… – с ледяной усмешкой на устах на хорошем английском языке сказал Демон, – вы хотели покинуть нас, не попрощавшись? Нехорошо, нехорошо.

Сглотнув ком в горле, маршал ответил:

– Вы пришли поиздеваться над поверженным врагом?

– Почему же поиздеваться… – пожал плечами Демон, – поговорить. Причем безо всяких издевательств. Ведь это сегодня вы мне враг, но завтра все может сложиться совсем по-другому. Как там говорят ваши друзья-англичане: что у них нет постоянных друзей и постоянных врагов, а есть только постоянные интересы? Мой постоянный интерес – процветание России, в каком бы мире она ни находилась…

И тут маршал Ояма понял, что его не будут немедленно подвергать пыткам и убивать, и решил немного поспорить со всемогущим существом, раз уж предоставляется такая возможность. Уж сидеть и молча терпеть снисходительные нравоучения от кого-либо, будь это хоть три раза демон, он точно не собирался.

– И все соседние народы вы собираетесь скормить своим любимцам… – с мрачным видом произнес он. – Россия и так уже настолько огромная страна, что ее можно считать целым континентом…

– Народы, подпавшие под власть России, продолжают свое существование и даже увеличиваются в численности, – веско сказал Демон, – а вот айны, коренные обитатели японских островов, были вами полностью уничтожены. И это – не единственный такой случай. Сейчас вы пытаетесь казаться цивилизованной нацией и соблюдать джентльменские европейские правила войны, но мы знаем, что они касаются только подданных российского императора. К корейцам и китайцам вы относитесь без малейшего снисхождения и рубите им головы без всякой пощады, невзирая на пол и возраст. И в то же время русские – единственные из европейцев, которые относятся к вам как к таким же людям, как они сами, а не как к желтомордым обезьянам. Если бы вы смогли прочесть мысли ваших британских советников, то премного бы удивились царящей там смеси оскорбительного пренебрежения и алчности. Если Россия падет, то в этом мире начнутся такие процессы, что не поздоровится никому. И победителями в этой грызне выйдут не Япония, не Германия, не Франция, и даже не Британская империя, а алчные, бесстыжие и варварски жестокие Североамериканские Соединенные Штаты, удачно сочетающие преимущества островного и континентального государства. Вы помните, что стало с американскими индейцами? Так вот – то же самое будет и с японцами, если они не будут нужны для сдерживания России.

– Мне трудно поверить в то, что вы или ваш русский протеже император Николай не собираетесь нас истреблять… – покачал головой маршал Ояма. – Ведь вы используете все свое могущество, чтобы убить как можно больше японских солдат – при том, что наш народ не так велик и у него на счету каждый человек.

– А уж тут, Ивао-сан, на войне как на войне, – сурово произнес Демон. – Вы сами придумали себе такой путь, и теперь должны пройти его до конца. Горек будет сок цикуты, но эту чашу вам придется испить до дна. А иначе никак: всему этому миру следует отбить охоту нападать на противника вероломно и без объявления войны. А вот когда ваш император признает поражение и война закончится – вот тогда мы с вами поговорим по-другому…

– И тогда Вы присоедините страну Ниппон к Российской империи и сделаете нас, японцев, еще одним народом, входящим в ее состав? – нарочито небрежным тоном спросил маршал Ояма, исподлобья поглядывая на нависающего над ним Демона.

– Разумеется, нет, – ответил тот, – вы, японцы, плохо для этого подходите. Когда ваш император признает свое поражение и сдастся на милость победителя – тогда мы вместе с русским императором побеседуем с господином Мацухито с глазу на глаз, вроде как сейчас с вами, а потом вернем ему все прерогативы власти. Ведь он – просто выдающаяся личность, к которой я испытываю глубокое уважение. Больше ни у одного вождя отсталого народа не получалось на протяжении жизни одного поколения вырвать свою страну из болота дикости и ввести ее к круг цивилизованных государств.

Данное заявление Демона ошарашило маршала как удар бамбуковой палкой по животу. Даже дыхание перехватило.

– Но почему тогда вы… требуете капитуляции страны Ниппон? – удивленно спросил ничего не понимающий маршал Ояма.

– Даже уважаемые люди иногда делают фатальные ошибки, – веско произнес Демон, – и обязанность таких как я – поправлять их, когда они сбиваются с пути. Быть может, возвращая вашему императору его священные прерогативы, я что-нибудь даже добавлю от себя. Как вы думаете, вашему божественному Тэнно пригодится умение безошибочно отличать правду ото лжи, а лесть – от искренней похвалы?

– В таком случае на наших царедворцев и министров нападет настоящий мор, – одними губами усмехнулся маршал Ояма. – И вообще, это так не по-японски… Ведь, совершая множество формальных церемоний, кланяясь бесчисленное количество раз и произнося пышные славословия, мы стараемся скрыть свои мысли от окружающих.

– Умение отличить ложь от истины прямая необходимость для любого монарха, – ответил Демон. – Именно ложь царедворцев и министров приводит царей, королей и императоров к тем самым фатальным ошибкам, о которых я говорил вам только что. Впрочем, ритуальные фразы системой распознавания лжи не воспринимаются, и думаю, что ваш божественный Тэнно достаточно умен, чтобы вообще не обращать на них внимания. А вот если какой-нибудь министр будет произносить слова с пожеланиями долгих лет жизни и крепкого здоровья, а сам при этом будет думать нечто противоположное, то, полагаю, ваш император будет вправе предать этого человека в руки палачей. А то так недалеко и до безвременной смерти – когда либо яду в чай плеснут, либо со всем почтением сунут кинжал под ребро. Впрочем, дорогой Ивао-сан, поскольку вы мой пленник, то соблаговолите проследовать в мои владения, где мы еще не раз сможем усладить наши умы занимательной беседой. Впрочем, если вы откажетесь, то мои воительницы понесут вас на руках как величайшую драгоценность, потому что они просто обожают, когда выдающиеся герои вроде вас делают им детей.

Тогда же и там же. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Формально этот разговор с маршалом Оямой я проводил один, но при этом Михаил был все время со мной, видел моими глазами и слышал моими ушами. Кроме маршала, живыми мы прихватили только иностранных атташе, остальных же покрошили в мелкий бефстроганов. Нафиг, ибо нефиг. Китайцы, конечно, проходят не по моей епархии, но яма, набитая застывшими на холоде трупами, взывала к отмщенью. Одним словом, отдавшись своим людоедским инстинктам, японцы сами придумали себе такую судьбу и нечего теперь жаловаться и стенать. Зверства против мирного населения мы тоже будем изживать с той же беспощадной решимостью, что и привычку нападать без объявления войны.

И тут мне пришло сообщение от Птицы, что в своей ванне от релаксационного сна просыпается Лиса Алиса – то есть Алиса Гессенская, в замужестве Александра Федоровна Романова и сейчас требуется бросать все и мчаться заниматься политикой. И в то же время Михаилу необходимо остаться здесь: операция нуждается в победоносном завершении, а он сам – в минуте славы, который начнет сплачивать вокруг него лейб-кампанию. А поэтому сообщаю своему августейшему ученику: «Мне пора бежать, ваше императорское высочество, а вы оставайтесь. Дело, которое мы начали, нуждается в доделке. Командир разведбатальона, капитан Коломийцев – тоже Верный, как и вы – получил указания «содействовать и поддерживать», а меня и в самом деле ждут важные дела…»

Шестьсот девятый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Императрица Александра Фёдоровна, для «своих» Аликс, урождённая принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская.

– Голубушка, нельзя же так наплевательски относиться к собственному здоровью! – всплеснув руками, сказало мне всемогущее существо, желающее чтобы его считали маленькой девочкой Лилией. – У вас отнимаются ноги, звенит в ушах, ломит затылок, постоянно болит поясница, а еще вы часто испытываете приступы беспричинного раздражения, и, первый, кто страдает от ваших выходок, это ваш супруг. А ведь у него тяжелая и вредная работа, от которой, бывает, умирают; ему молоко по утрам надо давать за вредность, а не вас, голубушка, в неумеренных количествах. Так что мы, однозначно, будем вас лечить: здешняя живая вода, знаете ли, способна вылечить все, кроме смерти, а вы еще далеко не мертвы…

Я стояла перед ней полностью раздетая и не знала, что сказать в ответ. Неужели все беды моей семьи только из-за моего здоровья, или эта госпожа Лилия не договаривает и есть еще что-то более ужасное, из-за чего мы все оказались заражены флюидами безвременной насильственной смерти? Я уже готова была удариться в истерику, но тут Лилия хлопнула в ладоши – и вошли две остроухие великанши в коротких штанишках и блузочках без рукавов. Они накинули на меня банный халат и, будто бы и в самом деле тяжелобольную, под руки повели вниз по каменной лестнице, в подвалы здания – туда, где были расположены лечебные купальни. Я послушно переставляла ноги, хотя внутри меня что-то билось в отчаянной истерике, желая убежать из этого места…

А потом меня погрузили в играющую пузырьками и маленькими огоньками живую воду; она обволокла меня со всех сторон, время для меня замедлилось, а затем остановилось вовсе. Процесс лечения, о котором говорила госпожа Лилия, начался. Да и я сама своим невероятно замедлившимся восприятием чувствовала всю благотворность происходящего со мной.

Как чудно, как отрадно дремать в этой диковинной каменной ванне… Тело мое расслаблено и не чувствует веса, сознание парит между сном и явью. Где-то раздается мелодичный звук падающих капель, слышно тихое мелодичное пение, в котором не разобрать слов, на сводах помещения пляшут блики… Разноцветные искорки вспыхивают в воде, пробегают по моей коже, копошатся, сбиваются в кучки и разбегаются – они словно живые, они лечат меня, умиротворяют, наполняют чем-то новым, неведомым, невыразимо прекрасным. Мне уютно и тепло, тело будто бы вовсе не имеет веса. А в голове – приятная, сладостная пустота. Все тревоги кажутся далекими, ненастоящими, и хочется, чтобы это ощущение никогда не кончалось.

Иногда вместо состояния сонного оцепенения я по-настоящему засыпаю – и тогда вижу хорошие сны. Хорошие сны! Удивительно… Прежде меня часто мучили кошмары; иной раз, проснувшись среди ночи, я уже не могла заснуть до утра, без конца прокручивая в голове подробности плохого сновидения и пытаясь разгадать его смысл – мне казалось, что это какие-то тревожные, предвещающие беду знаки. Это изнуряло меня, доводя мое беспокойство до крайней степени.

Но сейчас я отдыхаю. И тело мое отдыхает, и душа. Все прошлое видится сквозь туман – так, словно это все происходило со мной не по-настоящему. Я, конечно, осознаю, что так действует на меня магическая вода, несколько затмевая мой разум, но все же мне не хочется, чтобы моя жизнь предстала передо мной во всей ее остроте и трагичности, как было ранее. Я еще к этому не готова. Но однажды я буду готова – и вот тогда и настанет тот решающий момент, когда мне нужно будет окончательно определиться с тем, кто я есть и где мое место. Постепенно дух мой набирает силу – я чувствую, как он растет и крепнет, расправляя крылья…

Свои хорошие сны я быстро забываю. Но после них остается умиротворение. А когда умиротворение проходит, его место занимает беспокойство – но оно не такое, как то, что сопутствовало мне ранее. Это, скорее, волнение – такое бывает перед какими-то важными и торжественными событиями.

Но вот с некоторых пор сны мои стали более яркими и отчетливыми, и в них присутствовал один и тот же сюжет: с небес на облаке ко мне спускалась удивительная женщина в просторных, сияющих белизной, одеждах. Ее можно было бы счесть за медиума или ясновидящую, если бы не интуитивное убеждение, что она – нечто большее. Белые волосы обрамляли худое смуглое лицо, а черные глаза таили в себе непостижимую загадку Мироздания… Про себя я сразу дала ей имя – «Белая Дама». Сновидения эти не были безмятежны и хорошо запоминались. Однако я не могла назвать их тревожными. Очевидно, встречи с Белой Дамой должны были подтолкнуть меня к чему-то важному.

Она была молчалива, эта женщина из снов. Каждый раз, сойдя с облака, она останавливалась в шаге от меня и принималась тасовать колоду карт, после чего протягивала ее мне. А карты были непростые…

В первый раз я вытащила изображение девочки. Неужели… неужели это я? Так и есть. Склонившись, я разглядываю изображение. Мне здесь лет пять или шесть. Светлые волосы, голубые глаза, прелестные ямочки на щеках… «Sunny» – так называла меня бабушка… Я и вправду была лучезарным солнышком во времена своего раннего детства… Но на этой картинке взгляд мой исполнен печали – такой глубокой, точно вызвана она совсем не детскими горестями. Воспоминания вдруг ожили – и забытая боль обожгла мое сердце…

Моя мама и сестричка Мэй умерли от дифтерии почти одновременно. Мне тогда было шесть лет. И после того как их не стало, в мою милую розовую комнату зашли люди и стали забирать мои книги, игрушки, одежду, белье – все! А потом они сожгли все это на костре… я видела густой дым, поднимавшийся с той стороны; вместе с этим дымом улетали в небо и растворялись мои наивные детские мечты, вера в сказку, убежденность в том, что добро сильнее зла…

А тем временем – что это? – изображение грустной девочки ожило. Более того, оно уже несло совершенно иной посыл, нежели ранее. Девочка повернулась ко мне и, милым жестом поправив выбившуюся из-за уха белокурую прядку, улыбнулась так очаровательно и радостно, словно не было в ее жизни никаких потрясений. На ее прелестном личике не осталось и следа от печали…

Когда Белая Дама явилась ко мне во сне второй раз, то все повторилось. Потянув карту, я вынула из колоды изображение шкатулки. Я вздрогнула: этот предмет был мне хорошо знаком… вновь тягостные воспоминания обрушились на меня. Двенадцатое марта тысяча девятьсот первого года, Большой Гатчинский дворец… Мы с супругом вскрываем шкатулку, в которую сто лет назад император Павел Первый положил послание потомкам. Послание это включало в себя предсказание монаха Авеля о том, что ждет царский род в России. Поистине читать это было страшно – мистический холодок пробирал меня до костей, когда в ушах моих звучали слова, сказанные веком ранее о моем супруге: «На венец терновый сменит он корону царскую, предан будет народом своим как некогда Сын Божий, в тысяча девятьсот восемнадцатом году примет кончину мучительную…» С той поры я думала об этом пророчестве беспрестанно. Меня всюду преследовала мрачная тень нависшей над нами погибели. А однажды я случайно узнала, что мой супруг в день своей коронации (в тысяча восемьсот девяносто шестом году) получил послание еще и из семнадцатого века, и было оно еще ужаснее. В нем говорилось, что император, взошедший на трон в конце девятнадцатого столетия от Рождества Христова, станет последним… что ему начертано искупить все грехи рода… И, хоть обо мне речь в письме не шла, я знала, что мне суждено разделить участь мужа… Ведь мы с ним – одно.

Однако в моем сновидении события развернулись странным образом. Карта ожила. Шкатулка на картинке открылась сама собой. С изумлением я смотрела, как из нее вылетел листок пожелтевшей бумаги. С отчаянным вниманием я вглядывалась в мелкие строчки, охваченная безумной надеждой прочитать в них не приговор, а доброе пророчество… Последние строчки мне удалось разглядеть, и они гласили следующее: «…и, повидав весь мир, прожив долгую и счастливую жизнь, уйдут они в мир иной в один день, окруженные многочисленными потомками…»

Странно – но, проснувшись, я, вместо того чтобы испытать мгновенное разочарование от того, что это был лишь сон, наполнилась блаженным ощущением (даже, скорее, уверенностью), что приближавшаяся к нашей семье беда вдруг резко затормозила и повернула в обратную сторону.

А нынче Белая Дама явилась в третий раз. При этом что-то подсказывало мне, что этот ее визит будет последним. Наверное, время моего пребывания в этой ванне подошло к концу… Встреча с Белой Дамой все решит.

Она, как обычно, долго тасовала колоду. А потом протянула мне. Когда я вытянула карту и перевернула ее, то замерла в сильнейшем волнении. Мне даже было трудно дышать; я внимательно вглядывалась в изображение. О, как о многом оно мне говорило! Это бы лик святого Серафима Саровского – точно такой же, как на иконке, что стояла на столе моего мужа с той поры, как у нас родился сын… Сын, которого мы вымолили у этого святого! Алешенька, наш любимый, бесценный мальчик… Мое счастье и моя непреходящая боль… ежесекундное беспокойство о его здоровье… мучительное знание о том, что он едва ли доживет до совершеннолетия и безумная надежда на чудо… За это чудо – за выздоровление моего мальчика – я было готова пожертвовать собственной жизнью…

Пока мой мозг был затуманен и расслаблен воздействием живой воды, воспоминания о моих детях маячили лишь где-то на краю моего сознания, не причиняя мне беспокойства. А когда я пыталась сосредоточиться на них, они ускользали, растворялись, оставляя мне блаженное беспамятство… Наверняка так было предусмотрено. И вот теперь, очевидно, разум и дух мой достаточно окрепли, чтобы осознать и принять реальность… Я смотрела на изображение святого – и по привычке уста мои начинали шевелиться, вознося благодарственную молитву за сына. И я не ощущала в этот момент, как горячие слезы текут по моим щекам… Просто перед глазами пошла рябь; лик Серафима Саровского задрожал и расплылся… Я моргнула несколько раз – и вдруг увидела, что теперь карта показывает мне моего Алешеньку. Мой милый сынок! Ненаглядный малыш мой – ясные глазки, розовые щечки… Неотрывно я смотрела на карту. А Алешенька взрослел на глазах. Быстро менялись черты его лица, и за несколько минут он превратился из младенца в молодого мужчину. О Боже! Неужели это возможно?! Или меня просто так изощренно морочат? Что все это значит?!

Я застонала и резко схватила Белую Даму за запястье.

– Мой сын! – вскрикнула я. – Умоляю, скажите – жив ли он? Здоров ли? Все ли с ним хорошо?

Белая Дама не стала отбирать у меня свою руку. Наоборот, она прикрыла мою ладонь своей, и ласково поглаживая, произнесла:

– Не тревожься, Алиса. С твоим сыном все в порядке. Мы его вылечили, поэтому можно сказать, что он полностью здоров. Успокойся. И радуйся: теперь твой мальчик не умрет в расцвете лет, и тебе больше не придется постоянно беспокоиться о его здоровье. Болезнь изгнана и больше не вернется. Понимаешь, Алиса? Ты можешь забыть о гемофилии. То, о чем ты так мечтала, свершилось.

– Это… это правда? Это не сон? – пробормотала я.

– Конечно, это сон, Алиса… – Белая Дама рассмеялся, но смех ее был добрым, совсем не издевательским. – Я снюсь тебе, но это вовсе не значит, что я – плод твоего воображения. У нас тут, видишь ли, нет особой разницы между сном и явью, мечтой и реальностью… Что ж, полагаю, время твоего пребывания в живой воде подошло к концу. Когда ты выйдешь из ванны, у тебя начнется совсем другая жизнь, нежели прежде. Но прежде чем войти в нее и найти в ней свое место, потребовалось подправить твое восприятие мира, нейтрализовав через бессознательное негативный и травмирующий опыт. Что я вполне успешно и сделала. А теперь вспомни свою мать, тоже Алису Гессенскую – она была сильная женщина и без колебания несла свою ношу, действуя на благо людям. Если ты ее вспомнила и готова брать с нее пример, то, значит, ты готова вступить в свое сияющее будущее… А впрочем, сама-то как думаешь? Готова ты к новой жизни или нет?

– Я… я не знаю… – ответила я; другие слова рвались из моей груди… и я все же произнесла их: – могу ли я увидеть моего Алешеньку и моих дочерей, а также своего супруга?

– Разумеется, – кивнула Белая Дама, – ты увидишь их сразу как проснешься и пройдешь все необходимые процедуры. Ведь ты спала волшебным сном целых десять дней, и выходить из такого сна непросто. Но твои близкие уже ждут тебя, переживают и, главное, надеются, что все с тобой будет хорошо.

И я вдруг заметила, что глаза у Белой Дамы вовсе не черные, а зеленые, с золотыми искорками. Я больше не воспринимала ее как потустороннее существо. Меня охватило тепло, которое она излучала. Я доверяла ей – так, как ребенок доверяет матери… А неведомая сила уже выталкивала мое сознание на поверхность бытия, от сна к яви.

Шестьсот девятый день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Императрица Александра Фёдоровна, для «своих» Аликс, урождённая принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская.

Выйдя из ванны и пройдя восстановительные процедуры, русская императрица первым делом встретилась со своим дражайшим супругом, также посвежевшим и помолодевшим, а затем направилась проведать своих детей. Первым был сыночек Алешенька – он безмятежно спал на руках остроухой кормилицы. Невозможно было не заметить, что за эти десять дней щечки его округлись и порозовели, и сам он выглядел вполне довольным, потому что, помимо всего прочего, его перестали мучить газы и другие младенческие болячки. Когда Александра Федоровна, охваченная нежностью, разглядывала свое ненаглядное дитя, беспрестанно шепча благодарственные молитвы, рядом объявилась Лилия с сияющим нимбом над головой. Она принялась разъяснять, что и как было ею сделано, чтобы справиться с болезнью мальчика. Она заверила, что все у ребенка будет хорошо. Мол, когда рядом такие врачи, по-другому не может и быть.

Убедившись, что с сыном все в порядке и о нем заботятся непосредственно в семье Артанского князя (где растет свой отпрыск чуть постарше), императрица успокоилась и направила стопы в Башню Мудрости – проведать дочерей, оказавшихся под опекой госпожи Струмилиной. И там, в апартаментах Анны Сергеевны Струмилиной, второй по важности особы в Тридесятом царстве, она с ходу нарвалась на престранную картину. Комната, обставленная в восточном стиле низкими пуфами, коврами и цветастыми вышитыми подушками, была полна детьми и подростками в возрасте от трех до пятнадцати лет. Кружок самых маленьких, кружок детей постарше, и отдельно – группы подростков, разбившиеся по интересам. Маленькие играли в кубики и куклы, и среди них Аликс увидела Марию и Настасью; дети постарше (только девочки), среди которых были Ольга и Татьяна, были увлечены какой-то настольной (точнее, напольной) игрой, по очереди бросая кубик. Ну а подростки разговаривали о чем-то своем – в одном углу у окна – мальчики, в другом углу у другого окна – девочки.

Среди старших особо выделялись пажи-адъютанты Артанского князя Серегина: парень и девица – подтянутые, коротко стриженные, в форме и при оружии, а также один юноша, на глаз казавшийся старше остальных. Необычным, с точки зрения жителя начала двадцатого века, в нем было все. Его длинные белые волосы были упрятаны под повязку защитного цвета, а на затылке связаны в хвост. Обрезанные по плечи рукава гимнастерки позволяли лицезреть невероятно мускулистые для подростка руки с широкими хваткими ладонями. А из-за его спины торчала рукоять длинного двуручного меча – наверняка, судя по развитой мускулатуре рук, он мог с легкостью им размахивать. Но больше всего Александру Федоровну поразил его взгляд. Так смотрят люди, которые сначала рубят наотмашь, и только потом задают врагу риторические вопросы. И ведь этому юноше вряд ли больше пятнадцати лет… Каким же он станет, когда ему стукнет двадцать или тридцать?

И, самое главное, на противоположном конце комнаты стоял мужчина средних лет в несколько архаичной одежде, характерной для европейской моды пятидесятых годов девятнадцатого века. Алиса могла бы поклясться, что это ее родной дед – британский принц-консорт Альберт-Эдуард. Живым его она никогда не видела, поскольку умер тот за одиннадцать лет до ее рождения, но прижизненных портретов деда в детстве видела предостаточно.

Первыми ее появление заметили дочери: они побросали свои занятия и метнулись к матери с радостными криками. Ну а потом в ее сторону направился и джентльмен, похожий на ее покойного деда. При этом его походка, жесты, мимика – все говорило о том, что это действительно настоящий джентльмен, а не переодетый простолюдин.

– Здравствуйте, сударыня, – вежливо сказал он, приподняв цилиндр, – позвольте представиться: я ваш дед, британский принц-консорт Альберт-Эдуард… По причине отсутствия госпожи Струмилиной временно исполняю обязанности директора этого бедлама. С детьми, особенно с младшими, ухо надо держать востро, ведь тут, в стране русских сказок, они стали особенно бойкими и изобретательными на шалости.

От такого заявления Александра Федоровна застыла будто громом пораженная, но ее выручила дочь Ольга.

– Мама, – с серьезным видом сказала девочка, – этот дядя и в самом деле наш прадед. Тут, в Тридесятом царстве у господина Серегина, ты можешь встретить самых разных людей – например, Александра Невского, Наполеона Бонапарта, короля Генриха Четвертого или Петра Великого, переодетого в тело своего внука Петра Второго. А вон та девочка – это наша бабушка и твоя мама Алиса Великобританская, в будущем Алиса Гессенская, вторая дочь королевы Виктории и принца-консорта Альберта-Эдуарда…

– Мы, собственно, здесь в гостях, причем не совсем добровольных, – извиняющимся тоном произнес Альберт-Эдуард, – когда моя жена вздумала повоевать с Россией в Восточной войне (которую у вас называют Крымской), Артанский князь Серегин на нее за это ужасно рассердился. А когда на вас сердится этот человек, то получается, по меньшей мере, неприятно. Так что начала он разгромил британские войска под Севастополем, часть наших солдат убив, а остальных взяв в плен, а после пришел к нам домой разбираться с виновниками торжества. Не скажу, что это было весело, но зато крайне убедительно. В результате мы здесь, моя супруга больше не королева, но с наших голов не упал ни один волос (чего нельзя сказать о премьере Пальмерстоне), а в Лондоне на троне под присмотром господина Гладстона остался наш старший сын Берти, который будет коронован под именем Эдуарда Седьмого. Господин Серегин сказал, что так будет лучше для всех, в том числе и для британцев…

Александра Федоровна из праздного любопытства хотела уже было поинтересоваться, что стало с лордом Пальмерстоном, но тут Ольга дернула ее за рукав и сказала:

– Мама, а вот и Анна Сергеевна. Вы ведь еще незнакомы…

Обернувшись, Александра Федоровна посмотрела на вошедшую молодую женщину и сразу ее узнала. Во-первых – она мельком видела ее в тот первый день, когда гневающийся Серегин вытащил их с Николаем из Зимнего дворца прямо сюда, в Тридесятое царство. Во-вторых – она сразу поняла, что эта уверенная в себе женщина и есть та Белая Дама, которая приходила к ней во сне…

– Здравствуйте Алиса, – по-простому сказала госпожа Струмилина, оглядев свою гостью с ног до головы, – вижу, что у вас еще остались нерешенные вопросы. Поэтому давайте пройдем в мой кабинет для подробного разговора уже не во сне, а наяву. А вы, любезный Берти, подежурьте тут, пожалуйста, еще немного, пока я не закончу с делами.

– Как вам будет угодно, любезная мисс Анна, – ответил Альберт-Эдуард и добавил, обращаясь уже к Александре Федоровне: – У госпожи Струмилиной есть любопытная теория о том, что мы, монархи, перепоручая воспитание наших детей слугам, не должны потом жаловаться на судьбу-злодейку. Воспитание в правильном духе и собственным примером должно быть неотъемлемой обязанностью любого родителя, а уж монархов – вдвойне и втройне. Я, например, могу подавать детям пример стоического терпения, мисс Анна отличается истинно христианской кротостью и милосердием, а господин Серегин показывает всем и каждому, что должен делать настоящий джентльмен, когда он полон истинной любви к своей Родине.

Шестьсот девятый день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Власти.

И вот – снова переговоры в кабинете Великого Артанского князя. С одной стороны – Николай, пока еще император, его супруга Алиса Гессен-Дармштадская и, вроде как за адвоката, отец Иоанн Кронштадтский; с другой – магическая пятерка в полном составе, дополненная отца Александром. Присутствует даже Анастасия, несмотря на ее попытки уклониться от столь сомнительной чести – судить своих родителей. И хоть лет ей сейчас столько же, сколько Николаю и Алисе в среднем, все равно до конца жизни она будет чувствовать себя перед ними как маленькая девочка. Совсем другое дело – Дима-Колдун. На это совещание, где, возможно, будут обсуждать «взрослые» вопросы, Анна Сергеевна не хотела его пускать. Но Серегин завил, что Дима-Колдун за два года, путешествуя по мирам, пережил столько, что не приснится и трем взрослым – так что ничего страшного. Впрочем, от Димы не отстают и Митя-Профессор с Асей-Матильдой – сейчас они в качестве пажей-адъютантов стоят за спиной Артанского князя. Права говорить в этом собрании у них нет, но после того, как все закончится, каждому из них предстоит написать подробный рапорт о том, что видел, слышал и что по этому поводу думает.

Вот что предшествовало этим переговорам. Русскому самодержцу, когда тот удовлетворился стрельбой по роющимся в помойках птеродактилям, все же устроили очную ставку с дядей Владимиром и теткой Михень, освобожденным от стасиса и находящимися под действием заклинания Откровенности. Помимо Артанского князя и самого Николая, там присутствовали отец Иоанн Кронштадский, герр Шмидт, а также писцы-стенографисты, которым надлежало записывать речи допрашиваемых. Все была до предела скучно: ни раскаленных клещей, ни дыбы, ни кнутов, ни иголок, загоняемых под ногти. Просто пришел отрок Димитрий, посмотрел на подследственных укоряющим взглядом и сразу же вышел. После чего полилось…

Великий князь Владимир Александрович оказался почти ни в чем не замешанным, он всего лишь высказал пренебрежительное отношение к племяннику-неумехе. Зато из тети Михень откровения полезли того же зловонного толка, что из вскрытого скальпелем застарелого нарыва. Писцы едва успевали делать свою работу, попутно качая головами. Того, что наговорила тетка Михень, хватило бы не только на плаху с топорами, но и на какую-нибудь экзотическую казнь, вроде закапывания живьем в муравейник. За заговором в пользу Великого князя Кирилла Владимировича, истеричного бездельника и алкоголика, стояла именно эта женщина, а уже за ней тенью маячили англичане.

И это только одна интрига. Генерал Сахаров-младший, бывший начштаба у Куропаткина, под тем же заклинанием Откровения, приправленным Муками Совести, с полпинка раскололся от макушки и до задницы – и обрисовал картину второго заговора, за которым стояли люди, желающие скорейшего развития капитализма в России (в частности, господин Витте). Впрочем, думаю, что два этих заговора прекрасно нашли бы между собой точки соприкосновения – ведь франкобанкирам все равно, кто будет сидеть на троне конституционного монарха (Кирилл даже предпочтительней), а Михень и ее сынку без разницы, будет царь Кирюха абсолютным монархом или конституционным. Они бы и на вассального согласились, лишь бы у Кирюхи не переводилась выпивка. Недаром же эти люди творят свой заговор, опираясь не на внутренние силы в России, а на британские спецслужбы.

Прослушав два этих сеанса психотерапии, император Николай стал до предела тихим и задумчивым. Прямо у него под ногами вырыли две ямы, а он и не заметил. Одна из них должна была разверзнуться сразу после поражения России в войне и первой русской революции – когда не мытьем так катаньем, через избрание Государственной думы, «бизнес» и либеральная интеллигенция змеей начали вползать во власть, что потом икнулось февральской (а на самом деле мартовской) революцией. Вторая яма была приготовлена на случай смерти наследника (что при диагнозе «гемофилия» могло произойти в любой момент). И было понятно, что все эти пути ведут в Ганину Яму, потому что без применения особых предосторожностей императорская корона, в отличие от простой шляпы, снимается только вместе с головой. В силу этого обстоятельства уверенность в необходимости управляемой отставки с подстраховкой Артанского князя у императора Николая теперь на максимальном уровне.

Алиса Гессен-Дармштадская, она же императрица Александра Федоровна, что сидит рядом с мужем, выглядит посвежевшей, на вид почти нормальной женщиной, особенно по сравнению с тем, что было десять дней назад – тогда на глаз ей можно было дать возраст «за сорок» – а это пора начала увядания и тоски от первых морщин. Сейчас же она вполне выглядит на свои тридцать два года, будто не было родов в пулеметном режиме и десяти лет переживаний от того, что она неспособна произвести на свет наследника престола. Николай, конечно, ей ничего подобного не высказывал (в этом смысле он просто идеальный муж), но вот вдовствующая императрица, в семье носящая прозвище Гневная, вполне могла назлословить, а потом через общих знакомых довести свое мнение до невестки. Но теперь, после обстоятельного разговора с Анной Струмилиной, она уже знает, что все это осталось у нее в прошлом, а впереди – только новая жизнь. Ради здоровья сына, ради мира в душе и семейного счастья она готова оставить трон и отправиться в изгнание.

Третий член этой «команды», сидящий чуть поодаль от царствующей четы – митрофорный проиерей Иоанн Кронштадтский. Пять дней назад в его жизни случился момент, разделивший ее на «до» и «после». Прибыв по просьбе вдовствующей императрицы в Аничков дворец, этот довольно незаурядный священник очутился перед необходимостью взглянуть в глаза истине и понять, что мир совсем не таков, каким казался ему прежде. Вещи, которые он прежде считал сложными, оказались простыми, а простые, наоборот, сложными. Люди в Тридевятом царстве неукоснительно исполняли волю Первого Лица Троицы – Бога-Отца, иначе еще называемого Творцом и Всевышним, при этом в повседневной жизни даже не упоминая двух других компонентов Троицы: сына Божьего Иисуса Христа и Святого Духа.

Впрочем, Святой Дух в этом месте был разлит буквально повсюду – ведь он исходит непосредственно от Первого лица Троицы, которому верно и истово служит Артанский князь и его присные. Святой Дух истекает с освященного меча Бога Оборонительной Войны. Его силой госпожа Анна Струмилина прощает всех сирых, малых и заблудших. Святым Духом осенен отец Александр, со стоическим терпением окормляющий свою беспокойную паству, и он же направляет мысли и поступки всех местных обитателей, даже таких пугающих и чуждых, как рогатая-хвостатая графиня из иного нечеловеческого мира мисс Зул. По крайней мере, большой серебряный крест на шее этой, несомненно, знатной дамы говорил, что она отвергла своего ужасного покровителя, получила прощение Высших Сил и в настоящее время служит им верой и правдой.

И пусть никто из местных обитателей не отрицал ни одного православного догмата (в том числе о природе Христа), и уж тем более не рвался проповедовать новые истины неофитам, отца Иоанна пронзило острое чувство разочарования и обиды. Он почувствовал себя так, словно при нем вскрыли издававшую чудные звуки музыкальную шкатулку и показали, что никакого чуда нет, а есть пружинки, шестеренки, валики и колокольчики. Чудо не в шкатулке Мироздания, а в том, кто ее придумал и заставил вертеться для того, чтобы в созданных Творцом мирах продолжалась жизнь. И совершенно никакого внимания к личности Иисуса Христа, на которой как на фундаменте построена не только православная, но и все остальные христианские церкви.

– Небесный Отче нас на эту тему не просвещал, а мы и не любопытствовали, – сказал Иоанну Кронштадтскому отец Александр. – Нахальства, знаете ли, не хватило ни у меня, ни у Сергея Сергеевича, который тоже имеет с Отцом прямую связь. Но, наблюдая за нашим князем с того момента, когда он был просто русским офицером без малейшей капли каких-то дополнительных способностей, и до сего дня, могу сделать некоторые выводы. Когда какой-либо человек оказывается наделенным энергооболочкой, то его личность существует с ней нераздельно и неслиянно. Эту связь способна разрушить только смерть физического тела, когда личность, она же душа, возносится в рай или низвергается в ад, а энергооболочка либо наследуется следующим претендентом, либо распадается информационным паром. В отличие от господина Серегина, получившего в качестве трофея нуждающуюся в перевоспитании энергооболочку, ранее принадлежавшую покровителю грабителей и убийц, Иисус Христос получил непосредственно от Творца оболочку из Святого Духа, окутавшую его как плащом. А на третий день после распятия и смерти Спасителя дух его вознесся к Небесам, чтобы занять свое место Сына в составе Святой Троицы, а освободившаяся энергооболочка оказалась такой мощной, что смогла вызвать триумфальное шествие по миру тех идей, которыми она была пропитана при жизни своего носителя…

Рокочущий гром с ясного неба, раздавшийся после этих слов, казалось бы, расставил все точки над «и». Однако отец Иоанн не удержался и обратился с Господу с горячей молитвой. И результат не заставил себя ждать. Как сказано в Библии: «Просите – и получите, ищите – и обрящете, стучите – и отворят вам». Небесный Отец оставил своего аватара и переключился на его собеседника. А ведь это – довольно сильное переживание для неподготовленного человека, особенно в свете того, что Иоанну Кронштадтскому стукнуло семьдесят пять лет и в последнее время он начал сильно прихварывать. Пять минут беседы с Небесным Отцом иногда могут стоить всей жизни… Но обошлось. После того как его отпустило, протоиерей Иоанн Кронштадтский принял условия задачи как данность и со всем пылом своей души взялся за труд наставления в христианстве восьми тысяч чистых безгрешных душ.

Но сейчас он присутствует на этом собрании не как духовный наставник собственной гренадерской бригады Великого князя Михаила Александровича, а как адвокат царской семьи, и в то же время обличитель, в том числе и самого себя. Не он ли говорил императору Николаю: «Не скорби безутешно о злополучии отечества, о проигранных войнах … о потере военных кораблей … о громадных потерях государства от поджогов… Скорби о том, что ты плохо подвигаешься к отечеству нетленному, вечному, на небесах уготованному, что сердце твое далеко от Бога. Земное отечество страдает за грехи царя и народа, за маловерие и недальновидность царя, за его потворство неверию и богохульству Льва Толстого и всего так называемого образованного мира министров, чиновников, офицеров, учащегося юношества. Молись Богу с кровавыми слезами об общем безверии и развращении России.»

Совсем не о том пенял русскому самодержцу Артанский князь Серегин, младший архангел, творящий чудеса походя, даже не задумываясь. Не Лев Толстой виновен в упадке русского государства, и даже не всеобщее неверие и развращение. Все это – лишь симптомы болезни, не причина, а следствие того небрежения, которое самодержец проявил по отношению к своему государству и народу.

Непосредственно с местным владетелем Иоанн Кронштадтский до сего момента еще не встречался, и вот сейчас, на мгновение пересекшись с ним взглядом, понял – все правда. Обычно мало кто мог выдержать взгляд голубых «пронизывающих собеседника насквозь» глаз[30] отца Иоанна, но Артанский князь не отвел взора своих, наполненных ледяной яростью, серых глаз, и Иоанн Кронштадтский сам вынужден был опустить очи долу, признав за противостоящей стороной большую психическую силу. Таких людей отец Иоанн не любил и старался в дальнейшем избегать, – но как можно избежать того, кому Божьей Волей дано право решать вопросы ценой жизни и смерти миллионов людей…

К тому же отец Иоанн Кронштадтский не принимал и не понимал того отношения к простонародью, которое демонстрировал Артанский князь, казавшийся ему монстром, потрясающим основы. В первые десятилетия своего служения отец Иоанн, происходивший из семьи бедных провинциальных священнослужителей (350 лет династии деревенских священников и приходских дьячков), испытывал и болезненно переживал чувство сословной приниженности, из-за чего по чисто психологическим причинам старался дистанцироваться от прозябающего в нищете простонародья. И тут Артанский князь – тот самый, появление которого предрек Христос, сказавший: «не мир вам я принес, но меч» – говорит о том, что настоящий монарх должен быть един душой и телом со своим народом, так же, как отец един со своими детьми. И попробуй с ним поспорь – в то время как за ним стоит военная мощь, спаянная им из прирожденных воительниц и отборных героев былых времен, и в то же время благословение и знаки доверия со стороны Бога-Отца, превратившего этого амбициозного молодого человека в инструмент для исправления различных исторических ошибок.

Как всякий священник, пошедший путем аскезы, испытывая неуверенность в подобных ситуациях, отец Иоанн был самокритичен вплоть до самопоношения, и сейчас, пока еще ничего не началось, ему хотелось встать с этого места и заявить самоотвод. Мол, избавь, Господи, меня, недостойного, от этой пытки, которую я не в силах перенести, потому что грешен я перед тобой, и позволь удалиться, желательно в монастырь, замаливать грехи…

Господь на эту молитву мог бы ответить: «Если ты удалишься в монастырь, то кто работать-то будет?»… Но как раз в этот момент время для вопросов и ответов закончилось.

– Итак, господа, – сказал Артанский князь, обведя присутствующих тяжелым взглядом, – для начала позвольте мне огласить сводки с фронта. Буквально только что пришло сообщение, что японские войска, окруженные в районе станции Янътай, сдались на милость победителя, при этом генералы Оку, Куроки и некоторые их подручные во избежание позора капитуляции совершили ритуальное самоубийство. Русское воинство ликует, Великий князь Михаил Александрович, возложивший на себя обязанности главнокомандующего во время второй битвы на Реке Шахэ, в настоящий момент получает почести триумфатора, телеграф сходит с ума. Уже завтра все российские газеты выйдут с аршинными заголовками вроде: «Великая победа русской армии», «Разгром японских полчищ», «Маньчжурские Канны[31] Великого князя Михаила»…

Николай спросил:

– Скажите, Сергей Сергеевич, вы специально бросили моего брата один на один с этим сражением, после того как убедились, что дело сделано и победа неминуема?

– Разумеется, – ответил тот, – поймите, Николай Александрович – мне ничего не нужно от вашего мира: ни удела, ни даже новых Верных. Зато эти Верные пригодятся вашему брату, который обещает стать великим императором.

– А если я передумаю отрекаться, – тихо прошипел император, – что тогда?

– Тогда приготовьтесь выбирать способ своей смерти, до Ипатьевского дома вы точно не доживете, – жестко ответил Артанский князь. – Мои полномочия на такой случай вам прекрасно известны, как и то, что лично перед вами я никакого пиетета не испытываю. И ваш брат меня поймет, ибо по-другому при данных обстоятельствах никак. Несчастный случай, торжественные похороны – и жизнь у страны буквально с чистого листа.

– Ники! – вскричала императрица, хватая мужа за руку, – что ты делаешь, безумный!? Очнись! Я больше не хочу жить такой жизнью, когда каждый день будет грозить нам бедой!

– Аликс, неужели ты сама не хочешь оставаться на троне? – воскликнул Николай, развернувшись к жене, при этом у него был вид как у ударенного пустым мешком по голове.

– Не хочу! – всплеснула руками Александра Федоровна. – Я просто устала существовать, ожидая, что у нас под ногами разверзнется почва и мы кувырком полетим в тартарары! Отрекись от престола, мой милый Ники, и мы сможем уехать в тихое и спокойное место. Быть может, это будет Константинополь шестого века под властью императора Кирилла и императрицы Аграфены Великолепной, быть может, мы поселимся в том же мире на берегу Днепра в Китеж-граде – боярин и боярыня Романовы; быть может, уедем в один из миров будущего и обоснуемся в тамошней России или Европе. Куда угодно, как угодно, но лишь бы только этот кошмар, наконец, прекратился!

– И ты, Аликс… – тяжело вздохнул Николай, скользнув тоскливым взглядом по супруге. – Ну да ладно… я и сам не знаю, что на меня нашло. Если Мишкин захочет принять после меня трон, то я от него отрекусь.

– Михаил трон примет, – сказал подобревший Серегин, – одним из последних препятствий к такому решению вопроса была ваша маман – большая любительница кушать мозг своим детям. Но так уж получилось, что давеча она согласилась принять в дар мое крымское владение в мире Смуты и прилагающиеся к нему вторую молодость, ослепительную красоту и титул самовластной Бахчисарайской царицы. Здесь у вас, в Петербурге, она была пятым колесом в политической телеге, вдовой покойного императора, а следовательно, отработанным материалом, – а там перед ней раскроются широчайшие возможности как в политическом, так и в личном плане.

– Да уж, Сергей Сергеевич… – невесело засмеялся Николай, – я вижу, что ваши отступные более чем щедры.

– Я бы и вам с Аликс приискал какое-нибудь владение, – задумчиво произнес Серегин, – но не получится ли так, что вы разорите и его? Нет уж, роль частных лиц вам подойдет лучше. При этом никто не будет торопить вас с выбором места. С момента подписания отречения и до того, как вы решите, где хотите осесть, вы – мои гости с открытым листом и возможностью путешествовать между доступными мирами.

– Замечательно… думаю, что условия вполне достойные, – согласился Николай и, повернувшись к жене, спросил: – А ты что думаешь, дорогая?

– Я думаю, что нам не стоит торопиться, – сказала та. – Душечка Анна Сергеевна немного рассказала мне про свое время – и думаю, что я хотела бы пожить там, наверху, когда Земля сделалась маленькой, так что обогнуть ее можно за пару суток, а люди превратились в могущественных великанов… Сергей Сергеевич, скажите: возможно нам ждать так долго, пока вы не начнете открывать миры, максимально близкие к вашей родине?

– Вы можете жить здесь сколь угодно долго, вплоть до самой смерти по естественным причинам, – сказал Артанский князь. – Вам не следует появляться только в вашем родном мире и мире с отметкой «тысяча девятьсот четырнадцать». Там будут свои император Николай и императрица Александра Федоровна, с которыми мне придется разбираться особо, поскольку их случай еще более запущен, чем ваш.

– Хорошо, Сергей Сергеевич, – сказал Николай за себя и за жену, – думаю, что на таких условиях мы вполне может подписать отречение…

– Теперь осталось решить последний вопрос, – сказал Серегин. – Вы отречетесь только за себя – и тогда наследником становится Алексей при регентстве над ним вашего брата Михаила. В таком случае ваши дети – причем не только Алексей, но и девочки тоже – остануся в вашем родном мире, и их воспитателем будет ваш брат. Иначе нельзя – Михаил сам должен воспитать будущего законного монарха, чтобы потом не говорить: «что выросло, то выросло».

Алиса открыла рот и хотела уже что-то сказать, но Николай быстро, стараясь опередить супругу, произнес:

– Мы отречемся за себя и за детей, ведь для нас с Аликс Алешенька – это не просто цесаревич и наследник престола, но еще и долгожданная кровиночка и любимый сынок, и мы хотим выразить вам преогромную благодарность за все то, что вы для него сделали.

– С благодарностями потом, – сказал Серегин, после чего обратился к Мите-Профессору: – иди к сейфу и достань из него красный пакет номер два. Да не перепутай. Я бы невидимого слугу послал, да только они, засранцы, читать совсем не умеют.

– Что, уже?! – ошарашенно спросил Николай, догадавшись, что конец его царствованию придет прямо сейчас – так сказать, в несколько неторжественной обстановке.

– Да, уже, – сказал Серегин, – после разгрома основных сил японской маньчжурской армии война, считайте, выиграна. При этом четвертая армия генерала Нодзу, еще находившаяся в состоянии передислокации к Цзиньчжоускому перешейку, и высаживающаяся с пароходов в Дагушане пятая армия Кавамуры теперь изменили направление своего движения и спешно направляются к Тюренчену, с которого и началась вся эта злосчастная сухопутная война в Маньчжурии. У генерала Нодзу две полнокровных пехотных дивизии общей численностью сорок тысяч штыков, а у Кавамуры только одна такая дивизия. Итого: у врага остались шестьдесят тысяч штыков из трехсот тысяч мобилизованных первоначально. Дальнейшие события – это уже бессмысленные трепыхания, когда Линевич или Гриппенберг (по моему мнению, они оба одинаковы) используя многократное преимущество, еще до начала весны полностью очистят от Японцев Корею. А тем временем подойдет вторая эскадра, вместе с которой вы послали множество самого откровенного хлама, у которого есть только один плюс – его можно использовать в качестве десантного тоннажа при высадке на территории японской Метрополии. Сейчас, когда победа почти достигнута, вам самое время уйти на покой. Теперь Михаилу разбираться со всем, что вы наворотили в государстве Российском, ему же по справедливости должна достаться и слава победителя японцев…

Именно в этот момент Митя-Профессор принес Серегину большой пакет из плотной бумаги с большим номером «2» на лицевой стороне. Убедившись, что печати целы, Артанский князь вскрыл пакет и вытащил наружу три листа плотной гербовой бумаги. Бумага была из мира контейнеровоза, но это было неважно, потому что гербы отличались незначительно. На этих гербовых листах четким почерком канцелярского писаря, в которого каллиграфия была намертво вбита розгой школьного учителя, три раз повторялся один и тот же текст:

«В связи с многими неудачами нашими, приведшими Нашу страну к тяжелой войне с многочисленными жертвами, поднявшей голову изменой и прочими неустройствами, а также Нашей усталостью от государственных дел, признали Мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном Нашим, Мы передаем наследие Наше брату Нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол государства Российского. Заповедуем брату Нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с чаяниями нашего народа на тех началах, кои будут им установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему вместе с представителями народа вывести государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.»

Немного поколебавшись, Николай взял предложенную Серегиным ручку с вечным паркеровским пером и подписался на всех трех листах: «Николай, 4 декабря[32] 1904 года».

Один экземпляр – Михаилу (а в итоге в государственный архив), другой – самому Николаю, третий – Серегину, как гаранту сделки. Дело было сделано. Теперь Михаила стоило отзывать с фронта и вместе с лейб-кампанией и его собственной формирующейся бригадой отправлять в Петербург, где высокопоставленная публика вот-вот поймет, что ее жестоко обманули, и начнет строить козни и делать гадости. Уж это господа аристократы и банкиры умеют хорошо.

17 (4) декабря 1904 год Р.Х., день тринадцатый, раннее утро. город Ляолян, временный штаб русской Маньчжурской армии.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

После того как Николай поставил свою подпись под Манифестом об отречении, у нас в Тридесятом царстве началась суета, как, собственно, и в Санкт-Петербурге. Ведь отныне бывшие император и императрица были свободны как ангелы в полете; для остальных же головная боль только начиналась. Первым делом я встретился со своей дражайшей супругой, чтобы проинформировать ее о том, что пришел ее час. Повоевать в этом мире на штурмоносце или «Каракурте» ей не удастся, но в представительских целях эти летательные аппараты использовать можно и нужно. Штурмоносец отлично подходит для того, чтобы, не смущая публику наличием порталов, совершать официальные визиты в Санкт-Петербург, а наводящий ужас одним своим видом «Каракурт» идеален для вояжей во все остальные мировые столицы. Все дело в том, что с момента нападения Японской империи на Российскую у последней имеются только три союзника: армия, флот и Господень посланец – то есть я, Артанский князь Серегин, собственной персоной. И я должен внушать разного рода владыкам (демократическим и не очень) не любовь, как Христос, но благоговейный (а кому и животный) ужас.

Первым делом мы прибыли в Ляолян, куда к тому времени переместился штаб Маньчжурской армии. Поскольку большинство офицеров, служивших в нем при Куропаткине, я забрал к себе в Тридесятое царство, штаб был заново укомплектован офицерами, которых делегировали в его распоряжение Линевич, Гриппенберг и даже Каульбарс. Когда я прибыл в здание, откуда когда-то забрал маршала Ояму, чествование победителей было в самом разгаре. Господа генералы, как и вся армия, находились в состоянии своего рода хмельного недоумения от того, что со сменой командования затяжной геморрой разрешился так внезапно и так радикально. Имени бывшего командующего Куропаткина тут теперь иначе как с употреблением мата и не упоминают. Под его командованием кровь русских солдат и офицеров лилась как вода, а толку с этого не было никакого. Тюренчен, Вафангоу, и Ляолян показали, до какой беды может довести армию отчаянных храбрецов командующий ею баран.

И вот все кончилось; вражеская армия частично разгромлена, частично пленена. Особенно жесток был последний бой, когда первый Сибирский, сводно-стрелковый и шестнадцатый Армейский корпуса в чистом поле стеной встали на пути у японцев, рвущихся из захлопывающейся ловушки. Русские батареи осыпали японские штурмовые колонны градом шрапнелей, стрекотали первые пулеметы, по местной дикости установленные на пушечные лафеты, русские чудо-богатыри раз от раза поднимались во встречные контратаки и, превосходя японцев по всем кондициям, обращали тех в прах. Все кончилось после того как во встречном бою с первым сибирским корпусом японская гвардейская дивизия – краса и гордость императора Муцухито – полегла вся, до единого человека. Японцы просто сломались: им стало ясно, что если уж гвардейцы не смогли ничего сделать, то и для остальных эта Маньчжурская земля, присыпанная тоненьким слоем снега, станет смертным ложем.

Новоиспеченный император, еще не ведающий о своей новой роли, находился в бывшем кабинете маршала Оямы, в окружении возбужденно гомонящих соратников. Помимо командующего второй армией генерала Гриппенберга (главного героя того побоища) там присутствовали: командующий первой армией генерал Линевич, командир первого сибирского корпуса генерал Штакельберг, командир десятого армейского корпуса генерал Церпицкий, командир восьмого армейского корпуса генерал Гернгросс[33], а также еще один герой дня – командующий сводной кавгруппой генерал Мищенко.

Едва я вошел, Михаил посмотрел на меня взглядом трезвым и печальным (и ему тоже энергооболочка запрещает пить) и сказал во всеуслышание:

– А вот, господа, и Артанский князь Серегин. Чует мое сердце, что он пришел не просто так, а с какими-то чрезвычайно важными новостями…

Наступила тишина, с эпитетом «гробовая». Генералы обернулись в мою сторону; на их лицах читалось напряженное внимание – будто в прусской гимназии, когда староста класса подает команду «идет господин учитель!», и все ученики, от отличников до двоечников, мигом замолкают и вытягиваются во фрунт. Нехорошо это. Такие чувства я обязан внушать не своим, а чужим генералам. Ни Багратион, ни Нахимов, ни Михаил Скопин-Шуйский, ни даже Велизарий (на что уж древний человек) в моем присутствии не цепенеют и не лишаются дара речи. Неужели Михаил успел сказать им нечто такое, что привело этих наивных как дети пожилых мужчин в состояние испуганного трепета? Что это могло быть – «Неумолимый», которого я прячу как джокера в рукаве, мой пока еще виртуальный титул императора Вселенной или осознание того, какому господину я обязан своей службой?

– Кого хороним, господа? – попытался разрядить я обстановку, – неужели микадо? Победа ведь – мы победили и враг бежит. И вообще, вчера вы выиграли не только эту битву, и не одну лишь кампанию, а всю войну. У Японии больше не осталось солдат для того, чтобы оспаривать у России хоть что-то, и предстоящая Корейская кампания будет проходить под знаком подавляющего превосходства наших войск.

– Вот в этом-то и суть, господин Серегин, – шамкающим голосом сказал генерал Линевич, – Когда вы беретесь за дело, то врагов целыми армиями словно слизывает языком корова. Удар по флангам, командующий убит или захвачен… А если кто пытается выскочить из западни, так его – шрапнелями и из новомодных пулеметов. Действительно Победа! Раз-два – и в дамках. Не по-людски это, Сергей Сергеевич, и не по-христиански…

– Я вас что-то не пойму, Николай Петрович… – сказал я, ощутив внутреннее облегчение, – наверное, вам приятнее было бы теснить противника лобовыми атаками, поливая кровью русских солдат каждый промежуточный рубеж вражеской обороны, и иметь потери вдвое, а то и втрое большие, чем у противника. Так под Порт-Артуром поступали японские генералы, посылая своих солдат в атаки волнами против обороны на высотах. В итоге общее численное превосходство армии генерала Ноги было пятикратным, но двое из этих пяти японских солдат, атаковавших одного русского, были убиты, и еще один искалечен. Вот так вести войну по отношению к своему солдату – не по-человечески и не по-христиански. Русские бабы вам, господа генералы, новых солдат не нарожают, а если и нарожают, то не для того, чтобы вы их за просто так укладывали в землю. Россия – самая большая страна в мире, и среди цивилизованных – одна из самых незаселенных. Если у вас есть возможность еще до штыковой схватки расстрелять врага из пулеметов, то вы обязаны это сделать. Грядет великий и ужасный двадцатый век – время варварски жестоких войн, во время которых на небольших европейских «просторах» будут сходиться в сражениях миллионные армии. Тогда людей будут жечь огнем, травить ядовитыми газами, расстреливать из огромных орудий, забрасывать бомбами с аэропланов и дирижаблей – и все равно при огромнейших потерях не иметь на фронте ни малейшего эффекта. В мое время это называлось «позиционный тупик». То, что я вам показал сейчас – это взлом того шаблона, концентрация сил на избранных направлениях и глубокий прорыв во вражеский тыл. Впрочем, все это будет уже не моей заботой. Михаил Александрович, прочтите…

Я достал из полевой сумки лист с манифестом об отречении Николая и протянул его новоназначенному монарху.

– Что, уже? – прочитав Манифест об отречении императора Николая, немного испуганно спросил новоиспеченный император. – Я не думал, что это случится так скоро…

– Уже, – сказал я, – мы тут посоветовались и решили, что не стоит тянуть кота за хвост сверх необходимого, тем более что супруга вашего брата после лечения сама загорелась идеей пожить на свободе.

– Ах вот оно что… – сказал Михаил, прикусив губу, – тогда понятно…

– А в чем, собственно, дело, Ваше Императорское Высочество? – спросил неугомонный Линевич.

– А в том, что с сегодняшнего дня я больше не Высочество, а Величество, – ответил Михаил, обведя взором присутствующих, которые изумленно притихли. – Мой брат, убедившись, что у меня получилось выиграть сражение, отрекся за себя и за своего сына, переложив императорские обязанности на мои плечи. Вот смотрите…

Михаил передал манифест об отречении Линевичу. Тот вздел на нос очки, долго читал, по-старчески шевеля губами, особенно тщательно изучая подпись, а потом громогласно произнес:

– Все верно, господа! Император Всероссийский Николай Александрович, гм, подал в отставку – то есть отрекся от престола за себя и за сына, передав трон присутствующему здесь своему брату Михаилу Александровичу Романову. Государь, позвольте мне первому принести вам присягу на верность?

И, не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос, пока его кто-нибудь не опередил, командующий первой Маньчжурской армии встал на одно колено и начал громко и бодро произносить слова клятвы, словно и не было ему сейчас шестидесяти пяти лет:

– Я, генерал от инфантерии Николай Петрович Линевич, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Михаилу Александровичу, Самодержцу Всероссийскому верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к высокому его Императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и при том по крайней мере стараться споспешествовать все, что к Его Императорского Величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может; о ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися, и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, и поверенный и положенный на мне чин, как по сей (генеральной), так и по особливой, определенной и от времени до времени Его Императорского Величества именем от предоставленных надо мною начальников определяемым инструкциям и регламентам и указам, надлежащим образом по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды противно должности своей и присяги не поступать, и таким образом весть и поступать, как верному Его Императорского Величества подданному благопристойно есть и надлежит, и как я пред Богом и Судом Его страшным в том всегда ответ дать могу; как сущее мне Господь Бог душевно и телесно да поможет. В заключение же сей моей клятвы целую Евангелие и Крест Спасителя моего. Аминь.

В благоговейной тишине голос его звучал торжественно и громко – и сердца присутствующих наполнялись ликованием и гордостью. Едва отзвучали последние слова – как вдруг, точно по волшебству, рядом с генералом самый нужный в такой ситуации человек: то есть православный священник. Он подставил первому верноподданному императора Михаила Евангелие и крест. Поцеловав их (что сопровождалось отдаленным громом), генерал Линевич добавил:

– Я верой и правдой служил императору Николаю Павловичу, императору Александру Николаевичу, императору Александру Александровичу, императору Николаю Александровичу, а теперь тако же верно послужу императору Михаилу Александровичу. Да здравствует государь-император Михаил Второй!

Следом к присяге подошел Гриппенберг, за ним потянулись другие присутствующие на месте событий генералы. И вот, когда процесс принятия присяги был уже готов вырваться на широкий простор, я слегка придержал лошадей, сказав:

– Господа, прежде чем принятие присяги выйдет за наш узкий круг, императору Михаилу Второму необходим «Манифест о восшествии на престол», который священники и прочие государственные глашатаи будут зачитывать перед широкими народными массами вместе с «Манифестом об отречении» императора Николая Александровича.

Михаил, немного скептически улыбаясь, сказал:

– Насколько я понимаю, Сергей Сергеевич, соответствующая бумага в запасе у вас уже имеется, и мне в случае согласия с ее текстом осталось только ее подписать?

– Совершенно верно, Михаил Александрович, – ответил я, доставая из командирской сумки еще одну бумагу, – моя работа как раз и заключается в том, чтобы не оставлять ничего на волю случая. Читайте – и если согласны, то подписывайте.

Михаил усмехнулся и начал читать вслух:

«Высочайший Манифест о восшествии Его Императорского Величества, Государя Императора Михаила Александровича на Прародительский Престол Российской Империи и нераздельных с ней Царства Польского и Великого Княжества Финляндского (1904 г., Декабря 5).

БОЖИЕЙ МИЛОСТЬЮ,

МЫ, МИХАИЛ ВТОРОЙ,

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ,

ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ,

и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем верным НАШИМ подданным.

Богу Всемогущему угодно было в неисповедимых путях Своих сделать так, чтобы наш горячо любимый Брат НАШ ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ утомленный войной, народным недовольством и прочими невзгодами, решил оставить прародительский престол НАМ и, обратившись в частное лицо, удалиться в дальние странствия, посвятив остаток своей жизни семье и детям.

Но да будет святая воля Всевышнего и да укрепит НАС незыблемая вера в премудрость Небесного Промысла и верность всего возлюбленного народа НАШЕГО, и да не забудет он, что сила и крепость святой Руси – в ее единении с НАМИ и в беспредельной НАМ преданности. МЫ же, в этот торжественный час вступления НАШЕГО на Прародительский Престол Российской Империи и нераздельных с нею Царства Польского и Великого Княжества Финляндского, вспоминаем заветы НАШИХ ПРЕДКОВ и, проникшись ими, приемлем священный обет перед Лицом Всевышнего всегда иметь единой целью мирное преуспеяние, могущество и славу дорогой России и устроение счастья всех НАШИХ верноподданных.

Всемогущий Бог, Ему же угодно было призвать НАС к сему великому служению, да поможет НАМ. Вознося горячие молитвы к Престолу Вседержителя о благоденствии Российской державы, повелеваем всем НАШИМ подданным учинить присягу в верности НАМ.

Дана в городе Ляоляне, штабе нашей Маньчжурской армии в день празднования победы во второй битве на реке Шахэ, в присутствии доблестных генералов, офицеров и солдат победоносного русского воинства, лета от Рождества Христова в тысяча девятьсот четвертое, Царствования же НАШЕГО в первое. Декабря 5-го дня.

На подлинном Собственной ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою подписано:»

Дочитав, он взял из моих рук Паркер и, замешкавшись лишь на мгновение (очевидно, проникаясь исторической важностью события) подписал в самом низу текста большими буквами: «МИХАИЛ». Снова с чистого неба преизрядно громыхнуло – да так, что в окнах жалобно зазвенели стекла. Не успели затихнуть раскаты, как в бывший кабинет маршала Оямы вошла бойцовая остроухая, держа две плотно увязанные пачки копий манифестов: в одной руке – об отречении императора Николая, в другой – о восшествии на престол императора Михаила. Тут дело было сделано, и требовалось двигаться дальше.

– Вот это необходимо распространить по батальонам, батареям и эскадронам и привести войска к присяге, – сказал я. – А нам с Михаилом Александровичем пора. Его уже заждались в Петербурге. Настоящую власть надо будет брать именно там. Впрочем, прежде чем мы вас покинем, Михаилу Александровичу необходимо назначить командующего Маньчжурским фронтом и поставить перед ним задачу по преследованию противника…

– Чем-чем, Сергей Сергеевич? – переспросил Михаил.

– Фронтом, – пояснил я, – так в двадцатом веке называется объединение двух или более армий, выполняющих общую задачу.

– Ну что же, запомним… – кивнул Михаил. – Командующим Маньчжурским фронтом я назначаю Оскара Казимировича Гриппенберга, на его место командующего второй армией перемещается Георгий Карлович Штакельберг, а на место командующего первым сибирским корпусом назначается генерал Павел Карлович Реннекампф. Задача, господа, у вас для начала такая. Первой армии – очистить от присутствия японцев линию южно-маньчжурской железной дороги и порт Инкоу, восстановив таким образом сухопутную связь Порт-Артура с Россией. Второй и третьей армии – ускоренным маршем двигаться в сторону Дагушаня, чтобы перехватить, навязать сражение и уничтожить четвертую японскую армию генерала Нодзу. Сергей Сергеевич на моем месте так бы и сделал. Не правда ли?

– Правда, – подтвердил я, – и еще ни в коем случае нельзя соглашаться на переговоры при условии хоть какого-нибудь сохранения статус-кво в Корее. Только безоговорочная капитуляция и никак иначе; а пока японцы не созрели для этого решения – давить их изо всех сил.

– Мы учтем ваше предложение, – кивнул Михаил, – а теперь Мы хотим знать, как вы предполагаете доставить нас в Санкт-Петербург. Нам кажется, что по столь официальному поводу было бы крайне неблагоразумно появляться там через портал.

– Никаких порталов, – сказал я, – все будет до предела материалистично, и в то же время достаточно быстро и футуристично. В Санкт-Петербург нас с вами доставит штурмоносец моей супруги, а тяжелый десантный челнок перевезет батальон капитана Коломийцева. Все это будет сопровождаться почетным эскортом из четырех истребителей. Подойдите к окну и убедитесь, что погрузка уже начата. С той стороны на Дворцовой площади уже готовят всю необходимую мизансцену…

Император Михаил подошел к окну и некоторое время смотрел на зависшие в воздухе истребители, на штурмоносец, с явным удовольствием наблюдая, как в недра большого десантного челнока грузятся боевые машины пехоты и амазонская кавалерия. При этом он украдкой улыбался – очевидно, предвкушая тот фурор, который произведут эти дерзкие девки в столице его родины.

– Ну что же… – сказал он, удовлетворенно вздохнув, – все правильно, а теперь давайте поскорее отправимся в дорогу. Страсть как не терпится взять кое-кого за волосатые причиндалы, намотать на кулак и поспрашивать с пристрастием.

19 (6) декабря 1904 год Р.Х., день пятнадцатый, утро. Желтое море. Западно-Корейский залив, 20 миль южнее островов Эллиота, эскадренный броненосец «Ретвизан».

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Первый раз в жизни я иду в бой не по тайной горной тропе войны на невидимом фронте, а на боевом корабле, да еще броненосце начала двадцатого века. Тринадцать тысяч тонн броневой стали уверенно режут морскую воду – серую вдали и зеленоватую прямо под бортом. Свежий северный ветер гонит короткие злые волны – они бьют нас в левую скулу, но «Ретвизан» от этих шлепков даже не вздрагивает. Русская эскадра идет на решающее сражение этой войны, своего рода анти-Цусиму. Еще вчера с телеграфа Дальнего по сохранившемуся с прежних времен кабелю на японскую базу на островах Элиота была отбита короткая телеграмма: «Иду на вы. Артанский князь Серегин». Прежде чем заниматься политикой в Санкт-Петербурге и начинать переговоры о мире с японским императором, мне необходимо закончить дела здесь и опустить ниже плинтуса японский флот и лично адмирала Того – так же, как прежде была опущена их госпожа Армия.

Я же пошел на этот бой лично для подстраховки, во избежание возможных негативных нюансов. Подстраховка номер два – это Кобра, вот она стоит рядом со мной, уверенно расставив ноги в высоких шнурованных ботинках. Местные морские офицеры, особенно молодые, как правило, отличаются неумеренной склонностью к противоположному полу, но от Кобры молодых донжуанов отбрасывает не хуже, чем защитным полем. Не ней словно написано «Не тронь меня!» – вот местные повесы и обходят ее за пять метров. Вопреки общепринятому в нашем времени мнению, старших офицеров в русском императорском флоте – раз-два и обчелся. На «Ретвизане» к этой славной когорте принадлежит только командир, капитан первого ранга Эдуард Николаевич Щенснович; даже обязанности старшего офицера (заместителя того, кто «первый после Бога») исполняет лейтенант Иван Иванович Скороходов, прежде занимавший ту же должность на миноносце «Бесстрашный».

Эти молодые мальчики, большинство из которых не достигли и тридцатилетнего возраста, за последующие десять лет резко подрастут в чине и составят костяк героев Первой Мировой войны и жертв февральской и октябрьской революций. Это их будут тыкать штыками и топить с колосниками на нее анархиствующие братишки, а также по классовым показаниям расстреливать в подвалах «чрезвычаек» кровавые соратники Иудушки Мировой Революции, то есть Льва Троцкого. Помнится, когда мы чистили подсознание экс-императора Николая, злой дух в образе Троцкого бросил мне упрек, что мы воюем против народа. Отец Лжи, как всегда, неправ, потому что, несмотря на все свои сословные предрассудки, эти мальчики, без страха и упрека выходящие на бой против многократно сильнейшего врага, тоже неотъемлемая часть этого самого народа. Предрассудки-то мы из них выбьем, а вот безудержная удаль и патриотизм в них останутся. И вообще, мне крайне понравился тот образчик монархического социализма, который в мире моей супруги построил двойник нашего Михаила. Взяв все лучшее у старой Российской империи, сталинского СССР и Российской Федерации, он превратил Россию в такую страну, где приятно жить и за которую не стыдно умирать.

Вот чуть поодаль от нас, пригнувшись к изготовленному в мастерских «Неумолимого» бинокулярному прибору наведения, стоит старший артиллерийский офицер «Ретвизана» – лейтенант Михаил Алеамбров. Быть может, это будет главный бой в его жизни, который затмит и сражение в Желтом море, и участие в полугодовой обороне осажденного Порт-Артура. А там, вдали, под низким серым небом, видны дымы вражеской эскадры, принявшей вызов и вышедшей нам навстречу. Не считая всякой мелочи – семь вымпелов, три эскадренных броненосца и четыре броненосных крейсера. Худо-бедно, но по ходу войны главный ударный кулак адмирала Того уменьшился ровно наполовину. Из шести броненосцев два подорвались на русских минах у Порт-Артура еще летом, и еще один, «Микасу», прикончили мои орлы-артиллеристы, влепив навесом триалинитовый фугас в тонкую крышу носовой башни. Внутренний разрыв при картузной системе заряжания – штука смертельная и местной медициной не лечится.

В атакующей русской эскадре всего пять кораблей: четыре броненосца – «Ретвизан», «Полтава», «Победа» и «Пересвет», а также броненосный крейсер «Баян». Это детище слегка ушибленного по голове французского судостроения взяли на дело только потому, что мастерским «Неумолимого» удалось восстановить пять генераторов защитного поля вместо четырех. Теперь его роль – отвлечение на себя быстроходного крыла японской эскадры. Японские асамоиды будут забрасывать несчастный «Баян» своими шимозными снарядами, даже не осознавая, что под зонтиком защитного поля тот для них неуязвим.

Вдобавок к защитным полям, баллистическим вычислителям и прочим новшествам с «Неумолимого», тут, на «Ретвизане», имеемся мы с Коброй – а это отдельное стихийное бедствие. С недавних пор, обнажая свои мечи, мы научились инициировать на расстоянии прямой видимости направленный выброс градиента «хаос-порядок». Прошлой ночью одна из окружающих Порт-Артур сопок лишилась части вершины. Зрелище было не для слабонервных – будто поработала гигантская дуга электросварки как минимум тераваттной мощности. Броненосцу или там крейсеру, пока они видны невооруженным глазом, тоже мало не покажется. Хотя я бы таким не злоупотреблял, и Кобра со мной согласна. Даже учебный выстрел таким оружием сильно сушит душу – что у меня, что у нее. Такое можно и нужно применять только тогда, когда вражеские танки уже ползут по русской земле и благородная ярость сама подступает к горлу.

Пока еще есть время, вспоминаю события вчерашнего дня, а самое главное, реакцию петербургской «элиты», когда на припорошенную снегом Дворцовую площадь из-под низких облаков вдруг опустились два летающих корабля. Запахло чудесами Жюль-Верновского пошиба: капитаном Немо, Робуром-Завоевателем и полетом из пушки на Луну. Правда, поскольку новоиспеченные Верные Михаила еще не были способны исполнять сложные обязанности, почетный караул, выстроившийся вдоль красной дорожки от места приземления и до парадного входа в Зимний дворец, составляли мои Верные, и из них же состоял и эскорт отборных телохранительниц, которым вменялось сопровождать старого и нового императоров до зала, где заседал Государственный Совет. Потом было зачитывание манифестов старого и нового императоров, при настороженном внимании бомонда, среди которых были почти всесильный предсовмина Витте и страдающий политическим бессилием министр внутренних дел Святополк-Мирский. Хотя, казалось бы, у Витте реальных полномочий почти нет, а министр внутренних дел ими просто переобременен.

Но все понимают, что за спиной у Михаила стоит моя достаточно весомая фигура. Мои возможности влиять на ход событий доказываются как фактом разгрома Японии в течение двух недель, так и исчезновением Великого князя Владимира Александровича с супругой, при том, что оба – и Николай, и Михаил – прекрасно осведомлены об их судьбе, но тихонько о ней помалкивают. При этом Великий князь Сергей Александрович, считавший себя чистым и безгрешным, вместе с супругой, сестрой отставной царицы, примчался на это мероприятие из Москвы, а второй уцелевший дядя обоих царей неожиданно прыгнул в свою яхту «Светлана» и дернул за границу – только засверкали в воздухе винты. А вот тут совесть, должно быть, нечиста – так, что на ней клейма ставить негде… Правда, если этот наивный чукотский мальчик полагает, что сумеет скрыться от меня за границей, то он жестоко ошибается. У меня такие длинные руки, что достать его я смогу не только в Ницце или Париже, но и в самом аду. Такие полномочия и возможности у меня тоже имеются.

Впрочем, воспринимая энергетические потоки от собравшихся представителей российской верхушки, я вдруг понял, что выигрыш русско-японской войны и обмен на троне двух братьев будет только первым шагом в решении поставленной задачи. В тот момент передо мной колыхалось, шипело и булькало то самое Петербургское болото, которое нам с Михаилом предстоит осушить до дна. И приступить к этому нужно как можно скорее. Именно по этой причине тут, на Дальнем Востоке, я и погнал своих лошадей галопом. Лишившись вслед за армией еще и флота, японский император должен особо остро почувствовать свою беззащитность, что по идее подтолкнет его к более покладистой позиции на переговорах.

А если на стороне своих клиентов в разбор полетов вмешаются англичане, то пусть пеняют на себя. Я просто напущу на них «Каракурта» и умою руки. Британский флот, вышедший из Вейхавея, сгинет бесследно – и не останется ни одного свидетеля, который смог бы поведать об его судьбе. Конечно, выжившие будут, даже «Каракурт» без применения спецбоеприпасов не способен устроить тотального уничтожения, но все они будут тщательно собраны с поверхности моря, чтобы присоединиться к королеве Виктории в ее квесте по освоению Британии шестого века христианской эры. И им еще повезет, потому что остальные их приятели к тому времени будут кормить крабов на дне Желтого моря.

Но вот японская эскадра уже находится в зоне поражения. Русская эскадра из кильватера перестраивается в строй уступа, носовая башня «Ретвизана» находит головной японский корабль стволами своих орудий, лейтенант Алеамбров вводит в систему центральной наводки последние поправки – и орудия главного калибра сдвоено грохочут очередью из двух двенадцатидюймовых снарядов. Здесь принято стрелять залпами, но Клим Сервий, для которого все это седая древность, долго объяснял старартам[34], что два тяжелых снаряда, летящих рядом, будут толкаться своими сверхзвуковыми ударными волнами, из-за чего существенно ухудшается стабильность траектории и кучность. Очередь с интервалом в секунду или около того – гораздо рациональнее, поскольку за это время предыдущий снаряд улетает вперед примерно на километр, а следующая за ним сверхзвуковая ударная волна успевает рассеяться.

Каперанг Щенснович бормочет короткую молитву – и через несколько десятков томительных секунд справа и слева от японского мателота встают два высоченных столба воды высотой выше мачт, и после этого гремит такая же очередь в два снаряда от «Полтавы». Тем временем старарт «Ретвизана» в некотором обалдении смотрит на машинку, которая настолько сумела свести все допуски к минимуму, что ему удалось взять врага под накрытие с первого же залпа. На самом деле дело не только в идеальном баллистическом вычислителе, но и в том, что из мастерских «Несокрушимого» снаряды выходят абсолютно одинаковые, с точностью до грамма – как по весу, так и по аэродинамической форме, в то время как боеприпасы местного производства преизрядно «пляшут» в своих характеристиках, даже в пределах одной и той же партии.

У «Полтавы» тоже вышло накрытие, причем один снаряд рванул у врага прямо под бортом и тут же сдвоенным стаккато ударили пушки «Пересвета» и «Победы», а уже за ними, через три-четыре секунды – во второй раз гулко прогремела носовая башня «Ретвизана». После того как стих грохот и ветер сдул в сторону остро пахнущее эфиром облако пороховых газов, стало видно, что головному японскому броненосцу все же прилетело на орехи. Три близких разрыва вокруг и один багровый огненный шар, вспухший где-то в районе первой мачты. Мачта наклоняется и рушится в море вместе с дальномерным постом и всей той путаницей, фалов, тросов и канатов, которые позволяют управлять боем при помощи флажных сигналов. Первое попадание и первая кровь… А ведь японцы к этому моменту даже не могут нам ответить, потому что их снаряды до «Ретвизана банально не долетают.

Первый ответный выстрел со стороны японских кораблей прозвучал только через четыре минуты избиения, когда их головной корабль получил уже два попадания десятидюймовыми и одно – двенадцатидюймовым снарядом. Два водяных столба слева от нас с небольшим недолетом, визг осколков, перехваченных защитным полем, и после этого – еще одно двенадцатидюймовое попадание в головной японский броненосец, как мне сначала показалось, куда-то между труб. Но нет: когда рассеялось черное облако после двойного взрыва, стало ясно, что вражеский корабль, кренясь на правый борт, противоположный от нас, резкой циркуляцией вправо выходит из боя. При этом левого борта у него уже нет. Внутренний взрыв разворотил его на большом протяжении, скинув воду бронеплиты, пушки и вообще все, что оказалось на пути ударной волны. И это же, как я понимаю, и спасло японский корабль, ибо поврежденный борт оказался легче неповрежденного. В парусном флоте, насколько мне помнится, для облегчения поврежденного борта скидывали в воду пушки, а тут все скинулось само.

Но это спасение было ненадолго. Каперанг фон Эссен, конечно, приказал задробить[35] стрельбу по головному и начать пристрелку по следующему в колонне, но пока эту команду передавали при помощи флагов, «Победа» и «Пересвет» успели еще по одному разу отсалютовать десятидюймовыми снарядами из носовых башен по злосчастному броненосцу. И, как назло, японцам не повезло (честное слово, я тут ни при чем) – один из русских снарядов ударил прямо в разрушенный борт и дал еще один взрыв, теперь уже точно прямо внутри одного из котельных отделений. Если что-то сможет поджечь уголь, лежащий в угольных ямах, то это триалинит, причем погасить такой пожар можно только изоляцией от кислорода. Из дыры в борту вырвалось багровое ревущее пламя, кренящийся корабль продолжил циркуляцию, все больше увеличивая свой крен. Он пока не тонул, но уже не имел возможности вести бой, да нам уже было не до него, поскольку остальные корабли японской эскадры сосредоточили свой огонь на «Ретвизане».

В течение следующего часа русский отряд «боксировал» со своим японским оппонентом, теряющим один корабль за другим. И вот, когда в японском строю осталось три броненосных крейсера, они, очевидно, поняв бесперспективность такого сражения, порскнули во все стороны стайкой испуганных зайцев. Дело было сделано; русским кораблям оставалось только подойти к островам Элиота и имитировать высадку десанта, роль которого исполнит перебрасываемый через порталы легион Велизария. Вражеская маневровая база – чрезвычайно ценный объект, где много чего можно взять в трофеи, и я отнюдь не собираюсь отказываться от такой возможности.

Тогда же и почти там же, командующий объединенным флотом вице-адмирал Хэйхатиро Того.

Адмиралу Того, контуженному и обожженному взрывом, вновь повезло. С горящей и накренившейся «Сикисимы» его опять снял миноносец, причем тому даже не пришлось снова искупаться в ледяной воде. Именно тогда он приказал командиру миноносца поднять на мачте вымпел «адмирал на борту», а потом команду «спасаться по способности». Несколько он мог судить, из крупных кораблей «Ниссин», «Кассуга» и «Якумо» сумели-таки спастись с места боя, остальные же стали добычей демона. При этом японский адмирал не был уверен, что русские корабли вообще получили хоть-какие-то повреждения. Со стороны положение русских казалось ужасным – их корабли буквально тонули в облаках черного дыма, остающихся после шимозных разрывов. Но когда ветер относил этот дым прочь, то оказывалось, что вражеские броненосцы целехонькие, без каких-либо повреждений, и ведут стрельбу в прежнем темпе. Несомненно, все это было происками Демона, бороться с которым – все равно что сражаться с цунами или тайфуном. Поэтому, если ему, адмиралу Того, будет дано вернуться в Японию, то он обязательно испросит аудиенции у императора Муцухито и начистоту расскажет о своей встрече с Демоном. Если не принять каких-либо срочных мер, то страна Ниппон, оставшаяся без защиты армии и флота, окажется обречена на разграбление и уничтожение. Если этого не сделают русские, то тем же самым с превеликим удовольствием займутся вчерашние союзники, англичане. Ведь у них нет ни постоянных друзей, ни постоянных врагов, а есть только постоянный интерес урвать себе чужого, и побольше.

Сноски 2

22

Гимнофилы – люди, не считающие, что в наготе есть что-то дурное. В противовес им существуют гимнофобы. Эти даже с законной половиной делают детей строго под одеялом в полной темноте, воспользовавшись специальными клапанами в нижнем белье, чтобы детородный орган в женщину просунуть было можно, а все остальное чтобы не соприкасалось. гимнофилы – люди, не считающие, что в наготе есть что-то дурное. В противовес им существуют гимнофобы. Эти даже с законной половиной делают детей строго под одеялом в полной темноте, воспользовавшись специальными клапанами в нижнем белье, чтобы детородный орган в женщину просунуть было можно, а все остальное чтобы не соприкасалось.

23

Автоматический 82-мм миномет.

24

Земский съезд 1904 года – известный как первый легальный Земский съезд – форум земства, представителей всех сословий России, на котором большинство этих выборных потребовало от царя конституции, свобод и парламента; аналог французских Генеральных штатов.

25

Подмораживание России – антилиберальная идея, заключающаяся в замедлении в ней социального и общественного прогресса, торможении процессов всеобщего просвещения масс, консервации полукрепостнических порядков, по факту приводящая Российскую империю в состояние полуколонии развитых буржуазных стран западного мира. Впервые высказана даже не Победоносцевым, а русским философом радикально-консервативного направления Константином Леонтьевым, написавшим еще в 1880 году: «Надо бы подморозить Россию, дабы она не гнила.»

Леонтьев считал главной опасностью для России и других православных стран либерализм («либеральный космополитизм») с его «омещаниванием» быта и культом всеобщего благополучия, выступал против эгалитаризма («бессословности»), «демократизации». Проповедовал «византизм» (церковность, монархизм, сословная иерархия и т. п.) и союз России со странами Востока как охранительное средство от революционных потрясений. Леонтьева иногда причисляют к «поздним» славянофилам, но он скептически относился к славянофильству и славянству. Некоторые считают его чуть ли провозвестником сталинизма, идеологом особого пути развития России с опорой на собственные силы, умершим слишком рано (1891 год) для того чтобы его идеи были поняты. Победоносцев натаскал из его наследия трескучих фраз, которыми украсил свою, довольно убогую идею остановки общественного прогресса.

26

Мартин Андерсен-Нексё (26 июня 1869 года, Копенгаген, Дания – 1 июня 1954 года, Дрезден, ГДР) – известный датский писатель-реалист, один из основателей Коммунистической партии Дании. Последние годы жизни провёл в ГДР.

27

У самого Серегина за магические способности первоначально отвечал один из драгоценных камней, вставленных в гарду меча Ареса, и только потом, после длительной эксплуатации этого девайса, они имплантировались в основу его личности. А ведь первоначально с магией он был неуклюж как слон в балете, и его заклинания, формально точные по смыслу, по мощности в несколько раз превышали требуемый уровень.

28

Генерал от инфантерии Константин Михайлович Алексеев, которого не следует путать с «героем» февральской смуты и первого этапа Гражданской войны генералом Михаилом Васильевичем Алексеевым.

29

Война Босин (буквально «Война года Дракона», 1868–1869) – гражданская война между сторонниками Сёгуната Токугава и проимператорскими силами в Японии. Закончилась поражением сил сёгуната, что привело к реставрации Мэйдзи.

30

Воспоминание современника, лично встречавшегося с отцом Иоанном: «Батюшка взглянул на меня каким-то особенным взглядом, который в редкие минуты мне удавалось наблюдать у него, – какой-то, если можно выразиться, потусторонний взгляд. Зрачки исчезали, и точно голубое небо смотрело из глаз – казалось, что и Батюшка исчезал и только один этот взгляд оставался».

31

Имеется в виду не Каннский кинофестиваль, а одноименная битва античных времен, в которой карфагенский полководец Ганнибал окружил и наголову разгромил численно превосходящую римскую армию.

32

По юлианскому календарю. По новому стилю было уже 17 декабря.

33

Предыдущий командующий восьмым армейским корпусом генерал Мылов в ночь битвы был снят со своего поста за выдающуюся пассивность в боевой обстановке.

34

Старарт – старший артиллерийский офицер, аналог командира БЧ-3 на современном флоте.

35

«Задробить стрельбу» на морском жаргоне означает прекратить огонь.

Сноски

1

Ночь 4-5 декабря 1904 года по Григорианскому календарю приходилась на новолуние и, соответственно, вся боевая деятельность от заката до рассвета полностью замирала, если не считать беспокоящего обстрела из тяжелых орудий в соответствии с заранее разведанными установками.

2

Младший инженер-механик – первичное обер-офицерское звание в Корпусе инженер-механиков флота (X класс Табели о рангах) с титулованием «ваше благородие».

3

Субалтерн-офицер – обер-офицер, помощник командира роты, которого тот мог оставить за себя в случае отсутствия, или отправить вместе с частью солдат нести службу отдельно от места общей дислокации, ибо должности взводных командиров занимали фельдфебели и старшие унтер-офицеры.

4

Такой побочный эффект в темноте может дать применение заклинания Истинного Взгляда.

5

Первые пулеметы «максим» в русской армии монтировались на артиллерийских лафетах и организовывались в батареи по восемь единиц. Тогдашнее военное «светило» генерал Драгомиров в силу своей старческой косности считал, что поскольку вражеского солдата нельзя убить более одного раза, то скорострельное оружие ведет только к ускоренной трате патронов. Отсюда и батареи: пока их введут в бой, все может уже и кончится, пехота с ружьями справится сама, и патроны останутся нерастраченными. А если отдать пулеметы в стрелковые роты, то их командиры прикажут палить почем зря.

6

Беглый ружейный огонь из самозарядных «супермосиных» ведут только амазонские стрелковые роты, у которых один выстрел равен одному вражескому трупу. При этом штурмовые роты, имеющие на вооружении реплики винтовок Бердана, сидят в окопах тихо: если японцы сблизятся на дистанцию штыковой схватки, их дело – дать один залп в упор, метнуть гранаты, а потом лезть из траншей разбираться в рукопашной с уцелевшими «сынами богини Аматерасу».

7

Генерала Стесселя от должности коменданта Квантунского Укрепрайона наместник Алексеев вроде бы отстранил, но тот отказался исполнять приказ и отправляться на миноносце в Чифу, продолжая исполнять прежние обязанности.

С одной стороны, это говорит о пофигизме, который пронизал управляющую верхушку Российской империи, а с другой, о том, что некто, еще более влиятельный, чем адмирал Алексеев, считал, что место генерала Стесселя именно в Порт-Артуре, а не в каком-то ином месте.

8

На японских фотографиях осадных одиннадцатидюймовых батарей видно, что снаряды сложены штабелями прямо на грунте в не перекрытых прямоугольных котлованах двухметровой глубины. При обстреле морскими орудиями, ведущими настильный огонь, такая конструкция почти безопасна, а вот 120-мм минометная мина, угодив в подобное хранилище, вполне способна устроить большой «бум», целиком уничтожив двухорудийную батарею.

9

Если верить некоторым свидетельствам, то так Кондратенко прозвали офицеры и генералы крепости преимущественно немецкого происхождения.

10

Перечитав верноподданнические (то есть предназначенные лично Николаю II) телеграммы генерала Стесселя мы обнаружили, что панические нотки в донесениях на «самый верх» стали появляться только после того, как начальником сухопутной обороны был назначен генерал Фок. Из этого следует, что версия о предательстве Стесселя не выдерживает никакой критики, потому что в таком случае незачем было отдавать всю власть над войсками генералу Кондратенко, переподчинять ему саперов и артиллеристов, и вообще делать так, чтобы вожделенная капитуляция всячески оттягивалась. В таком случае гораздо проще было изначально назначить на должность начальника сухопутной обороны генерала Фока, и тот привел бы японскую армию к победе еще в сентябре, если не в августе.

11

Монитор – корабль вооруженный только одной пушкой крупного калибра.

12

Сарай – на персидском языке изначальное слово «сарай» означает значительное по размерам парадное здание, представительное сооружение, являющееся резиденцией царствующих владетельных лиц, высшей знати – собственно, дворец.

13

Корзно – древнерусский княжеский плащ.

14

Мористее – это значит, дальше в сторону открытого моря от наблюдателя.

15

В русском императорском флоте и армии офицеров-однофамильцев нумеровали, и старшие имели меньшие номера, чем младшие. Имея перед собой Артанского князя и его однофамильца, фон Эссен будет называть последнего Серегиным-вторым.

16

Во время боя в Желтом море 10 августа (28 июля) 1904 года в боевые рубки русского и японского флагманов эскадр «Цесаревича» и «Микасы» с интервалом в несколько минут попали снаряды главного калибра. При этом русский адмирал Витгефт был разорван в клочья, а японский адмирал Того как раз за минуту до попадания из боевой рубки вышел и остался невредим.

17

Вот так на открытом мостике адмирал Того провел все Цусимское сражение.

18

Мадам София Рязанская, мать этого княжеского девичьего выводка, пройдя курс омоложения у Лилии и курс магической коррекции фигуры у Зул бин Шаб, попросту загуляла как кошка, бросив детей на попечение Анны Струмилиной. Как говорит в таких случаях настоящий английский дворецкий Бэрримор: «Кукушка, сэр!»

19

Странгуляционная борозда – след от удушения веревкой или другим похожим предметом вплоть до «шарфика Березовского».

20

Стационарный, то есть постоянно действующий портал, опирающийся на два Источника.

21

Артанский князь еще упускает из виду серьезное ранение, полученное будущим императором, которое и само по себе также могло нарушить структуру зловредного заклинания. Организм одновременно восстанавливался после повреждения и сбрасывал с себя остатки чуждой энергетической сущности.

Content

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Сопки Маньчжурии

Часть 42

Часть 43

Часть 44

Сноски 2

Сноски