Что там, за поворотом?

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой пока еще ничего особенного не происходит

Любопытный факт: если в жизни человека наступают перемены, они могут начаться еще во сне, и во сне же будет у него соответствующее настроение. Например, утром у вас, скажем, экзамен — вы еще спите, а мозг работает хоть и не в полную силу, но уже нужным образом настраивает нервную систему на необходимый лад, кое-что повторяет, приводит в порядок то, что вы не успели сделать с вечера, вы даже можете обнаружить себя за экзаменационным столом, хотя на самом деле продолжаете преспокойно спать. Или утром вы отправляетесь в поход за город, и — хотя окно в вашей комнате лишь чуть приоткрыто — вы, лежа в кровати, дышите полной грудью, будто уже в лесу, ощущаете тяжесть рюкзака за спиной, улавливаете запах костра.

...В это утро Витя Сметанин, тринадцатилетний мальчик, еще не проснулся, но уже понимал, что ему свободно и легко, будто он летит куда-то, и он даже услышал за спиной шорох крыльев, а проснувшись, но еще не открыв глаза, почувствовал, что ему хорошо и празднично.

«Что случилось? — удивился Витя. И вспомнил: — Сегодня первый день каникул».

Не надрывается отвратительный звонок будильника. Не надо никуда спешить, думать о несделанных уроках. Можно спать до самого обеда. Пожалуйста, лежи себе хоть на спине, хоть на животе и спи. Начнут сниться всякие сны, потому что, если утром проснуться и опять заснуть, обязательно будут сниться сны. В минувшее воскресное утро Вите приснилось — вот чудно! — что он милиционер, стоит на перекрестке Гоголевской и Трудовой и регулирует движение. Белые перчатки, полосатый жезл, скрипучий широкий ремень. Рука вверх — и послушно замер поток машин, рука с жезлом в сторону: «Прошу, мол», и машины помчались дальше. Кажется, с тротуара удивленно, с восторгом смотрели знакомые девчонки, и среди них была Зоя.

Витя крепче сжал веки, стало совсем темно, и в темноте засверкали розовые черточки. Но спать уже ни капельки не хотелось, и Витя открыл глаза.

В комнате было солнце, и край подушки от него стал горячим. В открытую форточку влетал ветер и пузырем надувал штору.

— Альт! — крикнул Витя.

Послышался цокот, скрипнула дверь, и в комнате появился Альт, немецкая овчарка с карими глазами. Альт подошел к кровати, жарко задышал, отвалив в сторону язык, загнутый по краям совочком. Пес яростно крутил хвостом, в его глазах смешались доброжелательство и преданность; было ясно: у Альта тоже отличное настроение.

— С сегодняшнего дня, — сказал Витя, — я семиклассник. Понял?

Альт все понял и закрутил хвостом еще сильнее. Витин папа говорит, что родители Альта служили на границе, были поисковыми собаками.

Витя спрыгнул на пол, хотел сделать зарядку, но передумал. В конце концов, не каждый же день делать зарядку. Мышцам, как известно, нужен отдых. А вместо зарядки можно пять раз быстро подняться по лестнице до последнего этажа — и пожалуйста: тренировка и сердца, и легких, и мускульной системы.

Но бегать по лестнице тоже не хотелось. Еще соседи подумают: «Дурак какой-то».

В ванной Витя снял майку и, прежде чем мыться, стал рассматривать себя в зеркале. В зеркале отражалось худощавое лицо с выпирающими скулами, хитрыми глазами и спутанной челкой на лбу. Нос был длинный. Даже, пожалуй, слишком длинный. Витя себе не очень понравился, и настроение слегка испортилось. Зато мышцы груди и бицепсы на руках были хороши. Витя напружинился, сделал боксерскую стойку.

— Ага! — сказал он неизвестному противнику. — То-то!

Истина проверенная: мужчину украшают сила и мужественность.

Витя попытался придать своему лицу гордое выражение — не получилось. Тогда он показал себе язык.

«С завтрашнего дня займусь гантелями», — подумал Витя с некоторым вызовом, будто угрожал кому-то. Он уже много раз собирался заняться гантелями, но все как-то не получалось.

На кухне Витя сварил яйцо, подогрел чай. Хорошо, когда родители на работе. Никто тебе не смотрит в рот. Никто не учит: «Витя, как ты держишь нож? Витя, жуй бесшумно».

Легко сказать: жуй бесшумно. Так и задохнуться можно. Или наставляют: «Глотай чай так, чтобы в горле не булькало». Но это уже просто абсурд: можно свободно захлебнуться. Перед товарищами неудобно. Будут говорить, что Виктор Сметанин утонул в стакане чая.

Перед Витей сидел Альт и на лету ловил куски всякой еды.

О прозрачную сетку, которой было заделано окно, бились мухи. Со двора долетали детские голоса, удары по мячу; шелестели ветки тополя, росшего под самым окном.

Витя вышел на балкон и сразу попал в жаркое солнце, в тепло, наполненное запахом горячих тополиных листьев. Слышнее стали голоса ребят, удары по мячу; где-то сердито кричала женщина:

— Оля, не лезь в водичку! Не лезь, говорю!

«А если ребенку в водичке приятно», — подумал Витя и перегнулся через перила.

Так и есть! Репа забивал голы, а в воротах, между двумя кирпичами, стоял Колька Фитиль.

— Репа! — крикнул Витя.

Репа задрал голову. Даже с третьего этажа были видны веснушки на его круглом лице.

— Долго дрыхнешь, — крикнул Репа. — Спускайся! Не забыл, что сегодня?

— Не забыл! Я скоро!

— Вынеси чего-нибудь пожевать, — уже негромко сказал Репа.

— Ладно.

Витя походил по комнатам, обдумывая свои дела. Следом цокал по паркету Альт и часто дышал.

В своей комнате Витя полистал знаменитую книгу «Три мушкетера», но она была уже прочитана три раза, он отложил прекрасное сочинение Александра Дюма и — даже непонятно почему — подумал: «Сегодня двадцать четвертое мая. Скоро кончится весна — и пожалуйста: лето...» От летних мыслей стало тревожно. Захотелось куда-нибудь ехать.

В это время в передней зазвонил телефон.

Это, конечно, была Зоя.

— Здравствуй, Витя, — сказал в трубке Зоин голос.

— Привет, — ответил Витя.

— Ты не забыл, что у меня сегодня день рождения?

— Нет, Зоя, я помню.

— Так смотри не опаздывай. В пять часов.

— Я постараюсь.

— Ты не постарайся, а не опаздывай, — капризно сказала Зоя.

Витя, сопровождаемый Альтом, вернулся в свою комнату. Он сел в кресло и задумался: день предстоял интересный.

Альт сидел рядом и крутил хвостом.

— Перестань выписывать хвостом шары, — сказал ему Витя.

Альт обиделся и ушел в переднюю на свою подстилку.

Витины мысли начали скакать в разных направлениях. Он думал: «Я уже семиклассник. На дворе жарко... Сейчас поедем с Репой на толчок, он мне покажет, как делать бизнес. Любопытно... Он сказал: бизнес — значит зарабатывать деньги. А Зое сегодня исполняется тринадцать лет. Какой же подарок ей купить?.. С завтрашнего дня займусь гантелями».

Витя посмотрел в окно. Он видел плоскую крышу соседнего дома с антеннами над каждым подъездом, синее небо, в небе было одно-единственное облако с лохматыми краями, похожее на неуклюжего щенка.

«В моей жизни ни разу не было ничего необыкновенного, — думал Витя. И сразу о другом, немного смутившись: — Зоя очень хорошая девочка. У нее печальные глаза».

И самому Вите стало слегка грустно, непонятно отчего.

На кухне он завернул в газету бутерброд с толстым куском колбасы и с неудовольствием прочитал записку мамы.

Мама писала:

Купи 2 кило картошки, 3 пакета молока. Не забывай выключать газ. На подарок Зое истрать не больше 3 р.

На записке лежала пятерка.

«А если подарок будет стоить три рубля семнадцать копеек?» — подумал Витя и немного рассердился на маму.

Витя надел белую рубашку, отглаженные брюки, кеды («Может быть, поиграем в футбол», — подумал он).

На этот раз Витя Сметанин понравился себе в зеркале. А что, в самом деле? Стройный, подтянутый. И взгляд открытый. Вот еще немного бы в нем презрения. Витя нахмурился, подкатил глаза кверху, но презрения все-таки не получилось.

«Ладно, и так сойдет».

У двери засуетился, заскулил Альт.

— Спокойно, — сказал Витя. — Утром ты уже гулял с папой. Сейчас у меня нет времени.

Тут надо сказать, что Альт — ученая собака. Когда он был совсем маленьким, считайте, младенцем, и лапы его разъезжались на паркете, Витя начал учить щенка всяким штукам. И теперь Альт умеет таскать в зубах сумку из магазина, прыгать по команде через палку, понимает команды: «Лежать!», «Сидеть!», «Ко мне!». А если потребуется, он будет защищать Витю в схватке с любым врагом до последнего вздоха — такова его любовь к своему хозяину.

Щелкнул замок двери. Витя легко побежал вниз, прыгая через две ступеньки.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой события развертываются на толчке

Вы можете представить себе тринадцатилетнего мальчика, у которого не было бы лучшего друга, друга на всю жизнь, до гробовой доски? Такого мальчика — можете проверить — просто не существует. Конечно, у каждого нормального мальчика уйма товарищей. С ними он ходит в кино, играет во дворе, занимается в каком-нибудь кружке в Доме пионеров, товарищи приходят на его день рождения и с удовольствием едят кулебяку с капустой, еще теплую, с поджаристой корочкой, только что вынутую мамой из духовки. И он ходит к таким товарищам в гости. Но обязательно есть единственный друг: ему можно доверить все тайны, с ним можно говорить обо всем на свете, на него можно положиться во всем, и, главное, с ним просто хорошо. Хорошо вместе отправиться в лес за город, слышать его голос, шагать с ним по улице или плыть рядом в реке. И вот таким другом для Вити Сметанина был Репа.

...Когда Витя вышел во двор, Репа уже не забивал голы, а сидел на скамейке и скучно ковырял ногтем правый разбитый ботинок.

Вообще-то он никакой не Репа, а Славка Репин. Репа — это прозвище. И очень подходящее. Славка рыжий, на круглых щеках веснушки, и глаза под белыми бровями тоже — вот удивительно! — рыжие.

Репа и Витя Сметанин одногодки. Но сейчас Репа перешел только в пятый класс, он два раза оставался на второй год. Репа говорит, что учиться не любит, потому что от книг болит голова, а когда книга очень непонятная, начинают болеть и зубы. Он собирается стать моряком, чтобы плавать вокруг света. У Репы есть тельняшка, которую он надевает по самым торжественным случаям. Например, когда с соседним двором был финальный футбольный матч, Репа, вратарь, стоял в воротах в тельняшке. Не вратарь он, а настоящий зверь.

Во дворе среди своих сверстников Репа — вожак, потому что бесстрашный и справедливый. А с Витей они дружат, хотя Репа и относится к товарищу немного свысока— считает его маменькиным сынком. И это, если хотите знать, очень несправедливо.

— Совсем ботинки дошли, — озабоченно сказал Репа. — Забежим ко мне, я сандалии обую.

Жил Репа вдвоем с матерью, в полуподвальной комнате. Мать Репы, тетя Роза, работала официанткой в ресторане. Ее почти никогда не бывало дома, и Репа был сам себе хозяин.

По правде говоря, Витя немного побаивался тети Розы. Была она шумной, быстрой, пронзительно и насмешливо смотрели серые горячие глаза, сверкали тяжелые золотые серьги в ушах; когда она бывала дома, все в комнате звенело, мелькало, двигалось; тетя Роза высоким голосом пела песни, готовила обед или ужин, и в таких случаях Витю усаживали за стол, даже насильно, если он не хотел. И была вкусная, обильная, разнообразная еда. Однажды Репа и Витя в один присест съели целую коробку шоколадных конфет. Тетя Роза смотрела, как мальчики едят, смотрела пристально.

Она говорила Репе вроде бы даже со злостью:

— И в кого ты такой прожорливый?

Но готовила обеды и ужины тетя Роза редко — все у нее не было времени, все она пропадала на работе или у подруг. И Репа был предоставлен самому себе, даже часто не накормлен, а в комнате царил веселый беспорядок.

Вот и сейчас... После солнечного света комната казалась совсем темной, а когда глаза привыкли, Витя увидел, что стол завален немытой посудой, кровать с пестрыми подушками не накрыта и в складках одеяла спал, свернувшись клубком, серый кот. На стуле была пепельница, полная окурков, и мундштуки аккуратно сжаты на каждом. Витя хотел спросить, кто же у них курит? Ведь не станет Репа курить дома и оставлять окурки? Но не спросил — постеснялся.

Репа спит на сундуке в углу, и над сундуком висит карта Тихого океана, специальная карта для моряков, на которой обозначены маршруты кораблей, морские течения, рифы, порты и всякие условные знаки, в которых Репа здорово разбирается. Мыс Доброй Надежды на самом конце Африки обведен красным карандашом, и рукой Репы написано: «Здесь я буду».

Каждый раз, когда Витя смотрит на эту карту, ему, непонятно отчего, хочется куда-то ехать, плыть на фрегате под парусами и чтобы в лицо летели соленые брызги, а впереди качался таинственный, ускользающий горизонт.

— С колбасой, да? — спросил Репа, развертывая газету.

— С колбасой, — сказал Витя и вдруг смутился: — Ты ешь.

— Съем, не волнуйся, — усмехнулся Репа.

Репа налил в стакан воды из-под крана и стал есть бутерброд с колбасой, запивая его водой. У него были редкие белые зубы, и жевал он очень сосредоточенно.

— А что мы будем делать на толчке? — спросил Витя.

— Бизнес, — отрезал Репа.

— Я понимаю...

— Ничего ты не понимаешь, — перебил Репа. — Скажи, тебе деньги нужны?

Витя вспомнил о пятерке на кухне, о маминой записке и сказал хмуро:

— Ну, нужны.

— Вот и порядок, — сказал Репа.

— Меня интересует, как мы будем делать бизнес?

— Узнаешь, — опять отрезал Репа. И добавил озабоченно: — Только бы Гвоздь оказался на месте.

— Какой гвоздь? — не понял Витя.

И снова Репа сказал, как отрубил:

— Узнаешь.

Он переобулся в старые сандалии, причесал густые темно-рыжие волосы перед тусклым зеркальцем у водопроводной раковины, сказал:

— Пошли. Мелочь на всякий случай есть?

Витя загремел в кармане мелочью.

Репа был немного ниже Вити, но коренастый, крепкий, на нем как-то особенно ладно сидели застиранная ковбойка и серые затертые техасы с карманами на «молнии». Походка у Репы была независимой, и весь его вид говорил: «Я сам по себе. Понятно?»

Мальчики прошли через двор, под высокой аркой темных и прохладных ворот, где стояли железные ящики для мусора и подпирал стену засаленный тип неопределенного возраста с мутными бессмысленными глазами.

На улице было людно, шумно. На середине перекрестка стоял молоденький милиционер в белых перчатках и размахивал полосатым жезлом.

На автобусной остановке Репа сказал:

— Нам восьмой.

Подъехала «восьмерка». Витя ринулся к дверям. Репа попридержал его за локоть:

— Не суетись. Подождем без кондуктора.

В автобус без кондуктора Репа вошел первый и независимо сказал:

— Проездной!

Ехали очень долго, молчали. За окном уже была окраина — маленькие дома со ставнями за высокими заборами.

Витя нервничал. Он боялся, что вот сейчас войдет контролер. И... даже страшно представить. Ему казалось, что все знают: эти двое — безбилетники.

А Репа чувствовал себя прекрасно. Он невозмутимо смотрел в окно, даже что-то насвистывал.

Наконец репродуктор сказал хрипло:

— Конечная остановка! Кому на толчок — спешите!

Витя Сметанин никогда раньше не был на толчке, на так называемой барахолке, и сейчас ему было ужасно интересно.

Через густую шумную толпу они прошли в ворота, и у Вити мгновенно разбежались глаза. Сначала он не увидел, что здесь продают, — его поразили люди, их лица, их одежда. Платки — низко на лоб; бороды; грязные кирзовые сапоги; широкие юбки; пиджаки с высокими ватными плечами — и, наоборот, очень модные молодые люди с длинными волосами, в расклешенных брюках, с перстнями на пальцах. Лица были энергичные, хитрые, плутоватые. И — совсем непривычные. Таких людей Витя не встречал на улицах своего города. А если они попадались, то, наверное, в одиночку, и на них не задерживалось внимание. Здесь были только такие люди. И все о чем-то спорили, ругались, предлагали свой товар, хватали покупателей за локти.

«Ну и ну!» — подумал Витя.

Он не знал, что такие базары еще существуют. Он их видел только в кино, и сейчас его удивлению не было предела.

— Что, обалдел? — засмеялся Репа. — Давай искать Гвоздя, — и он потянул Витю в гущу барахолки.

Чего здесь только не продавали!

Всякие рубашки, брюки, галстуки, ботинки, шапки, платки. Целый угол базарной площади занимала всевозможная мебель: шкафы, крашеные табуретки, тумбочки, подставки, этажерки, зеркала. Продавали фикусы в кадках, герань, какие-то еще комнатные цветы в глиняных горшках. Ни такой мебели, ни таких цветов Витя никогда не видел в квартирах своих знакомых.

«Да кто же все это покупает?» — думал он.

— Смотри, цыганки! — сказал Репа.

И правда! Три цыганки, молодые, в длинных пестрых юбках, обступили растерянного парня и что-то доказывали ему.

— Пойдем послушаем! — предложил Витя.

Они протолкались к цыганкам.

— Позолоти ручку, молодой-красивый! — говорила одна из них, с быстрыми черными глазами и золотым браслетом на смуглой руке. — Всю судьбу определю, путь свой знать будешь, легче проживешь.

Неожиданно в толпе появился милиционер, и цыганки исчезли, будто их вовсе не было.

— Как в кино, — сказал Витя.

— В кино придумывают, — сказал Репа, — а тут сам видишь. — И вздохнул: — Нет Гвоздя. Или не пришел? Может, замели?

Витя ничего не понял, но спросить не решился.

— Десять копеек — и вся судьба известна! Десять копеек — и предсказание без ошибки! — выкрикивал кто-то рядом.

Витя оглянулся: сквозь толпу медленно шел старик в ватнике — это летом-то! Через плечо у него был перекинут ремень от деревянного ящика. В ящике были полочки с белыми фантиками, а на перекладине сидела сонная морская свинка.

— Десять копеек за предсказание!

Женщина с пацаном, у которого было надутое, обиженное лицо — наверное, ему надоело таскаться по базару, — дала старику монетку, старик сунул монетку под нос морской свинке, та понюхала монетку, оживилась, задергала носом и, подумав, вытащила зубами фантик. Старик отдал фантик женщине.

— Десять копеек — и вся судьба известна!

— Давай погадаем! — предложил Витя.

Репа пожал плечами. Витя выбрал из горсти мелочи десять копеек. Понюхав монетку, морская свинка вытащила фантик.

— Прими, молодой человек, — сказал старик, и Вите показалось, что его глаза под кустистыми бровями насмешливо блеснули.

Мальчики отошли к зеленой будке, в которой продавали газированную воду, развернули фантик и стали читать. На замызганном листке фиолетовыми чернилами было написано:

Ждет тебя счастье в преклонных годах, дом — полная чаша и верный друг до гробовой доски. Опасайся быстрых друзей, зеленого змия и промолчи там, где враг твой рассыпает слова бисером. Не носи наряда синего цвета — в нем твоя погибель.

— Что за быстрые друзья такие? — удивился Витя.

— Брехня, — безразлично сказал Репа. — Плакали десять копеечек. Пошли!

...Продавали самовары самых разных размеров, деревянные ложки, раскрашенные ярко-ярко («И кому они нужны?» — подумал Витя), серые вороха шерсти, дубленые кожи, кучи немыслимого тряпья, всякие свистульки, чертики, которые, если в них дуть, кричат: «Уди! Уди!»

В одном углу, под старой липой, мальчики и старики продавали голубей в клетках, всевозможных певчих птиц; и стоял тут птичий гам: ворковали голуби, пели на все лады канарейки; в одной высокой клетке висел вниз головой зеленый попугай с красной головкой и говорил очень сердито: «Мда-а...»

Один дед продавал маленьких кроликов. Они сидели в корзине, свернувшись клубками, и вздрагивали длинными ушами. Еще продавали щенят разных пород — и бестолковых дворняг, которые, ни на кого не обращая внимания, играли между собой, и строгих овчарок, и даже двух маленьких боксеров, очень грустных и молчаливых.

Вите не хотелось уходить из-под старой липы — он любил животных. И еще ему стало жалко щенят, и Витя подумал, что, если бы Альт был женщиной, а не мужчиной и у него родились бы щенята, никогда он, Витя, не стал бы их продавать незнакомым людям, а роздал бы даром своим друзьям, которые хорошо относятся к собакам.

Витины не очень веселые мысли прервал Репа — он возбужденно шепнул:

— Вот он, Гвоздь!

У забора стояли два парня и о чем-то весело разговаривали. Один толстяк и уже почти лысый, старые брюки съехали с живота, зеленый пиджак был расстегнут, и под ним не было рубашки, а сразу розовая грязная майка; он скалил редкие зубы и слегка подергивался.

«Чудной», — подумал Витя.

Второй парень и правда походил на гвоздь: высокий, щуплый, в темном костюме, который сидел на нем неуклюже, и вообще в парне было что-то негородское, угловатое; а лицо у него немного сплюснутое, и глаза были очень широко расставлены, нижняя губа чуть отвисала. Сходство с гвоздем усиливала плоская кепка с коротким козырьком, как шляпка. Ударь по ней, например, молотком — и парень вобьется в землю.

— Идем, — сказал Репа.

Они приблизились к парням, и Репа бросил:

— Привет!

— Привет, — безразлично сказал Гвоздь и быстро взглянул на Витю. Витя перехватил его взгляд и увидел, что глаза у Гвоздя какие-то жутко пустые и цепкие. — Что за хлопец? — спросил Гвоздь.

— Витька, кореш мой, — сказал Репа. — Свой в доску.

В городе Николаеве фа-ар-рфоровый завод, —

неожиданно запел толстяк и доброжелательно покосился на Витю. Голос у него был густой и хриплый.

— Видный оголец, — сказал Гвоздь.

— Я же говорю: свой парень. — Репа разглядывал гудящую толпу.

Разговор происходил странно: все стояли у забора, не смотрели друг на друга, а созерцали толпу и лениво перебрасывались словами.

— Под твою ответственность, — процедил Гвоздь. — Сегодня плавки нейлоновые, бразильские, и колготки-эластик, франсе. Понял?

— Понял, — сказал Репа.

— Действуйте. — Гвоздь щелкнул портсигаром, и Витя увидел, что у него очень большие руки с короткими пальцами.

Толстяк пропел:

В городе Николаеве девчо-оночка живе-ет!..

Мальчики затерялись в толпе, и, когда забор остался далеко, Репа спросил:

— Все засек?

— Ничего не засек, — признался Витя.

— Будем искать покупателей. Я беру на себя колготки, а ты плавки.

— Это как? — разинул рот Витя.

— Ты что, вчера родился? Будешь предлагать плавки. Как кто клюнет, веди к Гвоздю. Дальше — не твое дело.

— А почему он сам не продает?

— Чудак! Он же король черного рынка! Его все оперы знают. Только и ждут, чтобы замести.

— Почему... замести?

— Надоел ты мне, — рассердился Репа. — За спекуляцию у нас по головке не гладят.

— Репа, а этот второй, кто он?

— Пузырь! Тоже деятель — лучше не оглядывайся. В законе он.

Вите стало жутковато, и что такое «в законе», он спросить не решился.

— Репа, я не умею предлагать плавки.

— Чего тут уметь! Выбирай молодых ребят, кто попижонистей и предлагай. Только осторожно. Вот смотри! Репа подошел к парню и тихо спросил: — Слышь, плавки нужны? Нейлоновые, из Бразилии.

— Где? — шепотом спросил парень и оживился.

— Пошли.

Они привели парня к забору, где по-прежнему стояли Гвоздь и Пузырь и весело беседовали.

— Плавки, — безразлично сказал Репа. Гвоздь взглянул на парня, Пузырь тоже взглянул и кивнул Гвоздю.

— Прогуляемся, — сказал Пузырь и куда-то пошел вразвалочку:

В городе Николаеве фарфоровый завод...

Парень суетливо семенил за ним.

Гвоздь подмигнул мальчикам пустым глазом.

— Засек? — спросил Репа.

— Засек, — сказал Витя.

— Теперь разойдемся. Ты ищи своих клиентов, я — своих.

Репа исчез в толпе.

«Вот он, бизнес», — с холодком в груди подумал Витя.

И новое, неведомое раньше, острое чувство запретного и нарушаемого охватило его. Это чувство будоражило, подталкивало, превращало Витю Сметанина в быстрого, юркого, осторожного, и он думал, испытывая нервную дрожь: «Как здорово! Как интересно!»

— Слышь, — сказал он парню с усиками стрелками, — плавки нужны? Из Бразилии, нейл...

— Топай дальше. — Парень отвернулся.

Но следующий клиент клюнул.

— Покажи! — сказал молодой мужчина с медальоном на шее в виде русалки.

Витя привел покупателя к забору.

А потом клиенты стали клевать один за другим. Бизнес, оказалось, делать легко и даже, пожалуй, увлекательно.

— Плавки нужны? Нейлоновые, бразильские. — Витя уже на ходу чуял, кому предлагать товар.

Он видел несколько раз, как Репа приводил к забору девушек, и Пузырь удалялся с ними, мурлыча себе под нос:

— Колготки — люкс, франсе. Прямо с Елисеевских полей. Останетесь довольны.

Барахолка постепенно начала пустеть. Все четверо собрались у забора.

— Финиш,— сказал Пузырь, безразлично поглядывая на уже редкую толпу. — Огольцы трудились на славу. В среду можно опять поработать.

— Приходите вместе. — Гвоздь опять подмигнул Вите пустым глазом.

Потом Гвоздь стал смотреть на небо, в котором собирались, громоздились тучи. И Витя очень удивился: лицо Гвоздя стало совсем другим. Вроде подобрело, не было таким напряженным и резким, и в глазах была теперь не пустота, а, похоже, задумчивость. И даже печаль, честное слово, была в этих недавно пустых глазах.

— Дождь будет, — сказал Гвоздь, — теплый, грибной. После такого дождя боровики первые пойдут. Недолгие. Дней на пять. И все. Потом жди их в августе. — Он вздохнул, посмотрел на Витю, и опять лицо его стало хмурым, глаза сделались пустыми. Странная пустота была в них, будто стеклянная.

«Чудной», — опять подумал Витя.

— Корешочки! — поманил мальчиков Пузырь и пошел вперед приплясывающей походкой.

В грязном углу за какой-то будкой Пузырь вручил Вите и Репе по пятерке.

— На карманные расходы. — Он потрепал Репу по подбородку. — От щедрот наших.

Непонятно! Это же потрясающе! Заработать пять рублей, считайте, за так, за здорово живешь! Никогда у Вити Сметанина не было сразу столько денег. Можно пятьдесят раз сходить в кино! Можно купить тридцать порций мороженого! И вообще, это же целое состояние.

Подошел Гвоздь, сказал:

— Ну, что, братва? Пора и на зуб чего положить, а?

Мальчики промолчали, а Пузырь весело откликнулся:

— Идея пришла вовремя! Массы поддерживают?

— Перекусить можно, — солидно сказал Репа.

А Витя испытывал непонятное смущение и неловкость: или на эти деньги, что им дали, надо еды купить?

— Ладно! — подмигнул мальчикам Пузырь. — Сегодня угощаю я. Двинули на лоно природы! Оно у нас тут рядом, под боком.

Пузырь и Гвоздь зашагали к выходу.

— Пошли! — потянул Репа Витю. — Не отставай!

— А куда? — прошептал Витя; ему стало, если уж быть честным, немного страшновато.

— Сейчас узнаешь! — привычно отрубил Репа.

Сразу за забором барахолки начинался молодой парк: рядами шли березки, кусты боярышника; были тут поляны, уже заросшие густой травой, и над мохнатыми шапками кашки трудолюбиво жужжали пчелы.

— Вот тут и раскинем лагерь, — сказал Пузырь, когда они зашли в заросли совсем юных берез, многие из которых были высажены этой весной, стояли с аккуратными подпорками. — Тишина, прохлада, воздух. — И он пропел:

Не слышно шума городского...

Затем Пузырь с размаху упал под куст боярышника, перевернулся на спину, надвинул на глаза кепку и — вот удивительно! — сразу сонным голосом сказал:

— Гвоздь! Жми в гастроном, все — соответственно. А вы, корешочки, сидите тихо. Мы, Николай Вторый, спать будем.

Гвоздь молча повернулся и ушел, а Пузырь тут же заснул, слегка похрапывая.

Репа поманил Витю в сторону, и мальчики расположились тоже под кустом, в тени, во влажной траве.

— Он сразу засыпает, — тихо сказал Репа. — Стоит голову опустить — и готово, спит.

— Чудеса! — прошептал Витя.

— Хорошо, что на еду свои деньги тратить не будем, — сказал Репа.

— Почему? — удивился Витя.

Репа внимательно посмотрел на Витю; его веснушчатое лицо было серьезно и задумчиво.

— Ладно, скажу. Как другу. Только, если трепанешь...

— Репа, да ты что! — возмутился Витя.

— Понимаешь, матери на платье откладываю. Хочу подарок сделать. Дарят ей всякие... — Репа оглянулся на спящего Пузыря. — А я сын родной.

Витя увидел, что глаза Репы стали очень взрослыми.

— А она знает? — спросил Витя.

— Что ты! Секрет! Сюрприз будет. У нее двадцать третьего июня день рождения. — Репа перешел на еле слышный шепот: — Думаешь, я с этими бандюгами связался бы?

— Они бандиты? — одними губами прошептал Витя и почувствовал, что лицо его покрывается потом.

— Натуральные, — шептал Репа. — Гвоздь за хулиганство вроде сидел. А Пузырь... Он у них главный.

— Репа! Зачем же ты с ними?..

— Заскулил, — перебил Репа уже довольно громко. — Не нравится — катись. Ну, не маменькин ты сынок, да?

Витя промолчал, и темная обида стала заполнять его.

— Ты ничего не понимаешь! А я хотел... — Витин голос стал тонким и очень не понравился ему. — Хорошо, Репа, я ничего... Знаешь, возьми мои деньги. Мне ведь не очень нужно.

И Репа сказал просто:

— Спасибо, я возьму.

И тут пришел Гвоздь, шумно дыша, на лице его были возбуждение, предвкушение удовольствия, он держал в руке бумажный пакет, из которого торчали горлышки бутылок, и карманы его брюк оттопыривались.

— Свистать всех наверх! — громко сказал Гвоздь.

— Народы! К столу! — Оказывается, Пузырь уже проснулся, сидел под кустом, зорко смотрел на Гвоздя, и сна совсем не было на его круглом, одутловатом лице.

«Непонятный какой-то», — подумал о Пузыре Витя.

На газете, разостланной под кустом, появились бутылка водки, темные бутылки пива, колбаса, сыр, зеленый лук, буханка черного хлеба, вареные яйца с мятыми боками. Пузырь извлек из кармана замусоленный стакан.

— Ну? — насмешливо посмотрел он на Витю, и у мальчика что-то екнуло внутри. — Приобщимся? — И он щелкнул желтым ногтем по бутылке водки.

Витя в ужасе замотал головой.

— Мамочка не велит? — зло спросил Пузырь.

— Да не приставай ты к парню, — сказал Гвоздь.

— Мы лучше пива выпьем, — сказал Репа.

«Я никогда в жизни не пил пива», — подумал Витя, и ожидание нового, недозволенного волной прокатилось по нему.

Выпили по очереди: водку — Пузырь и Гвоздь, пиво — Репа и Витя.

Пиво Вите не понравилось — горькое. Но скоро странно зажглось в животе, стало весело, захотелось есть. И Витя с аппетитом ел хлеб с луком, жевал толстый кусок колбасы, обчищал яичко. Все было необыкновенно вкусно.

— Пожрать огольцы умеют,— сказал Гвоздь.

— Для того и живем, — откликнулся Пузырь, — чтобы пожрать и... — Дальше пошла грязная ругань.

Витя почувствовал, что неудержимо краснеет.

— Прямо красная девица, — сказал Гвоздь, но без злобы и насмешки, а, скорее, с удивлением.

— Ничего, — быстро, возбужденно заговорил Пузырь, пристально, не мигая разглядывая Витю. — Жизнь обломает. Она, голуба, всех учит. Верно, Репа?

Репа промолчал, и лицо его постепенно становилось хмурым.

— Всех учит, — продолжал Пузырь и теперь уже не смотрел на Витю, а быстро, странно моргал, дыхание его участилось. — А чему она нас учит, а? — Теперь он опять уставился на Витю.

— Не знаю... — прошептал мальчик.

— Вот! Не знает! — торжественно сказал Пузырь. — И я не знаю. Знаю одно: все мура, бред собачий... Вранье одно. Еще знаю: раз живем, после меня... Да провались все пропадом! Мы сейчас живем и свое урвем у них, словами от нас не отгородятся. Гуляем, корешата! Гвоздь, налей!

Пузырь выпил почти полный стакан водки, не стал закусывать, лицо его налилось кровью, глаза подкатились под лоб, тик стал дергать уголок левого глаза.

— Не надо, Пузырь, — тихо сказал Гвоздь.

Но Пузырь не слышал его — он вдруг вскочил и заорал страшным, дурным голосом:

— Всех ненавижу! Всех! Начальников толстомордых ненавижу! Оперов! Всех! Убью!.. — Он заметался среди молодых березок и был похож на страшного лохматого зверя. — Деревца понасадили! Красоту разводят! А сами...

Пузырь захлебнулся словами и стал вырывать березу из земли. Затрещали сучья, вверх взметнулась земля, мелькнули корни. Поверженная березка упала в траву...

Пузырь кинулся на вторую березу, но она была постарше, не поддавалась, гнулась, стонала.

— Всех разнесу!.. Всех!.. — задыхался Пузырь.

Все произошло так быстро, что Витя не успел даже испугаться, понять, что происходит. Только сердце учащенно забухало в груди, и он про себя сказал с мольбой: «Мама!»

— Безобразие! — послышались голоса где-то совсем рядом.

— Хулиганы проклятые! Фашисты!

— Держите их!

В березах замелькали фигуры людей. Послышался милицейский свисток.

— Срываемся! — крикнул Гвоздь.

И ноги уже несли Витю через кусты и высокую траву, вслед за Репой, куда-то напролом, и, однако, он успел увидеть, как сразу же после крика Гвоздя опомнился Пузырь, собранно бежал огромными шажищами в заросли боярышника, мелькнуло его потное лицо, и на этом лице Витя увидел злорадство...

Наверно, еще никогда Витя не бегал с такой ураганной скоростью. Мальчики остановились на краю молодого парка, у кольца трамвая, и долго не могли отдышаться.

— Зачем он так? — спросил, наконец, Витя.

— А я знаю? — Репа говорил спокойно. — Чокнутый. Как перепьет, вот на него и накатывает.

— Ты не ходи к ним больше...— Витя чувствовал, что все в нем мелко дрожит. — Это же... не люди.

Репа промолчал, и лицо его было непроницаемо.

Между тем круглые часы, которые висели на столбе у трамвайной остановки, показывали десять минут четвертого.

— Репа! — ахнул Витя. — У меня же еще столько дел! И подарок Зое...

— У меня тоже дел хватает, — сказал Репа. — Поехали.

В трамвае Витя передал Репе свою пятерку. Репа молча, без церемоний взял ее, сказал с легким смущением:

— В долгу не останусь.

Витя промолчал. Он не мог говорить, плохо соображал — он был потрясен происшедшим.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой появляется Зоя Чернышева, а вместе с ней и другие

На день рождения Зои Витя опоздал.

Когда он с толчка вернулся домой, все валилось у него из рук. Витя никак не мог сосредоточиться: он видел Пузыря, вырывающего березку, ощущал свой бег через кусты и траву, и мысли его путались.

«Нет, нет, — думал мальчик, — это не люди. Дай им волю, и они все уничтожат вокруг себя. И вот они живут среди нас... И я попал к ним... И Репа? И Репа с ними?»

Кроме того, задержали покупки по маминой записке, прогулка с Альтом (он прямо обскулился). На дворе Альта обуял телячий восторг: прыгал, носился, сбил с ног какую-то старушку, так что чуть не возник скандал. Вообще у Альта характер очень неуравновешенный; Витин папа говорит, что он шизофреник. Надо же, собака — и пожалуйста: шизофреник!

Всякие дела по хозяйству Витя хотя и наспех, но успел сделать. Очень много времени ушло на покупку подарка для Зои. Оказывается, ужасно это сложно — купить подарок для своей одноклассницы, когда той исполняется тринадцать лет. При этом необходимо учесть, что какой-нибудь ерундой Зою Чернышеву не удивишь — ее отец коммерческий директор кондитерской фирмы «Чайка» и, между прочим, очень любит подтрунивать.

Выбирать подарок помогал Репа. Исходили, наверно, сто магазинов, но ничего стоящего не попадалось. Внезапно Репу осенило:

— Ты говорил, на море они едут?

— Едут, а что? — спросил Витя.

— Придумал! Пошли в «Динамо», я видал там маску с трубкой и ласты. Будет твоя Зойка под водой плавать.

В спортивном магазине были действительно и ласты маленького размера, и маска, но все это стоило шесть рублей семьдесят копеек.

— У меня от маминой пятерки всего четыре рубля осталось, — сказал Витя и покраснел. — С мелочью.

— О чем речь! Я добавлю. — Репа полез в карман за деньгами.

И они купили зеленую маску с белой алюминиевой трубкой и ласты, перламутровые, в красную крапинку. Просто роскошный получился подарок.

— Никогда я не был у девчонок на днях рождения, — сказал Репа.

— Знаешь что, — предложил Витя, — пошли вместе.

— А ты шутник! — Репа насмешливо свистнул. — Ну, пока.

Репа ушел, а у Вити испортилось настроение.

«И почему так все?» — подумал он, злясь на себя, на свое дурацкое предложение, на Зою (и это уже совершенно напрасно), на Зоиного отца, что просто, если хотите знать, глупо.

Зоя жила рядом, через дом. В подъезде был лифт, который, когда поднимается вверх, подрагивает, скрежещет, и каждый раз кажется, что он застрянет между этажами. Но лифт никогда не застревал — он был старый, дисциплинированный служака.

Вот и пятый этаж. На дверях с цифрой «24» табличка: «Чернышев В. П.». Витя позвонил. Открыла Зоя.

— Явился, — сказала она.

— Здравствуй! — Витя смутился. — Поздравляю тебя с днем рождения.

— Между прочим, уже почти шесть. И все гости за столом.

— Вот, Зоя, прими подарок, — и Витя протянул девочке сверток.

Глаза Зои заблестели.

— Что это, Витя?

— Маска и ласты. Будешь на море плавать под водой и все рассматривать.

— Папа! Папа! Смотри, что Витя мне подарил! — закричала Зоя и побежала вперед.

Витя увидел, что Зоя в новом платье, с новой прической — две пышные волны по бокам головы, что она похожа на легкую бабочку. У Вити что-то заныло внутри, захотелось быть сильным, мужественным и остроумным. А он, как назло, чувствовал, что вдруг застеснялся, не знает, куда деть руки, спина сама собою ссутулилась, а ноги стали загребать пол.

— Витя, иди же скорее! — кричала Зоя.

В квартире пахло чем-то вкусным, через открытую дверь Витя видел большую комнату, у окна стоял аквариум, подсвеченный яркой лампочкой, в аквариуме покачивались бледно-зеленые водоросли и застыли пучеглазые рыбы с хвостами веером.

А как здорово могло быть!.. Витя и Зоя идут по темному и совершенно пустому городу. Уже ночь, и над крышами голубая луна. Витя — ничего нет удивительного! — в черном развевающемся плаще и со шпагой. А Зоя в своем новом платье — как бабочка. Только каблучки стучат по тротуару: тук-тук-тук! Впереди — ну конечно, он ждал этого! — три мрачные фигуры, тоже, разумеется, в плащах, со шпагами и еще черные маски на глазах. «Витя, мне страшно!» — шепчет Зоя. «Спокойно, я с тобой!»

— Жаркое совсем остыло, — сказала где-то Зоина мама.

— Ничего, для юного желудка не страшно, — ответил где-то Зоин папа.

Витя выхватывает шпагу. «Вашу даму или смерть!» — говорит один из бандитов и злобно хохочет. «Никогда!» — кричит Витя и бросается на противников. Скрещиваются шпаги. Тяжелое дыхание, топот ног. Удар! — один из неизвестных, ахнув, падает на асфальт. Витя нападает. Еще удар! Второй бандит, схватившись за живот, медленно оседает у стены. А третий бросает шпагу и позорно бежит, так что ветер свистит в его плаще. Витя ловит благодарный, полный восторга взгляд Зои. Он вытирает окровавленную шпагу о полу плаща, говорит: «Все кончено!» И они идут дальше по пустому, полному тайн городу, освещенному луной...

— Ну, что ты там застрял?

Зоя подбежала к Вите, схватила его за руку и втащила в комнату.

Стол был заставлен всякими угощениями, и за ним сидели: Владимир Петрович, Зоин папа, в белой рубашке с расстегнутым воротом; Надя, сестра Зои, в очках и поэтому на вид очень важная; Антонина Ивановна, Зоина мама, женщина полная и добрая; Люся Никитина, одноклассница Зои и Вити, староста класса, страшная зануда, и какой-то долговязый парень с длинной худой шеей, оказавшийся, как потом выяснилось, двоюродным братом Зои, и звали его Мишей; этот Миша перешел уже в восьмой класс и весь вечер важничал, ни с кем не разговаривал, кроме Нади.

Итак, стол был накрыт, и за ним сидело общество.

— А! — сказал Владимир Петрович. — Наш мушкетер. Прошу рядом со мной.

«Откуда он знает?» — удивленно подумал Витя.

— По случаю торжеств можно мушкетеру одну рюмку кагора? — спросил Владимир Петрович, взглянув на жену.

— Они же дети, — безвольно сказала Антонина Ивановна, и ее тройной подбородок запрыгал.

— Только одну. Как всем.

Витя выпил рюмку очень сладкого темно-красного вина. «Я сегодня настоящий алкоголик», — подумал он. Стало весело, смущение пропало, и Витя приступил к закуске.

— Вот икры возьмите, рыцарь.

— Или рыбки, — ворковала Антонина Ивановна.

— Между прочим, — сказала Надя, — салат делала Зоя.

— А я помогала, — вставила зануда Люся.

Восьмиклассник Миша насмешливо и снисходительно следил за Витей. А Витя ел за обе щеки и думал: «Репу бы сюда».

Появились совсем неожиданные мысли: «А Репу никогда не пригласили бы на день рождения Зои. Интересно, что было бы, если бы мы пришли вместе?»

Подцепив с тарелки кусок семги, Витя сказал:

— Я хотел к вам со своим другом прийти, с Репой, да он отказался.

— Это Славка Репин? — пискнула староста класса зануда Люся. — Твой Репа — хулиган! — торжествующе закончила она.

— Он в вашем классе учится? — спросила Надя, и ее глаза под очками стали очень строгие.

— Нет. — Витя с вызовом посмотрел на всех по очереди. — Он два раза оставался — в третьем классе и в четвертом. Репа — сын тети Розы, она официанткой в ресторане работает. Вот такой парень. — Витя показал большой палец. — С присыпочкой.

Восьмиклассник Миша хмыкнул, и его шея еще больше вытянулась.

— Он не совсем подходит к нашей компании, — робко сказала Зоя.

Владимир Петрович промолчал, и Витя увидел, что лицо его стало нахмуренным.

«Надо уйти, — подумал Витя. — Встать и уйти. — Но тут же себя остановил: — Но почему уйти? Что случилось? Ничего не случилось, понятно?» Витя никуда не ушел, остался, только настроение испортилось — стало как-то тоскливо.

— Витя, а ты почему опоздал? — спросила Надя.

— На тренировке задержался. Я же в футбольной секции занимаюсь.

И Витя стал врать, какая была трудная, напряженная тренировка, как загонял их тренер Борис Семенович и что он забил два ужасно сложных гола — в девятку, в самый угол под перекладину. Витя видел, что ему никто не верит, но уже не мог остановиться и мучительно думал, продолжая врать и поражаясь, почему все так легко выдумывается: «Ну кто меня за язык тянет?»

— А теперь поиграйте немного, — устало сказал Владимир Петрович. — Потом чай будем пить.

— У меня пироги с маком и яблоками, — предупредила Антонина Ивановна.

— Фирменные пироги, — сказала Зоя. — Пошли ко мне, ребята!

Витя, Люся, Миша отправились за Зоей в ее комнату. Здесь было все чистое и какое-то розовое и висело много картин. Их нарисовала сама Зоя. Она собирается стать художницей и занимается в художественной студии при Доме пионеров.

— Я вам сейчас свою новую работу покажу, — сказала Зоя.

Она сняла белую материю с картины, которая была прислонена к спинке дивана. Там была улица, которая уходила вдаль, к горизонту, по ней катились сплюснутые машины, а пешеходы были точечками, и над улицей, над крышами домов было синее небо. Казалось, что картина объемная и по улице можно уйти к горизонту.

— Здорово! — сказал Витя.

Восьмиклассник Миша уронил:

— Неплохо.

А зануда Люся Никитина смотрела, смотрела на картину и вдруг повернулась к Вите и, даже взвизгнув от удовольствия, сказала, блестя маленькими редкими зубками:

— И никакой тренировки у тебя не было! Все ты наврал!

— Конечно, наврал! — усмехнулся Витя.

— Да как же так можно, Витя? — У Зои Чернышевой округлились глаза.

Витя не нашелся что ответить, а зануда Люся пропищала:

— Где же ты был?

— Не твое дело! — рявкнул Витя.

Восьмиклассник Миша привычно хмыкнул.

У Вити появилось желание подраться с этим Мишей, и он даже встал в боксерскую стойку. Но пришла Надя и позвала всех пить чай.

Чай пили с вкусными пирогами, потом Надя поиграла на рояле, потом затеяли жмурки. Все постепенно развеселились. Даже Миша растерял свою солидность.

В самый разгар игры зазвонил телефон, трубку взяла Зоя и сказала:

— Папа, тебя. Опять Саботеев...

Витя увидел, что лицо Владимира Петровича окаменело, он взял трубку, стал слушать, говорил: «Так... Да, да... Понятно, Так...» И Витя видел, как постепенно бледнеет лицо Зоиного папы.

— Хорошо, сейчас приеду, — сказал он нетерпеливо. — Разговор не телефонный. — Трубка была брошена на рычаг, и Владимир Петрович сказал спокойным тусклым голосом: — Вы тут веселитесь, а мне необходимо срочно по делам.

Антонина Ивановна пошла проводить мужа в переднюю, и Витя заметил, что лицо ее тоже изменилось — на нем застыл испуг.

— Ну, продолжим! — бодро сказала Надя.— Кто водит?

Хлопнула входная дверь, возобновили игру в жмурки, но почему-то уже не было так весело...

Ушел Витя вместе с Люсей. Миша остался ночевать, потому что он, оказывается, жил за городом и приехал к своим родственникам на несколько дней.

На дворе был вечер, зажглись огни. Небо завалило тяжелыми тучами, иногда срывался резкий ветер, гнал по тротуару бумажки; где-то погромыхивало. Собиралась гроза.

Когда вышли на улицу, зануда Люся спросила шепотом:

— Ты знаешь, почему они так живут?

— Как? — не понял Витя.

— Ну, богато?

— Почему же?

— Потому что Зойкин отец ворует! — радостно, возбужденно прошептала зануда Люся, и зубки ее заблестели.

Витя оглянулся по сторонам — никого рядом не было. И он со всего маху засветил зануде Люсе по шее.

Зануда Люся заскулила, а Витя пошел домой.

Вслед ему визжало:

— Бандит, хулиган несчастный... С Репой по карманам шаришь!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой читатель знакомится с родителями Вити Сметанина и их гостями

Если мы захотим узнать, в каких семьях растут хорошие, нормальные дети, надо выяснить два обстоятельства. Первое: дружно ли живут родители со своими сыновьями и дочерьми или нет. Дружная семья — значит, можно рассчитывать, что хулиганы, обманщики, двурушники и прочие плохие люди тут, скорее всего, не вырастут. Но сейчас же выясняем второе обстоятельство: есть ли у вас секреты и тайны от своих мам и пап. Нет? Все в порядке. За детей, которые растут в такой семье, мы можем быть спокойны.

Витя Сметанин любил своих родителей, был дружен с ними, не было у него пока от мамы и папы ни секретов, ни тайн, если не считать недавнего события на толчке и в молодом парке. Согласитесь: рассказать все это родителям — тут, пожалуй, язык не повернется.

...Дома были гости.

Витя это понял в передней. Висели плащи, пахло табаком, крутился возбужденный Альт — он обожал гостей и всякие перемены в своей жизни. Вышла мама в прозрачном целлофановом переднике, быстро затараторила:

— Скорее умойся, причешись — и к столу. К папе пришли друзья.

— Я на подарок Зое истратил все деньги, — выпалил Витя.

— Ладно, ладно, — рассеянно сказала мама. — Как бы пельмени не разварились. — И побежала в кухню. — Надень белую рубашку.

Витина мама тоже любит гостей. А вообще больше всего на свете она любит свой дом, любит, чтобы в комнатах было чисто и красиво. Заниматься хозяйством — ее страсть. Прибежала с работы (она библиотекарь во Дворце культуры металлургов) — и уже чистит, моет, скребет, и все начинает сверкать, все становится праздничным. Еще она очень старается, чтобы «ее мужчины» были всегда аккуратно и чисто одеты, а папу ругает за рассеянность.

— Петр, ты опять вырядился в старые брюки?

— Петр! Разве можно целую неделю носить одну рубашку?

Между прочим, Витин папа старше мамы на одиннадцать лет.

Еще мама со страшной силой следит за собой: по утрам делает зарядку, дышит по какой-то там системе — заглотнул воздух и держи его в легких, пока в глазах не позеленеет; долго сидит за своим туалетным столиком, на котором набор всевозможных пузырьков и тюбиков, задумчиво смотрится в зеркало, примазывает, пришлепывает. Зато выходит на улицу подтянутая, стройная. И на нее оглядываются, особенно мужчины. В таких случаях Витя просто гордится своей мамой.

В большой комнате, где собираются обычно гости, было накурено, душно. Но мужчины не замечали этого. За столом сидели папа и его фронтовые друзья, дядя Женя и дядя Саша. Они уже выпили и были очень взволнованны.

Когда Витя входил, папа размахивал руками:

— А Пашка-то, Пашка!.. В последний день войны. На этой проклятой Александерплац. Закрою глаза и вижу: бежит впереди Пашка и вдруг как на веревку налетел. Перегнуло. Эх...

— А Тарас Грач? — спросил дядя Женя и потер большой рукой лысый лоб. — Еще в сорок третьем, здесь, в наших местах...

— Здравствуйте, — робко сказал Витя.

— А, сын! — обрадовался папа. — Иди, иди сюда. — Он обнял Витю за плечи, прижал к себе. — Вот они, нет... Они не узнают окопы в восемнадцать. Не должны узнать...

— Не должны, не должны, Петр! — горячо заговорил дядя Саша и потянулся левой рукой к хлебнице. Правой у него нет — пустой рукав засунут в карман пиджака.

— У них будет другая жизнь, — опять заговорил Витин папа. — Не уйдут зря годы! Вот я... В тридцать только Лиду встретил. Лидочка, ты скоро? — крикнул он.

— Сейчас, сейчас, — отозвалась мама из кухни.

— Ну что, хлопцы? За тех, кто не вернулся? — сказал дядя Женя.

— Они всегда с нами. — Дядя Саша нагнулся над тарелкой.

Мужчины выпили. Папа сказал:

— Ты поешь, Витя.

— Да я только из гостей.

— Ах, да. День рождения у Зои. И как повеселились?

— Здорово.

— Здорово... — Папа задумался. — Тогда просто посиди с нами.

Мужчины опять стали вспоминать войну и своих боевых друзей. Витя слушал и смотрел на отца.

«Он ведь уже старый! — неожиданно подумал он. — Морщины у глаз, лысина, волосы с сединой. И очень сутулится».

Витин отец работает конструктором на радиозаводе. Здоровенный шкаф в его маленькой комнате набит книгами во радиотехнике, телевидению, и вообще папа очень любит свои чертежи, считается лучшим специалистом на заводе, и фотография его висит на доске Почета. Он не успевает все делать в своем конструкторском бюро и приносит работу домой — сидит до поздней ночи.

Пришла мама с большой тарелкой дымящихся пельменей.

— Солдаты! — весело сказала она. — Сибирская закуска.

Мама была рада гостям, рада тому, что удались пельмени, и тому, что вот за столом сидит ее сын, совсем уже взрослый человек.

Посмотрите, какой он славный, симпатичный и очень похож на отца, правда? Такой же нос, лоб, только глаза мамины.

Все оживились, стали есть пельмени; дядя Женя, поглаживая лоб рукой, сказал:

— Не хозяйка у тебя, Петр, а клад. Лидочка, возьми мою Клавдию на выучку.

Все засмеялись.

— Да, сынуля! — торжественно сказала мама. — У нас новость: отдыхать мы едем в деревню.

— И деревня называется Жемчужина! — вставил папа.

— Хорошо, — задумчиво сказал дядя Женя. — Будете на пруду карасей ловить. Или — только зорька брызнет — по грибы. Моих все в Крымы да на Кавказы тянет.

— А далеко эта Жемчужина? — спросил Витя, чувствуя разочарование. И непонятно, в чем.

— Да совсем близко, сын, — тихо сказал папа. — А прошли мы по тем местам с боями... Уж наверно, теперь не найдем могил друзей своих фронтовых... — Папа помолчал и заговорил уже оживленно: — Добираться в наши-то дни проще простого. На электричке пятьдесят километров. Дальше до райцентра Дедлово автобусом километров десять. А там, Витек, лошадка. А места! Ахнешь. У реки прозвище — Птаха. И с квартирой договорились. Знакомый там у меня.

Холостой дядя Саша заскучал, выпил в одиночестве и предложил:

— Ребята, споем, а? Нашу.

Посуровели лица мужчин. И они запели негромко, но согласно:

Эх, дороги...

Пыль да ту-уман...

Мама, сделавшись задумчивой и грустной, тоже запела — ее голос вплелся в мужские голоса:

Холода, тревоги

Да степной бу-урьян...

Витя хорошо знал эту песню. Ее всегда пели фронтовые друзья отца, когда собирались вместе. И ему почему-то представлялось шоссе, которое проходило через лес, где в прошлом году был их пионерский лагерь, по мокрому от дождя асфальту ехали крытые машины, а в них были молодые солдаты — лиц не видно, потому что быстро проносились машины. Вообще все странно: в песне поется про пыль да туман, а Вите представляется мокрое от дождя шоссе, низкое небо и брезент на машинах, прогнувшийся под тяжестью воды.

А войну, которая была очень давно, когда Вити еще не было на свете, ему представить трудно. Вернее, не так. Войну вообразить можно — ведь столько фильмов о ней видел Витя. Но вот представить папу молодым солдатом — что он стреляет, бежит в атаку — Витя не в состоянии.

Знать не можешь

Доли своей, —

тихо, осторожно пели в комнате. —

Может, крылья сложишь

Посреди степей...

И Витя увидел огромную степь, и солнце висит оранжевым шаром над ее краем, и солдат Пашка, чем-то похожий на былинного богатыря, только с крыльями за спиной, падает в пыльный бурьян, убитый врагом.

Вите очень захотелось побыть одному.

— Я пойду, ладно? — сказал он. — Спокойной ночи.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

или Гимн одиночеству

Присмотритесь, пожалуйста, повнимательнее к нашей жизни. И вы обязательно обнаружите вот что. Во-первых, если сравнить нас с людьми, например, девятнадцатого века, то уж больно мы суетливые: все спешим куда-то, опаздываем, книги читаем на бегу, не успеваем поднять голову, чтобы посмотреть на небо — что там: звезды, луна, тучи? Конечно, вроде бы есть объяснение: двадцатый век, космические скорости, кибернетика, научно-техническая революция и проч. и проч. Да, да, все это так... И все-таки! Остановитесь! Остановитесь в своем беге, сверните с асфальтовой магистрали, по которой мчатся машины, в зеленый тихий переулок. И дальше, дальше — в поле, в лес. Теперь стойте! Слышите, как тихо? Только голос птицы. Вы знаете, как она называется? Вот видите: вам не известны птицы, которые поют на вашей земле... Теперь поднимите голову — облака, синие тени, голубая бездонная высь. Разве не начинает ваше сердце биться сильнее? И душа не рвется ли в эту космическую бесконечность? И не рождается ли в самих ваших глубинах вопрос: «Зачем я пришел в этот огромный таинственный мир?..»

Вот! Теперь во-вторых. Обратите внимание: мы, порою не сознавая этого, боимся одиночества. Все нас тянет в толпу, в движущуюся массу себе подобных, к друзьям и знакомым: поговорить, как теперь говорят — пообщаться. Как будто страшимся мы остаться наедине с самим собой, перед лицом природы — леса, реки, неба. Или в своей комнате, у шкафа, в котором стоят молчаливые ряды книг... А ведь это очень нужно человеку: разговор с самим собой, ты и твои мысли, сомнения, может быть, вопросы, на которые пока нет ответов.

Поэтому, дорогие мальчики и девочки, если вам захочется остановиться в вашем стремительном беге, остаться один на один со своим «я» и подумать о жизни, не противьтесь этому желанию. Оно — прекрасно.

...Витя вошел в свою комнату и сел в удобное низкое кресло с протертыми подлокотниками.

И рванулись, помчались, сталкиваясь, налетая друг на друга, мысли.

«Неужели все это сегодня делал я? — думал Витя. — Искал на барахолке клиентов для Гвоздя и Пузыря. Потом этот парк... А Пузырь... Как он страшно говорил! И зачем он ломал березы? Откуда у него столько злости?.. — Витя сильно сжал веки. — И я встретился с ними! И хоть бы что. Отправился в гости. Потом сидел как столб в этой белой рубашке у нас в столовой...»

Витя встал, прошелся по комнате.

«А долговязому Мише я с удовольствием дал бы пару раз. Терпеть не могу зазнавал. Еще Люська. Ну, зануда. Это неправда, что Зоин отец ворует. Он тоже сражался с фашистами на войне и был там старшим лейтенантом».

Витя почувствовал, как меняется у него настроение, просто было физическое ощущение: ты становишься слабее, беспомощнее. Почему так? Было ему беспокойно, он себе очень не нравился и не мог понять почему. Что, собственно, случилось?

Витя погасил лампу и, быстро раздевшись, лег в кровать. Простыни были прохладные, стало очень хорошо, легко. Он услышал, что за окном идет дождь, и вдруг окно озарилось фиолетовым светом, но гром не прогремел — видно, гроза была еще далеко.

«Мой папа был настоящим солдатом, — подумал Витя, — бесстрашным и находчивым».

И он попытался представить, как воевал его отец, но представить опять не мог. Получалась какая-то ерунда. По полю бежали солдаты с автоматами; фонтанами вырастали взрывы. И среди солдат где-то был отец, но Витя никак не мог его угадать...

Зоя показывала ему альбом с фотографиями. И там была одна — Зоин отец, Владимир Петрович, совсем еще молодой, стоял у подбитого немецкого танка, в новенькой форме, улыбался, и ордена сверкали у него на груди. Нет, не может он быть вором. Солдаты не воруют.

Зачем нужно было Люське все это говорить? Непонятно. Или она что-нибудь знает?

Спать совсем не хотелось. Витя встал, подошел к окну, распахнул его и снова вернулся в кровать. Дождь шумел вовсю, остро запахло свежестью и мокрыми листьями тополя. Зарницы вспыхивали все чаще, и на мгновение становились видными клочковатые тяжелые тучи, которые быстро неслись над городом; пророкотал далекий гром.

Открылась дверь, и вошла мама.

— Ты спишь, Витя?

Разговаривать не хотелось, и Витя промолчал, закрыв глаза.

— Наверно, ветер окно распахнул, — тихо, самой себе, сказала мама. — Так и молния залететь может.

Она закрыла окно, потом подошла к кровати, нагнулась над Витей и поцеловала его в щеку.

Мама вышла, а Витя лежал, замерев, и неожиданные слезы подступили к горлу, он окончательно не мог понять, что с ним происходит. Он вдруг подумал: «Я очень плохой человек — обманщик, болтун, с бандитами связался. А с этим Мишей я б никогда не подрался. Он старше меня и сильнее. Я трус, вот что!»

И Вите стало ужасно жалко себя. Ничего, если хотите знать правду, он не достигнет в жизни, потому что у него нет силы воли. А вот у Репы есть. Решил он стать моряком — и, будьте покойны, станет. Написал у мыса Доброй Надежды: «Я здесь буду» — и будет. Репа такой.

Витя стал представлять, как Репа в белой матросской форме гуляет по мысу Доброй Надежды. Кругом были какие-то пальмы, и негритянки, стройные, как статуэтки, несли на головах подносы с бананами; рядом плескалось море.

«Репа на день рождения подарит матери платье, — вдруг подумал Витя. — А я ни разу ничего не дарил маме». И Витя совсем возненавидел себя.

Внезапно вспыхнула молния и грянул гром такой силы, что показалось — сейчас отвалится угол дома.

...Взрывы один за другим поднимались в поле, а они залегли у самого шоссе, по которому уходили подводы с беженцами. На последней подводе сидели мама и Зоя.

В окопе оставалось совсем мало солдат, и среди них был Витя. По полю уже бежали немцы, цель их была ясна: перехватить подводы с беженцами. «Товарищи! В атаку! — крикнул Витя и первый выскочил из окопа. — Ура-а!» Оглянувшись, он совсем близко увидел лицо Зои с широко раскрытыми, полными надежды глазами. А мама плакала и шептала: «Береги себя, береги себя...»

Витя не мог долго смотреть на них: он вел в атаку бойцов. Он бежал впереди редкой цепи, над головой свистели пули, и немцы все приближались. И вот совсем близко Витя увидел фашистского офицера. Это был не кто иной, как Пузырь, только в черной эсэсовской форме.

«В городе Николаеве фарфоровый завод!» — злобно пел Пузырь-эсэсовец. «Надо убить его!» — решил Витя и выпустил в толстый живот врага длинную очередь из автомата. «Витя! Я люблю тебя!» — кричала откуда-то издалека Зоя. Витя убил еще несколько фашистов, а остальные отступили.

У самых ног Вити голубым пламенем разорвался фашистский снаряд, осветив комнату, стол с тетрадками и книгами, а за окном стену дома и кроны деревьев. Но Витя каким-то чудом остался жив.

Бойцы по его команде построились, вышли на шоссе и зашагали вслед за подводами беженцев — мимо соснового бора, в котором спрятался пионерский лагерь, мимо спортивного городка «Отдых», мимо голубого павильончика, в котором летом продают мороженое и ситро.

«Песню!» — крикнул Витя. И солдаты запели тихо, но дружно: «Эх, дороги... Пыль да ту-уман...»

...Потом Витя встал с кровати, опять открыл окно. Гроза утихла, но дождь разошелся еще больше. Настоящий ливень. Витя подставил разгоряченное лицо ветру и дождевым брызгам.

В кровать он вернулся мокрый, разбитый, уставший. Сердце часто билось, и Витя почувствовал неизвестно откуда пришедшее счастье, оп любил сейчас всех, кто живет на земле, — и людей, и животных, — догадывался, что в его жизни будет еще много чудесного и необыкновенного.

Он зарылся мокрой головой в подушку и мгновенно заснул.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

которая является несколько печальным рассказом о разлуке

Как вы относитесь к своему другу или знакомой? Вот верный способ проверить это отношение. Завтра ваш друг или знакомая уезжает в далекие края. «Уезжает и уезжает, — говорите вы себе. — Ничего особенного. Буду жить дальше». И идете во двор играть с товарищами в футбол. Или садитесь за стол и с аппетитом приступаете к завтраку. Значит... Тут и объяснять ничего не требуется. Если же в день расставания вы не находите себе места, вас томит беспокойство: «А вдруг с ним (с ней) что-нибудь случится?», вас терзает тоска: «А вдруг он (она) там меня забудет?» — значит, все ясно: человек, который завтра уедет, занимает в вашей жизни очень важное место.

И вот доказательство тому.

...Настала суббота, когда Зоя вместе с отцом и сестрой Надей уезжали на юг. Суббота была жаркая и пыльная, а Зоин поезд уходил вечером, в десять часов.

Весь день Витя и Зоя провели вместе: укладывали вещи в желтый чемодан, ходили за покупками, были на городском пляже, купались и загорали.

Лежали на горячем песке и молчали. Чудно. И Витя и Зоя неожиданно, без всякого повода, застеснялись друг друга, им было неловко. Витя совсем не хотел, чтобы Зоя уезжала, и в то же время думал: «Скорее бы наступил вечер и она уехала». И все это было совсем непонятно.

Зоя казалась грустной и задумчивой. Она чертила что-то спичкой на песке. Витя посмотрел и вспыхнул: на песке круглыми буквами было написано: «Витя».

— Мы уже стали совсем взрослыми, правда? — спросила Зоя.

— Это как взрослыми? — не понял Витя.

— Ну, мне тринадцать лет, а тебе скоро четырнадцать, — тихо сказала Зоя и посмотрела на Витю внимательно и строго. — Ты мне будешь писать письма?

— Конечно, буду. А какой адрес?

— Вот адрес. — Зоя потянулась, взяла со скамейки свой сарафан и вынула из кармана бумажку. — На.

На бумажке было написно: «Гагры, Главпочтамт, до востребования. Чернышеву В. П. (для Зои)».

— В Гаграх море и горы? — спросил Витя.

— Море и горы. А что?

Витя подумал и спросил, глядя в зеленые с коричневыми крапинками глаза Зои:

— Твой отец много денег получает?

— Много! — сказала Зоя с вызовом. — И что дальше?

— Да ничего... Все-таки было бы лучше, если бы все люди одинаково получали, правда?

Зоя насмешливо прыснула.

— И уборщица, и какой-нибудь знаменитый академик? — спросила она, и Витя увидел, что щеки Зои покрылись розовыми пятнами.

Они сидели в кафе-мороженое и ели пломбир, когда Зоя неожиданно спросила:

— А зачем тебе знать, сколько получает мой пап?

И Витя сказал прямо:

— Скажи, мне очень важно знать: Владимир Петрович честный человек?

Зоя вскочила и крикнула в лицо Вите:

— Он честный! Он честнее всех! Понятно?

На Витю и Зою стали оглядываться за соседними столиками.

— Ты что? — тихо сказал Витя. — Я же тебе верю.

— Правда, веришь? — и такая радость была в Зоином голосе.

— Конечно!

Зоя сразу успокоилась, села и стала доедать свой пломбир.

— А Люська не верит, — сказала Зоя.

— Почему?

— Не знаю. — Зоя задумалась. — От них отец ушел. К другой... Понимаешь?

— Понимаю...

— Ничего ты не понимаешь! — почему-то разозлилась Зоя. — Люська моя лучшая подруга была. А теперь... Знаешь что? Пошли в кино. В «Космосе» «Дождливое воскресенье» идет.

Вите стало легче — разговор получался тяжелым и томил его. «И зачем начал расспросы?» — подумал он и сказал:

— Для взрослых кино. Не пустят.

— Там у меня знакомая билетерша, — сказала Зоя. — Соседка.

У кассы никого не было — дневной сеанс. Билетерша оказалась совсем не соседкой, но Витю и Зою пропустила без всяких разговоров. В пустом зале сидело несколько парочек, а первые ряды занимали пенсионеры и ребята лет семи-восьми.

После журнала начался фильм «Дождливое воскресенье». И, если хотите знать, лучше бы этот фильм не начинался совсем. Витя и Зоя постоянно краснели, хорошо еще, в темноте не видно. Дело в том, что фильм был про любовь и очень нудный. Все время ссорились и мирились парень и девушка и постоянно целовались. Еще была вторая девушка, блондинка с длинными стройными ногами (Витя о ней смущенно подумал: «Красивая!»), она отбивала парня у первой девушки. В общем, волынка и сплошная скука. И чего пенсионеры развздыхались?

Когда вышли из кинотеатра, начинался вечер: солнце спряталось за крыши домов, а по улице шли поливальные машины; после них пахло дождем и полем.

Зоя и Витя не смотрели друг на друга и молчали. Чтобы хоть что-то сказать, Витя ляпнул:

— Все это — мура.

Зоя остановилась и строго посмотрела на Витю:

— Что мура?

— Ну, фильм.

Зоя всплеснула руками:

— Ты ничего не понимаешь в жизни! Это же картина о высоких чувствах. Как она его любила, если все прощала и прощала! — Зоя посмотрела на Витю с превосходством и насмешкой. — А вообще-то ты знаешь, что такое любовь?

Витя не очень знал, что такое любовь, и поэтому спросил, даже надменно:

— А ты-то знаешь?

— Я? — ахнула Зоя. И дальше не захотела разговаривать.

Опять шли молча, до самого Зоиного дома. «А что, если она меня любит? — осенило Витю. — Ведь сказала: мы уже взрослые. Что же делать? Может быть, надо купить цветы вон у той тетечки? Так у меня же денег нет. Или... Надо теперь говорить с ней на «вы»?»

Они стояли у подъезда.

— Вам, Зоя, всегда нравятся скучные фильмы, — сказал Витя и внутренне похолодел.

— Ты что, очумел? — искренне удивилась Зоя. — На солнце перегрелся, бедняжка. Иди отдохни. И помни — ровно в девять. Вечно ты опаздываешь.

Зоя скрылась в темном подъезде — как растаяла.

«Нет, я и правда не знаю, что такое любовь. Только Зоя очень хорошая девочка. Может быть, когда мы вырастем, то станем мужем и женой». Подумав так, Витя Сметанин начал неудержимо краснеть.

...На вокзал приехали, конечно, слишком рано — до поезда оставалось еще сорок пять минут. Поставили чемоданы и стали ждать. Витя незаметно присматривался к Владимиру Петровичу. Нет, не может он воровать! Лицо строгое, волевое, волосы седые. Весь он такой внушительный. И чтобы...

— Ты что это меня разглядываешь, мушкетер? — спросил вдруг Владимир Петрович.

— Я?..

— Ты, ты.

И в лице Владимира Петровича промелькнуло вдруг что-то нехорошее. Какая-то настороженность. Или это показалось Вите? Конечно, показалось.

— Нет, я ничего, — пролепетал Витя.

Выручила 3оя:

— Папа, мы пойдем на мост, посмотрим, как поезда проходят. Можно?

— Идите. Только недолго. Даю вам десять минут. — И Владимир Петрович взглянул на часы.

А Надя, старшая сестра Зои, ничего не видела и не слышала — она сидела на чемодане и читала книгу.

Мост перекинулся через все железнодорожные пути. И в обе стороны разбежались зеленые, красные, фиолетовые, белые огни; двигались вагоны, покрикивали маневровые тепловозики, внизу была шумная и суетливая жизнь, и далеко был виден сиреневый, уже ночной, горизонт, смутные громады домов. Стал нарастать грохот, и скоро показался электровоз в ярких огнях, он с трубным ревом пронесся под мостом, а за ним летели товарные вагоны, платформы с лесом, с новенькими белыми «Москвичами», с какими-то машинами. Мост стал содрогаться в такт постукиванию колес на стыках. И было немного страшно.

Промчался товарный поезд. Только три красных огонька уносились в густую фиолетовую даль летнего вечера, и Зоя сказала грустно:

— Вот и я сейчас уеду.

Витя промолчал. Немного защипало в груди, и стало Вите, если уж говорить правду, грустно. Он всей душой желал сейчас, чтобы Зоя никуда не уезжала.

Зоя уедет, а он останется один в городе. Зоя увидит незнакомые города, море, горы. А он будет отдыхать в какой-то деревне, в Жемчужине. И название-то, наверно, в насмешку дали.

— 3оя, Зоя! — Надя бежала к ним по ступенькам. — Ты что? У папы больное сердце! Уже посадку объявили.

«И сердце у него больное», — подумал Витя.

Дальше все получилось очень быстро. Подошел поезд, люди ринулись к нему, стали искать свои вагоны; равнодушный голос сказал, перекрыв гул перрона: «Стоянка четыре минуты», и вот уже Зоя выглядывает из-за плеча проводницы с желтым флажком трубочкой, машет Вите рукой, а вагон медленно уплывает.

— Витя! — кричит Зоя. — Обязательно пиши!

Мелькают, мелькают вагоны. Лица, улыбки, голоса. И уже три красных огонька убегают от Вити в темноту, к далекому отступающему горизонту.

Разошлись провожающие, опустел перрон. Вите не хотелось уходить отсюда, где поезда, беспокойство, движение, дух странствий. Сесть бы в поезд, и ехать долго-долго, и через много дней оказаться в неизвестной стране, и оттуда писать Зое письма. Например, так: «Зоя! Окна нашего отеля выходят на канал с зеленой застывшей водой. Я слышу серенаду гондольера».

Витя вздохнул и пошел к трамвайной остановке.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой Репа доверяет Вите страшную тайну

Оказывается, есть такие тайны, что, как ни крутись, их совершенно невозможно доверить родителям. Впрочем, здесь находится оправдание: это тайны, принадлежащие не только тебе, но и твоему другу. Или друзьям. Вот когда подвергается испытаниям и твоя воля, и твоя выдержка. Короче говоря, все качества, которые характеризуют настоящего верного друга.

...Пустел двор дома, в котором жил Витя Сметанин: ребята разъезжались на каникулы — кто в пионерский лагерь, кто в туристский поход, кто к морю. Только Репа никуда не уезжал.

— Мне и здесь хорошо, — сказал он Вите. — Купаться есть где? Есть. Загорать... Да у меня, к твоему сведению, личный пляж имеется. Загорай хоть целый день. И никуда ходить не надо. Хочешь, покажу?

— Конечно, хочу! — сказал Витя и подумал: «Вечно Репа что-нибудь придумает».

— Пошли!

Мальчики поднялись на седьмой этаж. На последней площадке Репа огляделся, прислушался.

— Вроде никого? — шепотом спросил он.

— Никого... — ответил Витя, и ему стало немного жутко.

Репа полез по железной лесенке, которая вела на чердак, откинул деревянный щит люка и мгновенно исчез в нем. Потом в люке показалась его рыжая голова, и Репа зашипел сердито:

— Чего стоишь? Давай сюда!

Витя быстро полез за товарищем.

На чердаке было жарко, пыльно. В узкие окна падали столбы солнечного света. Где-то ворковали голуби.

— Иди за мной осторожно. А то шаги услышат.

Прошли весь чердак и через разбитое окно вылезли на крышу. И сразу Витя зажмурился — столько солнца, света, голубого неба было кругом. И во все четыре стороны простирался город (Витя никогда не думал, что он такой огромный): крыши, крыши, крыши; зеленые пятна скверов; во все стороны разбегались улицы; и уже совсем далеко были зеленовато-дымные поля, сливающиеся с горизонтом.

— Вот здорово! — вырвалось у Вити.

Репа снял сандалии, сказал:

— Скидай ботинки, босиком пойдем. Кожа скользит, упасть можно.

— Так ведь загородка.

— Загородка... — хмыкнул Репа. — На нее дунь, она и завалится.

Нагретое солнцем железо обжигало ступни.

— Ничего, не кривись. Сейчас привыкнешь, — сказал Репа, глядя, как Витя трет о штанины то одну ступню, то другую.

И правда, скоро ноги привыкли и идти по горячей крыше стало даже приятно.

Мальчики подошли к краю крыши, осторожно встали у загородки, и Репа, заглянув вниз, сказал:

— Смотри.

Их большой дом соединялся с другим домом плоским перекрытием, наверно, этажа на два ниже. На это перекрытие спускалась железная лестница, которую сразу и не увидишь. Просто надо подойти к проему в загородке, ухватиться руками за два стержня с загнутыми краями и ногой нащупать первую перекладину лестницы.

Так и сделал Репа. Когда его голова оказалась на уровне крыши, он небрежно сказал Вите:

— Давай за мной.

Витя взялся за стержни, нашел дрожащей ногой перекладину.

Дальше уже не было страшно. Витя очутился рядом с Репой на плоском бетонном перекрытии. С двух сторон были глухие, без окон, стены домов, со стороны двора поднимались кроны тополей, и по краю шла металлическая загородка, а от улицы перекрытие отгораживала стена, немного выше человеческого роста. Репа постучал по стене кулаком, и удары гулко отозвались в пустоте.

— Там трубы всякие проходят и кабель, — сказал Репа. — А под нами знаешь что? Ворота во двор. Ну, теперь представляешь, где мы?

— Представляю.

— Нравится?

— О чем спрашиваешь? Репа, а как ты нашел это место?

— Кто ищет, тот всегда найдет, — сказал Репа. — Ну, чем не пляж?

— Для пляжа река нужна.

Репа загадочно улыбнулся.

Итак, получался крохотный уголок, спрятанный со всех сторон от мира, весь отданный солнцу. Впрочем, была и тень: один угол Репиного пляжа накрывала густая ветка тополя. А за гулкой стеной с трубами и кабелем невнятно шумела улица.

Репа внимательно посмотрел на Витю, подумал о чем-то и сказал:

— Ладно. Отвернись и, пока я не скажу, не оглядывайся. Оглянешься — пощады не будет.

Витя послушно отвернулся. За его спиной загремели вроде бы камни, слышалось какое-то движение. Потом все смолкло. И молчание было долгим. Потом опять загремело, и Репа, наконец, сказал:

— Можно.

Витя повернулся, и удивлению его не было предела: Репа, совершенно голый, лежал, подставив солнцу спину, на старом суконном одеяле. И самое невероятное заключалось в том, что тело его было мокрым, в каплях воды.

— Раздевайся, загорай, — сказал Репа. — И ни о чем не спрашивай.

Витя разделся, лег рядом с Репой и молчал, даже не знал, что подумать, что предположить.

— Репа, — сказал он после бесплодных раздумий, — я тоже хочу... ополоснуться водой.

Репа не ответил.

— Ты мне друг или нет? — обиделся Витя.

— Не могу, — вздохнул Репа.

— Ты мне не друг! — Витя вскочил и стал одеваться.

Репа натянул трусы, и лицо его было совершенно растерянным.

— Пойми, Витек, — виновато сказал он, — это... это не только моя тайна.

— Репа! Я же никому! Ни слова! Ну, хочешь, поклянусь самой страшной клятвой?

— Какая там клятва, — хмуро сказал Репа. — Просто проболтаешься — и дружбе конец. Ясно?

— Ясно... — выдохнул Витя.

Репа подошел к углу площадки, где стена с трубами и кабелем примыкала к дому.

— Помогай. — И Репа стал вынимать кирпичи из стены и передавать их Вите.

«Как это я не заметил!» — удивился Витя.

Впрочем, заметить было трудно: кирпичи плотно прилегали друг к другу, и непосвященному могло просто показаться, что в углу обвалилась штукатурка.

Образовался довольно широкий лаз. В нем исчез Репа, сказав:

— Не отставай.

Витя пролез за Репой. Сразу стало прохладно. И было совершенно темно — хоть глаз выколи.

— Репа, где ты? — прошептал Витя.

Рядом вспыхнула спичка, и постепенно разгорелась свеча. Витя увидел нечто похожее на комнату. Трубы, замотанные в изоляцию, и кабель уходили в стену, рядом стоял топчан с каким-то тряпьем и цветастой подушкой («Очень знакомая подушка!» — подумал Витя); стол заменял ящик, на нем валялась пустая бутылка из-под водки, и в чайном блюдце горкой лежали окурки. Какие-то очень знакомые. Вернее, не сами окурки, а мундштуки, зажатые особым образом, немного скрученные. Где-то Витя уже видел такие окурки... Из-под топчана высовывался угол чемодана. Противоположную стену комнаты заменял картонный щит, сбитый из нескольких кусков,— он отгораживал этот маленький куток от темного коридора, который образовывала полая стена с трубами и кабелем.

— Ты хотел ополоснуться, — шепотом сказал Репа. — Пожалуйста!

За топчаном стоял бочонок с водой, накрытый фанерой.

— Три ведра входит, — сказал Репа. — Только таскать трудно. Поэтому воду экономь.

Он протянул Вите алюминиевую кружку.

— Сам обольешься? А то давай я.

Вите уже совсем не хотелось обливаться, потому что в темном тайнике было холодно. Но ведь сам напросился. Он быстро плеснул из кружки на грудь, потом на живот. Кожа сразу покрылась мурашками.

— Пошли на солнце, — заспешил Витя. Ему, если признаться, было не только холодно, но и страшно.

Репа задул свечу, и сразу резко обозначился лаз с рваными краями. Было видно, как в его солнечном пространстве черными точками крутятся мушки.

Мальчики выбрались наружу, и сразу окутал их прогретый солнцем воздух. Легли на горячее одеяло и замолчали.

Непонятное беспокойство мучило Витю. Какая-то догадка вертелась в голове, и он никак не мог ухватить ее. Да! Окурки. Такие же окурки, как в комнате Репы в то утро, когда они ездили на толчок. Такие же, как в комнате Репы... Такие же, как...

— Репа, а кто здесь живет? — спросил Витя.

— Никто не живет, — неохотно ответил Репа.

— Ну, бывает.

— Чего ты ко мне пристал? — вдруг вскочил Репа и зло, даже враждебно уставился на Витю.

— Можешь не говорить, — сказал Витя. — Я и сам знаю, кто здесь бывает.

— Кто? — испуганно спросил Репа.

— Пузырь! Вот кто! Скажешь, нет?

Репа лег на спину, крепко сжал веки. Долго молчал. Наконец спросил, вроде безразлично:

— Как ты узнал?

— А я на толчке видел, как он мундштуки папирос зажимает, — сказал Витя и почему-то промолчал про такие же мундштуки в Репиной комнате. — Репа! — теперь вскочил Витя. — Ты с ним дружишь?

— Нет, — глухо сказал Репа.

— Он что, бездомный? — наседал Витя.

— Отстань! Больше ни о чем не спрашивай. Потом, помни: проболтаешься... Пузырь шутить не любит.

— Репа, скажи, — спросил Витя, — ты по карманам никогда не лазил?

— Да ты что, сдурел? —У Репы округлились глаза.

— Я так и знал, — с облегчением сказал Витя.

Мальчики позагорали еще немного, но уже не было ни весело, ни интересно. Что-то тяготило их.

Репа отнес в тайник одеяло. Вместе заложили лаз кирпичами. Когда спустились с чердака, Витя спросил:

— Репа, ты на толчок к ним больше не ходишь?

— Нет, — сказал Репа. — Я себе новый бизнес нашел — бутылки на пляже собираю. Хочешь, завтра вместе пойдем?

— Можно, — сказал Витя без энтузиазма.

И мальчики разошлись по домам.

Весь остаток дня Витю томило беспокойство, было нехорошо, неуютно на душе. Лучше бы не узнавал тайну Репы.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

или Панегирик эпистолярному искусству

Вы спрашиваете, что такое панегирик? Открываем словарь иностранных слов, читаем: «Панегирик (гр. logos panegyrikos ) — праздничная, торжественная речь». Опускаем первое толкование слова, относящегося к временам древних греков и римлян, — в данный момент нет смысла забираться в такие дебри. Нам больше подходит второе толкование: «Чрезмерное восхваление чего-л. или кого-л.».

Теперь перелистаем многие страницы словаря, пропуская, к сожалению, объяснения уймы всяких интересных слов, и выясним, что такое эпистолярный. Ага! Вот они стоят, голубчики, друг за другом. Читаем: «Эпи́стола (лат. epistola, гр. epistolё) — письмо, послание. И далее «эпистолярный — в форме письма; свойственный письмам».

Следовательно, нам предстоит чрезмерно восхвалить искусство писать письма. Или произнести торжественную речь в честь писем всех времен и народов. Остановимся на последнем.

Дорогие товарищи и друзья! Задумайтесь на минуту, что было бы с человечеством, если бы люди не писали друг другу писем. Мы на сегодняшний день были бы беднее в научном смысле, ибо огромное количество всевозможных открытий произошло именно в письмах, когда ученые обменивались мыслями по интересующему их вопросу, и в письменном споре рождалась, как говорится, истина. Мы были бы беднее духовно, потому что не были бы собраны в толстые тома письма знаменитых людей — опять же ученых, писателей, философов, политических деятелей, а письма эти, без преувеличения, кладезь мудрости и откровений. Наконец, без писем какими одинокими почувствовали бы мы себя! Представьте: судьба забросила вас в далекие края, кругом чужая жизнь, незнакомые лица. Как там дома? Как ваши близкие? Какие новости? А погода? Может быть, в тихих березовых рощах идут теплые грибные дожди? И вот с далекой родины приходит конверт с полосатыми краями, с множеством штампов, знакомый, родной почерк... Сейчас вы все узнаете — и будничный день становится праздником. Теперь вы понимаете, как бы плохо нам было в чужих краях без писем от друзей и близких?..

...От Зои пришло письмо.

Витя лежал на кровати и читал. Зоя писала:

Здравствуй, Витя!

В последнем письме ты сделал всего две ошибки. Молодец! Надя сказала, что в седьмом классе ты, наверно, станешь круглым отличником. Посмотрим.

Витя! Ты спрашиваешь о моей жизни на юге. Я тебе опишу все по порядку. Живем мы у самого моря. Перебежишь через дорогу — и пожалуйста: пляж, море плещется, кругом все загорают. Витя, море ужасно большое! Смотришь на него, смотришь, и никакого края не видно, и кажется, что оно немного горбится на горизонте, там, где сливается с небом. И совсем оно не черное. Оно разное. Днем синее-синее. А вечером голубоватое и пепельное. Вот как будто голубой и пепельный цвета перемешали. Понимаешь?

А вчера мы смотрели на море закат солнца. Витя! Это невозможно описать, как красиво! Может быть, настанет время и мне удастся нарисовать такой закат. Вот представь: на самом краю неба лежит огромный багровый шар, неяркий, на него даже смотреть можно, — это солнце, и бежит от него по морю огненная дорожка, она неровная, перепрыгивает с волны на волну, а между волнами ее нет. Просто живая дорожка получается. И кажется, что на каждой волне вспыхивают маленькие язычки пламени. Вспыхивают и гаснут, вспыхивают и гаснут.

Витя! Еще я очень обгорела и сплю теперь только на животе. Ужасно неудобно. А Гагры симпатичный город, он растянулся по берегу моря. Горы совсем рядом, зеленые, высокие, и макушки их часто закрыты тучами.

Надя тоже обгорела и похожа на вареного рака. Она шлет тебе привет. В море, когда тихо, очень много медуз. Они плавают у берега, прозрачные, скользкие, противные. А у больших медуз в середине розовые звезды. Помнишь, в вашем дворе, кажется на шестом этаже, кто-то по вечерам все время крутил магнитофон с песней: «А он медузами питался, чтоб ей, циркачке, угодить». Не понимаю, как можно ими питаться? По-моему, сразу стошнит. И что от этого циркачке? Непонятно.

Ой, мысли ужасно путаются. Пиицу тебе уже вечером, и глаза сами закрываются. Устала. Я тебе, Витя, еще обо всем подробно напишу. Я тебе буду часто писать, а ты отвечай. Ладно?

Знаешь, Витя, вот мы ехали, ехали в поезде, и я поняла: какая же большая наша земля! И мы о ней почти ничего не знаем, почти нигде не были. Я решила: буду всю жизнь путешествовать. Я сказала об этом папе, а он засмеялся: «В тебе, говорит, поселился микроб странствий».

Если такие микробы существуют, они очень хорошие. Правда?

Знаешь, Витя, я допишу тебе завтра. Кажется, я уже сплю.

Ой, Витя! Прошло целых три дня, а я так и не дописала письмо. Прости!

Витя, в моей жизни за это время случилось два огромных события.

Во-первых, я видела шторм! Настоящий шторм на Черном море. Это было необыкновенно! Шторм в восемь баллов. Волны поднимались, наверно, с двухэтажный дом и набрасывались на берег. Витя! Эти волны стреляли, как пушки. У Нади одна самая хитрая волна утащила босоножку. Подумай только, может быть, ее выбросит на турецкий берег! А море было все в белых барашках, мутное, сердитое, и над ним с криком летали большие чайки. Кажется, они называются альбатросами. Помнишь пленку с того же шестого этажа в вашем дворе? «А море Черное ревело и стонало!»? Там еще есть такие слова: «Где в облаках летает альбатрос». Я видела, как он летает, только облаков не было. Небо было как раз без единого облачка, и под ним бесновалось море.

Я решила нарисовать море и шторм, но ничего не получилось. Надя сказала, что я не умею ухватить натуру в движении. Ничего. Я еще научусь ухватыватъ.

А второе огромное событие — это мы ездили на озеро Рица. Витя! Ты не можешь себе представить, какая красота нам открылась! У меня просто нет сил описать. Мы ехали на автобусе без крыши, который называется «торпеда», через зеленые огромные горы, мимо ущелий, водопадов, забирались все вверх и вверх. А потом я посмотрела вниз, и у меня просто голова закружилась — там, внизу, были кольца дороги, по которой мы только что проехали, и дорога была похожа на длинную змею. По ней, как букашки, ползли автобусы. А совсем недавно наш автобус был такой же букашкой. Потом мы приехали и увидели озеро Рица. Оно было круглым, как блюдце, серо-голубого цвета, а вокруг были горы и на них — представляешь, Витя! — лежал снег. Он там никогда не тает.

В кафе мы ели самую вкусную рыбу в мире — форель, которая водится в горных реках и озерах. По-моему, рыба самая обыкновенная. Еще мы катались на глиссере.

Когда мы возвращались домой, я вспомнила один наш спор в классе. Помнишь, мальчишки говорили, что жить не очень интересно, потому что уже все в мире открыто и известно. Неправда! Жить ужасно интересно. И все надо увидеть своими глазами, даже уже открытое. Микроб странствий не дает мне покоя. Так и хочется изъездить весь мир. Еще мы собираемся поехать в Красную Поляну. Говорят, очень интересная дорога. И даже опасная. Но я не боюсь опасностей! Жду письма.

Зоя.

«Интересно, как микробы странствий выглядят под микроскопом?» — подумал Витя и стал смотреть в потолок. А в комнате уже были сумерки, окно стало фиолетовым. У кровати лежал Альт и поскуливал от безделья.

Витя, кажется, заснул, но даже во сне ему было грустно.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

которая предшествует главным событиями нашей истории, и в ней же у Вити обнаруживаются микробы странствий

Интересно ли вам жить на свете? Не знаю, каков у вас, дорогие читатели, ответ на этот вопрос. Витя Сметанин отвечает на него без колебаний так: «Жить чрезвычайно интересно». Теперь возникает следующий вопрос: почему, собственно, нашему Вите Сметанину так уж интересно жить, когда кругом немало граждан, которым совсем жить неинтересно, которые, можно сказать, умирают со скуки, и девиз их существования древен, как мир: «День прошел — и ладно»? Не будем спешить с ответом на этот вопрос, потому что всем ходом дальнейшего повествования мы на него и отвечаем. Только одно вроде бы пока ничем не подкрепленное нравоучение. Помните, дорогие мальчики и девочки: каждый день нашей жизни — великий дар. Дорожите этим волшебным даром!

...В деревню старались взять самое необходимое, но все равно получилось два огромных чемодана, баул с продуктами, всякие авоськи.

Больше всех предстоящим переменам радовался Альт: носился по комнатам, оглушительно лаял и приуныл, только когда ему надели намордник.

До вокзала доехали на такси и сразу попали на электричку.

— Повезло, — сказал папа.

Мама предостерегла:

— Не сглазь.

Витя сидел у окна и думал. Куда-то исчез Репа. Два раза приходил к нему Витя, чтобы проститься, — замок. У Вити было смутное ощущение, что Репа избегает его. Почему?

— Роскошная собака, — сказал дядечка в соломенной шляпе, который сидел напротив. — Мальчик, как ее зовут?

— Он у нас разговаривает. У него и спросите.

— Витя, не груби, — строго сказала мама. — Его, товарищ, зовут Альт.

— Роскошная собака, — повторил дядечка, но, видно, обиделся: стал сердито смотреть в окно.

Альт тихо, даже вежливо поскуливал у ног Вити. Конечно, вам бы, гражданин, надеть намордник, вы бы тоже рта не открыли. «Роскошная собака»... Витя даже сам не мог понять, почему злится.

За окном были зеленые перелески, поля; медленно плыл назад далекий горизонт. Прогремел мост над рекой, заросшей тростником; к берегу приткнулась наполовину затопленная лодка, и с нее мальчишка удил рыбу.

Что-то случилось с Витей: чаще забилось сердце, перестук колес отдавался в нем, он с жадностью вдыхал воздух, который влетал в открытое окно; воздух пах полями, рекой, свежестью. «Я путешествую, — подумал Витя. — Совсем не обязательно ехать к морю. Я и здесь много всего увижу нового. Я ведь никогда не был в деревне. И название у нее хорошее — «Жемчужина». Если бы Витя Сметанин мог только знать, какие необыкновенные события ожидают его впереди...

«Зря я обидел этого чудака в шляпе», — подумал Витя и сказал дядечке:

— Альт умеет сумку из магазина нести. В зубах зажмет и тащит — будь здоров!

Но дядечка, видно, был очень рассержен и не стал разговаривать с Витей. И, между прочим, справедливо. Согласитесь: неправ Витя. Только невоспитанные, грубые люди срывают свое плохое настроение на других. Вежлиность, вежливость! Если бы она продавалась в магазинах... Когда мы неважно воспитаны, да еще вдобавок невежливы — какая ерунда достаточно часто из этого получается! Очень скоро вы в этом убедитесь.

Приехали на станцию Рожково, выволокли вещи на платформу, раскаленную солнцем. Электричка умчалась и увезла обиженного дядечку в шляпе.

— Вон у того киоска, — показал рукой папа, — останавливается автобус на Дедлово.

Автобус пришел скоро, маленький, допотопный, весь в пыли. В него набилось много народу, и кто-то отдавил лапу Альту. Альт рыкнул сквозь зубы.

— Тут как бы самим доехать, а они с собаками, — проворчала женщина с мешками и бидонами.

— Собака вам не помешает, — сказала мама.

— Ишь какая, — зло посмотрела женщина с бидонами и мешками на Витину маму. — Из-за вас и мы мучаемся. Курортники! Губы-то намазала.

Все это было очень несправедливо, и Витя уже хотел заступиться за маму, но папа опередил:

— Вы без оскорблений, пожалуйста.

В разговор включилась другая женщина, тоже с бидонами; у нее было худое усталое лицо.

— Защитник! Шляпу надел и думает — ученый.

Альт тоже заступился за маму: он под намордником оскалил зубы и рыкнул на обеих женщин с бидонами — сначала на одну, потом на другую.

«Он все понимает, — подумал Витя. — Только сказать не может, к сожалению».

Между тем за папу вступился гражданин в парусиновом кителе:

— Это уже хамство!

Вот, пожалуйста!.. Убедились?

Теперь ругался весь автобус. Альт глухо рычал у чемоданов. Наверно, он считал, что ругаются на него, и защищался. Вид у собаки был несчастный, потому что Альт не чувствовал за собой никакой вины.

Витя недоумевал. Из-за чего началась ссора? Из-за ничего. Просто всем тесно, неудобно, все устали. Но разве это повод для ругани? Вот если у ребят ссора или драка, не сомневайтесь: всегда есть веская причина. Нужно было бы Вите здесь вспомнить про дядечку в электричке. «Все-таки кое-чему взрослые могли бы поучиться у нас. Например, справедливости».

Уже ругались другие люди. Мама и папа молчали. Наконец автобус прикатил в районное село Дедлово, остановился на площади с зелеными ларьками. По площади ходили куры и собаки.

Несколько сонных мужчин в серых кепках и сапогах — это в жару-то! — пили пиво и о чем-то лениво разговаривали.

На площади Вите стало скучно. Мама хмурилась и сердито покусывала губу.

— Лида, не принимай все близко к сердцу, — утешал папа.

Мама промолчала.

— Петр Николаевич! — закричал парень в зеленом пыльнике, с белыми бровями; он бежал к ним через площадь. — Я вас давно жду!

— А! Федя! — обрадовался папа.

Федя был зоотехником колхоза «Авангард», в который входит деревня Жемчужина. Они с Фединым папой давнишние знакомые. Федя и помог найти комнату. И притом с террасой.

Федя подхватил чемоданы и сказал:

— Вон мой Пепел стоит.

Какой же необыкновенной лошадью оказался Пепел! Он был высокий, стройный, с гибкой сильной шеей, шерсть у него была стального цвета и блестела. Пепел смотрел на всех сверкающим фиолетовым глазом и возбужденно фыркал.

— Красавец, — одобрил папа.

— Симпатичная лошадка, — сказала мама, боязливо обходя Пепла.

— Вы еще не знаете, на что он способен! — Федя потрепал Пепла по крутой шее. — Моя гордость.

Чемоданы, баул и авоськи были погружены в телегу.

— А как же быть с Альтом? — спросил папа.

Федя внимательно посмотрел на Альта.

— Овчарка? — спросил он у Вити.

— Овчарка, — ответил папа.

— Ученая?

— Конечно, ученая, — обиделся Витя.

— Тогда снимайте намордник, спускайте с поводка — побежит за нами, как миленький.

— Как бы он не загрыз курицу, — испугалась мама. — Или еще укусит кого. Все-таки первый раз из города вывезли.

— Все будет в порядке, — засмеялся Федя. — Овчарка в незнакомой обстановке ведет себя смирно. Поехали!

Телега застучала по булыжникам площади. Альт бежал сзади и вдохновенно размахивал хвостом — видно, ему было очень весело.

Кончились последние дома Дедлова, и Федя крикнул:

— Пепел, рысью!

Пепел повернул голову, посмотрел своим фиолетовым глазом на Федю, фыркнул и побежал рысью.

— Он у меня все понимает, — сказал Федя:

А Витя подумал: «Я тоже хочу, чтобы меня понимали лошади, кошки, собаки. Все звери. Вот папа говорит: у человека обязательно должна быть цель, и тогда жить ему будет интересно. Может быть, моя цель — животные? Вырасту и стану зоотехником, как Федя. У меня, наверно, к животным способности: вон как Альт меня слушается».

В теплом, немного влажном сене Витя лежал на спине, смотрел на небо в переменчивых облаках с лохматыми краями; облака ворочались, на глазах менялись и были похожи на сказочных чудовищ. То плыл в необъятной синеве дракон с четырьмя головами, и одна голова была опущена вниз, кажется, присматривалась к телеге, в которой ехал Витя, вытаращенным фиолетовым глазом. То стукнулись лбами два огромных быка с рыбьими хвостами, и от удара в стороны брызнули белые искры. Летела на лохматом помеле ведьма, и постепенно вытягивалось в морковку ее неуклюжее туловище. Стадо белых, серых и оранжевых слонов медленно шагало к горизонту, и вожак поднял хобот — похоже, трубил тревогу.

Телегу покачивало; припекало солнце. Витя надвинул на глаза панаму; под панамой было розово.

...Они шли с Зоей по зоопарку, и из-за решеток на Витю смотрели всякие звери и только ждали, чтобы он им что-нибудь приказал.

Витя и Зоя остановились у клетки с тигром. Тигр пружинисто ходил взад и вперед, чуть приседая на задних лапах, и в его желтых глазах светилось нетерпение. «Хочешь покататься на нем верхом?» — спросил Витя. «Да он же меня сожрет!» — ужаснулась Зоя. «Положись на меня, — сказал Витя, перелез через первую низкую отраду, открыл засов клетки (при этом тигр — его звали Акбар — нежно погладил лапой Витину руку) и прошептал ему в мохнатое ухо по-тигриному: — Покатай ее немного». — «Пожалуйста!» — сказал тигр Акбар тоже, разумеется, по-тигриному. И вылез из клетки.

— Какие кругом дали! — где-то сказала мама с восторгом.

— Приличные, — отозвался тоже где-то папа.

Зоя тихо завизжала. И кругом завизжали люди, посетители зоопарка, и стали разбегаться. Аллея мгновенно опустела.

Витя посадил зажмурившуюся от страха Зою на спину тигра: «Не бойся. Пока я с тобой, ничего не случится». Потом он взял тигра за хвост, тихонько подергал его, как вожжи, и приказал: «Рысью! К пруду, где плавают черные лебеди». Тигр Акбар побежал рысью, Зоя подпрыгивала у него на спине, и теперь лицо ее пылало от счастья. Витя бежал рядом...

— Сынуля, посмотри, — сказала мама. — Степь похожа на море.

Витя сел в телеге.

— Какая же это степь, — сказал Федя, подергивая вожжи. — Поля. А рожь будет отличная.

По бокам дороги волновалось под ветром ржаное поле. Оно действительно было похоже на море: по нему бежали, перекатывались волны. Только волны были серо-зелеными и иногда отливали вроде бы розовым. Невидимые жаворонки звенели над рожью, а на меже, у самой дороги, росли пыльные васильки — как синие звезды в зеленом небе. Пахло сладко, свежо, телега мягко покачивалась на ухабах.

Витя опять лег на спину и стал смотреть на небо, в котором по-прежнему жили своей жизнью облака.

«Хорошо ехать, хорошо путешествовать, — думал Витя. И радость запела в нем, огромная, стремительная радость. — Если бы можно было всю жизнь ехать, ехать, видеть новые места, встречать разных людей, узнавать всякие интересные истории». И Витя понял, что в него, неизвестно как, проникли микробы странствий. Может быть, они приехали в конверте, вместе с письмом Зои?

Неожиданно зеленый полумрак окружил телегу; остро запахло смолой, и Витя увидел над головой сосновые ветки.

— Это наш Лиховский бор, — сказал Федя.

С двух сторон зачастили желтые стволы; телега прыгала по корням. Стало прохладно; смолой пахло так крепко, что казалось, будто она разлита кругом.

— Вот это воздух! — сказала мама. — Витя, дыши глубже.

Витя стал громко, с присвистом дышать, а папа произнес:

— М-мы! — Он, оказывается, задремал и думал, что мама обращается к нему.

— Я совсем не жалею, что мы взяли отпуск в июне, — продолжала мама. — Отличный месяц. И хорошо, что мы едем в деревню.

Все ясно: к маме вернулось хорошее настроение — в таких случаях она всегда много разговаривает.

— Да-да, — вяло сказал папа.

Кончился сосновый бор, и по песчаной дороге, из которой торчали корни, похожие на кости, телега стала спускаться к узкой речушке.

— Это Птаха? — спросил Витя. Речка ему не понравилась — уж больно маленькая.

— Нет, — сказал Федя. — Стланка. Так, ручеек. Зато раков здесь — пропасть. А Птаха — река настоящая. Катера по ней до плотины ходят.

Пепел понюхал воду, шумно попил немного, и с его мягких серых губ стали падать звонкие капли.

— Осторожно, — сказал ему Федя. — Шагом.

Пепел медленно переходил речку, и Витя в это время успел разглядеть под прозрачной водой дно в круглых камнях и с желтым песком клиньями между ними. Камни были в темных лохматых водорослях, и водоросли шевелились, будто живые. Вдруг Витя увидел, как из-под большого камня стремительно метнулись, будто выстрельнули, серые обрубленные стрелки. Метнулись и исчезли. Это были рыбы. Настоящие живые рыбы!

Пепел с трудом вытащил телегу на берег, который довольно круто поднимался вверх.

Сзади засигналила машина. Витя оглянулся. На больной скорости в Стланку ворвался «Москвич» старой марки, веером разлетелись брызги, и в них возникла мгновенная радуга. «Москвич» въехал на берег, проскочил мимо и свернул на слабо накатанную дорогу, которая шла по берегу речки. Видно было, как машину кидает на ухабах.

Смутное беспокойство испытал Витя. Что-то знакомое мелькнуло сейчас мимо него. Только что? «Москвич»? Но он его раньше никогда не видел. Люди, которые в нем сидели? Но Витя не успел их разглядеть.

— Ну и несутся, — сказала мама. — Пьяные, что ли?

— Наверно, рыбаки, — предположил Федя. — К нам их много приезжает на субботу и воскресенье.

— Да ведь сегодня пятница! — оживился папа. — В два часа у нас в бюро рассматривают проект Николая Иваныча. — И папа погрустнел.

— Петр! — возмутилась мама. — Мы же договорились — о работе ни слова!

— Ни полслова! — печально сказал папа. И вздохнул.

— А вот и наша Жемчужина, — сказал Федя.

Впереди виднелась деревня. Она треугольником была вбита между Стланкой и большой рекой, в которую Стланка впадала. Это, конечно, была Птаха.

Пепел радостно фыркнул и быстро побежал вперед — он спешил домой.

Въехали в деревню. Было тихо, безлюдно. Аккуратные дома смотрели на Витю резными окнами сквозь густые палисадники. В пыли купались куры с открытыми клювами, потому что было очень жарко. Пахло дымом, кукарекали петухи. Миновали широкую зеленую улицу и свернули в узкий переулок. Он круто спускался вниз, а в самом низу под солнцем блестела Птаха.

— Пепел! Приехали, — сказал Федя, и телега остановилась.

За плетнем из березовых прутьев качали под ветром головами розовые мальвы, а дальше был дом, тоже с резными окнами.

— Тетя Нюра! — закричал Федя.

В этот момент из будки, которую Витя вначале не заметил, вылезла огромная черная собака и с лаем бросилась к калитке.

— Альт! — ахнула мама.

— Альт! Ко мне! — крикнул папа и успел схватить Альта за ошейник.

Федя засмеялся:

— Пускайте своего Альта. Сильва у нас гостеприимная. Быстро подружатся.

Папа выпустил Альта, и никакой собачьей драки не произошло. Альт понюхал Сильву, Сильва понюхала Альта, собаки стали носиться по зеленому переулку. Они весело лаяли, в шутку, наверное, небольно кусали друг друга, кувыркались, и на них было интересно смотреть.

К телеге вышла тетя Нюра. Это была совсем не тетя, а настоящая бабушка, седая, высохшая, и руки у нее были томные, с вздувшимися венами. Витя понял, глядя на эти руки, что бабушка Нюра много поработала на своем веку. — Проходите, проходите, гости дорогие, — сказала она ласково. — Все для вас готово.

В комнате были бревенчатые темные стены с трещинами, и немного пахло скипидаром. Посередине стола стоял букет полевых цветов, и над ним гудел — вот интересно! — шмель. Наверное, влетел в окно на запах.

На террасе было зелено от деревьев за стеклами, и несколько коричневых бабочек сидело на потолке. Бабочки то поднимали, то опускали крылышки. Витя решил жить на террасе, здесь ему и поставили раскладушку.

Устраивались, разбирали вещи. Потом мама осталась готовить обед на керогазе, а Витя с папой пошли купаться на Птаху.

К Птахе надо было идти через сад. В саду в ряд выстроились кусты малины и смородины. Яблони были все в яблоках, правда совсем еще маленьких и зеленых.

— Витя, ни одной ягодки, — строго сказал папа. — Ни одного яблочка. Никогда.

— Я постараюсь, — дипломатично сказал Витя.

А время уже шло к вечеру. «Вот день быстро прошел», — подумал Витя. Он чувствовал легкую усталость, почему-то немного кружилась голова. И стоило зажмурить глаза, как сразу возникала дорога, разрезавшая зеленое ржаное поле, круп Пепла, стволы сосен, небо в переменчивых облаках.

Птаха оказалась замечательной рекой. Вода в ней была теплая, бархатистая, а берег песчаный, нагретый солнцем. Покупались, полежали в лучах уже не греющего солнца.

— Хорошо, — сказал папа.

— Очень даже здорово, — согласился Витя.

Вечером Витя сидел за столом на террасе. Горела лампа под белым колпачком. Из открытой двери, из душистой темноты на огонь летели мохнатые бабочки, ударялись о стекло, сыпалась пыльца. «Вот глупые, — думал Витя. — Наверно, разбивают себе носы».

Он уже написал письмо Зое, в котором сообщил свой новый деревенский адрес. Писалось с трудом, потому что смыкались глаза. Витя лег на раскладушку, и сразу поползла перед ним лесная дорога, поплыли облака в огромном, беспредельном небе, побежали волны по ржаному полю, вышло из леса стадо слонов и направилось к берегу Птахи, наверно, на водопой. Впереди шел вожак и, задрав голову, радостно трубил.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в которой Витя знакомится с Вовкой Зубковым и узнаёт много нового для себя

Витя проснулся очень рано — низкое солнце цеплялось за плетень, в стекла террасы упирались мокрые от росы ветки липы, а на пороге открытой двери, из которой тянуло утренней свежестью, стоял рыжий голенастый петух и сердито присматривался к Вите то одним, то другим глазом.

Оказывается, мама и папа встали еще раньше и ждали, когда проснется их единственный сын.

Витя сладко потянулся, и тут папа сказал:

— На речку, быстро! Купание и зарядка.

На Птаху пошли втроем. Делали зарядку, поеживаясь от прохлады. Над водой стлался прозрачный туман. Папа, за ним Витя смело ринулись в воду, а мама никак не решалась. Пришлось ее вталкивать в реку. Мама визжала.

После зарядки и купания особенно вкусным показался завтрак. Бабушка Нюра принесла парное молоко, сказала:

— Пейте на здоровье.

Бабушку Нюру усадили почти насильно завтракать. Она села к столу, поджала ноги под табуретку, но есть ничего не стала, вдруг пригорюнилась, и Витя увидел, что глаза ее наполняются слезами.

— Что вы, что вы, Анна Ивановна! — всполошился папа.

— Как вы, сынки мои были б... — тихо сказала бабушка Нюра. — Я лучше пойду, не обессудьте. — И ушла.

— Чего она? — шепотом спросил Витя.

Папа нахмурился:

— В войну погибли у нее муж и два сына.

«Значит, одна она, совсем одна на свете», — смятенно подумал Витя.

В это время по тропинке прошлепали торопливые шаги, и в дверях появился парнишка, на вид ровесник Вити. Большеголовый, глаза широко расставлены и очень хитрые. Черные густые волосы были спутаны и не причесаны, нижняя пухлая губа оттопырена, и от этого лицо казалось немного обиженным. Парнишка был в рваных брюках, в майке и босиком. Вот чудно! Вите показалось, что где-то он уже его видел. Но ведь этого никак не могло быть!

Осмотрев стол, парнишка деловито, даже, пожалуй, хмуро спросил:

— Здесь живет Витька Сметанин?

— Это я, — сказал Витя.

— Не Витька, а Витя, — поправила мама. — И, между прочим, надо здороваться.

На эти слова парнишка не обратил никакого внимания.

— А я Вовка. По фамилии Зубков. Меня Федька прислал. Зоотехник. Он сосед наш. Пошли играть.

Вите сразу очень понравился Вовка Зубков.

— Мама, я тоже босиком. Можно? — спросил Витя.

— Нет, — сказала мама. — Поранишь ногу.

Мальчики убежали — Вовка босиком, Витя в сандалиях. Только свернули за угол, Вовка сказал:

— Разувайся!

Витя снял сандалии. Как же было здорово босиком бегать по траве! Трава была бархатистой, прохладной — еще не высохла роса, она сверкала на солнце.

Прибежали за сарай, очень старый и темный. Здесь были кучи высохшего коровьего навоза и росла трава с мелкими беловатыми листочками. Она стлалась по земле.

— Давай искать баранчики, — предложил Вовка. — Они вкусные.

На траве были маленькие зеленые баранчики — круглые, с белой крапинкой посередине. Вовка ел их с удовольствием, Витя тоже ел, правда, с некоторой опаской; баранчики ему, если говорить честно, не очень нравились.

— Много не ешь, — великодушно сказал Вовка. — А то с непривычки понос будет.

Мальчики легли в траву. Около уха Вити возилась какая-то букашка. Стремительные ласточки мелькали в небе.

— У вас в городе стоэтажный дом есть? — неожиданно спросил Вовка.

— Нет, — удивился Витя. — В Советском Союзе вообще нет стоэтажных домов. Только в Америке.

— Откуда ты знаешь? — хмыкнул Вовка. — Разве ты везде был? Где-нибудь обязательно есть стоэтажный дом. А если нет, я построю. Вырасту, выучусь на инженера и построю.

— А в космос ты не хочешь лететь? — спросил Витя, потому что вспомнил: все ребята в их дворе мечтают стать космонавтами.

— Не, — сказал Вовка. — Чего там делать? Холодно. И земли нет. Одни звезды. — Он помолчал и вдруг даже вскочил. — Во! Придумал! Что, если наскрозь землю прокопать? Может, там, под нами, еще один Советский Союз?

Витя так и ахнул.

— Вовка, ведь земля круглая. Шар она, понимаешь? И давно известно, где какие страны. Ты что, географии не учил? В учебнике ведь написано.

— Врут! — сердито и убежденно сказал Вовка. — Они понапишут. Обязательно еще есть неоткрытые страны.

Витя подумал: «А ведь тоже в седьмой класс перешел. Ну и дела».

Неизвестно, отчего стало весело.

Вовка предложил:

— Пошли ко мне. Молоко со льда попьем.

Вовка жил на другом краю деревни. И окраина эта совсем не была похожа на главную улицу. Избы здесь стояли вразброд и некоторые были заколочены, обветшалые — в них никто не жил.

Вовка без ключа снял замок с двери, и Витя вслед за ним вошел в низкую избу. Крохотные окошки, выкрашенный яркой коричневой краской пол, чисто вымытый стол, лавка, за пестрой занавеской — кровать. Здесь же, за перегородкой, — Витя совсем остолбенел — топтался теленок, дымчатый, с белым пятном на лбу, очень симпатичный.

— Зачем он в доме? — робко спросил Витя.

— От коровы отняли, — объяснил Вовка. — Выпустишь, она его сразу найдет, все молоко отдаст.

«Ну и что? — подумал Витя. — Пусть бы отдала. Ведь коровы для своих детей молоко делают». Но вслух этой мысли Витя не высказал. Кто его знает? Может, так и надо?

По окнам ползали и жужжали оводы.

— Чего я тебе сейчас покажу! — сказал Вовка.

Со стола он взял ломоть черного хлеба, отщипнул от него мякиш, скатал шарик, нашел соломинку, проткнул ее через шарик, который оказался на середине соломинки. Потом Вовка поймал четырех оводов, и по паре насадил их с каждого конца соломинки, проткнув оводам брюшки.

— Теперь гляди!

Он отпустил оводов, они страшно загудели и стали вчетвером летать по комнате, возить хлебный шарик. Вовка хохотал, а Вите было жалко оводов, хотя они и вредные насекомые. Им, наверно, было очень больно и тяжело.

— Лучше бы их сразу убить, — сказал Витя.

Вовка почему-то рассердился.

— Еще чего? — закричал он. — Пускай лошадей не кусают. И коров. Вот погоди, начнется сенокос, поедем с тобой в луга, посмотришь, что эти оводы с лошадями делают. А теперь полезли в погреб.

Вовка поднял деревянную крышку. Из погреба веяло холодом и сыростью. Витя за Вовкой спустился по крутой лестнице вниз. Глаза постепенно привыкли, и он увидел кучу картошки с длинными белыми корнями; прямо на земле на деревянной доске стояли крынки с молоком.

— А где же лед? — спросил Витя.

— Под землей. — И Вовка объяснил: — Еще зимой, когда на Птахе лед крепкий, каляный, мы его рубим на куски. Знаешь, получаются такие голубые глыбы, в них, как в зеркало, можно смотреться. Здесь, — Вовка топнул, — вырываем яму, кладем туда лед, сверху газеты, а на газеты — землю. Там и сейчас лед, все лето будет лежать, до следующей зимы. Чем не холодильник?

Витя вспомнил белый большой холодильник на кухне своей городской квартиры.

Витя передернул плечами — он совсем замерз. Мальчики выбрались из погреба в избу.

Вовка поставил на стол крынку с молоком. Крынка сразу запотела. А в желтых, даже розовых сливках, которые покрывали молоко сверху, плавали черными точками мушки. Вовка выловил их кончиком ножа, и мальчики стали пить холодное густое молоко с толстыми ломтями черного хлеба, посыпая его крупной солью. Было очень вкусно.

В это время в сенях затопали; загремело ведро.

— Мамка, — сказал Вовка. — Не в духе вроде.

В комнату вошла маленькая женщина с такими же, как у Вовки, широко поставленными глазами — взгляд ее был озабоченным; волосы выбились из-под косынки; она была в резиновых сапогах; от нее пахло куриным пометом. Женщина стала в дверях, смотрела на Вовку, а Витю вроде не замечала.

— Ну что мне с тобой делать? — закричала женщина. — Немытый, нечесаный. И опять рубаху порвал!

— Мам, я... — начал было Вовка, но женщина закричала еще громче:

— На погибель мою растешь! Почему теленок непоенный?

— Мама, я...

Тут маленькая женщина заметила Витю, вернее, стала рассматривать его, и глаза ее сделались любопытными.

— А это кто же такой чистенький? — недоуменно спросила она.

— Витька, — сказал Вовка. — Дачник. У бабы Нюры они стоят.

— Понятно, — задумчиво сказала Вовкина мать. — Ну, давай знакомиться. Меня тетей Ниной звать.— Рука у нее была сильная, холодная, с потрескавшейся кожей. — Вон как люди ходят. Брал бы пример, бесстыжие твои глаза. — Вдруг она подошла к Вовке, ласково потрепала его по голове. — Есть хочешь?

— Нет, — ответил Вовка и счастливо улыбнулся. — Мы вот с Витькой молока с хлебцем поели.

— Поели? Ну и молодцы. — Тетя Нина опять задумалась. — Устала — сил нет. Все косточки болят. Посплю часа два. А вы, ребятки, идите бегайте.

— Мам, так я сейчас теленка напою.

— Ладно, ладно, я сама, — уже за перегородкой, где была кровать, сказала тетя Нина, шурша одеждой. — Бегите!

— Айда на речку! — весело крикнул Вовка.

И мальчики помчались.

На речке купалось и загорало много народу. Солнце, дробясь в брызгах воды, слепило глаза; где-то стучали по мячу. Долговязый парень в полосатых плавках и темных очках в пол-лица важно ходил по берегу, выбрасывая далеко вперед ноги; на его тощем животе болтался транзистор и передавал репортаж о велогонке мира на дистанции Варшава — Краков. По тому, как смотрели на парня, было ясно, что он нездешний. Может быть, первый раз пришел купаться. Наверно, новый дачник.

Парень присел около Вити и Вовки на корточки, спросил:

— Хлопцы, а когда в вашем магазине перерыв? Курево кончилось, понимаешь.

— Магазин второй день закрыт, — сказал Вовка. — Тетка Маня заболела. В сердце у нее хруст.

— Ай-ай-ай! — заволновался парень. — Не повезло. Бедная тетка Маня. Сердце хрустит. Надо же! Ну, бывайте, хлопцы.

И парень зашагал к зарослям лозняка, которые начинались сразу за песчаным пляжем и тянулись далеко, до самого леса, замыкавшего горизонт.

Мальчики рыли в песке норы, ходы, делали замок, засыпали друг друга. Вовка больше молчал, хмурился. Наконец он сказал, сердито посмотрев на Витю:

— Ты мою маму не осуждай, что сердится.

— Я и не осуждаю.

— Это она с горя. — Вовка поперхнулся.

— С какого горя, Вовка?

— «С какого, с какого»... — Вовка сел, стал из пригоршни сыпать песок тоненькой струйкой. — Когда мне три года было, у нас отец потоп. Весной шел через Птаху, а лед тонкий. Провалился... А потом Илья...

— Это кто Илья?

— Брат мой старший. В город ушел, там в компанию попал. А летом, через год, приехал с дружком... Ну, драки, скандалы. Потом надумали... Спьяну, конечно. В склад залезли, решили — там спирт. Матвей Иваныч его взял с участковым. Дружок-то сбежать успел.

— А кто такой Матвей Иванович? — спросил Витя.

— Матвей Иваныча не знаешь? — Вовка был очень удивлен. — Да это председатель нашего колхоза. Его все кругом знают.

— А что дальше?

— Дальше... Дальше суд был. Показательный. Матвей Иваныч говорил: верю, мол, в Илью, поумнеет, вернется, мы ему дорогу в настоящую жизнь не закрываем... Дали Илье два года. Нет чтоб покаяться. Все кричал: «Ладно! Отсижу! Все одно вернусь, встретимся с председателем на узенькой дорожке». Не дурак, скажи? А ведь когда в колхозе работал — и на тракторе первый, и на косьбе. — Вовка замолчал, сдвинул темные брови. — Уж давно выпустили его, четвертый год пошел, а где шастает, не знаем. Каково матери? Вообще-то она знаешь какая хорошая, добрая. А злость — это так. Покричит — и легче ей. И работает — слава на весь район. Она птичница. Управляется! Аж кругом ветер. Пошли к ней, она уже у курей своих. Сам посмотришь. Пошли, пошли!

Птичник был на отлете, у овражка. Длинный, приземистый дом под белой шиферной крышей. Подходя к нему, мальчики услышали разноголосицу петушиной переклички. «Какой он некрасивый, этот курятник», — подумал Витя.

Открыли скрипучую дверь, вошли в полумрак и густой запах птичьего помета, и Витя остолбенел. Несметное количество кур и петухов было кругом. Все они бегали, завивались спиралями, кудахтали; пела, наверно, сразу тысяча петухов. Многие петухи отчаянно дрались и были в крови.

Как только мальчики вошли в птичник, с шестов, с подоконников на них полетели петухи.

— Закрой лицо! — крикнул Вовка.

— А чего они? — спросил Витя, закрываясь от петухов.

— Как чего? Не видишь? Драться летят.

«Вот черти!» — весело подумал Витя.

А посреди этого куриного столпотворения быстро ходила тетя Нина, и куры белыми ручьями мчались за ней. Она растаскивала дерущихся петухов, легонько шлепала их, приговаривала:

— Вот вам, озорники! Без обеда оставлю. А тебя в каталажку посажу, — говорила она петуху с пышным окровавленным гребнем.

И петух послушался тетю Нину, перестал драться и обиженно ушел в угол.

— Я сейчас! — крикнула она Вовке. — Только корма им задам.

Тетя Нина кормила кур, отталкивала самых прожорливых, слабых и нерешительных пропихивала к кормушкам. И добро улыбалась:

— Лопайте, куриное племя. Век ваш короткий.

Потом она пошла к дверям, распахнула их, крикнула:

— А теперь на прогулку шагом арш!

И куры белым потоком ринулись к двери — на солнце, в большой вольер.

Тетя Нина подталкивала кур ногами, смеялась, и весело сверкали ее белые зубы.

— Любит она их, — сказал Вовка. — С четырех утра до вечера здесь. Одна на пять тыщ кур и петухов, представляешь?

А Вите, даже непонятно почему, вспомнился большой гастроном внизу их дома. Там, в диетическом отделе, чистые яички со штампом на каждом аккуратно разложены в специальные картонные формы. Сколько раз он их сам покупал. И никогда не думал, откуда они... Знал, что яйца несут куры. И все. Но ведь это совсем не все! Вон за пятью тысячами кур ухаживает одна худенькая женщина, тетя Нина, мама его нового товарища Вовки Зубкова. Это ведь очень трудно — один человек и пять тысяч кур и петухов, которые постоянно дерутся.

Тетя Нина подошла к мальчикам, вытерла потный лоб тыльной стороной руки, застенчиво улыбнулась, и Вите стало неловко от этой улыбки. Она обняла Вовку за плечи, потеребила спутанные волосы.

— Обед-то я там сготовила, — сказала она. — Пойди поешь. Вот вместе с дружком и поешьте. В чугунке, в печке. Ну, ладно, — вдруг заспешила тетя Нина, — заговорилась я с вами. А мне в правление надо, корма на завтра выписать.

Начинался вечер, небо было высоким, бледно-лиловым; от деревни пахло дымком и коровами; лаяли собаки, где-то пело радио; все становилось лиловым, неясным, и опять Вите показалось, что он прожил сегодня очень длинный день, и беспокойство поселилось в Вите, только он не мог понять, откуда и почему пришло оно. И казалась очень далекой, даже чужой жизнь в городе, где есть просторная квартира, двор, замкнутый в каменный четырехугольник, Репа, его тайник на чердаке.

«Как там Репа? — подумал Витя. — Куда он пропал? И не поговорили перед моим отъездом...»

Дома мама строго сказала:

— Всегда говори, куда уходишь.

— Угу, — сказал Витя.

— Иди поешь. И у тебя на раскладушке письмо от Зои. Оно пришло уже без нас. Соседка, Тина Арнольдовна, переслала.

Витя быстро расправился с ужином и стал читать письмо Зои.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

самая короткая в нашей повести

Первые же строки Зоиного письма ошеломили Витю:

Витя! Мне страшно! Мне никогда в жизни не было так страшно...

Мальчик воровато оглянулся по сторонам, будто кто-то мог подглядывать за ним, будто никто не имел права узнать содержание этого письма. Странно, но в Вите вдруг поселилось чувство, похожее на то, которое он испытал на толчке, — начинается вторжение в область запретного.

Дальше Зоя писала:

Сегодня ночью я проснулась от папиного крика. Он угрожал кому-то: «Вон! Не имеете права! Это клевета!» И еще что-то. Мы с Надей бросились к папе. Он метался по подушке, был весь мокрый. Сразу проснулся, сказал, что ему приснилась война.

Витя! Ты мой единственный друг, поэтому я пишу тебе все откровенно, я верю, что ты (дальше было зачеркнуто) никому не покажешь это письмо, никому не проболтаешься. С моим папой что-то происходит. Он стал нервным, нетерпеливым, все время бегает на почту, ждет каких-то вестей. Но письма не приходят. Потом еще я одного не понимаю. Вообще наш папа экономный, расчетливыьй человек. А тут вдруг на него накатило — просто сорит деньгами. Ходим обедать в дорогие рестораны, заказываем все самое необыкновенное, я даже названия запомнить не могу, и мне совсем невкусно. И папа стал пить. А ведь ему нельзя, у него больное сердце. Все говорит нам с Надей: «Гуляем, дочки. Раз живем!» Так раньше он никогда не говорил. А с Надей они в ссоре, по вечерам о чем-то спорят, хотя и шепотом, чтобы я не слышала, но очень злятся друг на друга, Надя выходит из папиной комнаты с прасными щеками. А вчера после такого спора она плакала. Что-то скрывает от меня — я чувствую. Витя! Я боюсь за папу. И за всех нас. Что-то случится! Я знаю... Витя, что мне делать? Я решила (дальше было зачеркнуто)...

Витя не мог больше читать это странное, невероятное письмо.

Он вышел на крыльцо. Совсем стемнело, только западный край неба, видный сквозь темные деревья, фиолетово светился; какая-то ночная птица пролетела совсем рядом, так что до Витиного лица докатилась волна воздуха от ее сильных крыльев.

Витя вспомнил день рождения Зои, слова зануды Люськи о том, что Владимир Петрович ворует... «А может быть, правда ворует?» — Витя от этой внезапной мысли даже сел на ступеньку крыльца.

Вышел папа, спросил удивленно:

— Ты что это здесь в одиночестве, а? И притаился.

— Так, — сказал Витя.

«С папой бы посоветоваться. Он все понимает. Но — нельзя...»

— Отправляйся спать, — строго сказал папа. — Подъемы у нас будут ранние.

Витя поплелся на свою раскладушку.

«Как помочь Зое? — думал он. — И в чем помочь? Все перепуталось...»

Но надо было дочитать письмо. Странно, но дальше Зоя писала спокойно, как будто и не было первой части, этой полстранички, исписанной торопливо, вкривь и вкось. И Витя тоже успокоился.

А так папа очень веселый, — читал Витя. — Все шутит, смеется. И мы много путешествуем. Папа сказал, что жизнь коротка и надо спешить. Спешить увидеть как можно больше. Вот мы и спешим: уже были в Сочи, в Новом Афоне на знаменитом курорте. Витя, какая там красота! На завтра уже куплены билеты в Сухуми, в обезьяний питомник. И я уже тебе писала, что собираемся в Красную Поляну. Ничего, Витя, все наладится, все будет хорошо. Правда? Пиши мне. Жду.

Зоя.

Витя лежал на своей раскладушке и смотрел в темноту. Уже давно все спали. Слабые тени таинственно пробегали по потолку. За стеклами террасы ветер шумел деревьями, сквозь ветки виднелись звезды в темном небе, и казалось, что они совсем близко, запутались в ночных влажных ветках.

«Нет, это несправедливо! — думал Витя. — Зоя путешествует, видит всякие интересные, необыкновенные места. И другие ребята путешествуют... А я... в деревне Жемчужина. Конечно, здесь прилично. И река, и пляж. Вовка — хороший товарищ. Но ведь на одном месте. Целый месяц на одном месте! А что, если...» — Витя даже сел в раскладушке, и она заскрипела.

— Ты что там возишься? — сонно спросила мама из комнаты.

Витя промолчал.

«Ведь можно и здесь придумать какое-нибудь путешествие. Взять рюкзаки. Только куда? Вовка! Вот кто знает! Он же местный. Придумаем путешествие! Завтра с Вовкой все решим. Завтра!» — И, подумав так, Витя уснул.

Засыпая, он слышал, как где-то близко проехала машина. Полаяли немного Альт и Сильва. Они так сдружились, что живут теперь в одной будке. Через какое-то время опять проехала машина, и лаяли собаки. А может быть, это уже снилось Вите.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

подтверждающая известную истину, что все гениальное просто

Мальчики сидели за сараем в зарослях огромных лопухов.

Был здесь зеленый полумрак; где-то рядом дружелюбно переговаривались цыплята. Жужжал шмель. У Вовки сверкали глаза, и он говорил, захлебываясь от возбуждения:

— Чудак! Зачем рюкзаки? Мы путешествовать не пешком будем.

— А как? — шепотом спросил Витя.

— На лодке! По Птахе! И не по широкой, за плотиной. (Там неинтересно. Катера ходят, места обжитые. Мы ниже плотины пойдем. Где Птаха совсем узкая. — Вовка понизил голос. — По лесам петляет, где-то водопад там есть, на перекате. Тот край мало кому известен.

У Вити засосало под ложечкой.

— А где мы лодку возьмем? — спросил он.

— У дедушки Игната! — Вовка вскочил. — Он бакенщиком работает. Знаешь, какой дед мировой! Побежали к нему.

И мальчики припустились. За ними побежали, а потом обогнали Альт и Сильва. Собаки играли, кувыркались, были очень веселыми.

— И Альта возьмем! — крикнул на бегу Витя.

— Ага! И Сильву! Будут нас охранять.

— От кого? — Витя остановился.

— Мало ли от кого, — таинственно сказал Вовка.

— И долго мы будем путешествовать?

— Сколько захотим. Два дня или три.

— Вовка, а ночевать где?

— Где! Шалаш построим!

Витя погрустнел.

— Родители меня не пустят.

— Может, ты струсил? — Вовка ехидно прищурился.

— Да ты что! Я ж говорю: родители.

— Уговорим твоих родителей.

— Верно! Уговорим. — И Витя поверил в то, что они с Вовкой уговорят папу и маму. «Папа-то что, — подумал он. — Вот мама...» — Знаешь что, Вовка, — сказал Витя. — Мы им пока ничего говорить не будем. Все приготовим, а потом — здравствуйте, пожалуйста! — у нас и лодка, и всякое снаряжение. Им стыдно станет не пустить... — «Как же, стыдно», — тут же подумал он.

— Давай так, — беспечно сказал Вовка. — Меня мамка отпустит без звука. Ну, хороший я план придумал?

— Гениальный!

За деревней Птаха была перегорожена плотиной, и на ней стоял розовый дом электростанции. За плотиной река была плавная, широкая, там ходили катера — вверх, до соседнего районного центра Зайцево, а также в Дедлово. Рядом с дебаркадером, который еле заметно покачивался на волне, к самому берегу прижался домик на высоких сваях, в нем и жил бакенщик дедушка Игнат.

За дверью сторожки слышалось постукивание молотка. Вовка толкнул дверь, и она легко открылась.

— Можно?

— А чего же? Можно, — ответил спокойный густой голос.

Мальчики вошли в сторожку. Витя увидел спину человека, который склонился над столом и что-то делал там, постукивая.

— Здравствуйте, дедушка Игнат.

Человек перестал стучать, повернулся к ребятам, и Витя увидел перед собой старика, как показалось ему, очень знакомого. Да, это был уже совсем старик, седой, с белой аккуратной бородою, а лицо загорелое, с резкими морщинами; из-под очков смотрели зоркие и внимательные глаза. Волосы у дедушки Игната были подвязаны белой лентой, чтобы не падали на лоб, не мешали работать, одет он был в парусиновые брюки и парусиновую рубаху, подпоясанную тонким ремешком, на ногах — мягкие сапоги. От всей фигуры дедушки Игната веяло спокойствием, уверенностью, мудростью, и Витя сразу проникся к нему доверием и уважением.

«На кого же он похож? — подумал Витя. — Вот на кого! На Льва Толстого. Портрет висит у нас в классе. Если бы не очки — полное сходство».

— Ну, здравствуйте, молодцы, — сказал дедушка Игнат. — Это кто ж с тобой, Владимир? Вроде не наш?

— Мой товарищ новый, Витька Сметанин, — объяснил Вовка. — Из города.

— На каникулы к нам, значит?

— На каникулы, — сказал Витя.

— Так, так. И какое же у вас ко мне дело?

— Нам, дедушка Игнат, лодка нужна.

— Лодка, значит. И куда же вы собрались?

Вовка стал объяснять, а Витя незаметно рассматривал комнату. На низком потолке трепетали солнечные блики от реки; в углу стояла кровать с тюфяком, набитым сеном; у окна стол и на нем — инструменты, баночки с красками, какие-то металлические штуки. Над кроватью пристроены две полки с книгами, а рядом висела карта Птахи с отметками красным карандашом. «Похожа на морскую карту Репы», — подумал Витя.

Много в сторожке было всякого речного инвентаря — весла, спасательные круги, части от мотора. У двери висела связка вяленой рыбы. И пахло здесь рыбой, дегтем, свежим сеном, сосновыми стружками. «Как здорово! Как необыкновенно!» — вновь подумал Витя.

— Что же, — сказал дедушка Игнат, выслушав Вовку. — Одобряю. Хорошее дело придумали. Надо знать свою землю. В доподлинности. — И он внимательно посмотрел на Витю. Витя смутился. — Идемте, лодку выберем.

Вовка подмигнул Вите: все, мол, в порядке!

За сторожкой на цепях болтались лодки. Все они были затоплены водой. Дедушка Игнат в раздумье постоял над ними, потом, ударив ногой одну из них, самую неказистую, сказал:

— Вот эта вам подойдет. Легкая на ходу. Ну-ка, вытащим!

Ведром вычерпали воду, выволокли лодку на берег, перевернули набок.

— Завтра можно и плыть? — спросил Витя.

Дедушка Игнат улыбнулся:

— Прыткий какой. В порядок привести ее надо: просушить, законопатить, просмолить, выкрасить. Вот вместе все и сделаем.

— Сейчас конопатить начнем? — спросил Вовка.

— Ой, нетерпеши! — засмеялся старик, и Витя увидел, что у него целы все зубы и что они крепкие и белые. — Недельку с ней поработаем. Высохнет, потом конопатить будем. И вообще...— Дедушка Игнат строго посмотрел на ребят. — Никогда спешить не надо. Народ-то не зря молвит: поспешишь, людей насмешишь. Вы, мил друзья, «Анну Каренину» читали?

— Не читали еще, — признались ребята.

— Верно, — сказал старик. — Малы еще Толстого читать. Ничего, подрастете — прочитаете. Так вот, мил друзья, есть в той книге слова, как надо жить. Вы небось не знаете, как надо жить-то?

— Не знаем, — вздохнул Витя.

— Во-во! — Дедушка Игнат засмеялся, довольный. — А совет там такой, такие слова: «Без поспешности и без отдыха». Мудро, а? — Он поднял кверху указательный палец. — Вот так и жить надо: не спеши, не суетись, но делай свое дело постоянно. И всего достигнешь. Значит, завтра приходите. Может, конопатить начнем. Научу вас этому делу.

Возвращались в деревню довольные, счастливые — будет лодка, будет путешествие.

— Дедушка Игнат знаешь какой! — говорил Вовка. — Самый старый житель деревни, все его знают. А он! Об чем хочешь расскажет: и как тут до революции жили, и какой помещик был лютый, и почему наша деревня Жемчужиной называется.

— Правда, Вовка, почему?

— А ты у дедушки Игната спроси.

Мальчики подходили к деревенской площади, где помещались правление колхоза, школа, почта и чуть в отдалении, на отшибе, стоял сельмаг. Впереди трусили, помахивая хвостами, Альт и Сильва. На площади шумела толпа, стоял милицейский мотоцикл с коляской.

— Что-то случилось, — сказал Вовка. — Побежали!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой происходит ЧП и впервые появляется Матвей Иванович

Мальчики со всех ног бежали к деревенской площади, а навстречу им несся пацан лет десяти, поднимая клубы пыли, и вопил истошным голосом и с восторгом:

— Магазин обокрали! Магазин обокрали!

Крыльцо сельмага обступили люди, все возбужденно галдели, размахивали руками, а на крыльце стояла толстая растрепанная тетя Маня, заведующая сельмагом и она же продавщица. По круглым щекам тети Мани катились слезы, она их тут же размазывала и сквозь всхлипывания говорила, как горох сыпала:

— Прихожу — замок висит в целости. Стала отмыкать, а болт от перекладины и выпади. У меня сердце так и захолонуло. Руки дрожат, в ноги слабость ударила, вся обомлевши... Ну, вхожу... — И тетя Маня залилась слезами, не могла больше рассказывать.

Мальчики протолкнулись вперед и во все глаза смотрели на происходящее.

Толпа волновалась. Рядом с тетей Маней стояли двое — молоденький милиционер с очень решительным лицом и большими ушами и грузный мужчина в галифе, сапогах и выцветшей гимнастерке; лицо у него было усталое, землистое, под серыми глазами синева, и казался он очень сердитым.

— Наш Матвей Иваныч, — шепнул Вовка. — Председатель.

— Чего взяли-то, Маня? — кричали из толпы.— Все подчистую? Али как?

Тетя Маня немного успокоилась и стала рассказывать дальше:

— Ну, вхожу — все как есть вверх дном. И лампы еще побили. Фулиганили...

— Ответь толком: забрали много? — устало, спокойно спросил Матвей Иванович.

— Все часы, — заголосила тетя Маня, — двадцать три комплекта, пять приемников «Урал»... Телевизор «Темп». Один остался. Ой... И кофт уж не знаю сколь, плащи. Да я все не глядела.

— И не гляди! — строго и внушительно сказал милиционер. — Все должно оставаться как есть. Сейчас из Дедлова опергруппа приедет. Звонил. — И милиционер застыл в величественной позе.

— Еще, — всхлипывала тетя Маня, — ящик водки взяли. А две поллитровки прямо тут выдули и консервами «Завтрак туриста» закусили.

В толпе засмеялись.

— Не иначе как на машине, — сказал Матвей Иванович и сам себя спросил: — Как же еще увезти?

— Непременно, — сказал милиционер и опять застыл.

— Кто же они такие? — продолжал вслух рассуждать Матвей Иванович. — Из наших? Нет... Рука опытная видна. Вчера видели кого-нибудь посторонних? — спросил он у толпы.

Люди зашумели, стали вспоминать. Нет, никто посторонних не видел. Витя и Вовка переглянулись. Вовка побледнел, у Вити по щекам пошли розовые пятна.

— Мы видели! — сказал Вовка.

И сразу стало тихо.

Милиционер насторожился. Матвей Иванович спросил:

— Вто это мы?

— Я и вот Витька. Мы вчера купались, — от возбуждения Вовка чуть не захлебнулся слюной, — а он к нам подошел...

— Кто он? — рявкнул милиционер.

— Откуда я знаю! Парень. Не наш. В плавках полосатых и очки черные — аж лица не видно. Спрашивал у нас, когда магазин открывается.

Толна зашумела. Выяснилось, что и еще кое-кто видел вчера незнакомого долговязого парня на берегу реки.

— Пошли в правление, толком расскажете, — сказал Матвей Иванович. — А вы, товарищи, расходитесь, пора и за работу. Найдем воров, не волнуйтесь. Кто что знает, вспомнит — потом вызовем.

Народ нехотя стал расходиться.

В правлении в первой большой комнате сидело несколько женщин. Они что-то писали и щелкали на счетах, а вторая комната, поменьше, была кабинетом Матвея Ивановича. Здесь на письменном столе, заваленном папками и бумагами, стояли черный телефон, чернильный прибор с пустыми чернильницами; в одной из них на фиолетовом дне лежала большая муха вверх брюшком и слабо, неохотно шевелила лапками, ей, наверно, было не очень удобно. Еще в кабинете был старый, протертый диван. На него и сел Матвей Иванович, и пружины сердито взвизгнули. Милиционер с окаменевшим лицом остался стоять в дверях. Он очень не нравился Вите. И чего индюком надулся?

Матвей Иванович вытер мокрый лоб не очень свежим платком, вынул портсигар, закурил. Милиционер в дверях сделал движение корпусом, и председатель протянул ему портсигар. Милиционер тоже закурил.

— Ну, Вова, — сказал Матвей Иванович, — рассказывай.

Собственно, ничего нового Вовка добавить не мог. Только Витя вспомнил:

— У него на животе транзистор болтался. Еще репортаж передавали: «Велопробег мира».

— Наше командное место второе, — важно сказал милиционер.

— Так, так...— задумался Матвей Иванович и спросил у Вити: — Ты у бабки Нюры живешь?

— Да, у нее.

— Твой отец конструктор?

— Конструктор... — Витя удивился: «Откуда знает?»

— Так, так... — Матвей Иванович повернулся к милиционеру: — Ты иди, Миша. Посмотри, чтобы она там ничего не трогала.

Милиционер недовольно вышел.

— Ну как, вояка, жизнь идет? — Председатель потрепал спутанные Вовкины волосы.

— Ничего...

— Брат не пишет? — И глаза Матвея Ивановича стали зоркими.

— Нет, — быстро ответил Вовка. — А что?

— Да ничего.

— Матвей Иваныч! — Вовка мгновенно вспотел. — Вы думаете — он?

— Если бы он, — вздохнул председатель, повернулся к окну, и Витя увидел на его шее страшный белый шрам. — Если бы он... Пропадет ведь парень. Матери передай: если объявится, письмо пришлет, пусть сразу мне скажет. Будем ему биографию исправлять. Злобы я на него, дурака, не имею.

— Спасибо, Матвей Иваныч. — И у Вовки вдруг слезы закапали из глаз.

— Ну, ну, Володя! Надо быть мужчиной. И еще матери скажи: обувь и костюм тебе к школе справим колхозом. Пусть не волнуется.

Вовка опустил голову.

Резко, с перерывами зазвонил телефон.

— Идите, ребята, — сказал Матвей Иванович.

Мальчики медленно шли по пыльной дороге, к реке, которая золотом отливала под ослепительным солнцем.

Вовка хмурился: видно, стеснялся своих слез. Сказал:

— Он такой. Илья ему: посчитаемся, посчитаемся. Дурак несчастный. А Матвей Иваныч: «Я зла не помню». Мало какие люди зла не помнят.

— Вовка, а что у него на шее, шрам?

— С войны. Он батареей командовал. Под Ленинградом. И сам он из Ленинграда. Учителем был. К нам в эту... ну, в блокаду жена его приехала. С дочкой. Потом и сюда немцы пришли. Расстреляли их. Выдал кто-то, что жена командира. Предатель проклятый!.. А он не знал. После войны за ними приехал. С тех пор и остался. Председателем выбрали. На могилу их цветы носит.

Была вторая половина дня. Мальчики, утомленные солнцем и купанием, сидели в тени и смотрели, как к пристани причаливает катер, похожий издалека на белого жука.

И вот тогда к ним подъехал «газик», и из него вышли двое веселых крепких мужчин в белых рубашках и Матвей Иванович.

Пришлось снова повторить рассказ о долговязом парне в полосатых плавках и темных очках. Внимательно слушали мальчиков оперативники. Старшего из них звали Петром Семеновичем, другого, помоложе, дядей Колей.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой делается попытка ответить на вопрос: „Живут ли в церкви привидения?“

— Тебе известно, что в старой церкви живут привидения? — спросил Вовка у Вити, когда мальчики возвращались с реки домой.

— Я в привидения не верю, — ответил Витя.

— Не веришь? — ахнул Вовка. — Тогда пойдем сегодня вечером в церковь. Я знаю, как в нее можно пролезть.

— Пойдем, — сказал Витя. И вдруг испугался.

Кто его знает? Конечно, нет никаких привидений. Выдумки все это... И все-таки... А что, если есть одно на целом свете? И живет оно именно в той церкви.

Мальчики шли по теплой, прогретой солнцем дороге и невольно смотрели на церковь, которая стояла за деревней, на холме, — ее темные купола четко рисовались на белесом небе.

— Вот что, — сказал Вовка и нахмурился. — В шесть часов — самое подходящее время — приходи к пруду и жди меня там. И пойдем.

— Куда, Вовка?

— Да ты что? Только договорились. В церковь, конечно.

Витя подавил вздох. Делать нечего. Еще только не хватало, чтобы Вовка подумал, будто он трус.

— Договорились, — сказал Витя.

К пруду он пришел вовремя, а Вовки еще не было. Пруд тоже за деревней, возле кладбища. А за кладбищем, на холме, — церковь.

Пруд большой, заросший по берегам кустарником. Кое-где стоят деревья. Еще здесь много вывороченных пней с узловатыми корнями. Издалека они похожи на чудовищ. Раньше, говорят, окружал пруд барский парк, в котором стоял помещичий дом с колоннами. Во время революции дом сгорел, а парк почему-то вырубили. И остался один пруд.

Витя сидел на берегу и смотрел в прозрачную, коричневатуто воду: было видно все дно. Под водой шла таинственная жизнь: дно покрыто водорослями, ворохами прошлогодних листьев, образовались там свои маленькие горы, и между ними, дергая лапками, плавают жуки-плавунцы. Потом Витя стал наблюдать, весь сгорая от любопытства, как два тритона медленно, величаво проплыли между листьями, которые в воде стояли ребром, ткнулись носами, и Витя даже не заметил, как тритоны сгинули.

В лучах солнца, в черной глубине, неожиданно заиграло серебро. «Рыбы! — догадался Витя. — Наверно, большие».

По поверхности пруда плавали водомерки. Вот сделает водомерка стремительный рывок и замрет, а от нее идут медленные круги. Витя знает, что у водомерок на лапках подушечки с воздухом, поэтому они так легко плавают. Сыплются в пруд листья с берез, весь он вздрагивает, шевелится, со дна поднимаются пузыри.

Вите начало казаться, что он сам живет в этом пруду и понимает язык и обычаи всех его обитателей.

Недавно Витя прочитал книжку о том, как началась жизнь на земле. Она началась в воде, в океане, а потом на берег вылезли огромные первобытные тритоны и стали жить на суше, потому что им понравилось солнышко.

Солнце цеплялось за макушки кладбищенских деревьев, его косые лучи дробились на поверхности пруда, а в воде играли веселые зайчики; кричали грачи в своих темных гнездах. А Вовки все не было.

Издалека, от деревенской площади долетали звуки радио — сначала передавали веселую, бодрую музыку, под которую хорошо работать. Потом забубнил мужской голос, и что он объясняет, разобрать было невозможно, так как его приносило волнами. То совсем тихо, то погромче. Но вот ветер энергично дунул в сторону Вити, и можно было разобрать:

— ...На Украине ливневые дожди и грозы, температура воздуха...

«Интересно, поймают воров или нет?» — подумал Витя и всмотрелся в заросли кустарников.

И вот он видит...

Под густыми ветками свалены как попало украденные вещи, приемники «Урал» и ящик с бутылками водки. А около ящика сидят двое: долговязый парень в полосатых плавках и черных очках (у него еще широкий кожаный пояс, как у ковбоев, и за поясом длинная финка) и какой-то тип в фетровой шляпе — Вите видна только его широкая спина. Воры пьют водку прямо из горлышек бутылок и отвратительно хохочут. Потом Фетровая Шляпа начинает петь: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца...»

«Их надо задержать!» — понимает Витя.

Он бесстрашно выходит из-за кустов и говорит спокойным, ровным голосом: «Ни с места! Вы арестованы!» Долговязый парень вскакивает, шепчет: «Ах ты гад! Выследил, заморыш!..» — и выхватывает из-за пояса финку.

— ...в Москве переменная облачность...

Витя успевает ударить ногой по руке долговязого — финка взлетает вверх, сверкнув на солнце, вонзается в ствол березы и слегка подрагивает. А Витя стремительно ударяет парня головой в живот, долговязый падает, задрав ноги. Но в это время Фетровая Шляпа наваливается на Витю сзади, хватает. за горло. Витя старается перебросить противника через себя, но он слишком тяжел. «На помощь!» — кричит Витя. И видит, что к нему бегут люди — милиционер Миша, папа, Матвей Иванович, а впереди всех Зоя, и глаза ее полны гордости за героический поступок Вити. «Продержись еще немного!» — кричит Зоя. Рядом с ней бежит Вовка и — вот чудно! — размахивает веслом.

— Ты что весь дергаешься, — сказал Вовка над его головой. — Заболел, что ли? Я опоздал немного. Мамка за хлебом посылала.

К пруду пришли рябенькие утки и стали плюхаться в воду. Полетели брызги, сделалось шумно.

— Между прочим, — сказал Вовка, — в этом пруду давно-давно утопилась помещичья дочь. Красавица-раскрасавица. И теперь в пруду живет русалка.— Вовка сделал большие глаза. — Когда бывает лунная-прелунная ночь, она выходит на берег.

— Ладно врать-то, — хрипло сказал Витя.

— Не веришь — тебе же хуже. Пошли.

К церкви вела накатанная дорога, которая проходила мимо кладбища, огибала церковь и дальше спешила к шоссе.

Мальчики подходили все ближе и ближе к каменной громадине, и Витя теперь видел, что церковь очень старая; купола на ней темные и дырявые, двери заколочены досками; в окошках выбиты цветные стекла, и в них влетают ласточки.

— В самый раз пришли, — сказал Вовка. — Оно в конце дня появляется.

— Кто? — прошептал Витя.

— «Кто-кто»! Привидение, конечно.

«Врешь ты все, — сказал себе Витя. — Потому что не бывает никаких привидений. Это даже самые маленькие дети знают».

— Иди сюда, — тихо позвал его Вовка и полез в кусты бузины, у самой стены церкви.

В кустах было темно, душно, сухие ветки больно втыкались в бока; под ногами было много птичьего помета, и листья бузины были в его белых разводах.

— Смотри! — опять тихо сказал Вовка.

Мальчики стояли около маленькой двери. Вверху двери было стекло, и там, за этим черным стеклом, раскинул кружевную паутину паук. Сам паук сидел в центре паутины и был страшен: большой, коричнево-желтый, с белым крестом на спине. Паук мелко перебирал лапками.

Вите стало жутко.

— Сторожит, — прошептал Вовка, взглядом показывая на паука.

— Кого? — И Витя не узнал свой голос — он был сиплый и еле слышен.

— «Кого»! Вход в царство привидений.

«Совсем ты заврался», — хотел сказать Витя, чтобы приободрить себя, но Вовка в это время со скрипом отогнул одну из досок, которыми была заколочена дверь, потом вторую. Образовалась лазейка.

Как только скрипнула доска, паук задергал лапками и мгновенно исчез. Только паутина подрагивала.

— Лезь! — сказал Вовка.

— Нет, ты первый.

— Боишься? — ехидно прошептал Вовка.

— Ничего я не боюсь!

— Тогда лезь.

«А вдруг я пролезу,— подумал Витя, — а паук уже стал огромным, выше человеческого роста, и ждет меня, чтобы схватить своими цепкими лапами?»

— Да лезь же!

Огромного паука не было. И ничего сначала Витя не мог разглядеть. Было тускло, сыро, пахло плесенью. Из узких окошек падали снопы солнечного света, и в них плавали легкие перышки. Глаза привыкли, и Витя увидел сумрачные своды церкви, какой-то хлам на полу, какие-то ржавые машины. В лучах солнца ослепительно блестели осколки стекла на полу — как зайчики от зеркала.

— Сейчас... — прошептал Вовка и неожиданно крикнул: — А-а-а!

«А-а-а!» — громовым эхом ответила церковь.

И в то же мгновение вверху захлопали крылья, что-то зашуршало, и странный клекот упал вниз:

«Крл! Крл!»

— Привидение! — заорал Вовка и присел на корточки, закрыл лицо руками — изобразил ужас.

Витя почувствовал, как мурашки разбежались по спине, его прошиб озноб, он собрался уже ринуться к лазейке, но все-таки посмотрел вверх.

Под самым куполом церкви летала большая черная птица, описывая плавные круги, переваливаясь с одного крыла на другое. Она смотрела вниз, на мальчиков, и тревожно кричала:

«Крл! Крл!»

«Обыкновенная птица», — понял Витя, и страх прошел.

Вместе с Вовкой они теперь следили за птицей, она все летала и летала, потом — Витя даже не заметил как— юркнула в темный угол и затихла. Наверно, у нее там было гнездо.

А Витя все смотрел вверх и увидел там бога. С самого купола за ним наблюдало строгое лицо в бороде, вокруг головы расходилось сияние, глаза были внимательные и грустные; они будто спрашивали Витю о чем-то.

Витя знал, что никакого бога нет, но ему сделалось не по себе от взгляда того, кто смотрел на него сверху. Витя прошел несколько шагов — бог не спускал с него глаз. И тут Витя увидел, что все стены церкви разрисованы удивительными картинами: всякие боги и ангелы были изображены на них. И хотя во многих местах отвалилась краска, все эти лица были живыми, совсем человеческими, а не божественными. Они думали о чем-то, что-то спрашивали, что-то хотели сказать... И Витя понял, что все эти лица, золоченые одежды, сияния вокруг голов нарисовал великий художник. Но кто он? Как его зовут? «Вот бы куда Зою», — подумал Витя.

Тихо, гулко было в церкви. Солнце уже, видно, садилось. Розовый свет струился в окна. А боги и ангелы все смотрели на Витю, появилось ощущение, что, кроме них, кто-то еще присутствует в церкви...

Вовка тоже глазел по сторонам, но без всякого интереса.

— А я думал, ты испугаешься, — разочарованно сказал он. — Там, наверху, где-то сова живет. Или филин. Только разве долезешь туда.

— Зачем? — спросил Витя.

— Как зачем? Гнездо разорить. Хищная ведь птица.

— Злой ты, Вовка, — сказал Витя.

И мальчики обиделись друг на друга.

— Пошли из этой развалины, — хмуро сказал Вовка.

— И совсем не развалина! — сказал Витя.

— Нет, развалина!

— Нет, не развалина!

Они оба враждебно замолчали и выбрались из церкви.

Был уже вечер, солнце ушло за горизонт, а весь восточный край неба завалило тяжелыми тучами с фиолетовыми краями.

Шли к деревне и опять молчали. Березка шелестела листьями у обочины дороги. Женщина шла навстречу мальчикам с тяжелой корзиной, кренясь набок. От деревни долетал стук топора, лаяли собаки, невнятно рокотало радио, тянуло дымком. Мир и покой были разлиты над вечерней землей.

— Дождь будет, — сказал Вовка, искоса посмотрев на Витю.

— Я люблю под дождем гулять, — сказал Витя.

— А я, когда идет дождь, — сказал Вовка, — люблю у печки сидеть. Тепло и сухо.

Витя засмеялся. Вовка засмеялся тоже. Примирение состоялось.

Дома Витя был молчалив и задумчив. И есть особенно не хотелось.

— Ты не заболел, сынок? — встревожилась мама и пощупала Витин лоб. — Температуры вроде нет.

— Я здоров, мама.

Витя думал о церкви, и, вроде бы без всякой причины, на душе у него было беспокойно.

За темными окнами веранды начался дождь. Он монотонно, усыпляюще шумел в деревьях. Но Витя долго не мог заснуть.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

в которой главным образом Витя думает о жизни, а читатель знакомится с Катей

Помните, мы установили сообща, что одиночество не такая уж плохая штука. Но необходимо заметить, что одиночество одиночеству рознь. Вот остался человек один, сам с собой, и что же? Уселся поудобней в кресле или прилег на травку у реки и... Что «и»? А ничего. Уставился в одну точку, и вроде бы ему хорошо: дремлет не дремлет, спит не спит, но что ни о чем не думает — это уж точно. Ничего в таком одиночестве с человеком не происходит. Какой он есть, таким и останется, когда вернется к привычным делам. Нет, не нужно нам такое одиночество, ну его.

«Лучший собеседник для меня — я сам», — сказал один мудрец. Вот какое одиночество нам нужно! Когда человек наедине с собой рассуждает о жизни, решает трудные вопросы, может быть, мучается, но он идет куда-то, он в поиске — вот что важно!

...Несколько дней была неустойчивая погода: то дождь, то солнце. Плыли по небу тяжелые лохматые облака; дул сильный ветер, и Птаха становилась рябой, серой, в лозняке плескалась мелкая волна. Все было мокрым, свежим, а если из-за туч выглядывало солнце, мир сверкал и казался новым.

Витя и Вовка бегали к дедушке Игнату, ремонтировали свою лодку, о которой, конечно, никто не знал; это была тайна мальчиков. Часто Витя приходил домой с темными от дегтя руками, и мама недоумевала:

— Где ты перемазался?

А папа заскучал по своей работе. Он ничего не говорил, но было видно: сидит хмурый, задумчивый. Или начнет что-то чертить на листке бумаги. Однажды сказал, вздохнув:

— Зарежет без меня Савельев второй вариант.

Мама привычно возмутилась:

— Ты можешь отдыхать, как все нормальные люди?

Папа, видно, не мог отдыхать, как все нормальные люди, и поэтому промолчал.

Из-за дождя приходилось часто сидеть дома.

Витя открывал дверь террасы и смотрел, как дождевые капли стучат по листьям и листья вздрагивают, отряхиваются. Все мокрое кругом: деревья, трава, крыши. А от Птахи прилетает легкий звон — это дождь шумит по воде. Сильно пахнет мокрой землей и дымом — он не улетает в небо, а стелется понизу. На лужах надуваются пузыри и тут же лопаются. Надуваются и лопаются. И так без конца. По двору ходят мокрые куры — им, наверно, приятно гулять под теплым дождем.

Вите нравится сидеть на террасе, когда идет дождь, слушать его спокойный шум и думать обо всем на свете.

Между прочим, Витя под шорох дождя сочинил стих. Вот он:

Небо туманное, дали пустынные.

Ветер все дует и дует в трубу.

Скучно в такие денечки дождливые

Дома сидеть одному.

Ветер, правда, в трубу не очень дует. Это Витя так, для красоты придумал. Стих он послал Зое. Написал ей письмо и в конверт вложил листок со стихом.

В эти дни Витя сдружился с бабушкой Нюрой. Его заинтересовала корова Зорька. Бабушка Нюра разрешила Вите приходить на дойку. И он приходит каждый вечер.

Зорька стоит в сарае, где полутемно, пахнет теплым навозом и сеном, а на шестах, вверху, сидят куры и рыжий голенастый петух; они тихо переговариваются и сердито поглядывают вниз. Зорька большая, черная, с белым пятном на лбу; она спокойно, мерно дышит, бока ее вздымаются, она жует жвачку и смотрит на Витю фиолетовыми туманными глазами, в которых отражаются открытая дверь, небо, деревья.

Приходит бабушка Нюра, говорит ласково:

— Сейчас, Зоренька, сейчас, моя ягодка.

И корова в ответ тихо мычит. Вите кажется, что она все понимает. Бабушка Нюра садится на маленькую скамейку, подставляет под вымя ведро и начинает доить.

Цвирк! Цвирк! — стучит молоко в алюминиевые стенки подойника. Молоко пенится, над ним плывет легкий парок, а Зорька переступает с ноги на ногу, иногда смотрит на бабушку Нюру, мычит протяжно, и с ее мягких губ нитями тянется клейкая слюна.

— Звездочка ты моя, — приговаривает бабушка Нюра, — кормилица. Еще немного постой, красавица писаная.

«Надо же? — удивляется Витя. — Я об этом никогда не думал раньше. Пил себе молоко и кефир, и все. И не размышлял об этой удивительной тайне природы. Ведь как интересно! Поела корова травы, воды попила — и пожалуйста: в ее большом организме образуется молоко, собирается в вымя. Это же настоящее чудо! Обязательно достану книгу про коров и все узнаю о их жизни».

В эти дождливые дни Витя часто видел бабушку Нюру. Постоянно она что-нибудь делает: то в огороде копается, то в саду ветки собирает в кучу или подрезает что-то, то сарай чистит, то возится у печки. Ни разу Витя не видел ее без дела.

Только вечером бабушка Нюра садится на лавку у окна и смотрит на фотографию сыновей — оба они сняты вместе, еще совсем маленькими. Фотография старая, выцветшая, в деревянной рамке. Смотрит на сыновей бабушка Нюра, тихо улыбается, шевелятся ее губы: что-то шепчет. А что — разобрать невозможно.

Сердце Вити наполняется жалостью.

«Ведь все старые были молодыми, — смятенно думает он. — Были мальчиками и девочками, как мы. Играли, бегали. И наоборот, Зоя, например, превратится постепенно в старуху? Согнется, высохнет, станет шамкать беззубым ртом? И моя мама... И я?..»

Вечером, прислушиваясь к далеким гудкам катера на Птахе, Витя лежал на своей раскладушке, и неожиданные, новые мысли пришли к нему: «Как мало я еще знаю о людях, которые живут в нашей стране. Пока мы не приехали в Жемчужину, я даже не предполагал, что есть на свете тетя Нина, Вовкина мать, бабушка Нюра. Мне казалось, что все люди похожи на моих родителей и живут, как мы».

Теперь часто приходил к Вите Вовка. Мальчики играли в шашки или тайком обсуждали предстоящее путешествие на лодке.

Однажды с Вовкой пришла длинноногая девочка в коротеньком платье. Она осталась в дверях, застеснялась, опустила голову.

Девочка показалась Вите некрасивой: лицо скуластое, глаза будто выгорели на солнце, рот большой, а волосы редкие, гладко причесанные.

— Познакомьтесь, — солидно сказал Вовка. — Моя двоюродная сестра. Тоже в седьмой перешла.

— Катя. — Девочка протянула Вите загорелую руку, посмотрела на него открыто, смело, лукаво. И улыбнулась. И от улыбки лицо ее стало светлым и очень привлекательным. — Мне о тебе Вовка говорил. Правда, что твой Альт умеет все в зубах таскать?

— Правда, — сказал Витя, пожал тонкую Катину руку и вдруг смутился, даже краснеть начал.

«Чего это я?» — испуганно подумал Витя и, чтобы как-то исправить положение, сказал:

— Давайте в подкидного дурачка играть. Я сейчас. — И Витя, весь красный, выскочил в комнату — за картами.

Там он отдышался, пришел в себя, поправил перед зеркалом свою челку. На террасе хихикнула Катя.

«Надо мной, что ли?»

Играли в подкидного дурачка, и как раз выглянуло солнышко.

— Айда на Птаху! — вскочил Вовка. — Сейчас водичка, как в бане!

Ребята побежали купаться.

Река ослепительно сияла. Над самой водой, пронзительно, радостно попискивая, летали стрижи.

Долго плавали, кувыркались в теплой воде, потом, уставшие, тяжело дыша, упали на еще влажный после дождя песок.

Высоко в небе тянул за собой белую паутинку реактивный самолет, похожий на прозрачную букашку. Катя долго, прищурившись, смотрела на него и сказала мечтательно:

— Хотела б я сейчас на нем оказаться.

— Зачем? — без интереса спросил Вовка.

— Чтобы на Рио-де-Жанейро посмотреть. Есть такой город необычайный. — Катя вздохнула. — Я в книжке прочитала.

Витя так и обомлел:

— Катя! Так не увидать с самолета Рио-де-Жанейро! Хоть он и высоко, самолет, а земля-то в миллион раз больше. Не может быть видно. С него, если хочешь знать, и Москву не видно.

Катя всплеснула руками:

— Это с такой высоты! И чтобы Москвы не было видно? Ну и чудак ты, Витя! Все с него видно, с самолета. Вон он куда, в поднебесье забрался.

Самолет уже исчез, только белый след остался в небе, и гаснущий звук его моторов долетел на берег Птахи.

— Ты пойми! — начал объяснять Витя. — По отношению к земле...

Но Катя ничего и слушать не хотела:

— Ой, лучше не смеши! Знаю я точно — все огромные города оттуда, с неба, видать: и Москву, и Ленинград, и Париж, и, конечно же, Рио-де-Жанейро!

Посмотрел Витя на Катю и понял, что переубеждать ее невозможно: щеки пылают, в глазах — огонь. Будто она была там, в самолете, и все видела. Все, что хотела!

— Ну и скучные у вас разговоры, — сказал Вовка. — Пойду лучше искупаюсь. — И он зашагал к воде, худой, загорелый, сонный.

А Вите совсем не было скучно. Если уж говорить правду, он завидовал Кате. Ему тоже очень хотелось верить, что с самолета можно увидеть все большие города: и Ленинград, и Париж, и Нью-Йорк...

Вовка доплыл до середины Птахи, и тогда Катя спросила у Вити:

— Ты по вечерам что делаешь?

— По вечерам? — Витя от неожиданности вопроса стал краснеть. — Ну, книги читаю...

— А на гулянии у клуба ты еще не был?

— На каком гулянии? — чрезвычайно удивился Витя.

— На обыкновенном. — Катя тихо засмеялась, лукаво, жарко взглянув на мальчика. — Все ребята и девчата ходят. Вот и ты приходи.

— Сегодня? — почему-то шепотом спросил Витя.

— Да хоть и сегодня. — Катя опять засмеялась.

«Она что, на свидание меня зовет?» — подумал Витя со смущением и радостью.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

героем которой по праву становится славная девочка Катя

Вечером, после ужина, Витя вместе с Вовкой пошел на гуляние.

— Поздно не возвращайся! — крикнула ему вслед мама. Папа зашуршал газетой и незаметно подмигнул Вите: не обращай, мол, внимания, ты уже взрослый.

«Конечно, взрослый, — думал Витя, шагая по деревенской улице. — Скоро четырнадцать лет. Кажется, усы начинают расти». Он пощупал пальцами над верхней губой. Точно! Что-то росло.

— Ничего на этом гулянии интересного нет, — говорил на ходу Вовка. — Танцы-манцы, песни поют. Ты вообще-то танцевать умеешь?

— Я? Нет. — Витя даже остановился. — А зачем?

— Как зачем? А если Катька тебя пригласит на это... на танго?

— На танго? — Витя совсем растерялся.

Вовка захохотал:

— Ладно! Не робей! Она не пригласит.

— Почему? — внезапно обиделся Витя.

— Гордая, — сказал Вовка.

И мальчики подошли к клубу. Двери деревянного одноэтажного здания были широко открыты, но темный зал был пуст, в глубине смутно белел квадрат экрана, а весь народ толпился на маленькой площади перед клубом. Тут горели два ярких фонаря, гремела радиола, кучками стояли парни и девушки, на скамейках сидели пожилые люди и даже старухи и один сивый, лохматый старик. Мужчины курили, а женщины грызли семечки, сплевывая шелуху себе под ноги. Стоял галдеж, какая-то девушка визгливо смеялась, двое парней рядом с Витей рассуждали о футболе, и весь этот гомон перекрывала радиола:

На самом краешке причала

Стоишь ты, голову задрав...

«Весело у них, — подумал Витя. — Но где же Катя?»

Песня о том, как провожают пароходы, оборвалась, и длинноволосый парень в джинсах и красной рубахе со шнурками на воротнике сказал в микрофон:

— Белое танго! Приглашают дамы!

У Вити заныло в животе.

И было отчего: перед ним выросла Катя — в нарядном пестром платье с какими-то буклями на плечах, с высокой прической узлом на голове, в лакированных туфельках. Была она совершенно незнакомой и взрослой.

— Добрый вечер! — живо, быстро сказала Катя, сверкая глазами. — Пошли танцевать!

— Я не умею...— прошептал Витя.

— Не умеешь? — фыркнула Катя. — У вас что, в городе не танцуют?

Витя не нашелся что ответить.

— Ладно, — милостиво сказала Катя. — Я тебя потом научу. — И исчезла в толпе...

Скоро Витя ее увидел. Катя танцевала, слава богу, с девочкой, высокой, белобрысой, нескладной. Танцевала она прекрасно! Витя не мог оторвать взгляда от Кати: движения ее были гибки и изящны, она вся отдавалась музыке, сливалась с нею.

— Во, дает наша Катюха! — буднично сказал Вовка.

«Дает»... — возмутился Витя. — Она необыкновенная!»

И вдруг Витя подумал о Зое, просто вспомнил, что она — ость, что сейчас отдыхает в Гаграх, что у него в журнале «Техника — молодежи» лежат ее письма. Стало неловко, стыдно, что ли? Витя не мог разобраться в своих мыслях и чувствах. Даже со слухом что-то случилось: он вроде бы не слышал музыку.

Между тем под яркими фонарями танцевали уже шейк, и опять Витя видел Катю — быструю, гибкую, пластичную, мелькало ее возбужденное, чуть-чуть отрешенное лицо, и мальчик снова не мог оторвать от него взгляда.

На стремительный танец с удивлением смотрели пожилые женщины, кажется, осуждающе качали головами, а сивый старик совсем обомлел и закрывался от танцующих руками: «Изыди, сатана!»

Но тут танец кончился, в центре площадки появился стул, на него сел молоденький парнишка с баяном, его полукольцом обступили девушки, галдя и пересмеиваясь. Постепенно стало тихо, кто-то сказал:

— Катюша! Где ты? Начинай нашу!

Витя увидел, как Катю протолкнули в первый ряд, поближе к баянисту; лицо Кати стало напряженным, полузакрылись глаза.

Девочка еле заметно кивнула баянисту, он пробежал пальцами по клавишам, пролив тихие, медленные звуки... И Катя запела — высоко, чисто, очень звонко, и в голосе ее будто звучал колокольчик:

Вот кто-то с горочки спустился,

Наверно, ми-илый мой идет...

Дружно, негромко, даже осторожно подхватили девушки:

На не-ем защитна гимнасте-ерка,

Она с ума-а меня сведет...

И опять полетел ввысь, к звездам, Катин голосок:

На нем погоны золотые

И яркий о-орден на груди...

Теперь пели и девушки, и женщины на скамейках; вплелись густые мужские голоса:

Зачем, зачем я повстречала

Его на жизненном пути?..

Витя видел Катю так ярко, контрастно, будто на нее падал луч прожектора, всем своим существом слушал песню, впитывал ее, и душа Витина трепетала от непонятного, неожиданного восторга, он видел другие лица, преображенные вдохновением; звездное беспредельное небо было над ним; прилетел ветер, пахнущий ночными лугами. Никогда раньше он не слышал этой песни, никогда не бывал на деревенском гулянии, не видел, чтобы люди так пели песни, как бы полностью растворяясь в них. И в заполнившем Витю восторге, в вихре новых чувств была Катя, он смотрел на нее, замирая, он не мог понять, что с ним происходит, но был он безмерно счастлив.

Пели другие песни, но Витя уже не мог слушать — он отбежал в темноту, к кусту сирени с влажными крепкими листьями, спрятал в них разгоряченное лицо, глубоко дышал и никак не мог успокоиться.

Неизвестно, сколько прошло времени. Уже опять танцевали, гремела радиола. У куста Витю и нашла Катя.

— Чего ты здесь? — удивилась она. И заговорщически прошептала: — Идем, чего покажу...

Катя взяла руку Вити в горячую ладошку и повела за спинами женщин, сидевших на скамейках, к клубу.

И пока они идут по темному залу, мимо пустых рядов, у нас есть немного времени, чтобы поразмышлять над интересным вопросом: чем люди отличаются друг от друга?

Конечно же, люди делятся на всяческие группы и категории по самым разным признакам. Например: злые и добрые, толстые и тонкие, удачливые и неудачливые, веселые и скучные. И так далее и тому подобное. Сейчас мы остановимся вот на каком делении: люди с воображением и люди без воображения. Представьте, подошел к серой, давно не крашенной стене человек без воображения. Стена в дождевых подтеках, кое-где штукатурка отвалилась. Посмотрел немного на такую стену человек без воображения — ну и тоска, ну и скучища. Подошел к серой стене человек с воображением, всмотрелся... Ага! Никакая это не стена, к вашему сведению, а карта загадочной страны. Смотрите: не трещина, а река извилистая, с перекатами и порогами. Кусок штукатурки отвалился? Ничего подобного! Это же пещера в горе. И если в нее войти с зажженными свечами... Только держите ладонь перед язычком пламени, иначе ветер из подземелья задует свечу, и тогда ни за что ручаться нельзя. Водяные грязные разводы? Да полноте! Это же заросли дремучего леса. И видите? Над макушками деревьев возвышается замок с острыми башнями. В одной башне открыто окно. И кажется, кто-то выглядывает?.. Постойте, постойте! Да это же... Принесет человек с воображением маленький стульчик, сядет на него возле серой стены, которая, как вы понимаете, и не стена вовсе, соберет малышей и расскажет им сказку про волшебную страну Стению, где в замке среди дремучих лесов томится царевна Лага, и ведет в этот замок подземный ход, который начинается в пещере, на берегу реки под несколько странным названием Рожалитта...

Теперь вам уже не надо доказывать, насколько интереснее жить на свете людям с воображением? Если оно у вас есть, возблагодарите судьбу. Если нет — факт печальный, но отчаиваться не надо. Воображение можно развить так же, как воспитать силу воли. Все, как говорится, в наших руках.

...По шатким ступеням Катя и Витя поднялись на сцену, зашли за белый экран, оказавшись в голубоватом мраке.

— Иди сюда, — прошептала Катя. — Здесь прошлогодний дед-мороз на боку валяется.

Они сели на огромного деда-мороза из папье-маше, и Катя сказала торжественным загадочным голосом:

— Теперь смотри на экран!

На белом квадрате, прозрачно светившемся, двигались странные волшебные фигуры: люди не люди, звери не звери... Вытянутые туловища, квадратные головы, рога, кажется, хвосты. Фигуры соединялись, сплетались, кружились в хороводе. И, похоже было, в такт приглушенной музыки, которая долетала сюда с площадки перед клубом.

И Витя все понял: на экране двигались тени танцующих, два ярких фонаря освещали всех, кто был на площадке, и на экран падали их искаженные силуэты. Да, объяснение пришло, но все равно картина была нереальная, фантастическая. Потом, этот пустой темный клуб, сцена, странный, загадочный запах кулис. И рядом — Катя! Ее худое плечо касается Витиного плеча.

— Знаешь, как это называется? — еле слышно прошептала Катя.

— Что? — не понял Витя.

— Ну, танец их?

— Как?

— Вакханалия! — выпалила Катя и засмеялась,

— А... что такое вакханалия? — спросил Витя.

— Не знаю, — призналась Катя. — Но слово очень замечательное, правда? По-моему, подходит к ним. Это знаешь как? Вот пробило полночь, и вся нечистая сила собралась на... — Катя помедлила, — на Лысой горе. И начались у них пляски да веселье. Смотри, смотри! — Девочка сжала Витин локоть. — Видишь, козел, а туловище человеческое. Он у них главный. А рядом с ним заколдованная царевна, ее нечистая сила в ведьму превратила, видишь, как волосы по ветру развеваются! Во! Лешак в пляс пустился, на голове два куста растут!

— А вон две русалки! — сказал Витя.

— Верно! А одна с вуалью... Это русалка из нашего пруда, дочь помещика, что утопилась...

Витя, непонятно почему, оглянулся в темноту кулис.

Продолжалась вакханалия на экране, и Витя уже не понимал, где он, что с ним происходит, было такое ощущение, будто все сдвинулось со своих мест, перевернулось, мир вращался вокруг мальчика в ослепительных, разноцветных огнях, и сам Витя уже кружится среди чулищ и вурдалаков на Лысой горе...

— Пойдем, — приплыл голос Кати. — Там сейчас русскую плясать будут.

Витя вернулся откуда-то в реальную жизнь, очутился рядом с Катей в веселой шумной толпе, баянист заиграл русскую, Катя шепнула:

— Ты ко мне не подходи больше сегодня. А то задразнятся.

И тут надо сказать, что на следующий день и потом, в другие дни, Витя и Катя не вспоминали это гуляние перед деревенским клубом, не вспоминали вакханалию на экране, но все, что произошло в тот вечер, осталось с ними, стало их тайной, хотя Витя, спроси его, не сумел бы объяснить, в чем эта тайна заключается.

Вернулся Витя домой поздно, уже, наверно, была ночь, светили в бледном небе далекие звезды; где-то рядом пропел петух.

Папа не спал, читал книгу на веранде. Он — вот ведь молодец! — ничего не стал спрашивать у Вити, только сказал:

— Ложись скорее! Не выспишься. — И добавил, улыбнувшись: — Гуляка.

Витя спросил:

— Папа, что такое вакханалия?

Пана оторвался от книги, с удивлением посмотрел на Витю, потом сказал:

— Вакханалия? Постой... У этого слова несколько значений. Давай возьмем с тобой лучшее. У древних греков был бог вина и веселья Вакх, и вот после сбора урожая винограда в честь него устраивался веселый праздник, вакханалия то есть. Понятно?

— Понятно, — сказал Витя, уже лежа на раскладушке, и ясно увидел лицо Кати, ее глаза, наполненные тайной.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

в которой Витя, Катя и Вовка оказываются на берегу реки ночью

Опять пришли ясные, тихие дни. Только иногда на горизонте появлялись нагромождения туч, но они скоро исчезали, будто пугались чего-то. А ночи были светлые, и долго не гасли вечерние и утренние зори; выпадали обильные росы; в поле, за огородами, перекликались перепела: «Спать пора! Спать пора!»

Вот тогда Катя и придумала ночную рыбалку. — Вовк, помнишь, — говорила она, — как в прошлом году? Костер жечь будем, может, раки на огонь вылезут...

Это же здорово! Ночная рыбалка. Витя никогда не ловил рыбу ночью. Если уж честно, то он вообще не рыбачил ни разу в жизни. Но тут возникло непредвиденное обстоятельство — мама.

— Ни в коем случае, — сказала она. — На всю ночь, одного?

«А что будет, когда она узнает про путешествие?» — подумал Витя и совсем расстроился.

На помощь пришел папа:

— Другие ребята ходят, и ничего с ними не случается.

— Другие пусть, он — нет, — твердо сказала мама.

— Почему? — спросил папа, и по голосу Витя понял, что он начинает сердиться. — Ты хочешь своего единственного ребенка, — папа усмехнулся,— поставить в особые, привилегированные условия?

Ребенок, то есть Витя, в этот момент подумал, что папа у него молодец.

— Ты хочешь, чтобы у нас выросло комнатное растение? — продолжал папа атаку.

— Он там простудится, — уже не очень уверенно сказала мама.

— Мы будем жечь костер, — вступил в разговор Витя.

— Тебя не спрашивают! — крикнула мама.

— Ну зачем же так, Лида? — грустно улыбнулся папа.

А Витя на всякий случай сказал:

— Я надену старый ватник.

— Вот видишь, — сказал папа, — он наденет старый ватник, и ему будет тепло.

— Даже жарко, — сказал Витя.

И мама сдалась: она молча ушла, тем самым признав свое поражение.

Весь день готовились к рыбалке: налаживали удочки, копали червей. Взяли с собой ватники, спички. Катя ведала едой и набила всякими припасами корзину. Уже село солнце, когда ребята пошли к реке.

— Я место знаю — рыба пустые крючки хватает, — сказал Вовка. — Там омуток образовался. Кать, знаешь?

— Угу — сказала Катя. — Где на берегу пень вывороченный, и похож он на старика с бородищей. Да? А один сук, как нос.

Ребята шли по тропинке через луга; трава была высокая, вся в росе, слабо пахло полевыми цветами, и сквозь самые длинные стебельки, которые качались над травой, виднелось розовое от заката небо на горизонте; и все кругом было немного розовое: луга, воздух, облака в темном небе над головой, лицо Кати, которая шла впереди. В травах покрикивали птицы; от деревни слышались петухи и лаяли собаки.

«Наверно, вместе со всеми лают Альт и Сильва», — подумал Витя.

Впереди была Птаха. Реки ребята не видели, только туман стоял над водой, и его прозрачные пряди тянулись как живые — их несло легким свежим ветром.

И неожиданно для себя Витя вспомнил стихи, которые учил, когда в школе готовились к Лермонтовскому вечеру:

Выхожу один я на дорогу.

Сквозь туман кремнистый путь блестит...

Витя подумал неожиданно: «Вот эта земля, эти луга, травы, розовые облака в небе, туман — все это называется Россией, моей родиной».

— Пришли, — сказал Вовка.

Ребята стояли у вывороченного пня, который был похож на древнего старика с бородищей. На том берегу был лес, и казался он темным и неприветливым.

— Давайте у пня устраиваться, — предложил Вовка. — Перво-наперво насобираем дров для костра, пока совсем не стемнело.

Втроем собирали хворост, принесенный водой в половодье на песчаный берег Птахи. Натащили целую кучу.

Быстро стемнело; в небе замигали звезды; только над лесом все горела слабая заря, никак не могла погаснуть. Стало холодно, сыро, и ребята надели ватники.

Вовка быстро разжег костер. Ловкий Вовка человек. Все у него получается легко, всякая работа. Чем-то он похож на Репу.

Жаркие языки пламени затрепетали в сыром воздухе, и сразу все исчезло — река, противоположный лес, луга с высокими травами; все проглотила тьма. Пламя ярко освещало пень, крохотный пятачок песка, который то сужался, то расширялся.

Катя сидела, поджав коленки к подбородку, смотрела в огонь и молчала.

— Ты что, спишь уже? — спросил у нее Вовка. — Гля, — подмигнул он Вите, — спит сидя и с открытыми глазами.

Катя сказала, не двигаясь:

— Если не мигать, а все глядеть и глядеть в огонь, то становится видно, как там красные гномики кувыркаются.

— Ну вот, пошли выдумки, — проворчал Вовка. — Ты лучше в костер хворост подбрасывай, а мы червей наживим и удочки забросим.

Мальчики стали разматывать лески, насаживать червей на крючки. У Вити, естественно, не очень получалось. Вовка сказал:

— Кулема ты.

Наконец все было готово. Забросили удочки. Они были без поплавков, потому что в темноте все равно ничего не увидишь, и удилище надо брать в руки.

— Если рыба крючок схватит, сразу почувствуешь, — объяснил Вовка. — Дрожь побежит. Как вот током тебя ударит. Понял? А сейчас знаешь что? — Вовка воткнул три свои удилища в берег. — Пойдем искупаемся!

— Искупаемся?..— Витю всего передернуло от холода.

— Да сейчас вода, как парное молоко! Вон за тот мысок зайдем, чтоб рыбу не пугать. А потом у костра погреемся. Пошли!

— Пошли, — неохотно согласился Витя. Купаться ему ни капельки не хотелось.

Вовка помог воткнуть в берег Витины удилища, и мальчики побежали за мысок, поросший кустарником.

— За костром следи! — крикнул Вовка Кате.

Бежали по тропинке; темнота обступила со всех сторон, мокрая холодная трава стегала ноги. Ну как можно купаться?

Подошли к самой воде. Вовка быстро разделся. Витя — что же делать? — тоже. И сразу весь покрылся мурашками. Песок под ногами был холодный и влажный. Витя скорчился, но промолчал.

— Ух! — крикнул Вовка и бросился в воду.

— Ух! — крикнул Витя и остался стоять на месте.

— Ты чего? Прыгай! — донеслось из темноты, Вовку не было видно. Только слышалось фырканье, плеск воды, белые фонтаны взлетали вверх недалеко от берега.

Витя осторожно вошел в воду — и поразился: вода была теплая-претеплая, будто ее подогрели на газовой плите. Никогда не думал Витя, что в реке может быть такая вода. И он поплыл. Сразу стало тепло, приятно, весело. Витя тоже фыркал, нырял, и оба мальчика кричали по очереди:

— А-а-а!

«А-а-а!» — катилось эхо над притаившейся рекой.

Очень это здорово — купаться ночью, когда не видно берегов, вода черная и как будто ты один в огромном океане. Правда, немного жутко. Устав плавать, вылезли на берег, надели только трусы, схватили одежду в охапку и помчались к костру.

Костер горел ярко. Катя все так же задумчиво сидела, поджав коленки к подбородку, и в ее глазах трепетали огоньки. А мальчики, словно дикари, скакали вокруг костра, подставляя жаркому пламени то спину, то живот. И было очень весело. Потом оделись, и Вовка сказал:

— Посмотрим, что там попалось.

Он пошел к берегу. Витя — за ним.

Витя взял первое удилище — и сердце его замерло: в самых ладонях он почувствовал крутые сильные удары.

— Вовка... — прошептал Витя.

— Ш-ш-ш! — зашипел Вовка, сделав страшные круглые глаза. К берегу подтаскивай, — горячо задышал он в ухо товарищу.

Витя пятился от реки, а удары в руках усиливались, стали непрерывными; Витя почувствовал, как неведомая упругая сила сопротивляется ему.

— Теперь сильно рвани! — заорал Вовка, и в свете костра лицо его с открытым ртом и выпученными глазами было хищным.

Витя рванул на себя удочку, леска зазвенела, что-то потянуло его к реке, а потом вдруг сопротивление прекратилось, и черное, похожее на торпеду тело перелетело через Витину голову. У самого костра в траве забилась, запрыгала большая рыба, показывая то черную спину, то белый живот.

— Налим! — ошеломленно крикнул Вовка и упал на рыбу. Он поднял ее, стукнул о землю, и рыба замерла.

— Оглушил. — Вовка вытер пот со лба.

А Витю трепала лихорадка. Первый раз в жизни он поймал рыбу, и этой рыбой оказался большой налим!

Катя рассматривала налима, осторожно трогала его пальцем, а Вовка сказал:

— Везучий ты. Килограмма полтора в нем. Пошли другие удочки смотреть.

Но на других удочках ничего не было.

— Ладно, оставим их. Рыбы — дуры. Сами попадутся, — чуть разочарованно сказал Вовка. — Давай ужин готовить.

— А я уже картошку испекла, — сказала Катя.

Никогда в жизни у Вити не было такого великолепного ужина. Ребята ели рассыпчатую, обжигающую пальцы картошку, которую вынимали из обуглившегося панциря, пили молоко, Катя нарезала крепкое сало («С красниной», — сказала она, показывая на толстую прослойку мяса); был еще зеленый лук и черный хлеб, который в Жемчужине пекут очень вкусным. Только раков попробовать не удалось — ни один из них не вылез на огонь из реки.

— Всегда вылезают, — сказал Вовка. — Видно, их здесь нет.

«Эх, Репы нет с нами! — подумал Витя и затосковал по своему другу. — Он, наверно, никогда не ужинал у костра. И Репа обязательно поймал бы какую-нибудь рыбу. Ведь он — морская душа».

Ребята сидели вокруг костра, ужинали, а за их спинами была мокрая ночь; там, в чуткой темноте, все время кричал филин:

«У-у! У-у!»

Высокое небо в редких звездах лежало над головой. Неожиданно Вите подумалось, что нет больше во всем свете никого, кроме них, этого костра, тихой Птахи...

Вот чудно! Катя будто угадала Витины мысли. Она сказала:

— Мальчишки! А что, если настанет утро, мы глянем, а кругом никого нету?

— Как это никого? — удивился Вовка.

— А так! Нету нашей Жемчужины. И других деревень. Нету городов. И ни одного человека! Только мы на всей земле.

— Дура ты, — сказал Вовка и зевнул.

— Сам глупый чурбан, — обиделась Катя.

А Витя-то знал, что Катя не дура. Ведь он так же подумал, как она. Себя же он дураком не считал. И вполне справедливо.

Мальчики еще несколько раз проверяли удочки, но рыба больше не хотела попадаться.

— Вздремнем, — предложил Вовка.

Катя подкинула в костер побольше хвороста; ребята завернулись в свои ватники.

Вите стало тепло, спокойно, не хотелось шевелиться. Он слышал, как дрова трещат в костре, ощущал щекой жар, и вдруг почувствовал, что в его руках трепещет удилище. «Налим! Второй налим!» — догадался Витя. Но удилище перестало рваться из его рук, он почему-то увидел росный луг, покрытый прозрачным туманом; по лугу, взявшись за руки, шли Зоя и Катя и о чем-то тихо разговаривали. Витя хотел подслушать, о чем они говорят, он думал, что обязательно о нем, но подслушать не мог. Потом внезапно стало темно и ничего не видно.

Витя открыл глаза. Рядом спал Вовка и слегка похрапывал. Костер жарко горел, перед ним сидела Катя, помешивала в углях палкой.

— Ты не спала?

— Нет, спала. Я недавно разбудилась. Ты погляди, как необычайно! — Глаза Кати сверкнули.

Витя поднялся, посмотрел кругом — и не поверил, что все это наяву. Невероятно! Может быть, продолжается сон?

Витя ничего не увидел. Все было в розовом плотном тумане. Как будто розовое молоко налито всюду — в воздухе и на земле. Только солнце огромным фиолетовым шаром просвечивало сбоку, а на нем четко, будто нарисованные, стояли стебельки травы, еле заметно покачивались. И все. Розовый туман, большое солнце, стебельки... И было тихо-тихо. Наступило утро.

— Словно в сказке, — прошептала Катя.

— Да, — прошептал Витя.

Проснулся Вовка, почесался, зевнул, сказал громко:

— Фу! Ногу отлежал. А туман-то!

И сказка исчезла.

Проверили удочки.

Опять ничего не попалось.

— Наверно, тут только и был один твой налим, — недовольно сказал Вовка.

Солнце поднялось выше. Туман стал редеть. Уже были видны луга, Птаха, спокойная, тихая, будто спала еще. Пели птицы.

Ребята собрались и пошли домой. Из деревни лениво брело стадо коров. Коровы взбивали легкую пыль, тихо помукивали; от них пахло теплом и навозом. Пастух щелкал бичом. И Витя подумал, удивляясь неожиданным мыслям: «Может быть, я еще много всего увижу в жизни. И другие страны, и моря, и горы до самых облаков. Но я навсегда запомню эту ночную рыбалку, Катю у костра, розовый туман, солнце на краю земли, теплое стадо коров, которое шло нам навстречу из Жемчужины».

Увидев налима, папа сказал:

— О!

— Нет слов! — сказала мама.

— То-то, — сказал Витя.

И все остались довольны.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,

в которой приходит письмо от Зои, третье по счету, а Витя занимается несколько странными сравнениями

Прошло еще несколько дней. Лодка была готова. Теперь ее покрасили в голубой цвет (Витя вымазал краской штаны, и дома произошел легкий скандал).

Возник спор, как назвать лодку.

— Сами придумывайте, — сказал дедушка Игнат.

— «Роза»! — ляпнул Вовка.

— «Мечта»! — прошептала Катя.

— «Альбатрос»! — сказал Витя.

«Альбатрос» всем понравился. Красивое название. И мужественное. Дедушка Игнат принес буквы-трафареты — каждая буква вырезана в картонном квадрате. Показал, как писать название. Очень легко, между прочим: составил буквы в нужное слово, прикрепил к борту лодки, одна к другой, — и пожалуйста, закрашивай, жди, когда подсохнет. Потом осторожно снимай.

«Альбатрос» решили написать красными буквами.

— Скоро, мил друзья, — сказал дедушка Игнат, — можете отправиться в плавание.

Не сговариваясь, грянули «ура!».

От Зои пришло письмо.

Она писала:

Здравствуй, Витя!

Письмо твое получила. Спасибо за стихи. Они мне очень понравились. Так и представила дождливую погоду в вашей деревне. Дала прочитать твое произведение папе и Наде. Папа ничего не сказал, потому что у него болел живот. А Надя сказала, что у тебя есть способности, но стих не призывает к бодрому настроению, и в нем много пессимизма. Но ты не обращай внимания. Надя, как ты знаешь, студентка пединститута. А какое может быть бодрое настроение, раз идет дождь. Правда?

Витя! Я открыла подводное царство. Честное слово! Еще раз спасибо тебе за ласты и маску. Я теперь хожу на дикий пляж, где под водой много водорослей и больших камней. А папа сторожит меня на берегу — на случай, если я начну тонуть.

Наденешь ласты, маску, в зубы — трубку. Она торчит из воды, и через нее можно дышать. Плаваешь головой вниз и все видишь. Витя! Это необыкновенное зрелище! Колышутся водоросли, а камни похожи на утесы. Между камнями — желтый песок. Медленно плывешь, плывешь и видишь: из зарослей показалась пучеглазая рыба, похожая на чертика. Не знаю, как она называется. Даже страшно! И много всяких маленьких рыбок плавает кругом. А вчера я видела, как из-под камня вылез большой краб, похожий на паука, и боком пошел прямо на меня. Я даже завизжала под водой и выпустила трубку. Нахлебалась соленой воды, чуть не утонула. А еще я видела большую серебристую рыбу, она величаво проплыла мимо меня и даже с пренебрежением посмотрела в мою сторону своим круглым глазом — понимала, что я не могу ее поймать. Папа сказал, что это, наверно, кефаль. Помнишь песню «Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя приводил»?

Плавать под водой очень интересно. Может быть, кроме живописи, я освою вторую профессию — стану водолазом и буду с морского дна поднимать затонувшие корабли.

В Красную Поляну не поехали. Говорят, где-то произошел горный обвал и засыпало дорогу.

Еще я видела в море нырков. Это такие черные птицы, величиной с утку. Они нырнут и могут под водой плыть хоть километр.

Я хотела в Гаграх прочитать много книжек, но что-то не читается. Надя говорит, что это от жары, и еще на меня дурно влияет курортная жизнь — я стала лентяйкой. Странная у меня сестра. Отдыхать ведь тоже надо, правда?

Пиши, какие у тебя новости. Как проводишь время в своей Жемчужине. Привет от папы и Нади.

Зоя.

И было приписано:

Предыдущее мое письмо забудь. Все мне показалось. Папа стал прежним. Наверное, в первое время, пока организм не приспособился, на него плохо действовала жара. Приехал Евгений Николаевич, главный бухгалтер в папиной фирме «Чайка». Он в прошлом году не догулял неделю и теперь проведет ее с нами в Гаграх. Евгений Николаевич очень веселый человек: все шутит, рассказывает смешные истории, у него полный рот золотых зубов. Евгений Николаевич играет с папой в шахматы, и они уходят в горы по утрам на далекие прогулки. Только Надя почему-то дуется на Евгения Николаевича, даже не разговаривает с ним. Ну, ты знаешь нашу Надю, она оригиналка. Пиши!

Витя прочитал письмо и задумался. Оказывается, за последние дни он ни разу не вспомнил о Зое. И что совершенно непонятно, он сейчас хотел представить Зоино лицо и не мог. Потом... Что-то раздражало Витю в письме. Он еще раз перечитал его. «Ага! Вот оно. «В своей Жемчужине»! Если она в Гаграх... — Подумав так, Витя вспотел. — Вот если бы у Кати был день рождения и я пришел бы к ней с Репой, Катя была бы только рада».

От этих мыслей Витя уже совсем растерялся, не знал, что подумать, стало скверно на душе, и он пошел смотреть, как бабушка Нюра доит Зорьку, — был как раз вечер.

Предстоял неизбежный разговор с мамой о скором путешествии, Витя не знал, с какого конца приступить, и настроение окончательно испортилось.

Неожиданно путешествие отодвинулось еще на несколько дней — Вовка на пляже порезал ногу о бутылочное стекло. Теперь он лежал у себя на сеновале, задрав перебинтованную ногу, около него хлопотали Витя и Катя, а он, довольный вниманием, говорил:

— Рана уже затягивается. Скоро буду как штык.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,

в которой Витя и вместе с ним читатель знакомятся, уже основательно, с Федей и Матвеем Ивановичем Гуриным

Задумывались ли вы, дорогие мальчики и девочки, о том, какое место в вашей жизни занимают взрослые люди? Нет, не родители, не родственники, а вообще все взрослые люди? Так вот, следует знать, что взрослые люди играют в вашей молодой жизни огромную, без преувеличения можно сказать, определяющую роль. Хотите вы того или не хотите, но это так. Взрослые люди постоянно влияют на вас, порой помимо вашей воли формируют ваш характер — примером, советом, самой разной помощью, а случается, и обманом. Очень важно для каждого из вас встретить на своем пути взрослого хорошего человека (а еще лучше сразу нескольких хороших людей) и как опасно встретить плохого человека. И тут уже вступает в силу ваша сознательная воля: от плохого взрослого вы можете уйти, сказав (про себя, естественно): «С тобой, дядя (или тетя), я знаться не хочу». Хорошего взрослого вы вправе искать, стремиться к встрече с ним. Все это очень серьезно, юные граждане. Ах, как серьезно!

...Жизнь между тем идет своим чередом.

Вовка уже ходит. Правда, прихрамывает немного. Погода опять портится: дождя нет, но пасмурно. Витя сказал папе, по секрету, разумеется, об «Альбатросе» и путешествии. Обещана поддержка. Папа у Вити все понимает.

Федя обещал завтра взять Витю с собой в поездку по фермам. «Федя замечательный человек», — думал Витя, укладываясь спать.

Вот если попробовать выделить главную черту характера каждого человека, наверно, не у всякого ее сразу различишь. А у Феди — сразу. Он очень любит животных. Он часто приходит к Витиному папе — они подружились: вместе ходят купаться, на рыбалку, подолгу играют в шахматы. И всегда Федя рассказывает о коровах, овцах, каких-то прививках, о породах свиней, которые особенно быстро растут в здешних местах. Слушать Федю очень интересно: коровы, свиньи, овцы в его рассказах похожи на людей — у них свои переживания, радости, ошибки. Федя рассказывает, а сам волнуется, ершит рукой волосы, глаза у него быстрые, и весь он возбужден, будто чего-то недоделал.

— Настоящий парень, — говорит о нем папа. — И счастливый — любимое дело в жизни нашел.

Мама молчит, хмурит брови. Похоже, профессия зоотехника ей не по душе.

А Витя Сметанин все чаще задумывается об этой профессии...

Федя очень видный: лицо решительное, с крупными резкими чертами, светлые волосы падают на лоб. И сильный, настоящий богатырь. Витя видел его несколько раз на реке, когда купались вместе. Мускулы, как у настоящего борца, катаются шарами под загорелой кожей.

«Надо мне штангой с осени заняться», — подумал Витя уже в полусне.

За стеклами террасы было тихо и светло — полная луна висела в небе, и казалось, что она сидит на макушке липы.

Рано утром у плетня заржал Пепел. «Приехал!» — Витя выскочил на двор. Он давно встал, позавтракал и с нетерпением ждал Федю.

— Доброе утро! — закричал Витя.

— Доброе утро, — сказал Федя, подергивая вожжи. Пепел нервно перебирал передними ногами.— Садись.

— Мы сейчас куда? — спросил Витя, устраиваясь в телеге рядом с Федей.

— Поедем на Звянковскую ферму. Пеструха там захворала, — вздохнул Федя. — Давай, Пепел, в Звянковку.

Пепел тряхнул гривой, покосился фиолетовым глазом и побежал рысью.

Выехали из Жемчужины. По бокам дороги гнулась под ветром рожь. Она теперь была желтой, с налившимися колосьями, которые раскачивались, клонились вниз, будто клевали что-то. День был серенький; сквозь белесую пелену, задернувшую небо, было видно солнце, похожее на яичный желток. Потом солнце совсем исчезло в серой хмари; начал накрапывать редкий дождик.

— Накройся. — Федя протянул Вите брезентовую накидку.

Хорошо ехать в дождь под брезентом, когда тяжелые капли стучат над самой головой, покачивает на ухабах, и постепенно все резче и резче начинает пахнуть мокрой теплой землей, рожью, травою.

Цок-цок-цок, — копыта Пепла по дороге.

А дождь все шумит, шумит...

— Слышишь? — нарушил молчание Федя.

— Что? — Витя ничего не слышал.

— Птицы, — сказал Федя.

Витя прислушался. Оказывается, не только дождь шумел вокруг — во ржи звучала птичья разноголосица.

— Вот это, слышишь? Щегол, — объяснил Федя. — И чего сюда, глупый, залетел? Это малиновка тренькает. А вот — скворцы спорят. Букашек всяких во ржи собирают. Полезная птица. Смотри! Смотри! — Федя показал рукой в серое небо. — Жаворонок. Видишь, по прямой высоту набирает. А это песня его. Жизнь славит. И свою подругу.

Дальше ехали молча — слушали птиц.

Дождь перестал; показалось солнышко, и все засверкало вокруг — как будто драгоценные камни были рассыпаны в полях, на кустарнике, который рос по бокам дороги.

Вынырнули из-за пригорка старые седые ветлы, которые росли на околице деревни; за ними — соломенные крыши Звянковки. Въехали в деревню, и Федя сказал:

— Давай, Пепел, к коровнику.

Пепел повернул к длинному сараю под белой шиферной крышей, который виднелся чуть в стороне — за последними избами, у оврага. В сарае было полутемно и пусто. Только в одном стойле вокруг большой пегой коровы толпились люди, что-то горячо обсуждали.

— Федор Иванович! — кинулась к Феде женщина в белом халате. — Наконец-то!

«Вот это да! — подумал Витя. — «Федор Иванович»! Даже я зову его просто Федей. А женщина уже пожилая».

Около коровы было еще трое доярок и дед в старом длинном пиджаке.

— Мы вас так ждали, Федор Иванович! — сказала одна доярка, совсем молоденькая девушка, и стрельнула в Федю лукавыми глазами. А Витя смутился.

— Второй день пищу не примает,— сказал дед.

— Пеструха-то лучшая корова наша, — вздохнула пожилая женщина.— Ударница.

— Ну-ка, посмотрим. — И Федя ласково погладил Пеструху по шее.

Корова потянулась к Феде, ткнулась головой в его плечо.

— Сейчас, сейчас, — говорил Федя.— А помнишь, ты воспалением легких болела, дурочка? И ничего, поправили.

«Ну и чудеса! — подумал Витя. — Оказывается, и коровы болеют воспалением легких».

— А как пьет она? — спросил Федя.

— Вполне, — сказала одна доярка. — Даже больше нормы.

— Может, жар? — Федя нагнулся, пощупал у Пеструхи вымя, засунул руку в складку между передней ногой и туловищем и пошевелил губами, сказал: — Странно. Вроде нет температуры. Посмотрим, что у нее во рту.

Вместе с дедом в длинном пиджаке они насильно открыли корове рот, и Федя все там осмотрел. Витя заглянул тоже. Рот у Пеструхи был просто огромный. А зубы желтые. И между ними торчали травинки.

— Никакого воспалительного процесса, — сказал Федя и задумался. — А как с надоем? Совсем мало?

— Да с чего давать? — сказала пожилая доярка. — Ведь голодовку объявила.

— Стоп! — Федя даже ударил себя рукой по лбу. — Когда у нее теленка отняли?

— Три дня, как отняли.

— А ну-ка, быстро его сюда! — приказал Федя.

Самая молодая доярка — вся розовая, в кудряшках и в чистом, выглаженном халате — убежала из коровника и скоро появилась в ярких солнечных дверях, погоняя перед собой длинноногого теленка пегой масти с белыми пятнами над глазами.

Пеструха проворно повернула голову, шумно потянула воздух влажными чуткими ноздрями и вдруг замычала — жалобно, призывно. Теленок кинулся к матери, ткнулся в вымя, стал ударять в него лобастой головой. А Пеструха нежно облизывала сына большим языком, и вся она преобразилась — с нее будто слетели скука и безразличие ко всему; корова теперь не замечала людей, а была занята только теленком.

— Несколько дней пусть сосет, — сказал Федя. — Что ж вы, сами не докумекали? От переживаний она занемогла. По сыну тосковала. Не все коровы легко переносят отлучку телят. У них, знаете, тоже чувства. Без меня не отнимайте теленка. Я дня через три приеду.

— Хорошо, Федор Иваныч.

— Будем ждать, Федор Иваныч.

— Вы уж нас не забывайте.

Опять ехали по мокрым свежим полям; весело бежал Пепел, а Федя рассказывал:

— Понимаешь, ни у кого из других домашних животных нет такой любви к своим детям, как у коров. Если бы мы рано не отнимали у них телят, коровы бы просто извелись, все бы своим детям отдали.

— Это как? — не понял Витя.

— А очень просто. Чем кормит корова своего детенка? Молоком. С молоком бычок или телка получают от матери все необходимое для развития организма — все питательные вещества, витамины. И вот представь, что будет, если всех этих веществ не окажется в кормах, которые мы даем коровам.

— Что же будет? — спросил Витя.

— Корова начнет выделять их из своего организма — из печени, из костей, из всех клеток. И начнет худеть, болеть, умереть даже может. Но в молоке будут все нужные ее ребенку вещества.

— Какие коровы сознательные, — сказал Витя.

— Отличные животные, — сказал Федя. — Чистоплотные, добрые, неприхотливые. А когда корова заболела и у нее есть теленок, лучше всего пустить его к матери. Она все силы соберет. И поправится.

Опять закрапал дождь.

Витя завернулся в брезент.

Пели в сырых полях птицы, резво бежал Пепел, иногда поглядывал на хозяина или на Витю. В таких случаях Федя говорил ласково:

— Скоро отдохнем, старикан. Вот только в Зипуново добраться. Пожуем там с тобой сладкого овса.

Пепел в ответ радостно прядал ушами и фыркал.

Повернули на заросшую проселочную дорогу и увидели у обочины «газик». Из-под машины торчали ноги в потрепанных кедах, а рядом нетерпеливо ходил крупный, тяжелый человек в галифе, сапогах и выцветшей гимнастерке. Ходил, курил, недовольно останавливался около ног в кедах.

Это был Матвей Иванович, председатель колхоза «Авангард».

— Стой, Пепел, — сказал возле «газика» Федя. — Что случилось, Матвей Иванович?

— А! Федя! — обрадовался председатель. — В Зипуово?

— В Зипуново.

— Вот и добре. Меня подвезете. К Матвеевым заглянем. С зажиганием что-то у «газика». Коля, мой шофер, юный еще. Неопытен. Коля! Наладишь — догоняй!

— Хорошо, Матвей Иванович! — ответил мальчишеский голос из-под «газика».

Матвей Иванович тяжело сел в телегу, и она скрипнула, накренилась.

Председатель внимательно посмотрел на Витю, и мальчик смутился под его изучающим взглядом.

— Дачник? — спросил Матвей Иванович. И сам себе ответил: — Дачник... — Задумался. — Дачник-беспечник. Нравится тебе у нас?

— Нравится.

— Вот по фермам вместе ездим, — сказал Федя. — Животными парень интересуется.

— Животными? — Матвей Иванович теперь с интересом и доброжелательно посмотрел на Витю. — Это хорошо. Очень даже хорошо. — И стал серьезным. — Хочешь, подпаском назначу?

Витя не знал, что ответить.

— Шучу-шучу, — совсем невесело сказал Матвей Иванович. — Опять в Гуляеве стадо без подпаска осталось. Где дельного парнишку взять? — Он потрепал Витю по голове большой сильной рукой. — Отдыхай, набирайся сил. Края у нас благодатные. А воздух? — И вдруг засмеялся. — Представляешь, Федор: мама видит сего парня с кнутом, и коров он погоняет.

Федя сдержанно улыбнулся. А Витя немного обиделся за маму. Матвей Иванович все понял:

— Ты пе обижайся. Заботы, понимаешь, одолели. Сколько же тебе лет?

— Тринадцать. Двадцать шестого августа четырнадцать будет.

— Четырнадцать... — задумчиво повторил Матвей Иванович и нахмурился, как-то постарел сразу, и Вите показалось его лицо очень больным, замученным. — А моей Елене было б сейчас уже тридцать три. Подумать только, тридцать три!..

— Закурим, Матвей Иванович? — быстро предложил Федя.

Они закурили. Долго молчали. Ритмично, успокаивающе стучали шаги Пепла по мягкой дороге.

Матвей Иванович бросил в канаву окурок, сказал:

— Доброе лето стоит. И дождей в меру, и тепла. А травы в этот год — загляденье.

— Вам бы, Матвей Иванович, в отпуск надо, — неожиданно сказал Федя. — Нельзя же так — третий год без перерыва.

— Какой отпуск! — замахал руками Матвей Иванович. — Вот-вот косовица. Травы подходят, потом гляди... — Он стал загибать пальцы: — Клуб заложили, материалы выбивать надо, а там попрет одно за другим: яровые, свекла, картофель. Вот зимой... Зимой, Федор, отдохну. Возьму путевку в какой-нибудь знатный санаторий и — прощай, Жемчужина! Матвей Иваныч Гурин отдыхает: спит до девяти, ест по расписанию, всякие там процедуры, а вечером, конечно, пулька, преферанс! Так-то. Ох, и надоели же вы мне!

Витя понимал, что никто здесь не надоел Матвею Ивановичу, а всех он любит и не хочет уезжать из своего колхоза.

— Сердце вам беречь надо, Матвей Иванович, — почему-то сердито сказал Федя.

— Молчи! — налетел на него председатель и шутливо толкнул в бок.— Не сглазь! Нет у меня сердца! Уж и не помню, как все это бывает.

— До поры до времени, — хмуро сказал Федя.

— Молчи, тебе говорят! Ты что ко мне прицепился? — Матвей Иванович за поддержкой обратился к Вите: — Ты не знаешь, какая его муха укусила?

Витя не знал, что сказать. А Матвей Иванович совсем развеселился, стал насвистывать какой-то мотивчик. Потом спросил у Феди, уже серьезно:

— Не знаешь, где шифера достать?

— Не знаю, — буркнул Федя.

— Совсем немного. Обещал бабке Евдокии избу перекрыть. И вот, представь, нигде нет. А надо. Солдатка, вдова. А раз обещал — сделай.

Федя на этот раз промолчал. Витя видел, что он чем-то расстроен.

Впереди показалась деревня Зипуново: широкая зеленая улица, избы в садах; у околицы был пруд, тускло поблескивающий, и в нем белыми точками плавали утки.

— А что у Матвеевых? — спросил Федя.

— Да Нинка в город нацелилась, — вздохнул Матвей Иванович. — Лучшая-то телятница. Представляешь?

Федя взволновался:

— Чего это она? Ведь какую группу ей дали! Телятки — один к одному.

— Вот и я думаю: что стряслось? Подъедем вместе. Авторитетней получится.

Витя увидел, что Матвей Иванович в чем-то очень неуверен.

Проехали немного по улице и остановились у избы с высоким крыльцом. Дверь была открыта, и там, в избе, слышались возбужденные женские голова.

— А мне можно? — спросил Витя.

— Даже обязательно, — сказал Матвей Иванович. — Смотри, дачник. Познавай, так сказать, сельскую жизнь. — Председатель, непонятно отчего, стал сердитым.

В избе все было вверх дном: раскиданы вещи, стол завален посудой и стаканами, а на середине комнаты стоял большой деревянный чемодан, на него давила коленями девушка, вся красная, потная, растрепанная, и старалась закрыть крышку, которая никак не поддавалась. Вокруг чемодана и девушки суетилась женщина, вся заплаканная, и причитала:

— Бесстыжая, непутевая! Мать пожалей! Где мне с хозяйством управиться? А людям чего скажем? Суседям? — Она увидела вошедших и, не меняя интонации голоса и темпа, продолжала: — Вот, Матвей Иваныч, поглядитя: мать родную бросает, колхоз бросает, город ей подавай! Постыдилась бы людей, глаза твои бессовестные! Вот возьму вожжи...

— Ты погоди, Петровна, — сказал Матвей Иванович и сел на лавку.

Федя сел рядом, а Витя не решился, остался стоять в дверях, и было ему неловко, совестно как-то. И он сам не знал, почему.

— Уеду, и все. — Девушка села на свой чемодан, который под ней трыкнул. — Не удержите.

— А я тебя и держать не буду, — сказал Матвей Иванович. — Зачем нам такие? Летуны. Верно, Федя? (Федя кивнул.) Что от таких проку? Если бегут, как предатели с поля боя. Приходи завтра в правление, все документы оформим. — Председатель сделал движение, вроде собираясь подняться.

И тут девушка заплакала.

— А что бригадирка цепляется... — сквозь всхлипывания говорила она. — И телят мне специально лучших дали — на рекорд иду... И на ее место мечу. Эту... карьеру делаю. А за ней и другие...

— Кто же это? — спросил Матвей Иванович.

— Все старые... — Девушка перестала всхлипывать.

— Это они твоей молодости завидуют, — сказал председатель. — Сколько, Нина, тебе лет?

— Семнадцать.

— Семнадцать... Ну, с бригадиром твоим я поговорю. Чудачка. Поругались — и сразу в город?

Нина вдруг заплакала навзрыд и еле выдавила:

— Митя написал... Не вернется. После армии в городе останется, на завод хочет...

— Вот оно что. — Матвей Иванович стал хмурым. — А ты, значит, за ним?

— Он там себе городскую найдет, ученую. В очках...

Федя не выдержал, засмеялся. Матвей Иванович недовольно посмотрел на него.

— Вот тебе, Нина, учиться-то надо. Чтоб любую городскую за пояс заткнуть.

— А где? Где учиться? — Красное лицо Нины стало злорадным, она прямо посмотрела на председателя, и Витя увидел, что у нее удивительные глаза: глубокие, черные, жаркие. Прямо страшно в них глядеть. — Учиться в нашем телятнике?

— Сколько у тебя классов? — спокойно, тихо спросил Матвей Иванович.

— Ну, девять...

— Вот что, Нина. Давай договоримся так. Кончай в вечерней десятилетку...

— Это в Жемчужину пешком бегать? — перебила Нина.

— Я уже кумекал. — Председатель незаметно подмигнул Феде, а Витя увидел. — Пять вас тут, вечерников, в Зипуново и в Стрельцах. Организуем вам машину. Будет отвозить и привозить.

— А не обманете?

— Я тебя когда-нибудь обманывал? (Нина промолчала.) Ты слушай дальше. Кончишь десятилетку, определим тебя в сельскохозяйственный институт По рекомендации колхоза. Без всякого конкурса поступишь. Сама станешь не хуже городской, ученой, и, глядишь, очки носить придется. А Митька твой, если парень толковый, оценит тебя. Еще приедет домой, будет вокруг волчком виться. Да как такую дивчину не любить, а, дачник?

Витя буйно покраснел. Нина зарделась тоже, и лицо ее было счастливое.

— Так договорились, Нина? — Матвей Иванович поднялся с лавки.

— Договорились...

До телеги их провожала Нинина мать, быстро семенила рядом и приговаривала:

— Ой, спасибочки, ой, спасибочки-то, Иваныч!

Распрощались и поехали.

Матвей Иванович молчал, хмурился, потом сказал:

— Дети ведь еще совсем. А заботы взрослые... Ты, Федя, куда?

— К свинарям думаю заглянуть.

— Добре. Останови. На сепаратор заверну. Что-то там у Михеева со второй установкой не ладится.

— Да мы подвезем!

— Не надо, я здесь по стежке, — сказал Матвей Иванович. — А ты завтра с утра подъезжай в правление, прямо к наряду. Надо прикинуть, как у нас с сухими кормами.

— Хорошо. Стой, Пепел!

Матвей Иванович спрыгнул с телеги, тяжело зашагал по тропинке, которая петляла по ярко-зеленому картофельному полю. И что-то одинокое, даже трагическое почудилось Вите в большой, сильной фигуре этого человека.

Пепел взял рысью. Даже ветер засвистел в ушах.

— Запомни его, Виктор, — опять заговорил Федя. — Запомни на всю жизнь. На таких, как наш Матвей Иванович, мир стоит. Вот что ему надо? В Ленинграде квартира, старая мать, пенсия за ранение. Жил бы себе и в потолок поплевывал. А он с нами, с нашими бедами. Сердце больное, инфаркт перенес, врачи говорят: постельный режим. А он третий год без отпуска. Дом ему построили — новому агроному отдал. Сам каморку снимает. Чудак? — зло спросил Федя, будто спорил с кем-то. — Придет время — таким чудакам памятники поставят.

— Почему же он в Ленинград не уезжает? — спросил Витя.

— Почему? Потому что людей любит. Потому что душа у него ленинская. Потому что коммунист он по сердцу, а не только по партийному билету. В прошлом году в нашей школе в десятом классе на выпускном экзамене сочинение писали. Была свободная тема: «Имя тебе — коммунист». Ну, учителя думали: напишут о знаменитых деятелях, о литературных героях. Так из восемнадцати человек двенадцать о Матвее Ивановиче написали. Стой, Пепел, приехали!

В этот день были они еще на двух фермах, в свинарнике, в курином царстве тети Нины, но Витя был рассеян, и смотрел и не смотрел, и слушал и не слушал. Он думал о Матвее Ивановиче Гурине, председателе колхоза «Авангард», и что-то очень важное копилось в нем, созревало, но еще не находило выражения в четких мыслях.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ,

из которой Витя, его друзья и читатель узнают, почему деревня называется Жемчужиной, и еще кое-что

Иногда мальчики или девочки спрашивают о чем-нибудь, задают вопросы: «Что это?», «Почему?», а им говорят, даже, случается, с раздражением: «Не будь любопытным!» Не будь любопытным... Вы только представьте, что сталось бы с человечеством, если бы в людях исчезло любопытство! Что бы мы с вами сегодня из себя представляли, если бы однажды кто-то, посмотрев на небо, не задал вопросы: «Почему солнце движется от горизонта до горизонта? Почему оно круглое? Почему оно горячее? Почему ночью появляются звезды?» Или если бы в чьей-то голове в один прекрасный день не возник вопрос: «А что там, за дальним холмом? Пойду-ка посмотрю...» Примеры — вопросы каждый из вас может продолжать сам. И теперь нетрудно вообразить, что бы с нами случилось без любопытства к жизни и ее тайнам...

Будьте, будьте любопытными! Пожалуйста!

...И вот «Альбатрос» готов. Голубая легкая остроносая лодка.

— Ну, мил друзья, — сказал дедушка Игнат, — попробуем, как она ходит. Пора бакены зажигать.

— Будем бороздить моря и океаны! — заорал Вовка.

Уже начинался вечер. «Альбатрос» спустили на воду. Вовка, Катя и Витя забрались в лодку, дедушка Игнат сел на весла. Витя сидел сзади и смотрел, как уходит, отодвигается берег, как вода воронками закручивается за бортом.

Завтра с утра начинается путешествие! Трое отважных — Витя, Вовка, Катя — и две собаки — надо полагать, тоже отважные, Альт и Сильва, — отправятся вниз по узкой Птахе изучать неведомые места.

С мамой получилось все очень легко. В этом, конечно, заслуга папы: убеждал, спорил, доказывал. И — победил.

— Отправляйся, — сказала мама. — Если заболеешь, сломаешь шею — на мою помощь не рассчитывай. — И вдруг схватила Витю за шею, прижала к себе. — Сынок, будь там осторожен. Прошу тебя! — И еле сдержала слезы. Вот чудачка!

— Да что ты, мама! — растерялся Витя. — Всего два дня!

Папа подмигнул Вите:

— Мужайтесь! Разлуки нам еще предстоят. — И тоже погрустнел немного...

— Легкая на ходу, — сказал дедушка Игнат. — Ну, кто теперь на весла?

Выяснилось, что Витя не умеет грести. На весла сел Вовка.

— Ничего, — солидно бросил он Вите. — Научу. Будешь грести, как настоящий моряк.

Дедушка Игнат зажег первый бакен.

Хорошо плыть по тихой вечереющей реке! Легким туманом курится вода; всплеснет большая рыба — и плавные круги расходятся в стороны. Слышно, как птицы летят над водой, хлопая крыльями.

— Утки, — спокойно сказал дедушка Игнат.

— Дикие? — удивился Витя.

— А то какие же! У домашних свободы в крыльях нету. Лёт для них не по силам.

— Мне бы крылья, — вздохнула Катя. — Так бы и полетела в неведомые страны.

— И чего болтает? — буркнул Вовка.

Слышно, как сверху идет катер — его басовитый гудок долгим эхом летит над Птахой. Поскрипывают весла в уключинах, срываются с весел тяжелые капли.

Дедушка Игнат зажигает огонь в бакене, лодка отплывает, а красный или зеленый глаз покачивается на сонной воде — все дальше, дальше.

В Жемчужине тоже загораются неяркие огни, дымки курятся, горланят вечерние петухи.

— Красиво? — спросил дедушка Игнат.

— Красиво! — радостно сказала Катя.

— Скажу я вам, ребятки... — Старик помолчал, стал вроде бы строгим. — Есть одно наипервейшее правило. Усвоил его — и на душе счастье поселится. Ох, много людей еще это правило не соблюдают. А суть его в чем? Красоту надо беречь на нашей земле. И ту, что природа сотворила, и ту, что руками человеческими сделана. Беречь и приумножать. Вон, глядите, церковь. (И все посмотрели на смутную громаду церкви, возвышающуюся на холме.) Стоит она глухая, неведомая людям. По неразумению нашему неведомая. А сокрыта в ней красота.

— Какая красота? — спросил Витя.

— Называется она церковью апостолов Петра и Павла, — продолжал дедушка Игнат.— А расписывали ее чудесные мастера, ученики Андрея Рублева. Слыхали про такого?

— Нет, — призналась Катя.

А Вовка и Витя промолчали.

— Великие надежды Руси были в иконах Андрея, — тихо говорил старик. — А ученики рублевские шли по его стопам. В нашей церкви писали Даниил Зоркий и Аввакум Смерд. Не Иисус Христос на стенах и не святые, а русские люди, вся жизнь их. И во всех ликах — призыв к борьбе за лучшую долю. Вот за этот призыв и погибли они.

— Как... погибли? — тихо ахнула Катя.

— Работали эти мастера и в других храмах средней России, но донес на них какой-то священник. Обвинили живописцев в скрытой ереси, богохульстве и подстрекательстве к бунту... — Дедушка Игнат замолчал.

— А дальше? — не выдержал Витя.

— Дальше что же... — вздохнул старик. — Заковали Даниила Зоркого и Аввакума Смерда в кандалы и привезли в Москву. На дознании, терпя муки на дыбе, они не покаялись и были биты кнутом на Красной площади, на деревянном помосте. А вокруг улюлюкала и потешалась жадная до кровавых зрелищ толпа.

— Как это... потешалась? — шепотом спросил Витя.

— А так уж. — Дедушка Игнат внимательно посмотрел на мальчика. — Жестоки в то время люди были. Да и по сей день жестокость в человеческих сердцах не перевелась.

— Что же дальше с ними? — спросил на этот раз Вовка.

— Прямо на Красной площади опять заковали мастеров в кандалы, и, полуживые, ушли они по этапу в далекий лесной край, в соляные рудники, а там сгинули. С собой в безымянную могилу унесли мастера секрет своего дивного письма...

Все смотрели на далекую церковь. Казалось, она легко парит над вечерней землей, еле различимая.

У Вити глухо, глубоко билось сердце.

Вовка нарушил молчание: решил, что пора переменить тему разговора.

— Дедушка Игнат, — спросил он, — почему наша деревня Жемчужиной называется? Витька вот спрашивал, а я забыл.

— Почему Жемчужиной-то? — Старик, видно, тоже обрадовался, что можно поговорить о другом. — А история вот какая. Раньше название было простое — Ракитино. И вот однажды помещик здешний, Вельяминов, лютый и своенравный был он по характеру, привез из Италии молодую жену, красавицу, говорили, такую, что посмотришь — зажмуришься, как от солнца красного. Только затосковала она в наших краях по родине, по Италии своей. Чахнет, сохнет, красота ее неземная вянет. И тогда решил помещик Вельяминов перестроить Ракитино на итальянский манер — чтоб дом был каменный, да сад с заморскими растениями, да пруд широкий, как море. Согнал со всех своих деревень крепостных крестьян на работы. А название деревне новое дал — Жемчужина. Потому что жена его итальянская очень жемчуга любила, ожерелье из них на шее носила, никогда с ним не расставалась. Только ничего не вышло из затеи помещика Вельяминова. Пруд вырыли, стали дом строить, а итальянская красавица возьми и умри от тоски. Не прижилась она на русской земле. Схоронил ее Вельяминов, а сам в горе-кручину впал, запил, а потом все кинул и уехал в Петербург. Здесь его младший брат остался. Строительство забросили. А в память о тех временах, об итальянке-красавице остался пруд. И название вроде бы не наше, не русское — Жемчужина.

По домам расходились совсем поздно.

— Жалко мне итальянскую красавицу, — прошептала Катя.

— «Жалко»! — хмыкнул Вовка. — Это когда было! При царе Горохе. А может, и вовсе не было.

— Было, — упрямо сказала Катя.

— Было, — подтвердил Витя и, непонятно за что, разозлился на Вовку.

— Чокнутые вы какие-то, — сказал Вовка. — Пошли быстрее. Выспаться надо. И не забудьте: в шесть часов — у дедушки Игната.

Ребята разошлись по домам.

Уже из темноты Вовка заорал:

— «Альбатрос» уходит в плавание!

Дома мама и папа помогли Вите окончательно уложить рюкзак. Проверили вещи по списку. Мама вздыхала и хмурилась. Наконец все было готово. Витя лег спать, счастливо подумал, закрывая глаза: «Да здравствует микроб странствий!»

...Нет, не отпустила бы мама Витю Сметанина в двухдневное путешествие, если бы знала, что этой ночью обворуют магазин в деревне Дворики, которая стоит недалеко от Птахи вниз по течению, если бы знала, что сторож магазина будет оглушен страшным ударом по голове, что в середине ночи примчится в Жемчужину «газик» с опергруппой, разбудят Матвея Ивановича, и он, выслушав ночных гостей, скажет хмуро:

— Есть у меня кое-какие подозрения.

Но ничего этого не знала Витина мама. И сам Витя, крепко спавший на своей раскладушке, разумеется, тоже ничего не знал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ, в которой представляется возможность прочитать письмо, написанное в сорок втором году

Чтобы понять свое место в огромном и сложном мире, мы пристально всматриваемся в прошлое: «Что там было?», мы стараемся заглянуть вперед, обгоняя стук маятника: «Что ждет нас там, в будущем?» И все это вместе — наша жизнь. Ее глубокая река, кроме сегодняшнего, имеет еще два течения: назад, в прошлое, и вперед, в будущее.

...Было пять утра, солнце, еще не греющее, путалось в деревьях сада, когда прибежал Вовка, стал тормошить Витю:

— Вставай! Побежали в школу. За рюкзаками. Пионервожатая Галя вчера приехала. Я ее специально разбудил!

Дело в том, что У Вовки и Кати не было рюкзаков для похода, они хотели достать их в школе, у пионервожатой, которая одновременно была председателем штаба следопытов, и поэтому в пионерской комнате было сколько угодно походного снаряжения. Но Галя уехала в город, и ребята не знали, что делать. И как раз вчера, поздно вечером, пионервожатая вернулась, это, конечно, узнал Вовка.

Школа помещалась в деревянном здании, и пахло здесь — вот интересно! — книгами. Галя была невыспавшейся, сердитой; она открыла ключом пионерскую комнату:

— Выбирайте. Да поживее!

Рюкзаки зеленой кучей были свалены в углу.

— Вот этот и вот этот, — сказал Вовка, выбрав два совсем новых рюкзака.

Когда выходили из пионерской комнаты, Витя увидел между окном и дверью стенд. В центре его была большая фотография Матвея Ивановича, и был председатель колхоза на этой фотографии в военной форме, с орденами и медалями на груди. А вокруг было еще много фотографий поменьше, какие-то старые документы, письма, вырезки из газет.

— Что это? — спросил Витя.

— Это же наши следопыты все о Матвее Иваныче собрали, — сказал Вовка. — Ты знаешь, какое это письмо? — Он показал на треугольник бумаги, ставшей от старости желтой, с множеством штемпелей. — Фронтовой товарищ Матвея Иваныча написал его жене. Сюда, когда еще немцы не пришли. У тетки Надежды письмо хранилось: у ней на квартире стояли Гурины — жена и дочь председателя нашего. Ему, когда уже у нас навсегда остался, передали. Еле следопыты выпросили. Не хотел отдавать. Да, Галя?

— Скромный он, — тихо сказала Галя.

— А прочитать можно? — спросил Витя.

— Можно. — Галя уже не была сердитой, а стала строгой и даже торжественной. Она приподняла стекло и вынула письмо. — Прочитай. Только осторожней, держи за краешки.

Витя, еле касаясь, развернул ветхий бумажный треугольник.

Уважаемая Анна Петровна!

Пишет Вам однополчанин Матвея Ивановича, вашего мужа, Виктор Трухов. Анна Петровна, сразу хочу успокоить Вас: он жив, поправляется, сейчас в госпитале, и мы, бойцы его батареи, ходим к нему при любой возможности. Матвей Иванович и попросил меня написать Вам, дал адрес — сам он еще слаб. Очень он тревожится о вашей судьбе, о здоровье дочери. Ну, а Вы не беспокойтесь: Матвей Иванович поправляется, врачи говорят, что кризис позади. Ранен он был осколком снаряда в шею.

Анна Петровна! У вас замечательный муж, и все мы, бойцы батареи, счастливы и горды, что служим под его командой.

Разрешите, я опишу Вам, при каких обстоятельствах был ранен Матвей Иванович. С самого раннего утра мы обстреливали Петергоф. Представляете? Мы всегда знали своего командира выдержанным, спокойным, хладнокровным. А тут Матвей Иванович плакал. Он командовал: «По Петергофу, прицел такой-то — огонь!» — и у него дрожал подбородок. «По Петергофу — огонь!» — кричал он, и по его щекам текли слезы.

И мы тоже плакали. Смотрели, как за линией горизонта поднимаются дымы, и плакали. И нам не было стыдно. Я, Анна Петровна, ленинградец, студент второго курса политехнического института. Раньше, до войны, — кажется, что все это было в другой жизни — я часто ездил в Петергоф. И вот теперь там фашисты, они сосредоточили в парке и дворце огневые точки, и мы стреляли, стреляли, стреляли...

Уже кончился день. Мы были взвинчены до предела, и такая бессильная ярость, и такая тоска на душе. Тут нашу батарею подняли: пришел приказ перебазироваться на другое место. Мы вздохнули с облегчением. Тогда-то все и случилось.

Мы проходили через Васильевский остров, и начался обстрел. Немецкий снаряд попал в дом, где находился детский госпиталь. Там обвалилась лестница, начался пожар. И там были больные и раненые дети. Матвей Иванович только крикнул нам: «Ребята! За мной!» И мы стали выносить детей из дома. Я не буду, Анна Петровна, описывать Вам, как все это было... Как они все кричали только одно слово: «Мама!» А обстрел продолжался. И я не скрою: многим было страшно. Но мы видели перед собой Матвея Ивановича — он не боялся смерти, казалось, он просто не знает, что она есть: он не пригибался, не старался спрятаться за угол, когда свистел снаряд. Он только спешил и все время повторял: «Скорее! Скорее!» Они были совсем легонькие, эти детишки: косточки да кожа, от них резко пахло лекарствами — наверно, этот запах я запомню на всю жизнь...

Его ранило, когда он выходил с тремя детишками, взяв их в охапку. Я шел следом, у меня в руках были два мальчика — они из последних сил обхватили мою шею. Снаряд разорвался совсем рядом, но Матвей Иванович успел упасть и закрыть детей собою. Больше он не встал, и мы перенесли его под арку ворот соседнего дома, где лежали спасенные нами ребятишки. Скоро приехали санитарные машины. Матвей Иванович был без сознания, он потерял много крови. Его увезли вместе с детьми.

Мы вынесли из госпиталя всех детей, какие были живы. Мы бы вынесли их, если бы даже дом разрушался на наших глазах, — мы видели перед собой нашего командира Матвея Ивановича Гурина.

А ночью батареей командовал младший лейтенант Соченко. Нет, не изменился адрес наших снарядов. Лейтенант Соченко кричал: «По Петергофу — огонь!» — и лицо его было каменным. И наверно, у всех были каменные лица. «По Петергофу! Огонь!» И стволы наших орудий были раскалены добела.

Анна Петровна! Думаю, что следующее письмо Вам напишет уже сам Матвей Иванович. Берегите себя и дочь.

На прощание я хочу Вам сказать: мы обязательно победим. Потому что невозможно поработить народ, у которого есть такие солдаты, как Матвей Иванович.

Рядовой Виктор Грухов.

12.2.1942 г. Ленинград.

Утро разгорелось. Солнце уже стояло высоко, курилась роса. Мальчики медленно шли по дороге.

— Ну, понял теперь, какой у нас Матвей Иванович? — спросил Витю Вовка.

— Понял...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Необыкновенное путешествие, или Ответы на вопрос: „Что там, за поворотом?“

Воздадим хвалу путешествующим! Хвалу всем, кто разводит в своем организме микробов странствий. Ведь сказано (и это, увы, так): мир велик, а жизнь коротка. Конечно, в тринадцать и даже в четырнадцать лет кажется, что жить мы будем всегда. И все-таки сделаем вынужденное признание: у нашей жизни есть предел — еще ни одному человеку не удалось опровергнуть это. Зато беспределен мир, данный нам для жизни. Бесконечны его дороги — через леса, поля, горы. Безгранична океанская гладь. И даже на десятикилометровом пути ждут нас открытия — за каждым поворотом. Надо только уметь видеть, удивляться и радоваться.

Видеть в малом — в пыльном цветке у дороги — совершенство и гармонию природы. Удивляться новому, еще не разгаданному. Разве, когда ваш взгляд провожает печальный клин журавлей над осенними полями, не кажется вам, что птицы написали в небе таинственный знак и еще никто не прочитал его смысл? Радоваться — потому что мир вокруг нас прекрасен.

Путешествия заключают в себе еще одну великую силу: если человек странствует по миру с открытым добрым сердцем, он становится лучше, чище, мудрее.

Хвала путешествующим!

...Утро было ясное, тихое; туман бродил над рекой. Звонкие голоса женщин на дебаркадере, кряканье уток, стук топора и недоуменный, обиженный лай особенно четко раздавались над водой.

Лаяли Альт и Сильва. Они не могли понять, что происходит. По реке плыла лодка, в ней сидели Витя, Вовка и Катя, а они, собаки, бежали по берегу, их в лодку не взяли. Вовка по этому поводу сказал:

— Нельзя их посадить. Начнут возиться, опрокинут лодку.

Собаки недоумевали. Альт даже попробовал поплыть к своему хозяину, но Витя крикнул:

— Назад!

Альт послушался, но видно было, что ему ужасно тоскливо: пес повизгивал, скулил, обиженно лаял.

Подплыли к плотине. За ней Птаха сразу становилась узкой, убегала в камыши, которые шуршали под ветром.

Здесь ребят встретили Витин папа и дедушка Игнат — надо было перетащить лодку через плотину. Выволокли «Альбатрос» на берег и опять же волоком, по песку, по траве, — в узкую Птаху. Под ногами крутились и визжали от возбуждения Альт и Сильва.

И вот «Альбатрос» снова на воде.

— Счастливого плавания, мил друзья! — напутствовал дедушка Игнат.

— Витя, — сказал папа, — как вторую ночь переночуете, прямо с утра назад.

— Как раз времени хватит, чтобы до деревни Черемухи доплыть, — сказал дедушка Игнат. — Знаешь, Владимир?

— Слышал, — буркнул Вовка и опять взялся за весла.

— И вот еще что, ребята, — сказал Витин папа. — Будете останавливаться на привал для обеда, на ночлег, помните первое правило настоящих путешественников: после вас — никаких следов. Кроме углей и золы от костра, конечно. Все убрать, мусор сжечь или зарыть...

— Это мы знаем, папа, — нетерпеливо перебил Витя.

— Тогда —в путь! — Папа приветственно поднял руку.

Поплыли. Медленно отодвигались папа и дедушка Игнат. В камыше бежали Альт и Сильва — тяжело дышали, мелькали в зарослях; иногда совсем рядом высовывалась радостная морда одной из собак; убедившись, что с лодкой все в порядке, что она плывет дальше, морда исчезала.

— Учтите, — предупредил Вовка, — час гребу, а потом сменяйте.

— Я тоже умею грести, — сказала Катя.

— И я буду, — сказал Витя.

Солнце поднималось все выше, становилось жарко. Небо над головой без единого облачка, и казалось оно белым, наверно, от зноя. Иногда Птаха делала плавный изгиб. Все камыши, камыши. А за камышами угадываются луга — оттуда несет запахом цветов. И сопровождает лодку птичий хор. Даже непонятно, где поют птицы — то ли в камышах, то ли в воздухе, то ли в лугах. Кажется, везде.

После Кати сел на весла Витя. Вначале ничего не получалось — весла или глубоко зарывались в воду, и их ужасно трудно было вытаскивать, или скользили по поверхности.

— Ты старайся совсем немного воды цеплять, — учил Вовка, — и не смотри на весла, руками чувствуй.

Витя не смотрел, чувствовал, и постепенно стало получаться, но зато на ладонях вспухли красные водяные мозоли.

Опять греб Вовка. Витя посмотрел на часы — ему их специально дал папа на время путешествия. Плыли уже больше трех часов.

Птаха стала чаще петлять, и Катя, сидевшая на носу «Альбатроса», возбужденно вскрикивала:

— Ой, что там, за поворотом?

ЕРШОВОЕ ОЗЕРО

И в это время ребята услышали странный рокот. Как будто где-то рядом по асфальту шел табун лошадей и недружно цокал подковами. Вместе с рокотом все почувствовали, что усилилось течение — Птаха побежала быстрее!

Вдруг «Альбатрос» царапнул дном. Лодку качнуло, Вовка свалился с сиденья на рюкзаки и завопил:

— Полундра!

Потом поднялся и спрыгнул в воду. Река была ему по колено.

— Прыгай сюда! — крикнул он Вите. — Поведем ее осторожно.

Витя тоже выпрыгнул из лодки, мальчики взяли «Альбатроса» за борта и стали продвигаться с ним вперед. Дно было в больших круглых камнях. Витя больно ушиб ногу.

И тут Катя закричала:

— Мальчишки! Смотрите, пороги!

Да, впереди были пороги: нагромождение камней, обглоданных ветрами и водой. Птаха — маленькая, спокойная Птаха! — просто ревела между этими камнями. За ними начинался уклон, а потом река разливалась в спокойное озерко — оно было видно за камнями. В темной воде плавали облака, которые появились на небе, и солнечные пятна.

— Будем протаскивать лодку через пороги, — сказал Вовка.

Протаскивание длилось довольно долго. «Альбатрос» застревал между камнями, приходилось его приподнимать.

— Как бы дно не пробить, — озабоченно сказал Вовка.

Наконец камни кончились. Теперь впереди была гранитная гряда — с нее река падала маленьким водопадом, а дальше начиналась ровная гладь.

Ребята осторожно спихнули лодку с гряды, она плавно закачалась; Вовка шагнул за ней и исчез под водой — там было с головкой! Вынырнул, стал отфыркиваться, глаза у него были выпучены.

На берегу взволнованно лаяли Сильва и Альт.

— Дна не достал, — сказал Вовка, хватаясь за борт лодки.

— Может, вообще нету дна? — предположила Катя. — Бездна, и все.

— И живет в ней акула, — засмеялся Витя.

— Или страшный спрут, — серьезно прошептала Катя.

Вовка забрался в лодку, крикнул:

— Я вон к тому мыску причалю. А вы берегом идите.

Какое же удивительное место нашли ребята! После камней и водопада Птаха образовала это маленькое озеро с песчаными берегами. От воды круто поднимается обрыв, из желтого среза которого торчат корни, а над обрывом — лес. Песок здесь влажный, и на нем тысячи всяких следов — и птичьих, и мышиных, и ложбинки от улиток, и еще какие-то неизвестные.

Витя вспомнил: «Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей... »

У самых берегов растут белые лилии — они медленно колышутся на воде и похожи на белые звезды.

— Вот что, — сказал Вовка. — Пора обедать. Сейчас разожжем костер, ты, Катя, чай кипяти, а мы рыбалкой займемся. Видишь вон то поваленное дерево? — спросил он у Вити. — Там удочки забросим.

Дерево было повалено разливом в самом конце озерка, после него Птаха опять превращалась в узкую неприметную речушку.

Развели костер. Катя осталась готовить обед, а мальчики пошли ловить рыбу. Рыбалка получилась невероятной. Здесь жили только одни ерши, и клевали они раз за разом. Только успевай вытаскивать.

— Никогда не видел таких глупых рыб, — сказал Вовка. — Наверно, еще ни разу никто их не удил, и ерши не понимают, что мы их обманываем.

Вовка поймал тридцать четыре ерша. Витя — двадцать семь. Он мог бы поймать и больше, но Вовка умеет быстрее наживлять червей. Катя так и ахнула, увидев улов:

— Что же с ними будем делать?

— Как что? — удивился Вовка. — Сейчас почистим, а ты жарить будешь. Доставайте ножи.

Как-то само собой получилось, что Вовка стал капитаном маленькой команды «Альбатроса».

Между прочим, чистить колючих ершей — работка не из веселых. Но раз надо — значит, надо. В походе должна быть железная дисциплина.

Когда ерши были вычищены, Вовка предложил Вите:

— Пойдем в лес. После дождей должны грибы появиться.

За мальчиками увязались собаки. По их веселому виду было ясно — путешествие им нравится.

Вовка оказался прав — прямо на опушке попались молоденькие подберезовики. Дальше — просто глаза разбегались: везде грибы. У стволов деревьев, у пней, под резными ветками папоротника. Грибы крепкие, прохладные, сидят на них улитки, похожие на жирные запятые. И ни одного червивого! Около старого трухлявого пня Витя нашел целый выводок подосиновиков. Сначала увидел один гриб — торчит из серой прошлогодней листвы. Нагнулся — кругом бугорки; разгреб листья, и даже срезать под осиновики жалко было — уж очень красиво: красные шарики рассыпаны по полянке.

Быстро набрали полное ведро. Вовка нашел три белых — кряжистых, душистых, с темно-коричневыми шляпками.

— Я придумал, — сказал Витя. — Часть грибов пожарим на ужин, а остальные высушим. На нитку — и на солнце.

— Можно, — солидно согласился Вовка. — Будем их вывешивать на каждом привале.

— Мальчики-и! — кричала Катя. — Все готово-о!.

Жареных ершей ели вместе с костями. Маленькие они, так и тают во рту. Ели черный хлеб, лук и редиску, пили крепкий чай из алюминиевых кружек. Чай отдавал дымком и от этого был еще вкуснее.

После обеда Катя сказала:

— Давайте все интересные места, какие нам будут попадаться, как-нибудь называть. А дома карту путешествия нарисуем и все на нее нанесем. — Катины глаза сверкали.

— Здорово! — сказал Витя и подумал: «Молодец Катя!»

Вовка промолчал, но по лицу было видно, что Катина затея ему понравилась.

— Надо придумать название этому озеру, — сказала Катя.

А Вовка возьми и бухни:

— Ершовое!

— Правильно! — согласилась Катя.

Потом ребята занялись грибами: часть почистили для ужина, а остальные, нарезав, нанизали на суровую нитку, и Катя повесила ее вдоль борта «Альбатроса» — пусть сушатся.

Отдохнули немного и поплыли дальше. Птаха опять стала узкой, исчезли камыши. Теперь по берегам шел лес, и путешественников окружал зеленый полумрак. Иногда сквозь зелень веток пробивался солнечный луч, падал в воду, и тогда было видно дно — таинственные черные корни, камни.

Греб больше Вовка, потому что у Вити горели ладони. Он сидел на носу, смотрел в воду, и ему начинало казаться, что «Альбатрос» стоит на месте, а коричневая, живая вода бежит мимо.

Между тем солнце свалилось за лес, стало смеркаться. Тихо. Так тихо, что звенит в ушах. Только весла медленно опускаются в воду. «Совсем незаметно прошел день», — подумал Витя.

ДОЗОРНАЯ СОСНА

Лес на левом берегу кончился, к реке подбежало поле, ребята увидели у самой воды высокую сосну, старую, могучую, с ветками, повернутыми в одну сторону.

— Лучшего места для ночлега не найти, — авторитетно сказал Вовка.

Сосна была огромна. Витя и Вовка еле-еле обхватили ее руками. Ствол был шершавый, в наростах мягкой смолы, нагретой солнцем. А ветки начинались низко, потому что сосна росла не в лесу, а в поле, и ей было свободно; до первых веток можно было допрыгнуть. По стволу бегали крупные рыжие муравьи. Их было очень много. Муравьи оказались злыми — сразу искусали руки.

— Сначала шалаш, а потом костер и ужин, — распорядился Вовка.

Ничего не скажешь — молодец Вовка! Шалаш он делал мастерски, Витя и Катя были у него подручными. Вовка рубил кустарник, обтесывал жерди, забивал их под углом, связывал, покрикивал на своих подручных:

— Подержи! Стукни здесь! Вяжи крепче.

Вовка даже произнес маленькую речь в защиту леса. Он, подперев сосну натруженной спиной, сказал:

— Имейте в виду и запомните: шалаш всегда надо делать из ольхи. Этот кустарник неценная порода, даже вредный, если хотите знать, он забивает другие молодые деревья. А растет быстро. И просто хулиганство рубить на шалаш молодые березы, рябины или даже осины. Понятно?

— Понятно, — сказала Катя. — Ты, Вовка, прямо лесник.

Мелкие ветки пошли на подстилку. Шалаш получился просторный, добротный; сейчас же в нем поселилась теплая темнота, запахло вянущими листьями.

И тут Катя сказала:

— А теперь давайте мне шалаш делать, поменьше.

— Зачем? — оторопел Вовка.

— Так... — тихо сказала Катя, опустила голову, и щеки ее зарделись.

Мальчики тоже вдруг смутились, а Витя вспомнил вечернее гуляние в Жемчужине, вспомнил Катю в свете уличного фонаря среди совсем взрослых подруг...

— Понятно, — почему-то насмешливо сказал Вовка. — Ладно. Будет тебе отдельный шалаш. Витек, иди руби мелкие ветки.

Шалаш для Кати сделали быстро, и получился он низкий, уютный, похожий на улей. «А Катя пчелка», — подумал Витя, и ему — вот чудеса! — захотелось погладить девочку по голове.

Потом собрали ворох хвороста для костра. Солнце уже пряталось где-то за лесом, но было еще светло, и Вовку осенило:

— Пошли раков ловить! Их здесь страсть сколько в корягах и под берегом.

— Я не умею ловить раков, — признался Витя.

— Да чего уметь-то! Они в норах сидят, головой и клешнями вперед. Увидят руку и цапают. Тут их и хватай, миленьких! Только не зевай! А то раки хитрые. Почуют руку и отплыть могут. Знаешь, они вперед хвостами плавают.

У берега Вовка лег на живот, сунул руку в воду, стал водить там. Лицо у Вовки было замершее, и вдруг оно напряглось. Вовка стремительно вырвал руку — в воде разводил клешнями здоровенный рак, черный, даже чуть-чуть зеленоватый.

— Ой! — вскрикнула Катя.

— Попался, голубчик! — завопил Вовка. — Да их здесь полно! Витек, лезь!

А Вите было страшно. Вдруг вот такой рак схватит под водой за руку? И Вовка понял Витины опасения, не стал на этот раз смеяться.

— Ладно, — снисходительно сказал он. — Первый раз боязно, знаю. Ты мне ведро подставляй.

Витя подставил ведро, и Вовка бросил в него рака. Раку все это не очень понравилось — он сердито возился на дне.

А Вовка опять запустил руку под берег, и через мгновение вытащил второго рака, за ним еще и еще! Вовку охватил азарт: он кричал, свистел, глаза его горели.

— Всех вас переловлю, голубчики! — кричал он. — Я вам покажу, где раки зимуют!

Вовка наловил больше полведра раков.

— Наваришь на ужин, — бросил он Кате, вытирая майкой пот со лба.

Солнце совсем зашло. Стали умолкать птицы.

— Теперь залезем на сосну! — предложил Вовка. Он все еще не мог успокоиться после удачной ловли раков.

— А муравьи? — спросил Витя.

— Надо быстро лезть, они не успеют укусить. За мной! — И Вовка первый полез на сосну, подпрыгнув и схватившись за ветку.

Следом — Витя и Катя (при этом Витя протянул девочке руку).

Вокруг сосны начали носиться и жалобно лаять Альт и Сильва; они прыгали вверх, скребли ствол передними лапами, но ничего не получалось — собаки лазить по деревьям, к сожалению, не умеют.

Муравьи и правда не успевали кусать ребят, которые быстро лезли вверх. Муравьи занимались своими делами: они взад и вперед бегали по шершавому стволу, тащили какие-то личинки, щепки. Витя увидел, как три муравья волокут большую дохлую муху. И зачем она им понадобилась? Неужели они ее сожрут? Муравьям было очень тяжело: двое из них тащили муху задом, упираясь всеми лапками, а третий боком; он забегал то с одной стороны мухи, то с другой и принимался тащить изо всех сил. Муравьи часто останавливались на отдых и, наверно, тяжело дышали. Еще Витя увидел, как два муравья — один бежал вниз, а другой вверх — встретились, ткнулись носами и начали жестикулировать передними лапками. Наверняка спорили!

Ребята все лезли вверх, и перед ними сквозь темные колючие ветки расступалась земля: шире, неоглядней становились поля, были видны медленные изгибы Птахи; скоро и лес на той стороне реки остался внизу и лежал там неспокойным зеленым морем — старая сосна была выше леса! Наконец добрались почти до макушки, дальше лезть было уже невозможно — ствол стал тонким, раскачивался. В ушах посвистывал ветер.

— Устраивайтесь каждый на суку! — крикнул Вовка.

Все устроились, и Катя ахнула:

— Ой! Смотрите, солнце!

И ребята увидели солнце. Внизу, на берегу Птахи, оно уже зашло, а здесь нет — оно висело над далеким краем земли и было почему-то не круглым, а треугольным. Четкий пылающий треугольник спускался к горизонту и вот коснулся земли, от него растянулись, брызнув, красные полосы.

— Красота какая! — прошептала Катя.

Даже Вовка не выдержал:

— Ничего себе! — сказал он. — Хоть рисуй.

У Вити перехватило дыхание — такой огромный, не обозримый простор раскинулся перед ним! Солнце незаметно ушло за край земли, и в полнеба разлилась фиолетовая заря. И мир тоже стал фиолетовым: поля, которые лежали до самого горизонта, с другой стороны лес — фиолетовыми стали его макушки. Вдалеке виднелась деревня — из фиолетовых полей торчали пятна соломенных крыш. К деревне по невидимой дороге пылила машина, похожая на черного жука.

— Дворики! — крикнул Вовка. — Я знаю. Там тетя Фрося живет, мамкина сестра.

Никогда в жизни не видел Витя такого простора вокруг себя. Вот лазили с Репой на крышу своего дома. И что же? Крыши, крыши; улицы, похожие на ущелья; зеленые пятна дворов и скверов. И все. А здесь! Конца и края нет земле! И это видно только с сосны. А если подняться на самолете?

— Ребята! — крикнул Витя. — Давайте сосну назовем Дозорной! Она ведь как на дозоре стоит.

— Здорово! — Катя хотела захлопать в ладоши, но вовремя спохватилась.

— Можно, — согласился Вовка.

Ребята спустились вниз, к великой радости Альта и Сильвы. Здесь, на земле, были уже совсем сумерки, стало прохладно; от Птахи тянуло сыростью.

Скоро возле шалашей пылал костер. Катя и Вовка готовили ужин. И он получился на славу: жареные грибы, вареные раки и холодное молоко из термоса.

После ужина Витя сидел у костра и думал. Иногда ветер приносил запах дыма. Странно: этот запах напоминал Вите какие-то путешествия, в которых он никогда не был, дальние дороги, по которым он никогда не проходил. Катя и Вовка ушли устраиваться на ночлег, а Витя все сидел у костра, и ему не хотелось отрывать взгляда от огня; что-то происходило со зрением: терялась перспектива и начинало казаться, что языки пламени пляшут перед самым лицом... Костер догорал, Витя залез в шалаш, улегся в углу, накрылся ватником. Вовка уже слегка похрапывал.

— Как необычайно! — сказала Катя в темноте своего шалаша.

— Альт! — сказал Витя. — Сторожить!

Альт все понял, лег у входа в шалаш и для профилактики зарычал. Рядом с ним у шалаша Кати устроилась черная Сильва, свернувшись клубком.

Сквозь сон Витя увидел в треугольнике шалаша край далекого неба в звездах, черную ветку сосны; уже совсем засыпая, подумал, что кругом никого, одни поля, ночь, тишина и звезды. И острое томительное одиночество вкралось в Витино сердце. Но оно полностью не овладело им — Витя заснул.

ЛОШАДИНЫЙ СЕКРЕТ

Сквозь сон Витя услышал лай Альта и Сильвы, какое-то движение, шорох за шалашом; вроде прозвучал мужской голос, вроде Вовка перелез через Витю и вышел из шалаша. Витя словно бы услышал, как Вовка крикнул:

— Альт! Сильва! Ко мне!

Но нет, это уже был сон, потому что Витя увидел, что обе собаки сидят в креслах, как люди, и курят сигары. Витя даже почувствовал запах табака. Разве все это может быть наяву?

Окончательно Витю разбудил крик Кати:

— Зверь! Зверь!

Витя открыл глаза и увидел, что в белесом предутреннем воздухе, прямо перед шалашами, стоят огромные чудовища. А одно чудовище просунуло морду в шалаш и шумно нюхало. Витя прошептал, не узнав своего голоса:

— Во... Вовка! — И вдруг увидел, что Вовки в шалаше нет. Витя мгновенно вспотел.

В это время чудовище вытащило свою морду из шалапта, и совсем рядом Вовка сказал:

— Вылезайте, герои!

— Испугались спросонья, — сказал незнакомый мужской голос.

Витя, путаясь в ватнике, вылез из шалаша. Катя, поеживаясь и зевая, выползла из своего улья. Глаза ее были круглые от страха.

Все вокруг было серым от росы; уже светало — над далекими полями порозовело небо. Острый холодок пробирался за ворот.

У слабо горевшего костра сидели Вовка и заросший мужчина в меховой поддевке и резиновых сапогах. Мужчина курил козью ножку, и Витя узнал запах табака. Рядом лежали Альт и Сильва и часто дышали, высунув красные языки, — они уже набегались, шерсть на животе и лапы были мокрыми. А вокруг костра стояли лошади, блестящие от росы. Одни встряхивали гривами, щипали траву, другие неподвижно глядели в костер. Иногда лошади делали неуклюжие прыжки, потому что передние ноги их были спутаны.

— Вот, знакомьтесь, — солидно сказал Вовка, — Терентий Иванович. Лошадей он в ночном пасет.

Терентий Иванович улыбнулся, а Витя и Катя по очереди пожали крепкую горячую руку.

— Знаете, сколько мы от Жемчужины отплыли? — спросил Вовка. — Двенадцать километров. Сегодня еще шесть проплывем, и будет деревня Черемуха. Верно, Терентий Иванович?

Терентий Иванович кивнул.

— А от Черемухи — обратно. Это будет конечная точка нашего путешествия. Что на это скажете? — спросил Вовка.

Витя и Катя промолчали, потому что не хотелось, чтобы у путешествия была конечная точка.

— Ладно, — сказал Вовка, — потом решим. А что Терентий Иванович про лошадей знает! Еще раз расскажите, а?

— Пожалуйста! — попросила Катя.

— Ну да, я и толкую, — охотно заговорил Терентий Иванович. — Всю жизнь я при них, при лошадях. И, скажу вам, смышленее существа не видывал. Все они понимают, на все у них своя мнения. Только что сказать не могут по-нашему. Человеческим, стал быть, языком. — Тут Терентий Иванович задумался, усмехнулся так загадочно. — И то неверно это. Раз в год говорят они, лошади, человеческим языком.

— По-русски? — прошептала Катя.

— Точно. Все нашими словами. — Терентий Иванович сильно затянулся козьей ножкой, и заросшее лицо его озарилось красным огнем. — Но для этого надо знать день точный. А никто не знает. Только древние старики. Вот мой дед знал. Но как я его ни выпытывал, не сказал мне.

— Почему же? — спросил Витя, чувствуя, как что-то таинственное окутывает его.

— А потому. Ежели он скажет, лошади день свой переменят, и уже не узнаешь, когда их послушать можно. Останется это лошадиным секретом. Да-а... И вот в такой день, знаю только, что на зиму он выпадает, в такой день приходил мой дед к своим лошадям, они клали ему головы на плечи и все рассказывали. Шепотом, конечно. Как им живется да за что они на него в обиде, чего поесть хотят, какие промеж них ссоры-раздоры. Словом, все про свою жизню лошадиную. И уж дед знал, как дале с ними обходиться, чтобы все миром да ладом...

Витя посмотрел кругом. Уже совсем было светло. Солнце встало где-то за лесом. Макушки деревьев покраснели. А вокруг все так же стояли лошади, жевали траву или задумчиво смотрели в костер...

— Ну, нам пора, — сказал Терентий Иванович. — Спасибо за компанию. — Он пожал всем руки и сказал лошадям: — Пошли, ребята.

Терентий Иванович шагал по лугу, а лошади дружно прыгали за ним. Вскочили Альт и Сильва, некоторое время бежали рядом, весело лаяли; судя по всему, лошади вызвали в них горячую симпатию.

— По-моему, все звери умеют по-человечьи говорить, — сказала Катя. — И у каждого зверя свой день в году.

Вовка хмыкнул. Вот ведь дурная привычка — хмыкать.

А утро разгоралось. Уже теплое солнце стояло в небе; высохла, ушла легким паром роса; утренними голосами пели птицы. Ленивые тяжелые облака громоздились на горизонте. Черной точкой плавал в необъятной синеве ястреб — выискивал добычу.

Ребята искупались, позавтракали и поплыли дальше.

КАМЕННЫЙ СОЛДАТ

Первой его увидела Катя.

— Смотрите, солдат! — закричала она. — Памятник!

Берег Птахи уже давно стал крутым, обрывистым. На обрыве стоял каменный солдат. Солнце освещало его. Он, молчаливый и строгий, стоял, потупив голову. Его руки лежали на автомате.

Как это неожиданно и странно: на берегу маленькой речушки Птахи, затерявшейся среди полей и лесов, стоит памятник — каменный солдат с автоматом...

Причалили к берегу, взобрались на кручу.

Памятник поднимался над братской могилой. На гранитном постаменте были высечены имена. Много имен. Потускнели золоченые буквы: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины. Август. 1943 год».

У подножия памятника лежал букет засохших полевых цветов. Сразу за спиной каменного солдата начиналось неспокойное поле ржи.

— У нас дядю Захара на войне убило, — тихо сказал Вовка.

— А у нас всех мужчин, кто на фронт ушел, — потупилась Катя. — Четверых.

«А у меня могло убить папу, — подумал Витя. — И тогда бы не было меня». И еще он подумал: «И Матвея Ивановича могло убить там, в Ленинграде».

— Ребята! — сказала Катя. — Ведь через три дня двадцать второе июня!.. Война началась. В тот, в сорок первый год.

— И сколько сразу людей убило! — сказал Вовка.

Ребята замолчали. Медленно плыли в небе над суровым солдатом тяжелые облака. Одно облако закрыло солнце, и сразу потемнело, ветер погнал волны по ржаному полю. Каменный солдат, казалось, нахмурил брови.

— Давайте нарвем ему цветов, — сказала Катя и побежала к меже поля, где росли васильки и ромашки.

Вовка пошел за ней.

А Витя все стоял перед каменным солдатом. И думал.

Впервые он думал так... Это же невозможно представить: под этим памятником похоронены люди. Они были живыми, говорили, смеялись, ели. У них были свои заботы, привычки, радости. У них были разные интересы. Были любимые книги. И их — нет! Они умерли...

Витя стал читать имена на памятнике: «Рядовой И. Терехов, рядовой В. Михайлов, рядовой Ахмедов, младший лейтенант В. Савельев, рядовой Т. Грач...»

«Рядовой Т. Грач!.. — Витю бросило в жар. — Тарас Грач?» Это о нем вспоминали папа и его фронтовые друзья дядя Женя и дядя Саша... Может быть, совпадение?.. Витя прочитал еще раз: «...рядовой Т. Грач». «Они еще говорили, что Тарас Грач погиб в наших краях, — смятенно думал Витя. — И папа сказал, что они прошли тут с боями. И теперь вряд ли узнают места, где сражались с фашистами. Значит, все это было здесь, на берегах Птахи?»

Катя и Вовка принесли огромный букет ромашек и васильков, положили его у подножия памятника.

— Это место мы назовем так, — сказала Катя, — «Каменный солдат». А теперь поплыли. — Она внимательно посмотрела на Витю. — Ты что такой бледный?

— Обыкновенный.

— Может, заболел? Ночью в шалаше простудился? — Катя хотела пощупать Витин лоб, но мальчик оттолкнул ее руку.

— Я здоров.

— Тогда поплыли, — сказал Вовка.

Птаха стала совсем узкой, весла чуть не задевали берега. Долго еще Каменный солдат задумчиво смотрел вслед «Альбатросу». Ребята молчали. Вовка сосредоточенно греб, Катя плела венок, по берегу бежали Альт и Сильва.

А Витя все никак не мог успокоиться, думал о Тарасе Граче, о папиных фронтовых товарищах, о боях, которые много лет назад гремели в этих сейчас тихих мирных полях. «Надо все рассказать папе».

Где-то совсем близко послышалась петушиная перекличка, потянуло дымком.

ДЕРЕВНЯ ЧЕРЕМУХА И БЕРЕЗОВЫЙ ОСТРОВ

Деревня оказалась совсем маленькой: всего одна улица. А огороды упирались в берег Птахи. Но название свое деревня оправдывала: вся она заросла черемухой. Заборов у огородов не было; вместо них — кусты черемухи.

В одном огороде пожилая женщина окучивала картошку. Увидела путешественников, похоже, очень удивилась — бросила тяпку и спустилась к ребятам.

— Здравствуйте, тетя, — первая сказала Катя.

— Здравствуйте, коли не шутите. — У женщины было загорелое лицо и темные, в трещинах руки. — Откуда же вы к нам припожаловали?

— Из Жемчужины. Мы путешествуем.

— Вот оно что! — еще больше удивилась женщина.

— Вы нам молока не продадите? — спросила Катя.

— А чего же, можно. Идемте.

— Альт! — строго крикнул Витя. — Сторожить лодку!

Собаки остались на берегу.

Ребята пошли за женщиной. Она вынесла из погреба густое холодное молоко в крынке. Пили — зубы заломило. Сели на лавочку под разросшимся темным кустом.

— Ну и черемуха у вас! — сказала Катя.

— Это верно, — обрадовалась женщина. — А весной поглядели бы! Ровно молоком нас заливает. И дух такой, что бери его и режь ножом на куски. А пчелы! Только гуд стоит. И правило у нас: каждую осень все, кто живет в деревне, по кусту садят. Старики наши древние завели то правило.

«Очень хорошее правило, — подумал Витя. — Вот если бы все люди, какие живут на свете, каждый год сажали по дереву, какая бы красивая и зеленая была наша земля».

— Что-то не видно никого у вас, — удивился Вовка.— Ни одного человека.

— Да все в Дворики побежали. Деревня по соседству, семь верст. Там магазин ночью обокрали. Сторожу голову проломили. Без сознания в больницу увезли. А сейчас с собакой приехали, с ищейкой. Вот все и побежали глядеть.

У Вити замерло сердце.

— Ну, как дальше? — спросил Вовка. — Домой?

Катя и Витя еще не придумали ответа, а женщина сказала:

— Вы б еще две версты спустились по Птахе, там она разливается и бор сосновый на берегу стоит. Красивее места и не придумаешь.

— Поплыли! — закричала Катя.

— А успеем завтра домой вернуться? — спросил Витя; что-то все сосало у него под ложечкой.

— Поднажмем и успеем, — сказал Вовка.

Так и решили. Ребята поблагодарили женщину и вернулись к «Альбатросу».

До соснового бора доплыли быстро — часто сменялись на веслах. Витя научился хорошо грести.

Птаха сделала крутой поворот, и, обогнув высокий берег, ребята увидели широкую песчаную пойму, по которой петляла река; кое-где образовались рукава, наполненные стоячей водой, островки, на которых густо рос кустарник. А с правого берега подступали могучей стеной сосны, и их медные стволы золотились на солнце; густо пахло смолой и хвоей.

— Давайте вон к тому островку причалим, — предложил Вовка. — И там шалаши сделаем.

Островок оказался маленьким, уютным, росли здесь молодые березки. И было много кротовых нор, в которые Альт и Сильва засовывали носы, фыркали, поднимая пыль, и лаяли. Кротам под землей, наверно, было очень страшно.

Была вторая половина дня. Вовка поймал трех лещей, настоящих, серебристых, широких, как лопаты, лещей с выпученными от удивления, что их поймали, глазами. Лещей решили привезти домой — всем по одному.

Остров назвали Березовым.

Незаметно наступил вечер. Спать решили лечь пораньше, чтобы плыть домой с самого раннего утра.

— Интересно, — сказал вдруг Вовка, — в Двориках магазин обокрали те же воры, что и у нас, или нет?

У Вити перед глазами мелькнул парень в полосатых плавках и темных очках, и стало страшно. Витя осторожно оглянулся на темноту, которая обступила костер. Но рядом спокойно лежали Альт и Сильва, в их глазах отражались огоньки. И страх прошел.

Катя подняла голову к небу и стала считать звезды.

— ...Шестьсот восемьдесят три, — сказала она через некоторое время. — Уже глазам больно. Разве их все сосчитаешь? Ой! Смотрите! Звездочка упала. Может быть, чья-то судьба? Или моя, или твоя, Витя?

— Ладно на небо-то глазеть, — сказал Вовка. — Ложитесь. Завтра рано подниму...

Ракета стояла на Березовом острове. Это была совсем маленькая ракета, на одного человека. А путь предстоял дальний: сначала на Луну, потом, уже с Луны, на Венеру. Витя поправил шлем, последний раз окинул взглядом зеленую землю, с которой, может быть, расставался навеки; у берега был причален «Альбатрос», и рядом сидели Альт и Сильва. Папа утешал заплаканную маму. Репа, Вовка, товарищи-космонавты и Главный конструктор в сером плаще и черных очках — все напряженно смотрели на ракету.

— Шестьсот восемьдесят девять, — считала звезды Катя. — Шестьсот девяносто...

— Правая уключина разболталась, — сказал Вовка. — Утром надо подтянуть.

Она стояла в стороне от всех — в легком платье, как бабочка, с букетом белых лилий в руках.

«Прощай, Зо... Прощай, Катя!» — прошептал Витя. «В ракету!» — сказали в наушниках.

Витя сел в кресло, все проверил и сказал бесстрастным голосом в микрофон: «Выполнить задание готов!» — а сердце его разрывалось. Он увидел, как заволновалась толпа провожающих. Катя махала букетом лилий, и по ее щекам текли слезы, крупные, как горошины.

«Десять, девять, восемь, семь... — раздалось в наушниках, — шесть, пять, четыре, три, два, один... Старт!» Рев реактивных двигателей оглушил Витю. И сквозь рев он услышал Катин голос: «Я буду тебя ждать, ждать, ждать!» В иллюминатор он видел, как черная бездна неба рванулась ему навстречу. Летели звезды, становясь все больше. И вот одна звезда сорвалась со своего места и черкнула по небу, оставляя светящийся след.

— Смотри, смотри! — сказала Катя. — Еще упала одна звездочка!

— Вы что, не слышали? — рявкнул из шалаша Вовка. — Спать! Завтра сколько проплыть надо, а вы на звезды уставились.

ПЕЩЕРА ЛЕТУЧИХ МЫШЕЙ

Но рано двинуться в обратный путь не удалось — все проспали. Солнце было уже высоко в небе, когда проснулась в своем шалаше Катя и закричала:

— Мальчишки! Подъем!

Завтракали наскоро. Вовка ворчал:

— Теперь и к ночи не доплывем до Жемчужины.

— Будем плыть без остановок и успеем, — сказала Катя.

— Один раз привал сделаем, — предложил Витя. — На обед.

— Ладно, — буркнул Вовка.

Но плыть без остановок до обеда не пришлось. Осталась позади деревня Черемуха, проводил «Альбатроса» внимательным взглядом Каменный солдат, долго маячила над округой и махала ребятам темными ветками Дозорная сосна, и тут Витя открыл пещеру! И как ее раньше не заметили ребята, когда проплывали мимо? Наверно, шли рядом с противоположным берегом.

Открытие произошло следующим образом. Витя сидел па веслах и старательно греб, всматриваясь в крутой берег, который медленно отодвигался назад. Берег каменистый, гранитные плиты свисают над водой. И вдруг Витя увидел широкую нору. Ее образовали две плиты, и скорее это была даже не нора, а темная открытая дверь.

— Смотрите! — прошептал Витя.

— Пещера! — закричал Вовка.

— Вход в подземелье, — сказала Катя, и глаза ее широко распахнулись.

— Причаливаем! — решительно сказал Вовка и, взявшись за ветки, подтянул лодку к темной норе. — Попробуем вплыть.

«Альбатрос» свободно проходил в нору.

Тут случилось непредвиденное: на берегу дружно заскулили Альт и Сильва, потом обе собаки плюхнулись в воду и поплыли к лодке. Пришлось их, мокрых и тяжелых, перетаскивать через борт. Чуть не перевернулись, но все-таки обе собаки оказались в лодке.

— И чего испугались? — удивился Вовка.

— Сидеть! — приказал Альту и Сильве Витя.

Альт послушался, а Сильва норовила лизнуть в лицо Катю, которая сидела к ней ближе.

— Нагнуть головы!

«Альбатрос» исчез в черном проеме пещеры. Густая темнота окружила ребят со всех сторон. Только сзади светился проем входа. Вода тихо плескалась за бортом «Альбатроса».

— Страшно...— прошептала Катя.

— А-а-а! — неожиданно крикнул Вовка, так что у Вити мурашки разбежались по спине.

«А-а-а!» — гулко ответила темнота.

И тотчас шорох множества крыльев услыхали ребята вокруг себя. Даже воздух колебался и легкими волнами касался лица. Стало слышно слабое попискивание, которое, казалось, неслось отовсюду.

— Боюся! — закричала Катя.

«Юся-я!..» — ответила неизвестность.

Осторожно заскулили собаки — им, наверное, тоже было страшно.

— Сейчас... я фонарь, — проговорил в темноте Вовка дрожащим голосом. — Посмотрим, ну... куда мы попали.

На дне лодки вспыхнул пятачок яркого света. Это Вовка зажег электрический фонарь. Рассеивающий желтый конус брызнул в темноту, и ребята увидели мокрые каменные своды, которые уступами уходили в черную, как тушь, воду. Потолок пещеры был совсем рядом — протяни руку и достанешь.

В свете фонаря мелькали быстрые тени, они проносись по освещенным стенам и исчезали. Альт лязгнул зубами. Вдруг Витя почувствовал, как живое существо скользнуло возле самого его уха, чем-то бархатным задело и слабо пискнуло. И Витя, как последний трус, завопил. Пещера ответила эхом, а шелест крыльев и писк усилились.

— Ребята! — радостно и облегченно сказал Вовка. — Это же летучие мыши! Они не кусаются. Смотрите, сколько их!

Вовка направил луч света в угол, и все увидели нечто невообразимое! Весь угол кишел маленькими черными чертиками. Чертики карабкались друг на друга, махали перепончатыми крыльями, толкались, и создавалось такое ечатление, будто мокрая стена живая и шевелится.

— Их здесь миллионы! — сказала Катя. — Давайте вермся, а?

— Нет, надо изучить пещеру, — ответил Витя, хотя ему, откровенно говоря, тоже хотелось поскорее выбраться наружу.

И ребята стали исследовать пещеру. Она была небольшой, метров тридцать в диаметре; стены ее были каменные, мокрые, скользкие, и к ним не хотелось прикасаться руками.

Вовка веслом мерил глубину и не достал дна.

— Тихо! — Вовка насторожился. — Замолчите все!

Очень некстати зарычала Сильва.

— Цыц ты! — прикрикнул на нее Вовка.

Все замолчали. И стало слышно сквозь тихий писк летучих мышей, как где-то вытекает вода.

— Поплыли на звук! — Вовка освещал путь фонарем.

Лодка приблизилась к дальней стене, и ребята увидели, что из отполированного камня, из широкой трещины вытекает толстый жгут воды.

— Родник, — предположил Вовка.

— Вот он и образовал эту пещеру, — сказал Витя и потрогал воду рукой. — Ух, холодна!

Вовка и Катя тоже потрогали. Вода обжигала пальцы.

— Ну что, возвращаемся? — предложил Витя.

Катя тут же откликнулась:

— Возвращаемся!

— Нет, — твердо сказал Вовка. — Эту воду мы должны исследовать.

— Зачем? — удивился Витя.

— Может, мы какой минеральный источник открыли. Полезный для людей.

— А как мы будем исследовать? — заинтересованно спросила Катя.

— Обыкновенно, — авторитетно сказал Вовка. — Попробуем воду на вкус.

Катя достала кружку. Все попробовали воду. Она была очень холодной, но на минеральную не походила. От питья Витя совсем замерз — у него даже зубы отбили дробь.

— Обыкновенная, — разочарованно сказал Вовка. — Теперь возвращаемся.

— Ура! — крикнула Катя.

Собаки радостно залаяли, застучали хвостами о дно лодки.

Как это прекрасно — из темного и сырого подземелья вернуться на дневной свет, почувствовать прикосновение ветра к лицу, увидеть, как кустарники отражаются в чистой воде Птахи, услышать шелест леса! Очень здорово жить на свете!

Дело шло уже к вечеру. Солнце нырнуло за лес, и длинные тени от деревьев лежали на воде.

— Сейчас найдем полянку, быстренько приготовим обед, — рассуждал Вовка, — отдохнем немного и — домой.

— Интересно, — спросила Катя, — как же летучие мыши не натыкаются друг на друга в темноте? И на стены тоже?

Витя объяснил. Он прочитал в журнале, что летучие мыши в полете издают ультразвук. Он несется впереди мыши, сталкивается с препятствием и снова возвращается к мыши. Она специальным органом, как локатором, улавливает ультразвук, вернувшийся к ней, и успевает свернуть.

А Вовка сказал:

— Назовем пещеру пещерой Летучих мышей.

Возражений не было.

Нашли удобную полянку, причалили. Катя чистила картошку — она собиралась поджарить ее со свиной тушенкой. Оставалось еще молоко в термосе и черный, успевший зачерстветь хлеб. Альт и Сильва рыскали по берегу — у них, как всегда, были свои дела.

— Отдохнем немного, — сказал Вовка. — После обеда необходимо. — И лег в траву на спину, похлопывая себя по сытому животу. — Минут двадцать. И надо поднажать. Километров шесть осталось. Как бы темнота нас не прихватила.

— Мальчишки, — сказала Катя, — я на тот берег перейду. Смотрите, какие там цветы. Букет нарву.

Катя сняла сарафан и вошла в воду. Здесь ей было по колено, дно постепенно опускалось, вода поднималась все выше; Катя ойкала, но шла дальше. «Смелая Катя девочка», — подумал Витя, устраиваясь рядом с Вовкой.

«Вот и заканчивается наше путешествие, — думал он теперь с грустью. — Просто необыкновенное путешествие! Всего пятнадцать километров проплыли, не больше. А сколько всего видели! От Москвы до Владивостока двенадцать тысяч километров. — Витя зажмурился, попытавшись представить это гигантское расстояние. — Сколько же чудес, наверно, в нашей стране! Сколько необыкновенных мест! Если бы все увидеть своими глазами!..

На том берегу Птахи через кусты, не разбирая дороги, бежала Катя. Она влетела в речку, то по дну, то вплавь добралась до места, где был причален «Альбатрос». Мальчики бросились ей навстречу. Катя выбралась на берег. На бледном лице застыл испуг, глаза были широко открыты.

— Там... Там три дядьки... Машина в кустах спрятана. И вещи... — Катя никак не могла отдышаться. — Краденые...

Витя и Вовка переглянулись. У Вити слабость вступила в ноги и слегка заболел живот.

— Мальчишки, что делать? Ведь это воры!.. Те...

— Идем, покажешь, — решительно сказал Вовка. — Надо придумать, как их задержать.

— Я... я... боюсь... — Катя сделала шаг назад.

— Мы незаметно подкрадемся, — сказал Витя, стараясь сдержать дрожь в коленях.

— Пошли! — Вовка первый шагнул к реке.

— Альт! Сильва! Сторожить лодку! — приказал Витя.

Альт послушно сел возле «Альбатроса». Сильва покрутилась, попрыгала и устроилась рядом с Альтом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,

в которой детективная линия нашего повествования достигает кульминации

— Вон там, за кустами, — прошептала Катя, показывая рукой вперед.

Ребята крались по густой траве, такой густой, что роса в ней не просохла за день. Белые звездочки ромашек, мохнатые шарики душистой кашки стегали по ногам. Все чаще встречались кусты ольхи и орешника. Наконец, кусты пошли сплошными зарослями; стал попадаться густой папоротник; было сыро.

Под ногой Вовки хрустнула ветка, и все замерли. Вите показалось, что сердце бьется у него в голове; мелко дрожали руки. Осторожно, замирая при каждом шорохе, ребята прошли еще немного, и Катя сказала одними губами:

— Смотрите...

В зарослях ольхи был спрятан серый «Москвич» старой марки. Крыша его была завалена ветками. И Витя сразу узнал «Москвича» — это он обогнал их, когда Пепел только-только перешел Стланку. Еще Федя сказал: Наверно, рыбаки».

Под «Москвичом» и прямо в кустах лежали разные вещи: стопки плащей, кофт, картонные ящики с приемниками, еще что-то, завернутое в мешковину. «Вот они какие рыбаки...» — подумал Витя, и холодный отвратительный страх стал заполнять его.

— Они там, — опять одними губами сказала Катя.

«Репу бы сюда, — подумал Витя. — Он приемы самбо знает».

Через несколько шагов ребята услышали мужские голоса.

И вдруг Витя почувствовал, что колени его сами собой подгибаются, он сел в траву.

Знакомый голос пел:

В городе Николаеве фарфоровый за-авод...

«Пузырь!» — с ужасом подумал Витя.

В городе Николаеве девчоночка живет! —

пел Пузырь совсем рядом, за кустами.

Вовка и Катя тоже опустились на колени рядом с Витей.

— Надо ползти, — прошептал Вовка.

Ребята проползли еще совсем немного под густыми ветками. Голоса были рядом. Тихо раздвинули листья...

У Вити воздух застрял в горле. На траве сидели трое. Тот парень, что подходил к ним на пляже, сейчас в джинсах, в замасленной ковбойке и без черных очков. Пузырь, все в том же зеленом пиджаке и старых брюках — толстый живот вывалился набок; а третий был Гвоздь! Витя уже не удивился, что это именно Гвоздь. Его поразило другое. Широко расставленные глаза, нижняя пухлая губа... И еще такой же резко срезанный подбородок... «Брат Вовки! — пронеслось в Витином сознании. — Илья!»

Витя взглянул на Вовку. «Они же как две капли! Только у Гвоздя все старее», — лихорадочно думал Витя, одновременно поражаясь перемене, которая произошла в Вовке, — он побледнел до синевы, по щекам текли слезы, и что-то жестокое, решительное, недетское проступало в глазах.

Катя вцепилась в Вовкины руки, и лицо ее умоляло: «Не надо! Не надо!..» Витя тоже схватил плечо Вовки и сжал его изо всей силы. Ребята замерли, смотрели и слушали.

Перед ворами на траве стояли две бутылки водки, вскрытые ножом консервные банки, лежала буханка хлеба. Пузырь отпил прямо из горлышка, и слышно было, как булькает водка. Потом хрипло засмеялся и сказал:

— А собачка, наверно, от табачка обчихалась.

Длинный парень вынул из кармана черные очки, повертел их в руках, спрятал опять.

— С ищейкой не найдут, — сказал парень, и голос его беспокойным, — так на кого-нибудь нарвемся, на пастуха, к примеру. Уходить надо.

— И калым бросить? — зло спросил Пузырь.

— Заметут, и калым не понадобится, — отозвался парень. А Гвоздь молчал, и очень он был не похож на того, кто занимался бизнесом на толкучке. Гвоздь полулежал на траве, лицо его было задумчиво, и глаза не казались Вите пустыми, было в них что-то жалкое и затравленное. Или, может быть, так казалось?

— Что молчишь, Гвоздь? — повернулся к нему Пузырь. — Ты вари котелком-то. Много в кустиках не высидишь.

— Лугами пахнет, — сказал Гвоздь, не меняя позы. — Покос скоро.

— По колхозному хомуту наш Гвоздь соскучился, — сказал парень с черными очками.

— По мамочке в тоску впал, — засмеялся Пузырь. Вовкино плечо под рукой Вити вздрогнуло.

— Ша, мальчики! — возбужденно сказал Пузырь. — Спешить надо. Найдешь пещеру? — повернулся он к Гвоздю.

— Найду, — неохотно сказал Гвоздь. — Две их здесь. Одна с водой, а другая совсем сухая.

— Раз! Два! Напра-ву! — обрадовался Пузырь. — Ну? Вещички спрячем в сухой пещере. Сами — будьте здоровы! Едем-путешествуем. Откуда — куда? Дачку подыскивали. Документы? «Прошу, начальник, бумагу». Все чин чинарем. В багажничке, пожалуйста, пусто. А месячишко пройдет, все утихнет — за вещичками прибудем. Наш калым. Или зря, что ли, работали, жизнью драгоценной и свободой, едрена вошь, рисковали?

— Свобода! — зло, с ожесточением сказал Гвоздь. — Пойми ты: здесь моя свобода! Дом, земля родная. Мать и братан. Хоть взглянуть на него... Вырос небось.

Под рукой Вити задрожало Вовкино плечо.

— Чувства! — насмешливо сказал долговязый парень. — Трепет сердца.

— Был скотиной, скотиной и останешься, — сквозь зубы процедил Гвоздь.

— Ша! — Пузырь вскочил на ноги. — Ша... Ты еще слезками побрызгай. Забыл уговор? — с угрозой спросил он. — Слово выполняй! Председателю сулил ответ дать? Дай! Пусть людишки знают: зря словами не кидаемся. Правильно говорю? А, Очкарик?

Долговязый парень промолчал.

Пузырь опять отпил из горлышка, и глаза его знакомо подкатились («Как тогда, в парке за толчком», — подумал Витя), он в возбуждении прошелся возле «Москвича».

— Вот читал книжку. «Гулящие люди»... Жили на Руси! В разбой, братцы! В крови у нас, в бога и в душу, вольница гудит. Устроим им фейерверк! Вострепещут! Бензинчика прихватим и складик подпалим! А ты, Гвоздь, председателю своему записочку кинешь с намеком: мол, получите по старым счетам! — Пузырь захохотал.

— Склад колхозный я жечь не дам, — спокойно, даже лениво сказал Гвоздь.

— Чего, чего? — Пузырь, похоже, задохнулся от гнева. — Очкарик, слыхал? Сознательность качает... Нет, голуба... — Теперь он стоял, растопырив ноги, над лежащим на траве Гвоздем. — Ты у меня все исполнишь, ты у меня и так уже завязанный... Вспомни! Мы с тобой, сокол ясный, теперь на одной дорожке до гробовой доски. Пойдем, еще и перышко прихватишь. Может, на какой тропинке председателя встретишь, а?

— Никуда я не пойду! — вдруг яростно крикнул Гвоздь.

И не успел Витя удержать Вовку — вскочил он, закричал:

— Не ходи, Илюша! Не ходи!

Потом Вите казалось, что все дальнейшее произошло в несколько мгновений.

В кусты ринулись Пузырь и долговязый парень.

— Бежим! — одними губами шепчет Катя.

Ноги сами несут вперед. Витя успевает оглянуться и видит: на бегу лезет Пузырь в задний карман... Прыгает на него Гвоздь.

— Ты что, сдурел? — его шепот.

— Ну, падло... — хрипит Пузырь.

Их скрыватот зеленые ветки.

Ураганно летят, сливаются в шуршащую стену темные кусты. Больно стегает по лицу. Впереди, чуть сбоку бежит Катя.

И видит Витя: догоняет ее долговязый парень... С силой толкает в спину... Катя кубарем катится в кусты, несколько раз перевернувшись через голову. «Что делать? Что делать?..»

И Витя кричит отчаянно, пронзительно:

— Альт! Альт! Ко мне!

В ответ слышится встревоженный лай, он все приближается, нарастает, совсем близко трещат кусты, собаки уже рядом.

— Альт! Альт! — кричит Витя. — Фас!!

Мелькает потное, искаженное страхом лицо долговязого парня. Он опрометью бросается назад. Топот, тяжелое дыхание. Треск сухих веток.

В траве серой торпедой мелькает тело Альта. За ним — черная Сильва. Рычание прерывается треском материи.

— О-о-о! — мужской голос, полный боли.

— В машину! — слышит Витя голос Пузыря.

Приглушенно хлопают дверцы «Москвича».

В кустах появляется бледный, потный Вовка. Рубаха на нем разорвана, глаза странно блуждают.

— Здесь до... дорога... — выдавливает он.

Мальчики склоняются над Катей, которая все еще лежит на земле.

— Катя, бежать можешь? — спрашивает Витя.

— Могу...

— На дорогу!

Пыльная мягкая дорога совсем рядом с кустами. Вьется через ржаное поле.

С возбужденным радостным лаем обгоняют Альт и Сильва. Впереди — спина Вовки, пыль маленькими взрывами летит из-под босых ног. За ним Витя. Скорее! Скорее! Скорее!..

И вдруг Альт останавливается, замирает на мгновение и бежит назад. А Витя не может остановиться, не может оглянуться. Сзади лает Альт. Странно лает, будто зовет.

Мальчики одновременно оборачиваются. На обочине дороги лежит Катя. Альт стоит над ней, вывалив жарк ий язык, часто дышит. Витя и Вовка склонились над Катей.

— Катя, ты что? — прошептал Вовка, переводя дыхание.

У Кати потное, бледное и очень удивленное лицо.

— Не знаю, — тихо сказала она. — Спине больно, вот здесь, у шеи.

Катя повернулась на бок, и мальчики увидели, что левая лопатка как-то странно вздулась, посинела, была в кровоподтеках.

— И сил нету, — виновато сказала Катя, — вот падаю, и все.

— В спине у тебя что-то сломалось, — сказал Вовка.

— Что же делать? — спросил Витя. Все, что произошло несколько минут назад, показалось ему нереальным. Не могло этого быть — и все! Их хотели убить? За что? Нет, это невозможно...

— Надо их задержать. Надо скорее позвать людей.

Вовка огляделся по сторонам. Оказывается, уже был вечер, и в дымных тихих сумерках на краю ржаного поля виднелись, смутно и неотчетливо, крыши деревни; поднималась колокольня церкви.

— Это же Дворики! — закричал Вовка. — Значит, дорога вон там, за посадкой повернет и прямо — на Жемчужину. Километров пять, не больше.

— Вы бегите, — сказала Катя, — а я тут полежу. — И она закрыла глаза, ей было трудно говорить.

— Нет! — сказал Вовка. — Сделаем так. Я побегу. Витя с тобой останется.

Витя кивнул:

— Хорошо. Только и Альт с нами.

— На дороге сидеть нельзя, — сказал Вовка. — Вдруг они... Голос его дрогнул. — Вон давайте к тем кустам.

Среди ржи поднимался островок кустов.

— Пошли, Катя, — попросил Витя.

Мальчики взяли Катю под руки, осторожно подняли. Катя ойкнула. Повели ее к кустам. Ноги Кати волочились по земле.

Нарвали ворох травы, и получилась душистая подстилка. Уложили Катю, сверху тоже накрыли ее травой— ведь Катя была в одном купальнике. Катя полежала с закрытыми глазами, неожиданно улыбнулась.

— А как Илья на пузатого сзади — прыг!

— Ага! — прыснул Витя. — Он чуть не упал!

— У него глаза — аж на лоб! — Катя смеялась, морщась от боли.

— А длинному-то Альт в задницу вцепился! — давился смехом Витя.

И на ребят напал неудержимый хохот, Витя и Вовка катались по траве, хлопали себя по бокам, выкрикивали сквозь смех:

— А он-то!

— Так и вытаращил глаза!

У Вити заломило в затылке, не хватало воздуха, но остановиться он не мог. Собаки с удивлением смотрели на ребят и даже перестали махать хвостами. А Вовка уже не смеялся, а плакал. Вернее, он то смеялся, то плакал, по щекам его текли слезы. Он замолчал и проговорил сквозь всхлипывания:

— Они Илью могут... убить. — И вскочил. — Ждите здесь! Я мигом. — И он побежал к дороге, приседая от боли на крепких комьях земли.

Заволновались собаки.

— Альт! Сидеть! — приказал Витя.

Сильва побежала за Вовкой, но скоро вернулась и улеглась рядом с Альтом.

— А ведь это они нас спасли, — шепотом сказала Катя и слегка потрепала Альта по шее.

Витино сердце облилось жаром.

— Альт! Альт! Мой хороший! Мой любимый! — он обнял собаку за шею. И тут же застеснялся Кати, покраснел, выпустил собаку и отвернулся.

Альт все понял и снисходительно повилял хвостом.

— Аесли они станут искать сухую пещеру, — сказала Катя, — то «Альбатроса» увидят!

Витя не ответил — ему неожиданно стало все безразлично.

В небе мигали первые звезды. Свежий ветер пронесся над землей, повозился немного в кустах и умчался дальше.

— Больно, Катя? — спросил Витя.

— Шевелиться больно, — сказала Катя. — И пить ужасно хочется.

— Потерпи немножко.

— Я потерплю, Витя, ты не беспокойся.

Витя лег на спину. Путались мысли. Он думал сразу о многом. Казалось, без всякой связи вспомнилась пушкинская строка: «Мой друг! Отчизне посвятим души прекрасные порывы». И резко, как от толчка, подумал мальчик, что его отчизна — эти поля, звездное небо над головой, серые крыши деревни Дворики, речка Птаха. И люди, которые живут на этой земле. Но только хорошие люди. А плохие? Такие, как Пузырь, Гвоздь? Нет, они не должны жить на нашей земле. Им надо исправиться. Их надо исправить...

Катя спала. Витя услышал ее частое посапывание. Звезды, звезды над головой. «Бедный Вовка», — почему-то подумал Витя и увидел вокзал, зеленый поезд, в дверях вагона стоит Зоя и машет ему рукой.

Витя неожиданно для себя тихо заплакал, стало сладко и томительно на душе; Витя крепко сжал веки — исчезло звездное небо, темнота окружила его, темнота была живая, она двигалась, перемещалась, и Витя летел куда-то в этой холодной темноте.

Витя услышал, как где-то в отдалении лают Альт и Сильва.

— Едут! Едут! — сказала рядом Катя.

Витя открыл глаза и почувствовал острый холод — рубашка не грела. По-прежнему было темно, но небо побледнело, зеленоватый полусвет пролился в нем, меньше стало звезд. Трава и одежда были мокрыми от росы; рожь тихо шумела под ветром и еле уловимо пахла медом.

На дороге прыгало шесть конусов света, то упираясь в землю, то уходя в небо и там пропадая. Приближались три машины.

— Катя, я сейчас! — Витя вскочил и побежал к дороге, сбивая босые ноги о ссохшиеся комья земли.

Машины остановились одна за другой: впереди «скорая помощь», за ней два «газика». К Вите бежали люди: Вовка, доктор и два санитара в белых халатах, оперативники, Петр Семенович и дядя Коля, милиционер Миша и папа. «Папа приехал!» — радостно подумал Витя, и снова все происходящее показалось нереальным, как во сне. Сзади всех тяжело шагал Матвей Иванович. Крутились, мелькали в лучах света Альт и Сильва.

Витю обступили. Он кинулся к папе. Папа прижал его к себе, и Витя услышал, как часто бьется папино сердце.

— Ты цел? Ты ничего? — спрашивал папа и теребил волосы на голове Вити.

— Цел, цел, — шептал Витя и очень боялся разрыдаться.

— Где больная? — спрашивал доктор.

— Я здесь! — закричала из темноты Катя.

К кустам убежали санитары с носилками.

И — Витя даже тряхнул головой: уж не галлюцинация ли? — за санитарами понуро брел... Гвоздь! Лицо его в неверном свете фар было страшно: опухшее, в кровоподтеках, правый глаз заплыл. Еще что-то спрашивали, говорили вокруг. Витя видел взволнованные лица, все мелькало и рябило перед глазами. Он никак не мог сосредоточиться, понять, что произошло. Почему здесь Гвоздь?

Принесли Катю. Она лежала на носилках, в свете фар казалась желтой, с неестественно большими глазами и виновато улыбалась — вот глупенькая! Разве она в чем-нибудь виновата?

Доктор нагнулся над Катей, дядя Коля посветил ему фонарем.

— Похоже, перелом ключицы, — сказал доктор. — И кажется, внутреннее кровоизлияние. Так больно? — Он тронул Катину спину.

— Больно, — прошептала Катя.

— А так?

— Больно...

— Ясно... И нечего хныкать. Отремонтируем. Несите в машину, — сказал доктор санитарам.

Катю унесли, и «скорая помощь», круто развернувшись прямо по ржаному полю, уехала.

— Ну, герой, — подошел к Илье — Гвоздю Петр Семенович, — веди.

Илья ничего не сказал, решительно зашагал вперед, все двинулись за ним. И пока шли к кустарникам, где недавно разыгралась драма, Вовка, захлебываясь от возбуждения, рассказывал Вите:

— Разминулся я с ними... Я — через поле по стежке, а они на «Москвиче» по дороге...

— Они в Жемчужину поехали? — ахнул Витя.

— Да! На этого... На Пузыря бешенство нашло. Заставил того, в очках, ехать, чтобы склад поджечь и... даже не знаю...

— И Илья с ними?

— Конечно! Он все и сделал!

— Что сделал, Вовка?

— Как приехали в Жемчужину, он из машины выпрыгнул и шум поднял: «Люди! На помощь!» Ну... драка началась! Избили они его — и драпать. Уехали.

— А Илья? — спросил Витя.

— Он прямо к председателю, к Матвею Иванычу. А опергруппа-то в Двориках! Они — в «газик». Тут как раз я подбежал, прямо чуть не задохся, пока бег. Они меня взяли, за твоим папой заехали и — в Дворики. По пути я про Катю рассказал. Уже из Двориков Матвей Иваныч в больницу звонил, «скорую» вызывал. Потом — все сюда.

— Ну и дела, — сказал Витя, и опять ему стало казаться, что все происходящее — не правда, а сон, странное наваждение.

Пришли на поляну, где стоял «Москвич». Дядя Коля, Петр Семенович, милиционер Миша стали светить фонариками. Сломанные ветки, вытоптанная трава, пустые бутылки из-под водки, разбросанные вещи...

— Да...— задумчиво сказал Петр Семенович. — Ушли...

Куда? Где их теперь искать?

У Вити кровь жаром ударила в голову.

— Я знаю, где прячется Пузырь! — сказал он не своим, тонким голосом.

Стало тихо.

— Что ты болтаешь, Витя? — испуганно сказал папа.

Гвоздь с любопытством посмотрел на Витю, и его избитое лицо странно задергалось. Кажется, он только сейчас узнал Витю.

Петр Семенович и дядя Коля переглянулись.

— Где? — нагнулся к Вите Петр Семенович.

— Надо в город ехать! Я сейчас. Только кеды надену!

И Витя, не разбирая дороги, побежал к Птахе, к тому месту, где был причален «Альбатрос». Лодка оказалась на месте.

Скоро по проселочной дороге, поднимая шлейф пыли, на предельной скорости мчался «газик». В нем, кроме шофера, были Петр Семенович, дядя Коля, Витя и его папа.

Начало светать, за окнами обозначилась прыгающая линия горизонта.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой тайное становится явным

Вы посвящены в тайну. Она — достояние узкого круга людей. Нарушить ее, выдать другим, — значит, совершить предательство. Так? Безусловно! Но вот вы узнаете, что ваша тайна преступна. Если не раскрыть ее, произойдет непоправимое. Погибнет человек. Прольется кровь. Сгорит народное имущество. Пострадает невинный. Как быть? Как быть?..

...«Газик» вырвался на шоссе и полетел к городу.

Да, Витя Сметанин рассказал о тайнике Репы и Пузыря. Он не мог объяснить почему, но у Вити была полная уверенность, что сейчас Пузырь скрывается там.

— Тайник, тайник... бормотал Петр Семенович, о чем-то напряженно думая.

А дядя Коля сказал:

— Тайное да будет явным.

И тут Витя вспомнил Репу, его слова о том, что от Пузыря пощады не жди. «Нет, нет, не в Пузыре дело, — думал Витя. — Я выдал тайну Репы! Выдал... Но ведь Пузырь — бандит. Они ограбили магазин, чуть не убили сторожа. Если бы я промолчал... Нельзя было молчать!» Но все равно на душе у Вити было неспокойно.

— А мне, сын, ты напрасно о своих знакомствах не рассказываешь, — вдруг сказал папа.

Витя промолчал.

— Если бы они вовремя все рассказывали! — вздохнул Петр Семенович.

Витино настроение поднялось. Потому что новые мысли пришли к нему. Так и раньше бывало. Вот Витя хорошо начал день: сделал зарядку, быстро позавтракал, надел свежую рубашку, бодро идет по улице, все у него спорится, — и Витя представляет, что его видят знакомые, видят, какой он отличный парень, как все у него здорово получается и, посмотрите, какая решительная походка!

Сейчас Витя представлял: его видят все ребята из их класса. Он в машине опергруппы, едет задерживать опасного преступника, он — только он один! — знает, где скрывается Пузырь! А если бы они видели, что совсем недавно происходило на берегу Птахи! Станешь рассказывать, ведь не поверят. Эх!..

— Около поста ГАИ останови, — сказал шоферу Петр Семенович. — Там Сорокин дежурит.

У голубой будки на перекрестке дорог «газик» резко затормозил. К машине подбежал пожилой милиционер.

— Докладывает старшина Сорокин! — рявкнул он. — Никаких нарушений, товарищ капитан. Проехали... — Старшина Сорокин стал листать блокнот красной обветренной рукой.

— Ты погоди, — перебил его Петр Семенович. — «Москвич» проходил? Четыреста седьмой, стального цвета.

— Так точно, проходил! — бодро сказал милиционер. — Вот у меня записано: три часа, десять минут. Все у них в порядке — права, багажник пустой.

— Сколько их было? — быстро спросил дядя Коля.

— Двое!

— Может, пьяные? — спросил Петр Семенович, и голос его был сердитым.

— Никак нет! — Старшина Сорокин кашлянул, вежливо, в кулак. — То есть шофер за рулем тверезый, как стеклышко. А второй пассажир, верно, немного выпимши. Так ведь, товарищ капитан, пассажирам ничего, положено.

— Положено... — проворчал Петр Семенович.

— Между прочим, — словоохотливо продолжал милиционер, — очень веселый гражданин оказался. Все шутками. И песню пел. Забавную такую.

Витя высунулся из «газика» и пропел:

В городе Николаеве фарфоровый заво-од!..

— Точно! — изумился старшина Сорокин.

Петр Семенович тронул за плечо шофера:

— Быстро!

Стрелка спидометра перескочила цифру «100», мелко дрожала. На часах, которые светились голубым, было без пятнадцати пять. Свистел ветер. Уже совсем рассвело, хотя солнце еще не встало.

Показалась городская окраина; стали быстро надвигаться многоэтажные дома; на кольце стояли два пустых троллейбуса с опущенными усами. «Газик» мчался к центру, к дому, в котором живет Витя Сметанин.

Никогда Витя не видел свой город таким пустым и чистым. Только дворники мели тротуары да милиционеры стояли на перекрестках. Проехала поливальная машина, раскинув прозрачный веер воды, — и в «газике» запахло дождем; проехал хлебный фургон — и вкусно запахло теплой поджаристой коркой.

Тихо, спокойно. Но где-то близко прячется преступник. Даже убийца!.. Ведь он хотел убить их... Как все это возможно?.. И опять — в который раз! — Вите стало казаться нереальным все происходящее: и непривычно пустынный город, и то, что было совсем недавно, и то, что он сейчас поведет этих людей ловить бандита...

Впереди был виден уже их дом.

— Въедем в ворота, — сказал Петр Семенович. — И там остановимся.

...Машина останавливается под сумрачной аркой ворот.

— Только я бы просил... — начинает папа.

— Я вам гарантирую, — говорит Петр Семенович, — мальчик не подвергнется никакому риску.

— Нет, я с вами, — говорит папа.

И уже — подъезд. Витя поднимается вверх, через ступеньку. Сердце опять стучит в голове.

Железная лестница, деревянная крышка люка. Где-то внизу хлопает дверь. Голоса.

— Тише, тише, — говорит сзади дядя Коля.

На чердаке сумрачно, пахнет кошками.

— Витя, дай руку, — шепчет папа.

Крыша, влажная от росы, тускло блестит. Необъятный город окутан зыбкой утренней дымкой и похож на декорации из какого-то спектакля. Над далеким-далеким полем, которое проглядывает между крыш, висит оранжевый шар солнца, и его прямой четкой линией пересекла тучка.

— А! Черт! — шепчет папа. — Ботинки скользят.

По загородке ходит, покачивается голубь. На стержнях с загнутыми краями крупные капли росы.

— Здесь лестница, — говорит одними губами Витя. — А лаз в углу, кирпичами заложен. Надо спуститься.

Витя заглядывает вниз, на «пляж» Репы. Лаз аккуратно заложен кирпичами.

«А вдруг его там нет?» — с ужасом думает Витя и слышит, как мелко стучат его зубы. Только этого не хватало!

Папа крепко держит Витю за руку.

— Оставайтесь здесь, — шепчет Петр Семенович.

Первой исчезает в проеме голова дяди Коли.

Пропуск в сознании — что-то не увидел, не услышал. Был или не был выстрел?

— Папа, стреляли?

— Стреляли.

Движение, грохот кирпичей. Сорвался голубь с загородки, шумно захлопал крыльями. Фу-ты! Напугал...

Появляется голова дяди Коли. Он вылезает на крышу, тяжело дышит, приседает на корточки — ждет. «Кого он ждет?» — думает Витя.

Появляется голова Пузыря. Совсем отвисла нижняя губа, глаза — шальные, ничего не видят, не понимают. «Лучше бы он на меня не смотрел...»

Раз! Два! — щелкают наручники.

Пузырь стоит согнувшись, широко расставив ноги. Жалкий Пузырь. Ничтожный. Дышит со свистом. Он похож на загнанного зверя.

И Витя ловит себя на непостижимом чувстве: ему жалко Пузыря... Нет, не запоет он больше:

В городе Николаеве фарфоровый заво-од...

Вылезает на крышу Петр Семенович.

— Пошли...

Потом они спускаются по лестнице. Во всех дверях — люди. Заспанные, удивленные, испуганные. Откуда узнали?..

— Посторонитесь, граждане! Прошу, посторонитесь!

Во дворе уже солнце. И прохладные тени.

Репа... Откуда он возник? Репа бросается к Вите.

— Предатель! Предатель! — Рыжая челка упала на лоб. Глаз нет. Вместо глаз — ярость, ненависть, недоумение. — Предатель...

— Репа! Репа!.. Я не предатель. Ведь он...

Происходит что-то неладное. Мелькает испуганное лицо папы. Освещенная солнцем стена дома сдвинулась и плывет мимо.

Быстрее, быстрее, быстрее! Рябит в глазах. Кровь в висках — частыми толчками. Кровь в висках: «Предатель, предатель, предатель...»

И Витя уже у себя в комнате. Папа укладывает его в кровать. Витя послушно раздевается.

— Папа, я не предатель... — шепчет он.

— Нет, сынок, нет... Поспи.

Витя закрывает глаза. Холодно. Немного знобит. Витя подтягивает одеяло к самым глазам. И летит в черную бездну. Бездна встречает его шепотом: «Предатель, предатель».

А потом становится спокойно и тихо. И ничего не видно.

...Приснился сарай бабушки Нюры и Зорька.

Бабушка Нюра доила корову, молоко пенилось в подойнике. И Витя увидел то, чего не замечал раньше: на стене висели хомут и дуга, выкрашенные в красное, а сбоку, в углу, лепилось гнездо ласточки. «Странно, — подумал во сне Витя, — наяву не видел, а во сне — пожалуйста».

Потом ничего не снилось; потом пришел доктор, тот самый, что увез в больницу Катю. Резко запахло лекарствами. Витя почувствовал укол и ноющую боль в левой руке.

— Как, доктор? — спросила мама.

«Откуда она взялась?» — удивился во сне Витя.

— Ничего страшного, — сказал доктор. — Сильное нервное потрясение. Выспится и будет здоров.

— Пошли, Лида, — сказал папа. — Пусть спит.

Витя увидел острый нос «Альбатроса», который плавно погружался в темноту пещеры Летучих мышей.

Витя проснулся и почувствовал, что ему хорошо, что он здоров, что очень хочется есть.

Был день. Солнце просвечивало через спущенную штору. Кто-то сидел рядом. Витя повернулся. На него испуганно смотрел Репа.

— Репа!.. — прошептал Витя и все вспомнил. И мир потемнел вокруг.

— Витек, ты на меня не сердись, — заспешил Репа. — Ты прости меня, Витек. Ты правильно сделал. Я бы тоже...

— Я не предатель? — спросил Витя, чувствуя, как тяжесть рушится вниз и легкость, легкость наполняет его.

— Что ты! — замахал руками Репа. — Что ты... — И он стал смотреть в пол. — Это и для мамы хорошо...

— Почему? — прошептал Витя.

— Она его... Ну... любила... — еле слышно сказал Репа.

— Пузыря?!

— Да. Ничего я не мог сделать. Любила — и все.

«Вовкина мать любила Пузыря... — потрясенно думал Витя. — Да как же это так? Нет, совсем я не знаю, что такое любовь».

— Как же так, Репа?

— Ничего. Все к лучшему. Другого найдет. — Репа стал веселым. — Мама у меня еще молодая и красивая. Правда?

— Правда, Репа.

— Я ей уже платье подарил! — торжествующе сказал Репа.

— Вот молодец! Я своей маме на день рождения тоже что-нибудь подарю.

— Витек! А знаешь, сколько ты проспал?

— Сколько?

— Шестнадцать часов!

И мальчики стали хохотать. Им стало просто замечательно жить. Очень хороший друг у Вити Сметанина — Репа. Вот познакомить бы его с Вовкой и Катей. Только как это сделать?.. «Как там Катя? И как там все?» — вдруг подумал Витя.

Обедали все вместе, аппетит у Вити был отменный, даже Репа не мог с ним тягаться. За обедом мама сказала (она приехала вчера с первой электричкой):

— Витя, может быть, ты хочешь остаться в городе?

Витя чуть не захлебнулся компотом.

— Мам, да ты что! — только и мог вымолвить он.

Папа удивленно посмотрел на маму. Папа — это же совершенно ясно! — все понимает.

— Ничего себе, путешествие... — проворчала мама.

Витю так и подбросило. Неужели мама не понимает?

— Это было замечательное путешествие! — крикнул он.— Замечательное! Самое замечательное в моей жизни! — И тут Витя вспомнил...— Папа, ты знаешь... Там, на берегу Птахи, мы видели памятник. Каменный солдат. Ну... на братской могиле он стоит. И имена, кто похоронен. Среди них есть Т. Грач...

— Что?

— Наверно, это ваш Тарас Грач...

Тихо стало в комнате.

— Так...— Голос папы дрожал. — Послезавтра двадцать второе июня... Так... — И папа, вскочив со стула, побежал к телефону.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ,

полностью посвященная памяти павших солдат

Мальчики и девочки! Наши юные граждане! Ведь правда, много раз вам приходилось слышать: «Вы — наше будущее». Может быть, так много раз, что уже не хочется вникать в смысл этих слов... Но это так! Это именно так: вы — наше будущее. И будущее всей планеты. От того, какими вы вырастете, зависит завтрашний день человечества. Этот день должен быть лучше сегодняшнего — светлее, добрее, честнее. Только истинным гражданам своей Родины и всей земли мы — старшие поколения — имеем моральное право передать это величайшее наследство. Готовы ли вы к нему? Каждый из вас сам вправе ответить на этот вопрос. Есть несколько способов понять (для себя): «Гражданин ли я своего Отечества?»

И вот один способ.

Солдатские могилы... Наша земля щедро, без меры засеяна ими. Посев, который никогда не даст всходов. Все дальше в прошлое уходит Великая Отечественная война, годы, когда над нашей Родиной нависла смертельная опасность. Для вас то время — уже история. Но и по сей день живы матери, не дождавшиеся своих сыновей с полей сражений, и сегодня, в великий и горький День Победы, не просыхают глаза вдов. И мы с вами под нашим мирным небом живем потому, что в грозный час на защиту Родины встали миллионы и миллионы ее сынов и дочерей. И миллионы из них пали в боях. Пали... Ничего нет священнее для народа, чем могилы его солдат. Сейчас поднялись над ними памятники, обелиски, мемориалы. У многих из них сменяются почетные караулы, в которых стоите и вы, замерев и потупив головы, и только легкий ветер шевелит ваши волосы... О чем вы думаете в эти мгновения?

Солдатские могилы... Если при виде их молчит ваше сердце, не подступает комок к горлу, не поднимается горячей волной благодарность и любовь к Павшим — знайте: будущее не принадлежит вам...

...«Газик» дал Матвей Иванович и сам поехал, бросив все дела.

— Как же, — сказал он, — вместе с военкоматом ставили памятник. Три соседних колхоза финансировали. — Он усмехнулся: — Финансировали...

В «газике» все молчали: Витины родители, шофер Коля, дядя Женя и дядя Саша, молчали на заднем сиденье Вовка и Витя. Матвей Иванович хмурился, курил одну сигарету за другой.

День выдался ясный, просто ослепительный, безветренный. Сияло солнце. Остановились у узкого моста над Птахой, пропуская встречный бензовоз. И когда он прошел мимо, скрывшись за опушкой леса, все услышали, какая великая тишина разлита над землей.

— И в тот июнь был точно такой день, — нарушил молчание дядя Женя.

— Да... — Матвей Иванович глубоко затянулся. — Двадцать второго июня ровно в четыре часа Киев бомбили... — Он помолчал. — Поехали, Коля.

Каменный солдат внезапно словно вырос из земли на фоне сияющего неба.

«Газик» остановился у края ржаного поля, обдав васильки на меже волной теплой пыли. Машина еще не затормозила как следует, из нее быстро вылезли дядя Женя и дядя Саша, Витин папа, а за ними Матвей Иванович. И все мужчины тяжело побежали к памятнику, не разбирая пути.

Гурин скоро отстал и шел торопливым шагом, глубоко, трудно дышал.

Вовка и Витя обогнали всех и первыми оказались на берегу Птахи.

Потупился Каменный солдат...

Сжимали автомат каменные руки.

Выцветшие золоченые буквы: имена, имена, имена...

Первым подбежал дядя Саша, пустой рукав пиджака выскочил из кармана и нелепо мотался из стороны в сторону, лицо заливал пот. Дядя Саша перевел дыхание, и Витя не узнал его лица: оно было искажено страданием, гневом. Губы дяди Саши шевелились — он читал фамилии.

Витин папа и дядя Женя подбежали вместе, и теперь они стояли рядом перед Каменным солдатом — три фронтовых друга. И имена, выбитые золочеными буквами, плыли перед ними...

— Рядовой И. Терехов... — прошептал дядя Саша. — Да это же Ванька!.. Ванька-сибиряк! Помните, всё письма матери нам читал?..

— Рядовой В. Михайлов... — Дядя Женя тер рукой высокий лысый лоб. — Кто же это, а? Не помню...

— «Младший лейтенант В. Савельев...» — прочитал Витин отец.

И они посмотрели друг на друга.

— Наш лейтенант?

— Володя?

Дядя Женя судорожно вздохнул:

— В той, последней атаке? Помните, как поднимал нас? А мы не хотели, не могли?..

— Выскочил из окопа, — прошептал дядя Саша, — и только успел крикнуть: «За Родину! За...» Прошило его насквозь...

— «Рядовой Т. Грач...» — прочитал Витин папа. — Ах, Тарас, Тарас!..

— Все про свою украину нам песни пел, — потерянно сказал дядя Женя. — Помните? «Реве тай стогне Днипр широкый»?..

И тут дядя Саша рванулся к Каменному солдату, опустился перед ним на колени, прижался лбом к пьедесталу с рядами выцветших фамилий. Шевелились губы, с трудом выговаривая слова:

— Ребята!.. Ребята... Простите! Простите, что мы живем...

И затряслись плечи дяди Саши.

Его подняли, и теперь они, все трое, обнялись перед Каменным солдатом, под которым лежали их мертвые боевые товарищи. Кусали мужчины губы, текли по их щекам непривычные, забытые слезы. Рядом стоял Матвей Иванович, мял в руках кепку, и уголки его рта подергивались. Вокруг мужчин металась Витина мама и все говорила:

— Мои хорошие, не надо! Дорогие мои, славные... Не надо!.. Успокойтесь!

— Помолчи, Лида, — мягко сказал Витин папа.

И стало тихо. Так тихо, что слышно было, как под крутым берегом картаво лопочет Птаха, как шелестит рожь под легким ветром, как поет в небе, наполненном солнцем, невидимый жаворонок.

Витя Сметанин, тринадцатилетний мальчик, делал над собой неимоверные усилия, чтобы не заплакать. Но если бы он сейчас заплакал, мы бы не осудили эти слезы и не посмеялись бы над ним. Правда?

— Да, — разрушил тишину Матвей Иванович. — Все началось именно в такой день.

Витя вдруг представил, вообразил... И от этого ослеп, оглох, его стал бить нервный озноб. В такой же день... Был мир в его стране. Была летняя ночь. И в одну секунду все рухнуло, рассыпалось, смешалось. На спящие города упали бомбы, фашистские танки, сбив пограничные шлагбаумы, ринулись в рассвет, который только начинался над ничего не подозревавшей землей. Началась война. Война... Теперь судьбами миллионов людей распоряжалась смерть, тупая безжалостная сила, вложенная в пули, снаряды, бомбы. Кровавый туман окутал мир.

...Недалеко от памятника, на берегу Птахи, расстелили скатерть, Витина мама разложила еду. Матвей Иванович разлил в стаканы водку, себе лишь плеснул чуть-чуть («Нельзя, мужики. Сердце»). И вздохнул:

— Ну, помянем солдат!

Мужчины сдвинули стаканы.

— Пусть земля вам будет пухом!

— За всех наших солдат, что лежат по всему свету...

— Именно так: вечная слава...

— И память!..

Они выпили горькую водку.

И здесь, может быть впервые, Витя понял, почему взрослые иногда пьют эту отвратительную жидкость.

— Ничего не узнаю́, — размягченно сказал дядя Женя. — Вон только тот лесок. Вроде в нем батарея Семенова стояла.

— Похоже, — сказал Витин папа, откусывая соленый огурец. — Только тогда вон там, слева, у взгорка, должна быть деревня, Нечаевка. За нее и стояли мы тут пять дней. А нет Нечаевки.

— Была, — сказал Матвей Иванович. — Ее немец взял все-таки, а когда уходил, спалил дотла. Так мы ее и не подняли. Несколько семей, кто уцелел, потом по другим деревням расселили.

— Ну, — с непонятным ожесточением сказал дядя Саша, — мы Нечаевку ему не сдавали. Это уже без нас. Помните,— повернулся он к своим боевым товарищам, — собрали нас на шестые сутки, кто уцелел, и ночью увели на переформирование и пополнение. «Отдыхайте, ребята...» Даже мертвых не мы хоронили.

— Те, кто вас заменил, — сказал Матвей Иванович, — еще двое суток держали Нечаевку. Что здесь творилось, можно только представить. Я после войны сюда приехал, так на этой земле еще несколько лет хлеб не родился — вся выжжена, металла в ней...

— И крови, — перебил дядя Женя.

Опять Витя не мог все это представить. Здесь, на берегу такой мирной, ласковой Птахи, шли страшные бои. Люди убивали друг друга. Убивали! Убивали... И здесь мог погибнуть его папа. Тогда на Каменном солдате было бы еще одно имя: «Рядовой П. Сметанин».

Витя ужаснулся и украдкой посмотрел на своего папу.

Папа охотничьим ножом резал сало.

Мама с оживленным лицом чистила зеленый лук, вымытый в Птахе.

Витя лег на спину, смотрел в небо. И думал...

Позавчера в клубе они с Вовкой смотрели фильм «Горячий снег».

«Да, — думал Витя, — только так надо защищать свою Родину, если на нее напали враги. Но неужели люди не могут договориться? Неужели, если нет доводов, надо прибегать к последнему — к войне? То есть к убийству? Но война не довод, а преступление. Если на нашу страну нападут враги, я постараюсь быть хорошим солдатом, как мой папа. Но я не хочу быть солдатом. Не потому, что я трус. Вовсе нет. Я не хочу убивать людей. Убивать нельзя. Ну как бы устроить жизнь таким образом, чтобы в ней никогда не было войны?»

Конечно, если бы сейчас Витины мысли подслушали взрослые люди, они бы обязательно сказали: «Ах, как наивно!» Действительно, наивно...

Но давайте вообразим чудо: к таким выводам, как Витя, пришли все дети на земле, и прежде всего мальчики. Американские дети. И китайские дети. Дети Чили и дети малюсенькой страны Люксембург. Дети Франции. Дети Австралии. Словом, все-все ребята на нашей прекрасной планете. Ведь тогда произошло бы второе чудо! Представьте, все эти дети выросли — стали взрослыми. И уж они-то никогда не решали бы свои самые сложные споры посредством войны. Потому что, как подумал Витя Сметанин, убивать — нельзя...

Солнце клонилось к горизонту. От Каменного солдата упала длинная резкая тень. Свежий ветер гнул рожь, и колоски, касаясь друг друга, еле уловимо звенели.

Взрослые выпили еще свою горькую водку.

Эх, дороги, —

тихо начал дядя Женя.

Пыль да ту-уман... —

подхватили остальные. Высоко поднялся голос Витиной мамы:

Холода, тревоги

Да степной бурьян...

Слушал Каменный солдат. Слушали вечереющие тихие поля. Слушала речушка Птаха.

Слушали Павшие.

Знать не можешь

Доли своей:

Может, крылья сложишь

Посреди степей...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ,

в которой Витя Сметанин впервые слышит загадочное слово „эврика!“

Еще в тот день, когда вместе с родителями Витя вернулся из города, Вовка перехватил его на дворе и потащил за сарай, на старые трухлявые бревна, где мальчики обычно совещались и обсуждали свои дела. Здесь Витя узнал последние новости.

— Ну! — начал тогда Вовка, тяжело дыша от нетерпения. — Катя в больнице в Дедлове, туда ее отвезли. — Вовка шумно выдохнул воздух. — А с Ильей вот как получилось...

— С каким Ильей? — перебил Витя.

— Да ты что? — Вовка вытаращил глаза. — Илья — братан мой.

«Это же Гвоздь!» — понял Витя.

— Ведь как было? — спешил все выложить Вовка. — Матвей Иваныч, оказывается, уже три дня как письмо от Илюшки получил. Простите, мол, злобы до вас не имею. Только опасайтесь — не своей волей живу. А Матвей Иваныч по штампу узнал — письмо из Кудиярова на почте бросили. Соседняя деревня. Тайком от дружков Илья его написал. Вот и понял наш председатель, что в шайке он, которая магазины грабит. Ну, потом эта встреча их...

— Зачем же Гвоздь именно сюда, домой, приехал? — недоуменно спросил Витя.

— Не знаю... — Вовка задумался. — Может, этот пузатый заставил? Ну и молодец ты, Витька! Какого бандюгу поймать помог!

Вовка позавидовал еще немного и продолжал дальше:

— И что Матвей Иваныч сделал! С Ильей долго разговаривал, потом звонил везде. Просит Илью колхозу на поруки до суда отдать. Вроде обещают.

— Его судить будут?

— Конечно, — Вовка погрустнел. — Все равно мамка радуется!

— Чего же радоваться? — удивился Витя. — Ведь суд будет.

— Чудак! Теперь уж он обязательно домой вернется, у нас в колхозе будет работать. — И лицо Вовки было счастливым и даже гордым. — А что еще! — продолжал он. — Звонил Петр Семенович. Того, в темных очках, шофера, тоже арестовали. Прямо в гараже и накрыли. И еще Петр Семенович сказал, что всем нам — тебе, мне и Кате — будет вынесена благодарность и, может быть, вручат ценные подарки! Во! Только, сказал, нужно документы оформить. Здорово?

— Здорово, — сказал Витя, но почему-то последняя новость особого впечатления на него не произвела.

Ведь если подумать, что такое особенное они совершили? Уж если кого награждать, так это Альта и Сильву.

Все это было позавчера, а сейчас мальчики только вернулись с берега Птахи, от Каменного солдата, и все еще находились во власти увиденного и пережитого.

— Пошли в правление, сказал Вовка. — Мама велела вечером туда подойти. Даже не знаю, зачем...

Вите не хотелось расставаться с Вовкой.

— Хорошо, пойдем, — сказал он.

Вечер был теплый, безветренный. По улице навстречу мальчикам шло стадо; коровы призывно мычали, тяжело покачивались их полные бока; навстречу коровам спешили хозяйки, и голоса их были ласковыми и зазывными; пахло молоком, навозом, деревенским жильем.

Витя и Вовка подошли к правлению колхоза сзади, теперь они шагали мимо открытых окон и тут услышали голоса, очень знакомые.

— Стой! — прошептал Вовка и поманил Витю рукой к завалинке.

Мальчики осторожно встали на завалинку, заглянули в окно — это был кабинет председателя колхоза, и находились в нем двое: Матвей Иванович — он сидел спиной к окну — и Илья, брат Вовки, — он помещался на маленьком табурете, мальчики видели его в профиль. Илья Зубков сидел опустив голову и не знал, куда девать большие руки.

И опять Витя не узнал его. Это был не тот Гвоздь, который делал бизнес на толчке. Это был не тот Гвоздь, который вел оперативников на лужайку с крадеными товарами.

На табурете сидел деревенский парень, понурый, кряжистый, с длинными сильными руками, понурость была во всей его позе, а лицо казалось заинтересованным, даже радостным, и в глазах не было ни тоски ни страха. Только большой синяк под глазом и ссадина на щеке говорили о недавних событиях.

— Не послушал ты меня, Илья, — тихо говорил Матвей Иванович. — Ты ж для земли родился, для работ крестьянских... «В город, в город»... — Матвей Иванович чиркнул спичкой, прикурил сигарету. — Вот и результат: шесть лет, как дым в трубу. И Аню упустил... Ты на нее зла не таи. Она ждала. Четыре года ждала. А ты хоть бы письмо одно...

— Чего там! — отчаянно сказал Илья. — Не надо, Матвей Иваныч. Знаю. Сам я все... — И голос его прервался.

— А мне? — сердито, взволнованно сказал Матвей Иванович. — Три письма тебе в колонию послал... Ни ответа ни привета.

Илья опустил голову и молчал.

— Да, нелегко, Илья, быть настоящим человеком! — Матвей Иванович помолчал, подумал. — И чтобы счастье пришло. Конечно, семья... Но еще... Кто знает? Что главное? Чтоб дело любимое в руках. Тебе от него радость. И людям тоже радость. Твое дело здесь, в земле, в хлебах. Ты для этого рожден, Илюша...

— Да знаю! Знаю! — вдруг перебил Илья с отчаянием. — Я и приехал... Я ж их подбил: мол, места сызмальства знакомые, все ведомо — что да как. А сам хотел на дом свой поглядеть, на речку. Уж забыл, как сеном с чабрецом пахнет, как чибисы в болоте кричат. Верите, ночами снилось. В ту ночь-то, когда магазин брали... к избе своей подошел. Темно, тихо, родным пахнет. Думаю: рядом же мать спит и брат... И верите, дышать не могу, прямо сердце разрывается.

Вовка сильно, до боли сжал Витину руку.

Матвей Иваныч сказал:

— Получишь свое, отсидишь... Ох, Илья, не бегай. Домой возвращайся.

— Вернусь, — глухо сказал Илья. — Вернусь! Хотите, клятву дам?

— Я же тебе верю, чудак...

— Пятерку влепят, — хмуро сказал Илья. — А может, трояк?

— Будем надеяться на лучшее. Адвоката сам тебе найду. А сейчас — работай. Вот еще прокурора мне уломать...

— Да, Матвей Иваныч! — с жаром сказал Илья. — Любую работу. Чтоб в руках ее подержать.

— Эх, Илья, Илья... Ты вот что. Ты с матерью поласковей.

Вовка потянул Витю за рукав. Присели, и уже нельзя было разобрать, о чем говорят в председательском кабинете.

— Мама заругается, — прошептал Вовка, — здесь она где-то.

Правление колхоза «Авангард» стояло на пригорке, и мальчики видели всю деревню, сейчас неясную, поглощенную сумерками. На Птахе, у дебаркадера, покачивался ярко освещенный катер, и от него долетала, заглушенная расстоянием, веселая музыка.

И тут они увидели милицейский мотоцикл с коляской, в котором дремал милиционер Миша.

— Чего это он? — удивился Витя.

— Чего... — хмуро сказал Вовка. — Илью сторожит. Он же у них в милиции... это, содержится. Комната там есть. Для этих... — Вовка опустил голову. — Для преступников... Пошли!

Медленно шли по пыльной теплой дороге.

— Хороший у меня брат! — с вызовом сказал Вовка.

— Хороший, — сказал Витя. — А кто такая Аня?

— Невестой Ильи была. — Вовка опять нахмурился. — Вышла за Юрку Захарина. Тракторист. Ничего парень. Только Илья его — одной ручкой. А Анька... Могла бы и еще два года подождать.

Витя не знал, что на это ответить.

— Я пошел маму искать, — возбужденно сказал Вовка. — А ты?

— Я домой.

Когда он шел мимо сарая, то увидел, что бабушка Нюра доила Зорьку.

«Проверим», — подумал Витя и заглянул в дверь. В сарае горела тусклая лампочка, и из-за широкой спины коровы Витя увидел ласточкино гнездо, которое лепилось в углу; рядом висел хомут и дуга, покрашенные потускневшей красной краской. Чудеса, да и только!

Дома его ждали папа и мама с подозрительно напряженными лицами.

— Долгонько гуляешь, сын, — бодро сказал папа.

Мама сердито — показалось Вите? — поставила на стол сковородку с макаронами и мясом. Ужин проходил в молчании.

— Совсем ты уже стал взрослым, — сказала папа. — И столько всяких событий.

Мама отодвинула тарелку, и щеки ее порозовели.

— Есть еще одна новость, не очень радостная, — продолжал папа. — Скажи, ты давно получил последнее письмо от Зои?

— Давно, — сказал Витя, и сердце его прыгнуло. — Что с ней случилось?

— С ней ничего не случилось, почему-то раздраженно сказала мама.

— Понимаешь, Витя... — Папа прямо посмотрел в Витины глаза, и взгляд его был суровым. — Арестовали отца Зои, Владимира Петровича.

— Арестовали? За что? — Витя мгновенно вспомнил день рождения Зои, зануду Люську...

— Еще ничего не известно. Что-то нашла ревизия в его фирме. Оказывается, уже несколько месяцев назад там кого-то арестовали. И вот... Владимира Петровича вызвали с юга, все они вернулись домой, так что Зоя сейчас в городе.

— Она знает? — спросил Витя.

— Конечно. И представляешь, каково ей? Надо, сын, написать Зое письмо, дружеское, ободряющее. Ведь она-то, как ты понимаешь, ни в чем не виновата.

— Я не понимаю, — раздраженно сказала мама, — зачем такая спешка? Им сейчас не до писем.

— Ты еще поймешь, Лида, — очень тихо и очень спокойно сказал папа, и Витя понял, что у них уже был разговор обо всем этом.

«Мама не хочет, чтобы я писал письмо Зое? Но почему?»

— Папа!.. Я... я не понимаю. Владимир Петрович, как ты, был солдатом, воевал с фашистами.

— Трудное это дело, сын, быть настоящим человеком. — Папа задумался. — Это, знаешь, как экзамен. И длится он всю жизнь. Легко сорваться, разменять свою честь на пустяки, на побрякушки. А за счастье, за его предел, принять холодильник и «Москвич» последней марки. Подумай, Витя, разве, например, Матвей Иванович о таком счастье думает?

— Нет, папа...

— Конечно, нет! — И папа внимательно взглянул на маму; мама мыла посуду, стараясь не греметь, и ни на кого не смотрела. — Слов нет, — опять заговорил папа, — хорошо иметь холодильник... Ну, «Юрюзань», а «Москвич» — так совсем здорово. Только к ним еще для счастья надо что-то прибавить, самое главное.

— Что прибавить? — спросил Витя и даже подался вперед.

— Вот ты об этом и думай. Сам. А поймешь, что еще надо, скажи себе: «Эврика!» — что, да будет тебе известно, означает по-латыни «Нашел!». Да! — Папа азартно потер руки. — Через несколько дней в нашем колхозе начинается сенокос. Звали желающих на помощь. Людей у них не хватает. Я думаю, мы всей дружной семьей, а?

— С какой стати? — громко сказала мама, и по ее лицу пошли розовые пятна. — Я приехала сюда отдыхать, а не... — В голосе ее послышались слезы. — И вообще... вообще... Мне надоели твои причуды!

И мама, прижав фартук к глазам, ушла с террасы.

— Лида! Лида! Ну что ты, ей-богу!.. — Папа пошел за мамой и показался Вите каким-то суетливым и виноватым.

Витя ничего не понял. А папа и мама больше так и не вышли из своей комнаты. Только их тихие голоса слышались за дверью.

«Что происходит? — думал Витя. — Из-за чего они поссорились? Нет, взрослые люди очень непонятные. И кто хороший? Кто плохой?»

И мысли смешались.

Вот Гвоздь. Ведь был бандит! Но он оказался вроде бы хорошим человеком! Витя представил Илью на табурете в кабинете Матвея Ивановича. А Зоин отец? Бывший солдат, всегда такой вежливый и представительный — и его арестовали! А мама? Мама... Витя весь сжался. Чем она недовольна? Почему боится... Да, да! Боится, что Витя напишет письмо Зое? И не хочет работать на сенокосе... А мама Репы любила Пузыря. Да как его можно любить?

Утром Витя писал письмо Зое. Долго ничего не получалось. Вначале Витя описал путешествие по Птахе. Подробно — о столкновении с бандитами. Но, написав все это, понял, что Зое сейчас все неинтересно, что она, конечно же, ни о чем не может думать, кроме своего отца. И письмо получилось коротким.

Зоя!

Я хочу тебе сказать, что считаю тебя очень хорошим другом. Можешь на меня рассчитывать всегда. И когда у тебя радость. И когда беда. Я знаю о несчастье, которое у вас случилось. Не унывай! Уверен, что твой папа ни в чем не виноват. А самое главное, ни в чем не виновата ты.

Скоро увидимся. Я тебе о многом расскажу.

Твой друг Витя.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ,

которую можно назвать так: „Начало всех начал“

Мы говорим: Советский Союз — могучая индустриальная держава. И это действительно так. Мы гордимся достижениями наших ученых. Мы знаем: Советская Армия всей своей грозной мощью стоит на страже границ нашего государства. Всему миру известны советские космонавты, первопроходцы внеземных пространств.

Но вы подумайте, дорогие мальчики и девочки, что было бы, если: рабочие наших заводов и фабрик не пообедали сытно в своих столовых, не съели бы второе и первое, не выпили бы по стакану молока; знаменитый ученый утром, перед тем как идти в свою лабораторию, не выпил чашку кофе с бутербродами, солдат рано-рано утром не покормили бы завтраком из двух блюд; космонавты в свою ракету не взяли бы тюбики с самой разной едой, которая, правда, представляет собой пасту, но ведь паста эта, как известно, приготовлена из самых разнообразных продуктов: мяса, овощей, хлеба, молока и так далее и тому подобное.

Вы уже догадались, что случилось бы в этих невероятных случаях. Остановились бы наши заводы и фабрики, перестали бы выпускать свою продукцию, потому что голодные рабочие не могут работать. Прекратилось бы бурное развитие нашей науки, так как на голодный желудок вряд ли что-нибудь откроешь. Не сумели бы обессиленные солдаты бдительно охранять наш покой. А космонавты не смогли бы отправиться в свой очередной рейс, потому что и в космосе надо завтракать, обедать и ужинать, хотя там это и не очень удобно делать.

И получается: начало всему — на древней земле на полях, где растет хлеб, зреет картошка, цветут и плодоносят сады и желтые подсолнухи поворачивают свои нарядные головки за солнцем, на лугах, где пасутся стада, в птичниках, где кудахчут куры после каждого снесенного яйца... Все начинается здесь: и индустриальное могущество, и гениальное научное открытие, и танковая атака во время маневров «Большой Днепр», и старт космической ракеты... Все начинается здесь, где изо дня в день работают люди с натруженными, темными руками, люди извечной древнейшей профессии на нашей планете, и называются они — крестьяне. Тут начало всех начал.

...В колхоз «Авангард» пришла пора сенокоса. Витя и Вовка договорились с Федей, что он их возьмет на левый берег Птахи, в пойменные луга. Папа поедет в третью бригаду, где будут работать две сенокосилки.

— К технике поближе, — сказал он.

А мама осталась дома. С папой они почти не разговаривают — поссорились.

Теперь когда Витя встречал взгляд мамы, ему становилось не по себе. Вите казалось, что и мама чувствует то же. Что случилось?

Двадцать шестого июня в пять утра — как и договорились — за Витей приехал Федя. В телеге уже сидел Вовка и зевал до самых ушей. Хотели с собой взять Альта и Сильву, но собаки еще раньше убежали куда-то по своим делам.

Поехали. Утро было солнечное, теплое, несмотря на ранний час; все кругом курилось легким паром, таяла роса.

— Давай, Пепел, к парому, — сказал Федя.

Паром ходил через Птаху сразу за дебаркадером. Здесь уже стояло несколько подвод, собрались колхозники — женщины в ярких косынках, повязанных по самые глаза, и мужчины с косами через плечо. Некоторые косы, наверно самые острые, были обмотаны тряпками, а те, что без тряпок, были похожи на сабли, и в них отражалось солнце. Подходили новые люди, все приветствовали друг друга, были веселы, праздничны. Одна молодая женщина, хитро посмотрев на Витю и Вовку, спросила у Феди:

— А это что за огурчики свеженькие?

Витя смутился, а Федя сказал:

— Молодое подкрепление. Помогать будут, — и засмеялся.

Вокруг тоже все смеялись, хлопали ребят по плечам.

— Это же герои наши! — сказал кто-то.

Говорили разом:

— Вроде бы погодка на «ясно» поворачивает?

— Похоже.

— Еще б недельку — и перестоит трава.

— Ни в коем разе! Не позволим! Только б харчей добрых.

— Емельяниха в поварах. Не обидит.

— Знамо, не обидит.

— В такой праздник и обед праздничный.

— Какой праздник? — удивился Витя и толкнул Вовку в бок.

Ответил Федя:

— Праздник и есть. Сенокос — начало всех работ, которые год кормят. Одним словом, ребята, начинается страдная пора.

Тут подкатил милицейский мотоцикл. За рулем сидел милиционер Миша, был он хмур, сосредоточен, лицо важное — милиционер Миша находился при исполнении служебных обязанностей.

А в коляске сидел Илья Зубков, и он тут же выпрыгнул из нее, поздоровался со всеми, и с ним сдержанно поздоровались. Был Илья, недавний Гвоздь, в синей рубахе с расстегнутым воротом, в старых брюках, которые были ему коротки, и все равно Илья показался Вите очень симпатичным. Теперь он был молодым крестьянским парнем, ладным, сильным, и в его широко поставленных глазах светилось спокойствие; синяк под глазом стал у него фиолетовым.

Сейчас же из толпы появилась тетя Нина в новом сарафане с мелкими цветочками, засуетилась вокруг Ильи, она казалась рядом со своим старшим сыном маленькой, сухонькой, очень проворной и все заглядывала в лицо Ильи, поправляла ему ворот, и видно было, что, несмотря ни на что, она счастлива сейчас. Вызов был во всем облике тети Нины: «Да, мол, стряслась с ним беда. И ничего. Он исправится, будет другим. А мы выдюжим, дождемся. Только не оступись опять, сынок...»

Илья снисходительно, немного грустно смотрел на мать и грустно улыбался ей. С Витей Илья поздоровался за руку и дружески подмигнул ему, как старому знакомому.

С той стороны подошел паром. Первой на него осторожно вкатилась пятитонка; паром просел в воду, от него пошли волны. За машиной въехали подводы; сделалось шумно и тесно. Пахло бензином, конским потом; все галдели и смеялись.

Поплыли на ту сторону Птахи. Мужчины специальными крюками цепляли железный трос, зажав его, тянули крюки к себе — и паром медленно плыл к противоположному зеленому берегу. Паром ткнулся в мокрый песок, всех качнуло вперед. Стали выгружаться.

Пепел сразу взял крупной рысью. Остальные лошади отстали. Куда им до Пепла! Гулко стучали копыта по мягкой дороге. Вокруг пошли зеленые луга с темными островами кустарников.

— Понимаете, — объяснил Федя, — едем мы по старому руслу Птахи. Самые лучшие травы здесь, потому что в половодье река разливается, ил приносит. Удобряет почву. Видите, какая трава кругом? А сенокосилку не пустишь. Кустарники — это раз. Холмы да кочки — два. Приходится вручную. Зато работка — век бы косил. — Федя засмеялся. — Эх, люблю я сенокос, ребята!

Работу мальчики получили несложную — в ведрах разносить косцам воду. Первый раз Витя видел, как косят траву.

Косцы стоят лесенкой, шага за три друг от друга и наступают с косами на стену травы.

Жжик! Жжик! Жжик! — ровными дорожками ложится скошенная трава, почему-то сразу становясь бледнее.

У косцов разгоряченные, потные лица, на спинах потемнели от пота рубашки. А трава все валится и валится!

— Ребята! Водички! — кричит кто-нибудь, и мальчики, зачерпнув ковш воды из ведра, наперегонки бегут к тому, кто позвал их.

Посмотришь на луг — весь он пестрит косынками, точно крупные яркие цветы среди трав. Это женщины. Они косят наравне с мужчинами.

В первом ряду, оторвавшись от остальных, шел Илья. Шел размеренно и красиво, взмахи у него были широкие, упругие, синяя рубашка прилипла к телу, пот заливал лицо; Витю, когда он пробегал мимо, поразило это лицо — оно было вдохновенно, яростно, все в движении. И... нет, наверно, Вите показалось. По щекам Ильи ползли слезы... Слезы? Нет, это пот, конечно! И Витя поспешил уйти, потому что понял: сейчас Илья должен быть один среди этих буйных трав, зеленого раздолья, высокого синего неба.

С утра было безоблачно, а к полудню на горизонте стали громоздиться тучи.

— Дождь пойдет, — сказал Вовка.

Но к перерыву дождь не собрался, и в два часа дня повариха Емельяниха привезла обед.

Емельяниха была толстой, с крепкими красными щеками, а глаз совсем не видно — заплыли. Огромный живот Емельянихи плавно колыхался под грязным фартуком. Она приехала на телеге, в которую была запряжена маленькая пегая лошадка.

Приехала Емельяниха и сразу закричала сердитым сорванным голосом:

— Мужики! Бабы! Девки! На обед! Сбирайсь!

В тень густых кустов стали собираться косцы, обмывали водой разгоряченные лица.

— Притомились малость, — говорили вокруг.

— А травы — лучше не надо.

— Знатные травы.

— Ну, потчуй, Авдотья! Чего привезла?

— Наша Авдотьюшка постарается.

Емельяниха накладывала в миски гречневую кашу с кусками баранины. Каша была невероятно вкусной, обжигала губы, запивали ее холодным молоком. Краюхи хлеба были нарезаны огромными ломтями, на листе лопуха лежала горкой соль, ворох молодого лука блестел — его вымыли в Птахе.

Тетя Нина сидела рядом с Ильей и кормила его дополнительно из белого узелочка — творогом, яичками, розовым салом. Даже про Вовку забыла. Илья ел сосредоточенно и молча, а тетя Нина смотрела на него счастливыми, сияющими глазами.

Витя уплетал вовсю. Хорошо было обедать на скошенной траве, под кустами, среди этих веселых и сильных людей и чувствовать, что вот и ты работал вместе с ними, устал тоже и, как они, заслужил обед и отдых.

После обеда по лугам, по траве, которая доходила до пояса, мальчики пошли купаться на Птаху. Переплывали на тот берег, загорали на горячем песке. И неожиданно — даже не заметили, как тучи собрались, — начался дождь.

Но это был особый дождь. В городе такого не увидишь. Там перед тобой маленький клочок неба в тучах, из которых льет, и все. А сейчас Витя видел огромное небо, раскинувшееся над землей. И не все оно было в тучах. Были голубые, сияющие пятна; иногда проглядывало солнце. Краски быстро менялись. Дождь шел в разных краях — немного помочил мальчиков и двинулся дальше. Стало припекать солнце, а дождь шумел где-то совсем рядом, потом и шум исчез. Дождь был уже далеко — из тяжелой черной тучи на краю земли вниз, на луга, упали серые застывшие полосы.

— Ливень там, — сказал Вовка.

А вокруг все сверкало на солнце, травы курились парком, и густо, пряно, тяжело пахло полевыми цветами.

Потом через луга от правого берега Птахи перекинулась радуга, четко видная на фоне темной тучи.

— Гляди, — сказал Вовка, — радуга-дуга из реки воду пьет.

— Зачем ей пить? — удивился Витя.

— А я откуда знаю? Пьет, и все.

В мокрых лугах косцы отбивали косы; тонкий, разноголосый перезвон летел над округой.

Федя учил Витю косить. Но ничего не получалось.

— Ты правой рукой дави книзу, — объяснял Федя, — а левой вроде бы сопротивляйся, чтобы ровно она шла, концом стебельки поддевала.

Витя давил, сопротивлялся, но все равно ничего не получалось. Коса мяла траву, пригибала ее, кончик косы выскакивал кверху и нахально блестел. Витя весь покрылся потом, болели мозоли, заработанные на веслах. К тому же хохотал Вовка.

— Гля! Гля! — кричал он. — Весь аж подбоченился!

Витя разозлился:

— Дурак ты!

— Верно, дурак, — подтвердил Федя. — Ты сразу научился?

И Вовка замолчал.

— Ничего, Витя, — ободряюще сказал Федя, — завтра получится.

Домой возвращались поздно, в сумерках. Сладкая усталость наполняла тело, слипались веки.

Неожиданно для себя Витя спросил у Вовки:

— Как там Катя?

— Мать ее ездила, — сказал Вовка. — Поправляется. У нее не перелом, а сильный вывих.

Витя ужинал и клевал носом. Папа еще не вернулся из третьей бригады. Мама что-то ворчала, но Витя не вслушивался. Еле добрался до своей раскладушки и сразу провалился в крепкий сон.

На следующий день у Вити и Вовки была новая работа — мальчики ворошили граблями траву, скошенную вчера, переворачивали ее на другую сторону. Трава уже немного подсохла и удивительно пахла: крепко — цветами, тонко — медом. В обед Витя отдыхал на увядшей траве и просто так, от нечего делать, рассматривал скошенные цветы, былинки. И удивился. Просто изумление нашло на Витю! Вот ромашка. Или гвоздика. Как в этих цветах все продумано, мудро: аккуратные лепестки, сердечко, четкий рисунок листьев и запах, чтобы привлекать пчел. А краски! Сами цветы все это сообразили сделать? Удивительно! И вообще, вообще... Почему Витя раньше не думал об этом? Как все в природе — и у растений, и у животных — разумно, ничего лишнего. Будто не сама природа сотворила все это, а помогали ей люди, потому что ведь только они во всем мире умеют думать. И все-таки что-то здесь Вите было не ясно, что-то хотелось узнать, а что? Он не мог понять. Наверно, чтобы все понять, надо прочитать очень много книг.

Странные мысли перебил Вовка — прибежал красный, взъерошенный, закричал:

— Иди посмотри, что твои подзащитные оводы с лошадями делают!

Четыре лошади — и Пепел среди них — залезли в кусты, хлестали себя хвостами, подергивали кожей, а над ними висело жужжащее облако оводов и мух. На спине пегой лошаденки, на которой Емельяниха привозит обед, зияла кровавая рана, которую облепили оводы, — лошадь не могла достать до нее хвостом, и глаза у нее были несчастные.

— Видал? — спросил Вовка.

— Это оводы такую рану сделали? — спросил Витя.

— А то кто же! Давай их уничтожать!

Ребята сломали ветки и стали ими бить по лошадиным спинам. Оводы ужасно зажужжали. Некоторые даже под ударами веток не улетали — такие были кровожадные.

Лошади в благодарность закивали головами. Наконец все оводы были убиты или разогнаны.

— А ты их, оводов паршивых, жалел, — сказал Вовка, тяжело дыша.

— Мучить их все равно не надо, — сказал Витя. — Придумать бы какое-нибудь сильное средство, чтобы оно сразу убивало оводов.

— Вот и придумай.

— И придумаю.

— Посмотрим. Ученый какой выискался!

А что? Может быть, Витя и придумает. Надо изобрести мазь. Намажешь ею лошадиную кожу, овод сядет, понюхает и тут же умрет от разрыва сердца.

Опять Федя учил Витю косить. Стало получаться. Оказывается, совсем не нужно большой силы, чтобы косить. Самое главное — правильно держать косу. Витя скосил целый рядок. Правда, очень высоко срезалась трава. И устал почему-то — спину заломило.

— Привыкай, Виктор, — серьезно сказал Федя. — Нелегок он, крестьянский труд. А вся жизнь на нем стоит.

«Я хочу научиться всем крестьянским работам, — подумал Витя, — потому что я, может быть, как Федя, стану зоотехником. Чтобы меня любили все звери, а люди уважали». Подумав так, Витя совсем не удивился.

Когда ребята переворошили все сено, которое им полагалось переворошить, Вовка спросил:

— Ты когда-нибудь дикую клубнику ел?

— Нет, — сказал Витя.

— А хочешь?

— Конечно, хочу!

— Побежали! Я знаю, где она растет.

Дикая клубника росла на откосах рва, покрытого густой травой. Ров этот замыкал луга у поворота Птахи к лесу.

— Здесь во время войны противотанковый вал был, — сказал Вовка. — Говорят, танков немецких побили — страсть!

Клубника была темно-красной, с белыми пятнышками. Она не отрывалась от стебелька, и приходилось есть ее вместе с зелеными листками. Все равно было очень вкусно. Клубника была теплой от солнца и таяла во рту.

Под вечер пошли купаться на Птаху. И вот тогда с Витей приключилось чудо.

А было так. Солнце уже зашло; сиренево, неопределенно было кругом. Птаха, казалось, уснула. На песчаной косе Вовка разжег маленький костер. Стреляли угольками сучья, пахучий синий дымок поднимался кверху неторопливыми струями — ветра совсем не было. К ребятам подошли лошади, шумно понюхали воздух и остались стоять, не мигая смотрели в огонь, и пламя отражалось в их больших добрых глазах. Вовка ушел купаться, брызгался где-то далеко, гукал. Витя сидел у костра... И вдруг Вите показалось, что все — и костер, и тихая река, и лошади, и весь этот лиловый вечер — вошло в него, растворилось в нем. И Вити тоже не было — он словно воплотился в жарком огне, в спокойной тихой воде, в больших теплых лошадях.

Витя понимал все это, был неотделимой частью окружающего его мира, и весь мир был его частью. И было Вите невыразимо хорошо.

Неизвестно, сколько продолжалось такое состояние — время было отключено. Но внезапно все кончилось: Витя услышал Вовку, который кричал ему что-то, трещали сучья в костре, и Витя чувствовал запах дыма, лошади смотрели в огонь, встряхивали гривами. И Витя уже ощущал себя отдельным от того, что его окружало.

Прибежал мокрый взъерошенный Вовка, заорал:

— Чего не купаешься? Вода, словно чай подогретый!

И окончательно все разрушилось.

Дома уже был папа, и был он веселый и радостный. Мама сегодня ездила с ним в третью бригаду, работала там, ворошила сено, и ей понравилось. Родители помирились, смотрели друг на друга открыто и радостно. Папа помогал накрывать стол к ужину и веселился вовсю. Он еще радовался и тому, что скоро вернется в свое любимое конструкторское бюро, — через шесть дней предстояло возвращаться в город.

Мама таинственно улыбнулась.

— Витя, — сказала она, — тебе письмо... Мама помедлила. — От Кати.

И Витя буйно, до слез покраснел.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ,

из которой читатель узнает много нового о хорошей девочке Кате и в которой наш герой находится в смятении

Письмо Кати Витя прочитал, когда родители уже спали. Катя писала:

Добрый день, веселый час, Витя!

В первых строках моего письма передаю тебе горячий привет от себя лично и от всех женщин нашей палаты и желаю тебе здоровья, успехов и побед в твоей быстротекущей жизни.

Я уже знаю, что всех бандитов поймали. А Илья и не бандит вовсе. Правда? А ты, Витя, настоящий герой.

Сообщаю тебе, что я уже совсем поправляюсь, ключица моя не болит, и доктор Викентий Петрович говорит, что через пару-тройку дней меня выпишет. Скорей бы! Очень хочется в Жемчужину, хочется всех вас увидеть. Хорошая у нас компания подобралась, правда? Как там поживают наши спасители Альт и Сильва? Отпиши мне про них.

Витя, а вчера я видела, как по небу пролетела комета. Она летела очень медленно и размахивала хвостом. Я сидела на окне в нашей палате и видела. Уже было поздно, и все спали. Я считала звезды, вот тогда она и пролетела. Может, ты тоже не спал и видел комету? Она была желтая и даже немного розовая. Про комету никто не верит. Даже Викентий Петрович. И пусть.

А в прошлом году как-то утром я вышла на улицу, дело было зимой. И что же я увидела? На заборе сидели две сороки и говорили по-человечески! Очень хорошо помню — одна сорока говорит: «Заря сегодня ясная. К морозу». Вторая ответила: «Туго нам придется». Потом я всем рассказывала об этом разговоре, и опять никто не верил. Ну, Витя, скажи, разве я виновата, что часто вижу и слышу то, чего не видят и не слышат другие?

И еще я тебе признаюсь в одной страшной тайне. Никому никогда не говорила, а тебе откроюсь. Я хочу сочинять волшебные сказки, как писатель Андерсен. Ты, конечно, читал его сказки. Только я еще не скоро начну писать. Мне нужно увидеть и услышать все необычайное. А я знаю точно, что все вокруг полно чудес. И мне за ними никуда не надо ездить — чудес сколько угодно у нас, в Жемчужине. Только надо уметь их видеть.

Витя! Напиши мне письмо. Я еще успею получить.

Остаюсь твоя знакомая —

Катя.

Витя погасил лампу, долго смотрел в темноту за стеклами веранды и думал в непонятном смятении: «Какое необыкновенное письмо! И Катя необыкновенная. Очень она хорошая девочка».

Витя решил утром написать Кате письмо. Но разве утром напишешь? Федя приезжает на своем Пепле ни свет ни заря.

«В обед напишу», — думал Витя, отправляясь на сенокос, и взял с собой лист бумаги и карандаш. Но письмо он так и не успел написать.

Был полдень, ребята после обеда купались в Птахе, и вот тогда на берегу появилась Катя! Оказывается, письмо из больницы шло три дня, и за это время Катю выписали.

— Мальчишки! Что я придумала! — Катя бежала к ним с бугра.

Витя удивился. Катя была совсем новой — похудела, глаза огромные, щеки слегка ввалились. Но все равно Катя была красивой, и легкость, быстрота, стремительность чувствовались в ней.

— Что я придумала! — возбужденно говорила Катя, и глаза ее сияли. — Давайте нарисуем карту нашего путешествия? И все там обозначим.

— Давайте! — закричал Витя, и хотелось ему все делать, рисовать карту путешествия, и, если надо, отправиться в новые странствия. — Да! — вспомнил он. — Вовка! Давай найдем ту, вторую пещеру!

— Можно, — с достоинством, не спеша сказал Вовка. — Только не успеем. Ведь ты, Витек, скоро уезжаешь.

— Скоро? — спросила Катя и сразу стала просто ужас какая бледная.

— Скоро... — У Вити так заколотилось сердце, что он испугался: вдруг слышно?

— Конечно, — рассуждал Вовка, — если не на «Альбатросе», а пешком. Илья знает, где та пещера, проведет. Только время сейчас горячее — сенокос.

— Страда, — вздохнул Витя.

— Ничего! — поспешила успокоить друзей Катя. — Витя приедет на следующее лето, и мы отправимся в ту пещеру. Зато карту мы и сейчас успеем сделать.

Вечером делали карту. Для этого в поселковой библиотеке попросили на время карту Дедловского района. Что она там есть, ребятам сказал дедушка Игнат. Ее когда-то начертили геодезисты и, уезжая, подарили библиотекарше Маше.

Нашли на той карте Птаху, нашли деревни Жемчужину и Черемуху. Какой же это был маленький отрезок!

— Увеличим масштаб в десять раз! — распорядился Вовка.

Все расчеты произвел он. А Катя рисовала изгибы Птахи между деревнями. Потом нанесла на карту все памятные места: Ершовое озеро, Дозорную сосну, Каменного солдата, Березовый остров, пещеру Летучих мышей.

— А вот здесь, — сказал Вовка, — поляна Схватки!

Витя и Катя, конечно, согласились.

Поля, леса, камыши, кустарники — все изобразила Катя на карте. Около Дозорной сосны она нарисовала маленькую лошадь, около озера — рыбку, возле острова — тоненькую березку, возле пещеры — летучую мышь. Мышь получилась не очень-то здорово.

— Я ее взаправдашнюю не видела, — сказала Катя в свое оправдание.

Около поляны Схватки решили нарисовать наган, и изобразил его Вовка. Наган был немного похож на пушку.

Карта вышла великолепная.

— Где же она будет висеть? — спросил Вовка.

— Мы подарим ее Кате! — сказал Витя.

Катя благодарно взглянула на него. А Витя вдруг подумал: «Надо рассказать Кате о Зое».

Но рассказать не смог. И очень смутился от этого.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ,

в которой Витя Сметанин думает о жизни и смерти

На следующий день все работы на сенокосе закончились. И вовремя — погода начала портиться: набегали тучи, принимался моросить мелкий дождик, потом ветер расчищал небо, но тучи все плыли и плыли из-за горизонта, и без всякой видимой причины казалось, что где-то близко притаилась осень, хотя мир вокруг был зеленый и летний.

— Пошли с дебаркадера плотву ловить, — предложил Вовка.

— Правильно! — обрадовалась Катя. — В такую пору самый клев. А удочки у дедушки Игната возьмем.

Но в сторожке дедушки Игната не было, и ребята пошли искать его на берегу.

— Наверно, поехал бакены проверить, — предположила Катя.

— Подождем его на дебаркадере, — сказал Вовка.

Переходя по мокрым мосткам на дебаркадер, ребята увидели, что по Птахе, еще далеко, похожий на белого жука, идет катер, еле слышно попыхивая, а на дебаркадере, облокотившись на перила, стоят двое мужчин, смотрят на реку и спорят.

Долетали возбужденные голоса...

— Т-с-с...— прошептал Вовка и прижал палец к губам. — Послушаем...

И Витя увидел, что лицо Вовки стало испуганным, глаза округлились.

— Вовка, а что?

— Это же следователь, — прошептал Вовка. — Вон тот, в шляпе, из района. Хочет Илью посадить до суда, в тюрьму увезти, а Матвей Иванович не отдает.

Теперь и Витя в одном из мужчин узнал председателя колхоза «Авангард», а второй был высокий, худой, в сером кителе, с большим портфелем и в соломенной шляпе. Лиц спорящих мужчин не было видно.

— Пошли вон за телегу встанем, — прошептал Вовка. — Слышно будет.

Ребята прокрались к телеге, запряженной коричневым сытым жеребцом. Телега дожидалась парома с того берега, и в ней на свежем сене дремал белобрысый парень.

Теперь Матвей Иванович и следователь были совсем рядом.

— За ваше самоуправство вы ответите, товарищ Гурин! — возбужденно говорил следователь в соломенной шляпе.

— Отвечу, отвечу, — сдерживаясь, но жарко говорил Матвей Иванович.

— Это вам не какое-нибудь мелкое хулиганство! — кипятился следователь, и голос его металлически позванивал. — Предварительное заключение до суда по закону...

— «По закону, по закону»!.. — устало перебил Гурин. — Деревянная ты душа, Егор Петрович! «По закону»... Если бы все у нас по закону.

— Ты что, нашими законами не доволен? — взвился следователь.

— К тому же ты еще и дурак, — сказал Матвей Иванович.

— Вы без оскорблений извольте! — выкрикнул следователь и вдруг заговорил спокойно, даже величественно: — Мы с вами, товарищ Гурин, поговорим в райкоме, у первого. Я расскажу, как вы воспрепятствовали доставить преступника в камеру предварительного заключения!

Вовка сжал Витин локоть.

— Расскажи, расскажи, — тоже теперь спокойно сказал Матвей Иванович. — Я тоже кое-что расскажу. Для того и еду с тобой, дела бросаю и еду... Нервы трепать. Ну почему мы не можем по-человечески, а, Егор Петрович? Зачем совсем не туда мы свои силы тратим? Ты прости меня за дурака, сорвалось. Наоборот, знаю я тебя давно, умный ты человек, Егор Петрович. И проницательный. Так разве ты не видишь, не понимаешь? Преступник... Ведь прекрасно ты понимаешь: никуда Зубков не убежит до суда. А сейчас мы в него основу закладываем. Основу, понимаешь? Чтобы после срока человеком был, на нашей земле работал. Никакой он не преступник, а сбившийся с пути парень, несчастный. И еще подумать надо, один ли он в этом виноват...

Вовка шмыгнул носом и судорожно проглотил слюну.

— И колхоз же тебе за него ручается. Потом, под стражей он, знаешь. Благов Михаил, участковый наш, глаз с него не спускает...

— Гнилой либерализм! — перебил высоким голосом следователь. — Вот такие, как вы, товарищ Гурин, и распускают молодежь!

Матвей Иванович ничего не ответил.

— Слюни, понимаешь, размазали! — бушевал следователь. — В демократию все играем! А надо — железной рукой!

Матвей Иванович вздохнули опять ничего не ответил.

— Нет, я его еще до суда посажу! — В голосе следователя была клокочущая убежденность.

— Не посадишь, — тихо, жестко сказал Матвей ИваНович.

— А вас, товарищ Гурин, по партийной линии...

Но следователь не успел договорить — к дебаркадеру подвалил катер, начал пришвартовываться, посыпались прибывшие пассажиры, загудели голоса, а динамик над трубой катера запел хрипло и радостно:

Хороши весной в саду цветочки...

Следователь и Матвей Иванович по шатким сходням поднялись на катер, затерялись в толпе.

— Если бы сейчас у меня было ружье, я бы... — прошептал Вовка.

Ребята так и не дождались дедушку Игната, и день мелькнул незаметно, даже непонятно, на что он израсходовался. Купались, ели у Кати клубнику прямо с грядки, потом девочка пошла помогать по хозяйству своей больной тетке, и мальчики остались одни.

— Пошли, чего покажу, — сказал Вовка.

И он привел Витю на окраину Жемчужины, где вместе они еще не были.

Странная это была окраина: две короткие улицы, и все избы на них пустые, брошенные, с заколоченными окнами. Запустение, тишина, разломанные заборы, хлам во дворах; везде разрослась густая бурая крапива. Даже страшно.

— Почему же тут никто не живет? — тихо спросил Витя.

— А я откуда знаю? — беспечно сказал Вовка. — Разъехались все. Вот где в прятки играть, правда?

Витя не ответил.

Между тем начинался вечер.

Неспокойно было на душе у Вити, тревожно. Скоро уезжать из Жемчужины. Шесть дней осталось. И вообще... Почему так грустно? Витя не мог разобраться в своих чувствах.

— Пошли к нам, — сказал он Вовке. — Поиграем во что-нибудь. Или книжку почитаем.

— Пошли, — согласился Вовка.

...На террасе гудели возбужденные голоса.

— Боже мой! Боже мой! Как же так? — говорила мама.

«Что-то случилось!» — Витя влетел на высокие ступени крыльца, вместе с Вовкой они оказались на террасе.

Тут были папа и мама, сидел у стола зоотехник Федя, и вид у него был убитый.

— Что? Что случилось?..

— Матвей Иванович в больнице, — хмуро сказал папа.

— Как в больнице? — ахнул Вовка.

Витя же вообще ничего не мог сказать.

— А вот так... — Федя посмотрел на Вовку. — Отстоял в Дедлове Матвей Иванович твоего брата. До суда Илья у нас останется. Но чего это ему стоило! Еще там его схватило, в поликлинику заходил. Врач не хотел домой отпускать. — Федя сокрушенно махнул рукой. — Да разве вы не знаете нашего Матвея Ивановича? «Дел много...» Вот и примчался домой. И прямо в правление...

— Сердечный приступ? — спросил Витя, и голос его дрожал.

— Хуже... — тихо сказал Федя. — Инфаркт, говорят. Второй. Хотели перевозить в Дедлово — шевелиться ему нельзя, понимаете? Доктор приехал, специалист.

— Совсем ему плохо? — прошептал Вовка.

— Плохо. Но доктор сказал: кризис прошел. Теперь нужен только покой. — Голос Феди изменился, были в нем теплота и гордость. — А народу к нему — целый день!

Вовка рванулся к двери:

— Побежали!

— Правильно! — Витя был уже рядом с другом.

— Да не пустят вас, — сказала мама.

— Пусть попробуют, — сказал папа.— Бегите!

...Был влажный вечер с редкими огнями, печальный какой-то, тревожный, будто невидимые злые силы были растворены в воздухе, веяли над головой, и эта тревога, беспокойство, тяжкое ожидание чего-то по непонятным, еще не открытым наукой каналам передались Вите, заполнили его.

Мелкий частый дождь наполнял вечер ровным шорохом, в котором чудились невнятные голоса.

В больнице, одноэтажном белом доме, были ярко освещены два окна.

— Его палата, — прошептал Вовка.

Мальчики осторожно открыли дверь, попали в коридор, тоже белый, чистый, освещенный ровным светом.

— Вон та дверь...

Но Вовка не успел договорить — навстречу вечерним пришельцам грозно шла дежурная сестра, очень высокая, худая, со строгим лицом.

— Нет, нет и нет! — сказала она почти железным голосом. — Да что же это за наказание такое! Целый день шли, теперь ночью идут. Ему же покой нужен! — И было видно, что сестра и довольна и взволнована тем, что к Матвею Ивановичу приходит много людей, однако правила соблюдать надо. А также предписания лечащего врача.

— А как он себя чувствует? — спросил Витя.

— Лучше. Стало лучше, понимаете, хлопчики? — Теперь у сестры лицо было добрым. — Миновало...

— Лиза! — послышался голос Матвея Ивановича. — Кто там? Пусти.

— Ну вот! — сестра развела руками.— Идите. Что ж делать, раз услышал...

Мальчики вошли в палату.

Матвей Иванович лежал на широкой кровати с железными никелированными спинками, лицо его осунулось и, загорелое, темное, было резко подчеркнуто седыми волосами.

«Он совсем-совсем седой», — подумал Витя.

Большие уставшие руки лежали поверх одеяла. Горела лампа под зеленым абажуром на белой тумбочке, освещала лекарства, пузырьки, вазочку с тремя гвоздиками — одной красной и двумя розовыми. Подоконник был заставлен свертками, марлевыми узелками, крынками с молоком. Матвей Иванович не шевелился, но смотрел на мальчиков с улыбкой, даже весело, и глаза его были совсем не больными, наоборот, они были молодые, быстрые, заинтересованные.

— Ну, что же, орлы? — тихо, дружественно сказал Матвей Иванович. — Проходите, садитесь.

— Добрый вечер, — сказал Витя.

— Здравствуйте, — сказал Вовка.

И мальчики сели на белые табуреты.

— Как... вы? — спросил Вовка.

— Да вот так... — слабо улыбнулся Матвей Иванович. — Похоже, и на этот раз выкарабкался, обставил курносую.

«Ведь он мог умереть!.. — с холодным ужасом подумал Витя. — Умереть...»

— Это вы из-за нашего Ильи... — Вовка опустил голову. — Вы... вы, Матвей Иванович, простите. Из-за Ильи, из-за Ильи все...

— Да что ты, Владимир! — Матвей Иванович поправил одеяло, и Витя увидел, что руки у него темные, натруженные, крестьянские. — Не Илья, так еще что-нибудь! Жизнь наша такая. Дубин стоеросовых всяческих видов еще хватает. К сожалению. — Матвей Иванович вздохнул. — И дураков всех калибров. А с Ильей пока все в порядке. Как он дома, с матерью?

— Хорошо, — сказал Вовка. — Тихий. Все дома делает. И вздыхает.

— Вздыхает? — оживился Матвей Иванович. — Это хорошо, что вздыхает. Значит, думает. И горько ему. Очень даже ему сейчас горько. Вы с ним, Владимир, повнимательнее.

— Да мы и так! — Вовка нетерпеливо махнул рукой. — Вы лучше скажите, чего вам принести, чего не хватает. Мамка живо...

— Ничего, брат, не надо, — перебил Гурин. — Видишь, сколько натащили. — Он кивнул на подоконник. — Могу всю больницу кормить. Вы мне лучше о своем житье расскажите. Да, Владимир, как крыша ваша? Не протекает? Давно матери обещал перекрыть.

— Чуть-чуть текет, — сказал Вовка:

— Ладно, встану — перекроем.— Матвей Иванович вздохнул.

— Матвей Иванович, — спросил Витя, — а почему в Жемчужине есть пустые избы? Почему люди из них уходят? (Гурин молчал.) Или... В них умерли все?

— Нет, зачем же умерли. — Матвей Иванович опять поправил одеяло, и на этот раз движения его были быстрыми. — В города люди жить уходят. Ну, а старики, естественно, умирают.

— А... почему уходят?

— Почему... Сам-то ты как думаешь? Почему в ваш город люди тянутся?

— Не знаю, — откровенно признался Витя.

— Лучше в городе жить. Интереснее, удобнее. — Матвей Иванович помолчал. — Конечно, чего говорить, городская квартира краше избы. Опять же теплый сортир, ночью на двор не бегать. Театры там, на заводе работа — от звонка до звонка, не нам чета. Все правильно... Только, ребята... — Матвей Иванович хотел поудобнее лечь, но остановил себя. — Разве лишь в этом дело? И здесь мы настроим квартиры городского типа, Дворец культуры отгрохаем, артисты станут приезжать. Будет все это со временем. Но... Ведь в чем корень вопроса? Важно определить, что за счастье человеческое считать, за предел его. Если квартиру удобную, оклад хороший, дачу там, что ли, машину... Тогда — разумеется... Только не для этого мы с вами родились... Если такие наши идеалы, зачем надо было огород городить? А? Молчите? То-то! Жить, чтобы лишь тебе хорошо, — скучно, неинтересно. По мне, так от такого «счастья» волком выть. А вот ты что-то делаешь, и от этого народу твоему хорошо, свободно, лица ты веселые вокруг себя видишь. А веселые они от твоего дела. Важно его найти. В этом основа жизни нашей. Найти свое дело на земле. Вот для меня оно — здесь. — Матвей Иванович порывисто вздохнул, щеки его порозовели. — Эх, только бы все успеть!..

«Ведь ему нельзя волноваться...» — подумал Витя.

— Матвей Иванович...— начал он робко.

— Постой! — нетерпеливо остановил его Гурин. — Очень я хочу, чтобы вы меня до конца поняли. Знаете поэта Некрасова?

— «Кому на Руси жить хорошо», — пробурчал Вовка.

— Так! Вот он о себе говорил, о своем счастье, если можно так выразиться. Ну, и о моем тоже. Лучше не скажешь. — И Матвей Иванович тихо, взволнованно продекламировал:

Я лиру посвятил народу своему.

Быть может, я умру неведомый ему,

Но я ему служил,

И сердцем я спокоен...

И сердцем я спокоен... — повторил Матвей Иванович. — Как бы я хотел, ребята, чтобы вы поняли, почувствовали: нет высшего счастья на земле, чем служение своему народу, когда служение это — потребность души и сердца.

Решительно вошла медсестра Лиза:

— Все, все! Ишь разговорились! Домой, спать. В другой раз придете. — И она за плечи подняла мальчиков.

— Погоди, Лиза, — сказал Матвей Иванович. — Просьба у меня к вам, ребята. Отнесите на могилу моим цветы... — Гурин вздохнул. — День их завтра. Ты же, Владимир, знаешь, где могила?

— Конечно, знаю! Все сделаем, Матвей Иванович.

— Пошли, пошли! — медсестра Лиза подталкивала мальчиков к двери.

— До свидания, Матвей Иванович! Спокойной ночи!

— Поправляйтесь скорее!

На дворе были ветер, дождь, темнота. Еле просматривалась мокрая скользкая тропинка.

— Ты знаешь, что я сейчас понял, — сказал Витя, отворачиваясь от ветра. — Мы с тобой — тоже народ!

— Мы — народ ? — чрезвычайно удивился Вовка.

— Да, мы — народ.

«Именно так, — думал Витя с внезапным жаром в груди. — Мы — народ. Я, Вовка, Катя, все ребята в нашем классе. Илья, папа и мама. Но главное, самое главное, я — я народ...»

На следующий день, нарвав в палисаднике бабушки Нюры букет красных георгинов (бабушка Нюра, вытирая платком мокрые глаза, сама выбирала лучшие цветы), Витя, Вовка и Катя пошли на кладбище.

День был пасмурный, тихий. Дождя не было, но земля еще не просохла и, влажная, тяжелая, казалось, тихо, глубоко дышала.

Кладбище помещалось за бугром, недалеко от церкви, и было оно характерным деревенским кладбищем средней России: во многих местах развалившаяся кирпичная стена, старые деревья, узкие проходы между металлическими и деревянными оградами; грачи перекликаются в густых высоких кронах; покосившиеся кресты на заброшенных могилах; памятники, обелиски со звездами; цветы.

На одной могиле ярко цвел куст шиповника. На чугунном кресте с затейливой резьбой было написано: «Помяни, Господи, во царствии своем». На обелиске большой портрет военного с погонами полковника. Высокий лоб, внимательные задумчивые глаза. Слова черными буквами: «Спасибо, что ты был. Безутешные жена, сын и дочь».

Говорить не хотелось. Витя украдкой посматривал на Катю: неузнаваемо изменилось ее лицо — оно стало серьезным, отрешенным, будто некая тайна открылась девочке среди могил.

Вовка тяготился в этом доме мертвых, даже, похоже, боялся чего-то: быстро оглядывался назад, вздрагивал, когда над головой начинали перекликаться грачи.

— Вот, — тихо сказала Катя. — Здесь они лежат.

Была аккуратная ограда, выкрашенная в синий цвет, широкая могила, обложенная со старанием дерном; росли на могиле маргаритки и анютины глазки. Лежала глыба черного мрамора, и на ее отполированной поверхности было написано золотыми буквами: «Анна Петровна Гурина. 1921 — 1943. Леночка Гурина. 1939 — 1943». У подножия гранитной глыбы лежали белые и красные розы.

— Уже кто-то приходил, — сказала Катя.

Вовка открыл дверцу. Ребята осторожно вошли, и Витя положил георгины рядом с розами.

Молча постояли у могилы, потупив головы.

— Пошли, да? — нарушил молчание Вовка.

— Вы идите, — сказал Витя, — а я еще немного побуду... здесь.

— Витя, можно я останусь с тобой? — робко спросила Катя.

— Нет, нет, идите! — нетерпеливо сказал Витя. — Прости, Катя. Я хочу... остаться тут один.

Вовка и Катя ушли. Катя несколько раз оглянулась, и на лице ее были удивление и обида. Но Витя ничего не заметил. Ему надо было подумать. Он испытал властную потребность в одиночестве. Здесь, на могиле жены и дочери Матвея Ивановича Гурина...

Кто-то из мудрых сказал: «Смотрю на могилы — думаю о живущих».

Да, это так. По тому, как умеем мы чтить память ушедших из нашей жизни, можно судить о нас самих. Разве не у великих или дорогих сердцу могил приходят к нам высокие благородные мысли о своем назначении? Разве не здесь ищем мы ответ на вопрос: «В чем смысл жизни?» Разве не здесь истоки преемственности поколений, когда мы говорим лежащему в земле: «Мы продолжим твое дело!»? И здесь же мы постигаем мудрость Природы, создавшей нас: у жизни есть предел на этой голубой и зеленой планете. Как же мы должны дорожить каждым днем бытия, сделать так, чтобы он был наполнен полезным делом. Конечно, мы никогда не успеем все, и поэтому надо сделать Главное. Да, это так: путь человеческий кончается здесь, для каждого из нас. Настанет время, и к нашим могилам придут люди — близкие, друзья, а может быть, и незнакомые люди. И важно, чтобы они пришли почтить нашу память не такими, как мы. Они должны быть лучше нас: добрее, щедрее, свободнее. Они должны быть счастливее нас. Вот для этого и стоит жить, в этом — наше Главное.

В тринадцать и четырнадцать лет не бойтесь кладбищ, не обходите их стороной. Побродите среди могил — к вам придут мысли, которые помогут жить, станут источником целенаправленной деятельности.

...Витя сидел на лавочке у могилы молодой женщины и четырехлетней девочки, расстрелянных фашистами, и думал. Нет, его мысли не приобрели четкости и стройности, не были сформулированы до конца — им был дан только толчок, только начало.

Но ведь и гигантский баобаб начинается с крохотного ростка...

И одна мысль Вити Сметанина была четкой и пронзительно ясной: «Папа и мама! Мои дорогие, мои любимые! Не умирайте! Живите как можно дольше. Пожалуйста!..»

— Витя, пойдем, а?

Оказывается, Катя тоже была здесь, стояла у ограды, за спиной Вити. И тоже думала.

Витя поднялся, и они пошли тихо и осторожно по узкой тропинке между могил, чтобы жить дальше.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ,

в которой уже сам наш герой, Витя Сметанин, восклицает: „Эврика!“

Все-таки давайте еще раз заглянем в словарь иностранных слов. Читаем: «Эврика (гр. heureka) «я нашел» — восклицание, приписываемое греческому математику и механику Архимеду (287 — 212 до н. э.) при открытий им основного закона гидростатики...»

Итак, вот что принципиально важно — предмет находки. Ведь можно найти медный пятак и заорать на всю улицу: «Нашел!» Архимед нашел не ерунду какую-нибудь, а один из величайших законов Вселенной. Не просто найти нечто, а что найти — в этом сокровенная суть.

...И осталось три дня прожить Вите Сметанину в Жемчужине.

Одна перемена после болезни Матвея Ивановича и посещения кладбища произошла в нем: Витя стал задумчивым, могло показаться со стороны — даже вялым.

— Ты о чем все молчишь? — с тревогой спрашивала мама.

— Так...

...Рано-рано утром прибежали Вовка и Катя, растолкали Витю, который никак не мог проснуться.

— Да вставай же! — тормошил его Вовка.— Ты когда-нибудь видел, как хлеб убирают?

— Нет, — еще ничего не понимая, ответил Витя.

— Тогда поднимайся! — тараторила Катя. — Сегодня с самого ранку на звягинских полях... за деревней Звягино, начали озимую рожь убирать. Поспела!..

— Да! — перебил Вовка. — Представляешь, на две недели почти раньше срока! Лето раннее. И наш Илья выходит на комбайне! Побежали!

Было без четверти шесть, но ребята к началу опоздали: оказывается, комбайны начали работать в четыре часа утра, как только рассвело.

Первый раз в жизни Витя увидел, как убирают хлеб. И это была не просто работа, это был бой. Или штурм. По полю, выстроившись лесенкой, шли три комбайна, ревели моторы, клубилась пыль вперемешку с соломенной трухой; рядом с каждым комбайном ехала машина, а в кузов из металлического хобота сыпалось, сверкая на солнце, зерно. Был стремительный, напряженный темп. Когда на меже поля комбайны разворачивались, в кабинах мелькали чумазые лица комбайнеров, напряженные, потные. В одном из парней ребята узнали Илью, он только успел приветственно махнуть им рукой: Илья спешил, все его движения были рассчитаны; и спешили другие парни: дорог каждый час, погода неустойчива, быстрее, быстрее! Поле содрогалось, металлические лопасти захватывали высокую спелую рожь, сыпалось зерно в кузова машин, за комбайнами оставались вороха солнечной соломы...

Быстрее, быстрее, быстрее! Потоки зерна в кузова машин. Рокот моторов. Напряженные, грязные, потные лица комбайнеров. В клубах пыли и соломенной трухи дробятся солнечные лучи. Вздрагивает уставшая земля под тяжестью комбайнов.

Быстрее!..

Витя вспомнил чистую булочную на своей улице, запах свежего теплого хлеба, аппетитные ряды батонов, городских булочек, ржаных краюшек с тмином на коричневой корочке, гирлянды сушек, пирамиды бубликов с точками мака...

Нелегко ты достаешься людям, хлеб наш насущный.

На меже стоял агроном колхоза «Авангард» Яков Фомич Дятлов, пожилой высокий человек с обветренным лицом, на котором странно выделялись кустистые светлые брови, мял в руке горсть зерна, говорил озабоченно:

— Сыровато. На элеваторе не примут. Будем доводить до кондиции на току. — И кричал кому-то: — Базаров! Все машины на ток! И людей туда побольше!

...После завтрака Витя, Вовка и Катя работали на крытом току — он представлял собой огромную крышу без стен на железобетонных сваях. Работало здесь еще много людей, и среди них зоотехник Федя, тетя Нина, деревенские ребята; тут же были сколочены длинные деревянные столы, и повариха Емельяниха готовила обед. Одна за другой подъезжали машины с зерном, разгружались, и деревянными лопатами надо было разгребать зерно, стелить его тонким слоем или бросать на стремительную ленту конвейера, которая бежала вверх, разметая зерно широким золотистым веером.

Здесь тоже были напряжение, стремительный темп. Потные сосредоточенные лица. Люди перекидывались короткими фразами.

Только бы успеть.

У Вити заломило спину, тяжесть вступила в плечи, лопата еле ворочалась в руках.

Приближался полдень, по небу ползли тяжелые облака, скапливались на западном горизонте.

Машины шли и шли.

— Дружнее, товарищи! Поднажмем!

Пот заливает глаза...

И в разгар этой работы, объединившей многих людей в одно целое, кто-то вдруг крикнул:

— Смотрите! Матвей Иванович идет!

И сразу стало тихо, люди побросали лопаты. Замер конвейер.

Потом сразу взорвались голоса:

— Как это идет?

— Где?

— Да вон, вон!

— Правда, Матвей Иванович, — прошептала Катя, стоявшая рядом с Витей. — Он...

С бугра, от дороги, опираясь на палку, тяжело шагал к крытому току грузный человек, и в его фигуре Витя узнал Матвея Ивановича.

«Он же больной, — подумал Витя. — Ему нельзя ходить!» Навстречу своему председателю уже бежали люди. Бросив работу, бежали все: Федя, тетя Нина, повариха Емельяниха... Бежали другие мужчины и женщины, мальчишки и девочки, у всех были радостные, взволнованные лица. Что-то подхватило Витю, жаркие чувства — восторг, боль, восхищение — наполнили его. Рядом бежали Вовка и Катя.

Матвея Ивановича обступили.

— Иваныч, ну, как ты, родной?

— Зачем пришел?

— Сердце-то, сердце как?

— Смотри, совсем здоровый наш Иваныч!

Люди шумели, улыбались друг другу, что-то говорили и — Витя видел — были счастливы.

Матвей Иванович, редко, с трудом дыша, говорил тихо и вроде бы совсем некстати:

— Спасибо, спасибо...

И его больное лицо с синими кругами под глазами было счастливым. Нет, не все лицо — глаза. Молодые, зоркие, подернутые предательской влагой глаза были счастливыми. Витя ни у кого никогда не видел таких глаз — счастье просто заполняло их.

И Витя подумал, что он все может сделать для этого человека, даже умереть за него, если надо. Только бы жил он, только бы не болело его уставшее сердце, только бы всегда был он на этой земле, с этими людьми.

Наверно, и другие думали и чувствовали так же.

Протолкалась раньше никем не замеченная медсестра Лиза в белом халате — Витя сразу узнал ее — и плачущим голосом завела:

— Убежал! Прямо из палаты убежал! Я только до кухни, а они... Прихожу — нету. И дед Антон одежду выдал!

Вокруг заволновались, зашумели.

— Матвей Иваныч! Вам же нельзя двигаться! — продолжала сестра все тем же плачущим голосом. — У вас же постельный режим!

— Ничего, Лиза, ничего, — слабо говорил Матвей Иванович. — Я здесь быстрее отдышусь. А у тебя там — лекарства да склянки. Тоска. И как же я могу день такой пропустить? Первый день жатвы. Я от одного этого вида здоров!

И опять вокруг заулыбались, закивали головами.

— Верно!

— Один дух ржаной — нектар. Попьешь — и сердце на полные обороты.

— Да мы Иваныча нашего в один момент на ноги поставим, — сказала Емельяниха. — Сейчас я ему сливок да кашки гречневой с сальцем.

— Точно! Обед как раз!

— Ты с нами, Иваныч, пополудничай.

— Уж не обижай нас!

— А я что? Ведь голодный на их больничных харчах...

Витя шел рядом с Матвеем Ивановичем и думал...

Вечером разразилась гроза. Хлестал тяжелый дождь, часто вспыхивали молнии, и тогда листья на деревьях за стеклами террасы казались белыми. И тропинка, которая вела от крыльца к калитке, тоже была белой. Вспыхнет молния, и за деревьями, за забором виден далекий край неба. После молний все погружалось в темноту, и гром сотрясал землю.

Витя, натянув одеяло до подбородка, слушал грозу и думал, думал...

Вдруг словно пружина подняла его. Витя сел в своей раскладушке, сжал рукой пылающие щеки.

«Эврика! — быстро думал он. — Я нашел! Теперь я знаю, что мне нужно, чтобы быть счастливым! Я хочу быть таким, как Матвей Иванович. Чтобы у меня была любимая работа и чтобы — и это самое главное! — меня любили и уважали люди. Как его. Я знаю: это очень трудно — чтобы так. Но я буду стараться. Всю жизнь. Потому что для счастья это самое главное. Все остальное потом...»

Вспыхнула молния, на мгновение ослепив Витю.

Дальше он думал: «Кажется, я в самом деле стал совсем взрослым. Скоро мне исполнится четырнадцать лет».

Витя вспомнил день рождения Зои, стал думать о Зое, о Кате, о себе, мысли его смешались.

Над ночной землей катились громы, сверкали молнии, в стекла террасы стучали крупные капли дождя...

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ,

и последняя, в которой мы вместе со славным мальчиком Витей Сметаниным говорим: „До свидания, Жемчужина!“

Неотвратимо приближался день отъезда, день разлуки с Жемчужиной и со всеми, кого здесь встретил и полюбил Витя Сметанин.

Накануне до позднего вечера собирали вещи. Их почему-то образовалось еще больше, чем привезли, хотя съели целый баул продуктов.

Погода за открытой дверью террасы была как все последние дни: срывался дождь, шумел в деревьях порывистый ветер, вспыхивали дальние зарницы.

И вот из этой мокрой тревожной темноты летнего вечера пришла Катя, робко постучала в косяк двери и поманила Витю.

Они вышли на влажное крыльцо, в слабый, неверный свет из террасы.

И Витя увидел, что Катя тихая, грустная, взрослая. И избегает Витиного взгляда.

«Она не хочет, чтобы я уезжал!» — и с ужасом, и с восторгом подумал Витя. И дальше не стал думать — испугался.

— Давай сейчас простимся, — шепотом сказала Катя. — Завтра будет много народа. — Она протянула Вите руку лопаточкой и прошептала: — Ты мне будешь писать?

— Буду, буду! — поспешно ответил Витя.

Катя рванулась к Вите, быстро поцеловала его в щеку и убежала в темноту.

— Катя! Катя!

Никто не ответил.

Витя вернулся на террасу.

— Что, произошло объяснение? — слегка хихикая, спросила мама.

Витя вспыхнул.

— Лида! — возмущенно сказал папа. — Лучше все-таки сначала подумать, а уж потом...

— Скажите! — перебила мама. — Все нервные стали. — Но вдруг изменилась, подошла к Вите: — Ладно, извини, сынуля.

Она хотела потрепать Витю по голове, но мальчик увернулся. Мама, обиженная и раздосадованная, ушла в комнату.

Спать Витя лег поздно, но долго не было сна. Путались мысли...

Он спал и не спал.

Он был в школе, в своем классе с портретом Пушкина над доской, и за широкими окнами по ржаному полю шли комбайны. Илья махал Вите рукой, на меже Пузырь и Зоин отец, Владимир Петрович, хохоча вырывали с корнем молодую березку. «После нас — хоть потоп!» — орал Пузырь. И во сне, а может быть, наяву, Витя совсем не удивился, что Пузырь и Владимир Петрович, внешне такие непохожие, рядом, вместе. «Они — единая сила», — теперь с ужасом понял Витя. И в странном полусне ему стало невыносимо жалко Зою. «Альбатрос» медленно вплывал в пещеру Летучих мышей, и там, в жуткой тьме, пели Пузырь и Владимир Петрович: «В городе Николаеве фарфоровый завод!» Витя вытер простыней лицо, повернулся на бок, застонал.

— Сынок, ты что? — спросила откуда-то мама.

«Это не предательство, не предательство!» — сказал Витя.

Катя провела рукой по его лицу, легко и нежно, Вовка вылезал из ямы, которую он копал, чтобы добраться до другой стороны земли, окно осветилось молнией, стоял над Птахой Каменный солдат. «Эх, дороги... — пели в городской комнате папины фронтовые друзья. — Пыль да ту-уман...» Церковь с прекрасной росписью на стенах живописцев Даниила Зоркого и Аввакума Смерда, будто призрак и укор, стояла на холме. Нет, это была не Вовкина яма, это была могила, и в ней был похоронен Матвей Иванович Гурин... «У него не выдержало сердце», — с невыразимой тоской понял, подумал Витя. И заплакал. Зоя вытерла ему слезы на перроне шумного вокзала. Куда-то уходил поезд. «На юг, к Черному морю», — догадался Витя. «Мужчины не плачут», — сказал где-то невидимый папа.

...Витя лежал с открытыми глазами. Почему-то было душно, не хватало воздуха.

Витя осторожно встал и на цыпочках вышел на крыльцо. Была глубокая ночь, небо беспрерывно озарялось, вздрагивая зарницами, редкие тяжелые капли срывались с неба, стучали по крыше, по листьям деревьев. Летел стремительный свежий ветер над ночной землей, в вспышках зарниц была видна небесная сфера, по которой быстро плыли тяжелые рваные тучи.

Дышалось полной грудью. Сердце глубоко, редко билось. Предчувствие огромного счастья захватило Витю. «Все, все впереди! Вся жизнь...»

Вспыхнула яркая молния, на миг озарив далекий горизонт между деревьями, похожий на поворот звездной дороги, уходящей в Будущее.

«Что там, за поворотом?»

Витя спал совсем мало, но проснулся рано — надо было успеть со всеми проститься.

Он умывался под рукомойником в сенях. Тут было зеркало, зацветшее по краям, которое стояло на старом высоком табурете.

Витя долго рассматривал себя. Из зеркала на Витю смотрел загорелый мальчик, даже брови стали светлыми. Серьезный. И немного незнакомый. Что-то появилось в нем новое, в этом Вите Сметанине.

Пришел притихший Вовка. Вместе позавтракали и побежали к дедушке Игнату.

Дедушка Игнат угостил ребят жареной рыбой и крепким чаем, а Вите сказал:

— Есть в тебе серьезность к жизни. Молодец! Вот так, мил человек, и живи: примечай все со вниманием, не торопись, но и лени волю не давай. Так и придешь к своему огоньку.

— К какому огоньку? — не понял Витя.

— Ну, к жизненному определению. К цели, если по-вашему. Нету, мил друзья, жизни без цели. А это тебе подарок от меня. На память.

И дедушка Игнат протянул Вите крохотного козленка, вырезанного из дерева. Очень потешный был этот козленок, веселый и глупенький.

— Спасибо, — прошептал Витя.

Попрощались за руку, и дедушка Игнат сказал:

— Приезжай к нам на следующее лето.

— А теперь куда? — спросил Вовка, когда они вышли на берег Птахи.

— К Матвею Ивановичу!

Но председателя колхоза «Авангард» не было в правлении — он уехал по дальним бригадам. И Витя оставил Гурину записку:

Дорогой Матвей Иванович!

Мы уезжаем. Не успел с Вами проститься. Спасибо за то, что Вы живете рядом с нами. Я Вас никогда не забуду. На будущее лето я обязательно приеду в Жемчужину.

Виктор Сметанин.

Потом Витя подумал немного и приписал еще:

Я Вас люблю. Берегите себя. Вы всем нам нужны.

Мальчики шли к дому тети Нюры.

«Буду, буду жить, как он!» — ожесточенно, даже яростно думал Витя. «Буду, буду!» — твердил он, как клятву, как молитву, потому что понимал, что жить так трудно. И в то же время прекрасно.

А дома уже ждал «газик». Витю стали ругать, потому что все сроки прошли. И проводы получились суетливые, поспешные.

Неожиданные осложнения возникли из-за Альта: он не хотел возвращаться в город, скулил, вырывался, начал рычать. Пришлось Альту надеть намордник, и только после этого его насильно втолкнули в машину. Альт отчаянно заскулил. А во дворе скулила и визжала привязанная Сильва, вставала на дыбы, ошейник захлестывал ей горло. Собаки не хотели расставаться, и их было очень жалко.

Прощались с Федей, с Вовкой, с бабушкой Нюрой.

Бабушка Нюра вдруг заплакала и сквозь всхлипывания сказала:

— Опять я одна. Опять мой дом пустой...

Она поцеловала Витю в лоб и перекрестила его. Витя ужасно смутился.

— Я вам посылку пришлю, — прошептал он.

Бабушка Нюра горько улыбнулась сквозь слезы.

— Будем дружить всегда? — спросил Вовка.

— Всегда! — сказал Витя, оглядываясь по сторонам: нигде не было Кати.

— Ждем на следующий год, — сказал Федя.

— Я обязательно приеду! — Голос Вити сорвался. — Я не успел поговорить с тобой, Федя, об очень важном. Я напишу... Надо посоветоваться... Я хочу, как ты.

— И я напишу тебе, Витя! Ты настоящий парень. — Федя обнял Витю за плечи.

«Почему она не пришла?»

— До свидания! До свидания! — радостно говорила мама и рассеянно улыбалась. Она в мыслях была уже дома, в своей квартире.

Снова, в который раз, жали друг другу руки, что-то говорили. Отчаянно скулили собаки. Папа и Федя отошли в сторону и о чем-то договаривались. И наконец, поехали.

Через заднее стекло Витя видел толпу провожающих. Все махали им руками. И там не было Кати.

...В это время Катя плакала в зарослях мокрой крапивы за сараем.

Машина свернула за последний дом.

— До свидания, Жемчужина!..

Впереди была мокрая дорога; она поднималась на взгорок, плавным поворотом уходя к горизонту — в Грядущее.

Что там, за поворотом?

...На станцию Рожково приехали под вечер.

Скоро пришла совсем пустая электричка; за открытыми окнами летели поля, перелески, летние сумерки, начался дождь, и в вагон врывался ветер, весь в мелких брызгах; он пах сеном и простором, пах дымком и туманом, лесными тропами и деревенским жильем. И это — Витя теперь знал — был ветер его Родины.

Витя смотрел в окно на далекий смутный горизонт, который несло, качало назад, на первые огни деревень и думал...

Нет, не мог еще Витя Сметанин, теперь уже, можно сказать, четырнадцатилетний мальчик, определить словами то большое и мудрое, что пришло к нему.

А за этот летний месяц Витя постиг то, что постигает каждый человек, которому даны пытливый разум и доброе сердце. Постигает в свой срок. И это — чувство Родины, России, которую в день рождения дарит нам судьба, и мы несем ее в себе по всем дорогам и через все события и грозы. Потому что нет прекрасней той земли, на которой ты впервые увидел солнце, синее небо, зеленое дерево и тревожные любящие глаза матери над твоей колыбелью.

И Витя, славный мальчик, понимал теперь, что на земле его Родины еще много предстоит сделать. Ему и его сверстникам. И в самых простых делах — не в поединке на шпагах и даже не в полете на ракете — понадобятся мужество, упорство, отвага. Чтобы прожить жизнь, похожую на жизнь Матвея Ивановича. Чтобы однажды, когда ты найдешь любимое дело и, выполнив его, отдашь другим, грянул бы такой день — ты, усталый или очень больной, идешь к своим людям, и они бегут к тебе навстречу, и счастьем светятся их лица.

Сложно, все очень сложно в жизни! И наверно, еще не раз Витя будет ошибаться и не знать, как поступить. Вот сейчас... Он приедет домой, и предстоит встреча с Зоей. Но уже все не может быть как раньше. И совсем не из-за отца Зои! Совсем не из-за него! А потому что... Потому что есть Катя. Но разве это объяснишь 3ое? И другим. И даже себе...

Витя прижался лбом к холодному стеклу.

Впереди и с боков надвигались россыпи живых огней.

— Подъезжаем! — сказала мама.

Ничего, Витя. У всех настоящих людей бывает так трудно. Это и есть жизнь. И ты проживешь ее достойно. Ты обязательно увидишь счастливые лица, обращенные к тебе.

Будь и ты счастлив, мальчик!

Content

Что там, за поворотом?

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой пока еще ничего особенного не происходит

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой события развертываются на толчке

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой появляется Зоя Чернышева, а вместе с ней и другие

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой читатель знакомится с родителями Вити Сметанина и их гостями

ГЛАВА ПЯТАЯ, или Гимн одиночеству

ГЛАВА ШЕСТАЯ, которая является несколько печальным рассказом о разлуке

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой Репа доверяет Вите страшную тайну

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, или Панегирик эпистолярному искусству

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, которая предшествует главным событиями нашей истории, и в ней же у Вити обнаруживаются микробы странствий

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой Витя знакомится с Вовкой Зубковым и узнаёт много нового для себя

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, самая короткая в нашей повести

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, подтверждающая известную истину, что все гениальное просто

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой происходит ЧП и впервые появляется Матвей Иванович

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, в которой делается попытка ответить на вопрос: „Живут ли в церкви привидения?“

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, в которой главным образом Витя думает о жизни, а читатель знакомится с Катей

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, героем которой по праву становится славная девочка Катя

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, в которой Витя, Катя и Вовка оказываются на берегу реки ночью

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, в которой приходит письмо от Зои, третье по счету, а Витя занимается несколько странными сравнениями

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, в которой Витя и вместе с ним читатель знакомятся, уже основательно, с Федей и Матвеем Ивановичем Гуриным

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ, из которой Витя, его друзья и читатель узнают, почему деревня называется Жемчужиной, и еще кое-что

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ, в которой представляется возможность прочитать письмо, написанное в сорок втором году

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ Необыкновенное путешествие, или Ответы на вопрос: „Что там, за поворотом?“

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, в которой детективная линия нашего повествования достигает кульминации

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, в которой тайное становится явным

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ, полностью посвященная памяти павших солдат

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ, в которой Витя Сметанин впервые слышит загадочное слово „эврика!“

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ, которую можно назвать так: „Начало всех начал“

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ, из которой читатель узнает много нового о хорошей девочке Кате и в которой наш герой находится в смятении

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ, в которой Витя Сметанин думает о жизни и смерти

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ, в которой уже сам наш герой, Витя Сметанин, восклицает: „Эврика!“

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ, и последняя, в которой мы вместе со славным мальчиком Витей Сметаниным говорим: „До свидания, Жемчужина!“